# Царь Давид

Жеральд Мессадье

В основу книги лег известный библейский сюжет о царе Давиде.

Молодой пастушок Давид убивает монстра по имени Голиаф, который долгие годы держит в страхе народ царя израильтян Саула. Пройдет много времени, прежде чем он взойдет на престол, объединит земли Израиля, завоюет Иерусалим и объявит его столицей своего государства. Но, став царем, Давид совершит недобрый поступок: он отправит на верную смерть одного из своих воинов, мужа полюбившейся ему женщины по имени Вирсавия. Простит ли царя народ иудейский? Или проклятие Вирсавии будет преследовать его до гробовой доски?..

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

### Глава 1. ПАСТУХ

В шуме барабанов весенней грозы черное разгневанное небо разверзлось над Иудеей. Сверкнула молния. Солнечный луч осветил часть луга. Здесь, неподалеку от крайних домов Вифлеема, пастух пас своих овец. Трава зеленела, яркая, усыпанная, словно звездами, переливающимися на солнце росинками.

Пастух поднял глаза и был ослеплен. Он посмеялся необычности этого света, который был подобен его красоте. Это был Давид, и его красота действительно была известна в Вифлееме – восьмой, самый юный и любимый сын Иессея, внук Буза и Рут Моавитян. Ему было 17 лет. Стройный, с бронзовым телом, глазами цвета меда, легким нравом, смелый. А также мечтатель. Девушки его любили, молодые люди старались походить на него, поскольку он был ловким и с помощью своей рогатки и камней за 100 шагов мог поразить лису. За ним была известна лишь одна странность – отсутствие всяческих шрамов и порезов. Но и это можно было объяснить – он не имел врагов, обходил их легко и с улыбкой. При повороте головы с него соскользнул капюшон, и солнце позолотило его медную шевелюру. Он вытащил из своей сумки лиру, изгибы которой напоминали форму женских бедер. Лучший ремесленник города изготовил ее для Давида из тисового дерева по образцу, предпочитаемому в Иерусалиме. Игра на лире была его коньком. Давид дотрагивался до струн, и дрожащие звуки рассеивались в .свежем воздухе. Его голос поднимался, подогреваясь пылом молодости. Это была песня любви, обещавшая очаровывать возлюбленных. Давид сам писал к этим песням и слова и музыку.

В 50 лье отсюда кровь утоляла жажду богов. Саул, первый царь Израиля, завоевывал филистимские земли. Саул также был красив, однако он навлек на себя справедливую немилость пророка Самуила. Его красота не могла ему помочь.

Давид не знал обо всем этом. Не осознающий ужаса и жестокости войны, он пел, смотря на пелену дождя над городом Иерусалимом, между тем как раскаты грома удалялись. Он был молод, но умел видеть сквозь дождь.

Например, он увидел шакала, который пробирался, прячась в высоких зарослях, в 200 локтях отсюда, прямо к овцам. Он хорошо различал спину, колышущуюся над травой, и иногда едва приподнимающуюся голову. Он наклонился, чтобы выбрать два-три хорошо заостренных камня, достал из своей сумки рогатку и поднялся. Рогатка в боевой готовности и натянута до упора. Жалкий крик шакала известил Давида, что прицел был верен. Овцы заметались. Шакал в смятении удалялся. Радуга соединила гору Иерусалима и долину Теребинт.

### Глава 2. ДЕРЕВО

«Порочная кровь», – шептал Самуил во сне, его глаза были еще закрыты. Слова, сходившие с его уст, были почти неосознанны, и это повергло его в тревогу; чтобы слова вырывались таким образом, нужно, чтобы они были внушены. Он не видел света Всемогущего, как это бывало с ним раньше. Конечно, ему приснился сон. Но нет, он не видел света. Во сне одно дерево поднималось ввысь к серому небу, а другое, молодое, зеленеющее дерево – к светлому. Видение славы и обещание жизни под небесным сводом Всемогущего. Корни одного дерева разрастались, а корни старого становились корявыми и черными. Самуил открыл глаза и застонал. Старое дерево являлось символом порочной крови. Самуил глубоко вздохнул, чтобы хоть как-то облегчить свои страдания. Он понял свой сон и свои первые слова пробуждения. Его ожидало огромное испытание. Нужно было вырвать с корнем старое дерево. Между тем это он, Самуил, посадил его. Это дерево было домом Саула. Сын Киса Вениамитянина стал царем с благословения Самуила.

К тому же сон был несвоевременен. В этот самый час Саул боролся против амаликитян, и Самуил не получил из Вифлеема еще ни одной новости о сражении, развернувшемся на юге.

Он осторожно потянулся под одеялом из овечьей шерсти, чтобы избежать судорог. Тусклый проблеск в отверстии на верхушке шатра и просочившийся сквозь щель холодный воздух, наполнивший помещение свежестью, сообщили ему о том, что пришел рассвет.

В античном городе Вифлееме в месяц пейсах было холодно. Он повернулся к своей жене Мириам и увидел только длинный полог под шерстяным одеялом цвета сырой земли. Она покинула их дом в Рама, чтобы сопровождать его в ежегодном путешествии, поскольку не могла жить без него. Пророк приподнялся, опершись на локоть. Раб спал у ног Мириам, свернувшись клубком под своим одеялом. До Самуила доносились голоса, приглушенные двойной толщиной шатра. Он сел, взял посох, стоявший рядом с кроватью, с трудом встал на ноги и влез в сандалии. Шорох соломы и движение воздуха разбудили Мириам.

– Это только рассвет. Ты не поешь? – спросила она.

Он, не отвечая, приподнял полог и вышел. Холмы, равнины Иудеи зеленели под серым небом, молодые колосья и огороды, и фруктовые сады рядом с городом. Вблизи заросли миндальных деревьев с лепестками, ослабленными порывами ветра, дрожали под шквалом снега, источая горьковатый запах.

– Твой плащ, – окликнула его Мириам из шатра. Он схватил свою одежду и оделся, не оборачиваясь.

– Я подогреваю молоко, – добавила она. Самуил редко разговаривал с ней, но она знала, что он ее слышит. Он избегал ее взгляда, как тогда, когда она была молода и красива. Она больше не обижалась.

– Ты будешь всегда молодой и красивой, – сказал он ей, когда она однажды упрекнула его, и напомнил, что она не должна отвращать его от Всемогущего, так как он – Великий провидец. А взор пророков должен созерцать только Всемогущего.

Два охранника, иудеи из Вифлеема, преклонили перед ним колени и поцеловали ему руки. Новости, которые они спешили сообщить, очевидно, были хорошими, так как ликование переполняло гонцов. Саул вопросительно посмотрел на них.

– Пророк! Саул победил! – закричали они, воздев к небу руки и запрокинув в экстазе лица с сияющими влажными глазами.

– Саул и его сын Ионафан! Они победили амаликитян. Агаг, царь амаликитян… Саул заключил его в тюрьму.

Он каждому положил руку на плечо.

– Всемогущий с нами, – сказал он просто.

Они вгляделись в его глаза и нашли их также полными слез, взяли его за руки и поднесли их к своим губам.

– Значит, Агаг не мертв? – спросил Самуил.

– Мы не знаем.

– Где вестники, которые вас известили?

– Они уехали разносить весть дальше. В Иерихон сначала.

Его спокойствие, которое казалось бесконечным, было нарушено. А их радость плохо сочеталась с молчаливостью старца.

– Пророк, ты божий человек! – воскликнули они, чтобы нарушить повисшую тишину. – Ты устроишь празднования?

Он склонил голову, затем, вновь овладев собой, поднялся на холм и встал рядом с жертвенником Абрахама. Жертвенник был округлым, так сточился камень, но он до сих пор оставался на месте. Его установил первый из царей, раскинувший здесь свой шатер, и это было место Яхве, дух которого витал над холмом. Всемогущий обитал здесь.

Самуил погрузился в свои мысли перед алтарем, возмущенный тем, что не нашел там никого, и даже ни одного следа жертвоприношения здесь не было. И его ум заняла новость о победе Саула. Победа, пусть, но Саул – разве он уважал его советы? Мысль о том, что все должно быть иначе, возбуждала Самуила, заставляла кипеть его кровь. Он предписывал Саулу истребить всех до последнего новорожденного согласно воле Яхве. Неужели он, Самуил, не единственный истолкователь божественной воли? Нужно было точно до последнего истребить амаликитян.

Между тем после своей победы над филистимлянами несколькими неделями раньше Саул не прислушивался к советам Самуила: он не подождал его, чтобы отпраздновать жертву Галгалу в Иерихоне.

Саул мятежник, он не человек от Бога. Он восстал против слова Яхве, того, что передал ему Самуил.

– Порочная кровь! – повторил Самуил, но в этот раз с озлобленностью.

Затем он открыл глаза и начал искать взглядом дерево из своего сна.

– Старость горька, – подумал он. Его собственное дерево дало ему только горькие плоды.

Если бы его сыновья Иоиль и Авия были такими же праведными, как их отец, не было бы всего этого. Вся горечь его мыслей проступила в углубившихся морщинах. Его лицо застыло в маске – морщинистая кожа, седая борода и пучок растрепанных волос на макушке, которые из-за ветра обрели независимость и силу.

Но скорбь не могла властвовать над Великим пророком – последним из судей израильских, несущих на землю божественное слово, единственную божественную сущность. Он выпрямился, чтобы еще раз окинуть взором весь окружающий пейзаж, избегая лишь южного направления, где возвышались города филистимлян. Самуил же смотрел на земли, которые пообещал охранять.

Один день дождя мог напоить хлебные поля. Так будет, без сомнения, до конца времен, слезы старцев будут поить молодость.

Когда он спустился, небесный свод снова стал голубым. Сердце Самуила наполнилось каким-то невыразимым чувством. Дерево! Дерево! Но душевный покой покидал сердце Самуила.

### Глава 3. ПРЕДСКАЗАНИЕ ВОЛШЕБНИЦЫ ИЗ ИЕРИХОНА

Женщина наклонилась, чтобы бросить ветки дуба в очаг. Дерево было еще зеленым, и к тому же недавние дожди замочили его так, что от него исходил плотный синеватый дымок. Прежде чем выйти через отверстие в крыше, дым сгущался, иногда скрывая женщину от взглядов ее гостя. Расположившись на ковре, постеленном на земле, он беспокойно следил за ней, ожидая, когда она наконец устроится, чтобы заняться таинством, которое он ей поручил. Это был Ахия, один из ближайших помощников Саула, пришедший спросить у Милки ля Скалдиен, вифлеемской волшебницы, предсказать ближайшее будущее своего царя. В качестве платы он принес пару домашних птиц; кости, разбросанные повсюду, пугали его. Волшебница наконец уселась на низкий табурет и повернула к Ахии увядшее лицо с темными кругами под глазами, в которых отражался огонь, сверкавший адскими отблесками.

– Ты пришел, потому что боишься, – сказала она низким, сиплым голосом. – Твой страх и есть вопрос. Тебе лучше уйти с твоей птицей, так как господин твоего господина запретил нашу практику, и я боюсь, что ты бросишь меня в тюрьму, чтобы отплатить мне за то, что я тебе скажу.

Он испуганно покачал головой.

– Я не сделаю ничего такого, – запротестовал он.

– Тогда давай начнем. Ты знаешь уже все, что ты хочешь знать, и ты хочешь, чтобы я подтвердила твои догадки.

– Я ничего не знаю, – пробормотал он.

– У тебя есть глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и ты ничего не знаешь? – опровергла она его слова. – Неужели ты не видишь, что господин твоего господина решил его погубить?

– У Саула нет другого господина, кроме Яхве, – произнес Ахия пересохшим от волнения голосом. – У тебя нет воды?

Она встала, взяла с подоконника сосуд и подала ему.

– Пей, – сказала она саркастическим тоном, – это вода. Но скоро тебе придется пить кровь.

Он чуть было не подавился и поставил сосуд на место.

– Самуил! – закричала Милка, склонившись над гостем. – Самуил заставит вас пить кровь. Самуил – настоящий господин твоего господина! Ты не замечал этого? Против воли он выбрал Саула царем. Он не хотел царя и достаточно много говорил об этом. У иудеев есть только один царь – Яхве. Но кто является представителем Бога на земле? Саул отнял у него свою корону. И Самуил никогда не простит ему этого!

– Женщина, ты богохульствуешь! – закричал Ахия.

Она смотрела на него минуту-другую, и было невозможно понять, какое чувство она испытывала к нему: жалость или презрение.

– Теперь иди, возвращайся ко двору рабов. Поскольку твой господин – раб, Самуил наводит на него ужас, он раб Самуила, он его собака! Он трепещет перед ним, и каждый раз, когда желает освободиться от его влияния, Самуил угрожает ему самой страшной местью – божьей немилостью.

Ахия простонал и закрыл глаза рукой.

– Ты знаешь все, человек, ты знаешь, что твой царь отважен, как лев, и что он, его сыновья и солдаты отважны. Ты знаешь это, поскольку был там, где они разгромили филистимлян. Но ты думаешь, Самуил будет благодарен? Нет, он утверждает, что они были только инструментами в руках Бога. В то время, когда они были вынуждены рисковать своими жизнями, он прогуливался по улицам, чтобы совершать правосудие, поскольку он судья, избранный Всевышним. Неужели ты думаешь, что ваш Бог слепец? Ты думаешь, что он простил бы Саула? Но преследование Самуила безгранично.

– Женщина, ты богохульствуешь, Самуил – святой человек, он Великий пророк и это он выбрал Саула, – запротестовал Ахия.

– Он действительно выбрал царя, – закричала Милка, – потому что Саул красив, а также потому, что Иоиль и Авия не только безобразны, но еще и развращены. Ты не знаешь, что они берут взятки, эти сыновья Великого пророка? Они хотели быть судьями, но они продажны. Ты не знаешь, что именно их развращенность заставила израильский народ просить Самуила о царе? Они мечтали о царе, который положил бы конец их взяточничеству. А Самуил хотел царя, который занял бы место его сыновей и был набожным, покорным, который заменил бы ему сыновей.

Ахия задыхался.

– Ты, женщина, – ведьма, – прошептал он.

– И кого же ты пришел увидеть – солдат, если не колдунью? К кому пришел за советом? К девственнице в цветах, которая доставит тебе наслаждение?

– Я пришел увидеть будущее, я тебе заплатил.

– Будущее в прошлом, солдат. Твой царь повержен, поскольку он оказался слишком слаб. Настоящий царь израильский – это мстительный старик и гордый дурак с амбициями по имени Самуил. Все подсчитано, взвешено, записано. Еще один раз Саул попытается освободиться от проклинающего его Самуила.

– Открой мне будущее – это все, о чем я тебя прошу, – повторил он тише.

Он закрыл глаза, и она долго смотрела на него. Затем она встала, взяла один из горшочков, стоящих в ряд на полке этажерки, поставила его перед собой и достала из него пригоршню порошка, который сразу же бросила в огонь.

– Смотри! – приказала она.

Ахия открыл глаза. Языки пламени невероятно извивались. Они окрашивались синим цветом, потом красным и посвистывали. Он уселся так, чтобы можно было вскочить и убежать в любой момент.

– Смотри, это кровь.

– Когда?

– Кто может сосчитать время? Детский крик вырвался из уст солдата.

– А что потом? – жалобно спросил он.

– Придет другой царь.

– Кто?

– Если его будет выбирать Самуил, он будет тоже красив.

Солдат медленно сполз по стене.

– А твоего царя обвинят в безбожии, – добавила она с грустью.

– Что же делать? – вздохнул он, ожидая немедленного ответа.

– Ты требуешь изменить людей?

Он с трудом поднялся и протянул ей птиц.

– Возьми их, у меня нет больше сил носить их.

Она пожала плечами.

– Человек, это старческое бессилие пришло на смену юности без всякого перехода, – сказала она, вставая.

Она отодвинула щеколду и открыла дверь. Спустилась ночь. Из трубы тянулся дымок. Солдат вышел, тяжело ступая.

– Ты можешь вернуться завтра и съесть их, – зло пошутила она.

Он не услышал ее или не хотел услышать. Эта ночь сама поглотила его без остатка.

### Глава 4. УБИЙСТВО

В полдень на улице раздавался гул голосов, и улицы Иерихона еще сверкали от последнего ливня. Это было недалеко от алтаря Галгала, к которому Саул пришел принести жертву Богу, чтобы отблагодарить за свою победу над амаликитянами, к памятнику, воздвигнутому на горе Кармель. То же место, где он неделю назад захватил их царя Агага, заключенного теперь в тюрьму. Причиной волнения был недавно прибывший Великий пророк иудеев Самуил. В Иерихоне совсем немного знали о нем. Кроме людей Саула, нескольких израильских торговцев, население состояло в основном из жителей пустынь: аравийцев, иудеев, сирийцев и других приверженцев Бога, проживающих там в течение веков. Это невежество питало и распространяло слухи. Великий пророк – колдун? Маг – утверждали одни, богоизбранный – говорили другие. Царь наверняка, но какой страны? Нет, это сам Бог. Некоторые уверяли, что видели его, сопровождаемого большим эскортом, и невероятно приукрашивали свои рассказы. Он отправлялся, говорили они, к царю Израиля. Это единственное предположение, имевшее под собой почву. Ротозеи торопились к месту, где раскинулся шатер Саула и расположилась немногочисленная армия, чтобы побольше узнать. Стража, представлявшая сложность момента и зараженная мрачным настроением царского окружения, соблюдала осторожность по отношению к Великому пророку и держала толпу на расстоянии.

Между тем Самуил прибыл один, верхом на муле. Маленький седой человек в плаще цвета сырой земли на муле цвета сухой земли, он прибыл незаметно.

Он пересек раскинувшийся лагерь иудеев. Солдаты уважительно расступились перед этим суровым старцем, который даже не обратил на них своего внимания. Он остановился только на мгновение, чтобы спросить, где находится шатер Саула, не добавляя слова царь. Ему указали направление. Пророк спешился, в то время как солдат взял за поводья его мула.

Не сняв капюшона, он приподнял полог и вошел в шатер.

Саул сидел на подушках в окружении своих четырех сыновей: Ионафана, Аминадава, Иевосфея, Мелхисуа, а также нескольких офицеров. Они только недавно перекусили – зажаренными голубями, чечевицей с зеленым луком. Самуил внимательно и холодно, но без малейшей иронии оглядел их. Ирония – признак общительности, между тем он не отличался таковой. Саул сразу же встал, долго вытирал бороду и пальцы. Они оценивали друг друга взглядами. Старик, которого сгорбили года, лицо с седыми бровями, усами и бородой. Мужчина в расцвете лет, скрытая мягкость, крепкая грудь, лицо, которого слегка коснулось время, и манеры льстеца. Нос горбинкой, высокомерной формы, ямки в уголках губ выражали сдержанное красноречие, лоб – смелость, а челюсть – дерзость. В глазах светились живые огоньки. Это был настоящий военачальник, познавший много на своем веку, удары камней и дубинок, так как у израильтян не было другого оружия, кроме как пращей и поднятых посохов; заставивший всех пренебрежительных соседей – моавитян, амонитов, адонитов, зобаитов, филистимлян – признать народ Израиля.

Царь сделал четыре шага навстречу своему гостю, чтобы наконец обнять его. Объятия были неискренними. Саул отстранился, чтобы получше рассмотреть Самуила, увидел мрачное выражение его лица. Правда, что в последнее время он не видел Самуила другим, однако можно было надеяться на перемену в настроении пророка после победы. Молодые царевичи и другие офицеры застыли в напряжении, взгляды стали подозрительными.

– Ты, должно быть, голоден, разделишь с нами трапезу? – спросил Саул старца, указывая на блюда, от которых только что оторвался.

Самуил будто не слышал этого; он остановил загадочный взгляд на Сауле, холодный, нечеловеческий. Быстрая перемена произошла в поведении царя.

– Мы победили, пророк! – резко сказал он, изменившись в лице.

– Всемогущий победил для нас, – заметил Самуил. – Но что это за блеяние овец я слышу? И что за скот я видел по дороге сюда?

– Этот скот мы выбрали у амаликитян, чтобы принести жертву Богу, – ответил Саул, слегка нахмурив брови.

Самуил посмотрел на него испепеляющим взглядом. Уверенность Саула исчезла на долю секунды, но он овладел собой прежде, чем возобновил свою речь.

– Ты правда сохранил жизнь Агага?

– Он мой заключенный, – ответил Саул.

Самуил испустил яростный крик.

– Ты ослушался меня! – закричал он. – Ты ослушался Бога! Господь прислал меня сделать тебя царем! Я ли не передал тебе его приказы? Неужели ты не слышал их? Разве ты глухой? Господин войска – разве он не давал тебе приказаний через меня наказать всех амаликитян за то, что они сделали с Израилем? Наказать за все их нападки на израильтян тогда, когда они поднимали Египет?

Саул, его сыновья и его офицеры внимательно смотрели на пророка, огорченные этим приступом ярости.

– Я их уничтожил, – спокойно ответил Саул, оскорбленный речью старца. – Я заставил убить беззащитных стариков, женщин и грудных младенцев. Я их всех избивал от Хавилы до окрестностей Сура. Чего ты еще хочешь?

– Я? – вскрикнул Самуил срывающимся голосом. – Чего хочу я? Это не я, Саул, хочу, это твой господин хочет! Почему ты пощадил здешний скот?

– Чтобы принести жертву господину, я же тебе сказал.

– Ты думаешь, Господь жаждет жертвоприношений? – взорвался Самуил. – Нет, Саул, нет! Ему нужно полное повиновение!

Он вытянул перед лицом Саула свой узловатый палец.

– Полное! Разве Господь не приказал тебе забить весь скот амаликитян! Меж тем ты пощадил головы! Ты ослушался твоего господина, Бога израильского!

– Я не ослушался его, пророк, – ответил Саул железным голосом. – Я истребил амаликитян и собираюсь принести в жертву их скот нашему Богу, послания которого, как ты утверждаешь, ты сообщаешь. Кому может послужить убийство скота, у которого нет хозяев, – коровы, чье молоко больше никого не накормит, овец, мясо которых больше не пригодится, верблюдов, которым некого больше везти.

– Ты споришь с Господом? – загорланил Самуил с возрастающим волнением. – Ты богохульствуешь! Я сделал тебя царем, и ты богохульствуешь!

И он бросился на Саула, который оттолкнул его крепкой рукой в грудь.

– Ты облегчил жертвы бога Армеев! И почему ты пощадил Агага?

– Неужели господь Армеев тоже Бог? – гневно ответил Саул.

– Богохульник! Богохульник! – грохотал Самуил. – Господь дал тебе царство Израильское, но ты нарушаешь его порядки, и сегодня он заберет его у тебя и даст его другому!

Три царевича и офицеры подняли крик негодования. Саул побледнел.

Если этот одержимый старик распространит свою ярость, повсюду провозглашая, что Бог покинул Саула, то Саул не сможет заручиться больше божественным словом в своих речах. Уже и без того достаточно было дезертирств! Самуил повернулся, чтобы покинуть шатер; Саул потянул его за край одежды так сильно, что разодрал плащ.

– Пророк, – сказал ему Саул, полный гнева. – Ты не покинешь этот шатер, пока не возьмешь обратно все слова, что ты сказал.

– Богохульник! – закричал Самуил.

– Повтори это слово за пределами шатра, и я скажу всем, что преступления твоих сыновей достойны их отца. Ты слышишь, пророк?

Лицо Самуила стало мертвенно бледным и исказилось от гнева.

– Повтори снаружи одно из тех слов, которые ты произнес здесь, и я скажу, что ты попытался подкупить меня, подумай об этом, Самуил, потому что твое отродье развращено!

В иступлении он скомкал порванный плащ на груди старика.

– Никто тебе больше не поверит, пророк, ты не будешь больше судить в Вифлееме, Иудее, ни за их пределами, поскольку все будут смеяться тебе прямо в глаза. Будут говорить, что ты хотел извлечь свою выгоду через царя, которого ты помазал!

Наконец он ослабил свой захват, весь трясущийся от гнева и досады.

– Ты не повиновался господину, – пророчески повторил Самуил, смотря на Саула глазами, налитыми кровью.

– Что ты хочешь делать, пророк?

– Я собираюсь помазать другого царя!

– Ты не сделаешь ничего такого. А если сделаешь, ответ будет скор. Приедет человек в ночи, чтобы убить вас одним ударом, тебя и другого царя! Что еще ты хочешь делать?

– Заставить уйти Агага. Заставить уйти пленника, а потом покончить с тобой. Саул, смерть не пугает меня. Слово господина должно быть исполнено.

Они долго смотрели друг на друга. Потом Саул повернулся к застывшим в изумлении людям, которые присутствовали при этой сцене.

– Приведите Агага, – сказал он.

Иевосфей и офицер вышли.

– Разве Господь просил человеческих жертв? – спросил Ионафан.

– Богохульник, сын богохульника! – прогремел Самуил.

Спустилась ночь. Мелхисуа пошел за лампой. Иевосфей и офицер вернулись в сопровождении Агага. Это был маленький человек, прямой, как Альфа, правда, прихрамывающая. Его мрачное, хитрое лицо долго поворачивалось от одного присутствующего к другому, и его взгляд остановился на Самуиле, которого он никогда не видел.

– Горечь смерти, без сомнения, миновала, – сказал он.

– Твой меч сделал наших жен бесплодными, – ответил Самуил, – и твоя мать отныне будет лишена потомства!

Он вынул меч из-за пояса Саула и бросился на заключенного и насквозь проколол его с неожиданной для мужчины его возраста решительностью и жестокостью. Агаг упал, не произнеся ни слова; услышали только долгий хрип. Кровь струилась, образуя темное пятно, которое грозило добраться до скатерти. Саул, его сыновья и офицеры смотрели на труп глазами, полными ужаса.

– Поразить беззащитного – это настоящее убийство, – сказал Саул. – Я не хочу тебя больше видеть, Самуил. Слышишь меня, пророк?

Самуил бросил меч у трупа, будто не слышал слов Саула.

– Слово господина исполнено, – сказал он, в его глазах сверкало безумие. Он подобрал лохмотья своего плаща и вышел в ночь.

Царевичи и офицеры долгое время стояли неподвижно, созерцая труп Агага, каждый предаваясь своим мыслям. Саул размышлял о силе Самуила, когда тот завладел его мечом, чтобы убить пленного войны, в которой он даже не участвовал. Затем они набросили покрывало на убитого, подняли его и вынесли из шатра, чтобы похоронить. Саул поднял свой меч, нашел тряпку, смочил ее маслом и долго, в задумчивости, начищал клинок, время от времени нацеливая его на воображаемого врага при свете ламп. Когда он закончил, он бросил замаранную тряпку в огонь, выйдя из шатра, окруженного солдатами. Те смотрели на него с немым вопросом. Они не могли слышать крик Самуила, поскольку складки шатра были плотными, звуконепроницаемыми, однако они, наверное, были удивлены столь внезапным уходом пророка. В ночи раздавались звуки флейты.

– Намерения Всемогущего выполнены, – сказал им Саул.

– Разделите между всеми вами вино, имеющееся в наличии.

В скором времени по лагерю распространилось оживление и веселье, солдаты праздновали победу и пили за здоровье царя.

Ионафан засыпал пропитанный кровью грунт свежей землей, когда его отец вернулся в шатер. Саул положил ему руку на плечо, и молодой человек обнял отца, сдерживая слезы.

– Оскорбление отца оскорбляет сына, – сказал Саул, – и если это не так, такой сын не может носить своего имени, ты своего достоин.

Три царевича и офицеры, когда они вернулись после погребения Агага, нашли их именно так – один против другого. Они присоединились, вошли в их молчаливый круг.

– Кто может сказать, какой дух говорит с пророками? – сказал наконец Саул, выходя из круга. – Может, это и бог, а может, и дьявол. Победа наша, и никакие безумные речи пророка не отнимут ее у нас.

Они слушали его, не говоря ни слова, это было в первый раз, когда он подвергал сомнению авторитет пророка.

– Осталось выпить вина, – добавил он, показывая на прерванную трапезу. – Завтра мы войдем в Гиву. Победа останется, слова улетучатся.

Но, засыпая, он прошептал: «Судья… Кто дал ему право судить?»

И его сыновья долгое время не могли заснуть.

Неподалеку от шатра сидел Ахиа, он слышал всю ссору Саула с Самуилом. Он видел также Самуила, стряхивающего придорожную пыль с сандалий перед тем, как он влез на мула. Он окаменел, как женщина Лота. Слова волшебницы еще звенели в его ушах.

### Глава 5. РАССКАЗ АБИМЕЛЕКА

Спустя несколько часов после возвращения Саула и его сыновей в Гиву не осталось ни одного горшка, который бы не поставили на огонь, ни одного вертела, который бы не вращался. Казалось, по улочкам шел снег от пуха и перьев домашней птицы и дичи: гусей, индюшек, уток, цыплят, куропаток, перепелов. Ягнята и овцы блеяли под ножами с тех пор, как гивцы заметили первых солдат и по их лицам поняли, что над ними трепещут крылья славной птицы – победы.

Когда Саул на коне, а его сыновья на спинах мулов стали подниматься по холму, на котором расположилась Гива, воздух наполнился криками детей, рабов, лаем собак. Крики терялись в деревьях миндаля, персиков, абрикосов, виноградниках по склонам, пугая ласточек и зайцев. Три тысячи человек, несомненно, изнуренные и забрызганные грязью, но сияющие от гордости, поднимались по дороге славы.

Сначала толпа бросилась к царю Израиля и его сыновьям, хватая их руки, ноги, колени, покрывая их поцелуями. Именно поэтому Саул с трудом наконец достиг своего дворца, где его ожидали две его жены: старшая Ахиноам, растерянная, изменившаяся из-за волнений, и его молодая наложница Риспа, мать его младших сыновей. Развели огонь, чтобы согреть воды для всех этих усталых мужчин, чтобы помочь отдохнуть их усталым членам, перевязать их раны и умастить маслом их волосы. Потом до последнего сосуда достали из погребов вино.

Вечером победу праздновал весь город. Певцы надрывались до захода солнца. По улицам бежали танцовщицы и заканчивали свое круженье во дворцовых садах, где собралась большая часть города, танцовщиц сопровождали толпы мальчишек, повторяя их движения. Звенели систры и треугольники, заливались флейты, звучали тамбурины. Шум был такой, что и мертвые бы встали.

Вот это был праздник. Весна предлагала все свои прелести Иудее: живописное небо, пахучий воздух, теплая земля. Сады дворца развернули единственный навес, достойный воинов-победителей, – звездное небо. Кортеж носильщиков ходил между домами и царскими садами, подавая печенье и дичь, приготовленную в собственном соку, с зернами тмина и кориандра, и ягнят, зажаренных на вертеле. Огонь, по указанию Саула, продолжали поддерживать, чтобы мясо было горячим. Рабы несли кувшины с вином.

Пришел Саул. Гибкая походка, после горячей ванны и растирания, умащенные и надушенные нардом волосы, новая кожаная юбка, которую поддерживал пояс с золотой пряжкой. Он расцвел от славы, приветственные возгласы устремились к нему. Улыбка пряталась в его короткой бороде и смягчала его сумрачный взгляд. Все вставали, чтобы обнять его, поцеловать ему руки, предложить ему печенье, вино, сласти. Дети цеплялись за его золотые браслеты, что заставляло его смеяться; он поднимал наглеца на руки, кружил его к удовольствию мальчишки или девчонки. Но он пришел к своим солдатам; он склонялся к ним, не делая различия в чинах, приседал, если нужно было поговорить с тем или иным тяжело раненным, клал руку на плечо с сочувственным или задумчивым взглядом.

Некоторые пылко беседовали с ним. Хватая его за края одежды, они в деталях рассказывали ему о своих подвигах, сопровождая резкими жестами и криками. Приблизив лицо, торопясь, брызгая слюной, они проявляли к нему особое доверие. Издалека казалось, что они бранятся, а благословения, которые они призывали на Саула, были горячи, как проклятья. Иногда они заговаривались, убеждая, что одна из их стрел пронзила троих людей, а также что копье вонзилось в землю, пронзив всадника и лошадь. Но Саул сохранял улыбку, кивал головой, расточая ободряющие слова. Он узнал в их глазах блеск, что дает вино из белены, этот пристальный взгляд и эти зрачки – узкие, словно горчичное зерно. Да, чтобы переносить усталость, жажду, голод, которые без конца сопровождали их в бою, им нужно было воодушевиться вином из белены[1].

Несколько листьев оказывали на них обезболивающее действие. Постоянно напряженные мускулы, пронизывающий, порой безумный взгляд, в бреду кровавой ярости они выпивали глоток этого вина, которое им готовили знахари, чтобы утопить в нем горечь. Эти наркотики были нужны, чтобы резать тела, вонзать копья в грудь, отрубать руки и ноги, добивать хрипящих раненых, чтобы переносить собственные раны и сломанные кости… И чтобы потом вновь стать человеком и легко выдержать взгляд Бога и женщины, не говоря уже о взорах мужчин.

Филистимляне употребляли его только до сражений, что не позволяло им полностью использовать его преимущества. Саул тоже пил это вино, чтобы сопротивляться бессонным ночам после дней боевых кровопролитий. Теперь он знал, что напряжение в бою и действие этих наркотиков способствовало расслаблению: мужчины становились сентиментальнее, а после вина даже слезливыми. Теперь они мучались от стойкой эрекции. А через девять месяцев все способные женщины родят. Новорожденных назовут детьми улицы и белены.

Его сыновья неотступно следовали за ним во главе с Ионафаном. Ионафан был горд, словно бросал вызов Вселенной. Но сильнее этой величественной выправки был его веселый нрав: смех разливался по его лицу, словно сок граната, который взрывается на солнце. И в этот вечер, коронованный золотом храбрости и триумфа, Саул не сводил с него веселого, одобряющего взгляда. Женщины и девушки пожирали его глазами. Он смаковал восхваления, насмешки, веселый взгляд, озорной язык, отталкивая льстеца твердой рукой, осознавая одновременно и границы дозволенного. Потом царь и царевичи покинули праздник, чтобы вернуться к себе домой. Они достаточно уделили времени братьям по оружию, а теперь устремились к своим супругам, наложницам, детям, близким. Солдаты торопились рассказать случаи, которые должны были быть услышаны. Этой ночью в городе было рассказано около двух тысяч случаев о городе, когда-то проклятом и печально известном, который Саул и Ионафан взяли у филистимлян[2].

Когда рассказы о победе над амаликитянами закончились, слушатели, опьяневшие как от подвигов, так и от вина и пива, попросили рассказать о том, кто принес победу. Абимелек, офицер Ионафана, девятнадцатилетний храбрец, который носил повсюду повязку на голове, словно корону, и участвовал в двух сражениях, согласился. Огни горели там и сям в рощах, собирая вокруг себя людей: старых женщин и девственниц, стариков и кормилиц, мальчишек и наложниц. А также рабов, потому что иудеи-победители отныне имели рабов. Абимелеку подали печенье и наполнили рог.

– Из всех военных, кого я знал, среди друзей и врагов, – начал он, – Ионафан – самый великий. Когда мы прибыли сюда, сорок лун назад, в Гиву, филистимляне правили всем регионом. Саул, который был только что провозглашен нашим царем, собрал три тысячи человек. Из них одну отдал Ионафану. У нас не было металлического оружия. Только у Саула и Ионафана были меч и копье. Мы были вооружены пращами и палками, концы которых были обожжены на огне. Филистимляне были бесчисленны. Они имели колесницы, лошадей, железное оружие, мечи, копья. Ребенок лучше вооружен против шакала, чем мы против филистимлян.

Саул устроил свой лагерь в Микмасхе. Ночью он нас разделил на три группы, каждая по тысяче человек, одной из которых командовал Ионафан, и ночью мы окружили Гиву. Когда на заре филистимляне это поняли, они под предводительством своего префекта напали на нас с отрядом пехотинцев. Как раз на людей Ионафана. У Ионафана повадка льва: он бросился на их ошарашенного командира и пронзил его своим копьем. Вот так – пак! Одним ударом! Одним усилием железной руки! Это был их командующий! Потом Ионафан подобрал свое оружие и убил человека, стоявшего рядом. Потом еще одного. Мы отразили удар, и филистимляне потеряли десятки людей, потому что не ожидали ни такой дерзости, ни таких героев. Они собрали свои гарнизоны и снова атаковали.

Через три часа мы услышали небывалый шум и увидели их колесницы, движущиеся на нас с ужасным грохотом, управляемые конниками, которые кричали, словно демоны. Пехотинцы следовали за ними быстрым шагом, вращая оружием. Только демоны смогли бы вынести такое зрелище. Один из наших бойцов, охваченный ужасом их приближения, не мог сдвинуться с места и был разрублен колесом на две части. Мы побежали, спасаясь. По нашему примеру филистимляне тоже разделились на три группы. Некоторые из нас убежали очень далеко. Стыд заставил бы их сейчас умереть. Мне сказали, что они даже преодолели Иордан. В Схеоле нет достаточно глубоких мест, где бы они утонули!

Все слушали, раскрыв рты. Как же иудеи вышли из этого испытания?

– Вот здесь вы сможете судить о гениальности и храбрости Ионафана, – продолжил Абимелек. – Мы все укрылись – кто в пещере, кто в яме, в земле, кто в роще, – ожидая, когда ослабеет атака филистимлян. Так и произошло. Они проехали по долинам, недоумевая, куда мы делись. По правде говоря, нас было немного. Из трех тысяч человек смерть и трусость оставили лишь шестьсот. Мы слышали, как они зубоскалили и громко звали нас. Я был рядом с Ионафаном в пещере и подглядывал за ними. Саул в другой пещере со своими офицерами и сотней людей обсуждал наши дальнейшие действия.

Абимелек позволил себе небольшую паузу и насладился тишиной, что усилило эффект его повествования.

– Незадолго до захода солнца мы увидели две или три сотни филистимских пехотинцев, которые разыскивали нас и не могли понять, куда мы исчезли. В этот момент Ионафан сказал нам: «Вот! Это наш шанс!»

Он первым выскочил из пещеры И как дикий зверь бросился на филистимлян. Один! Другой! Третий! Четвертый! Филистимляне, разыскивая, разделились, и внезапность, которая сопровождала их, теперь была на нашей стороне. Ионафан протыкал их копьем, резал мечом! Надо было видеть! Вот за такое время, которое необходимо мне, чтобы сгрызть это печенье, мы убили двадцать человек. Остальные убежали и издалека наблюдали за этой бойней. Они спрашивали себя, откуда мы взялись, сколько нас, потому что сосчитать нас было невозможно. Рассыпавшись по холмам, мы были словно духи, выраставшие из земли, и на этот раз им ничем не помогли ни колесницы, ни лошади, ни железное оружие. Два или три человека, притаившись в ложбине, ловко бросали камни во врагов, и ни один филистимлянин не мог догадаться, откуда камень. Их охватила паника, и они беспорядочно рассеялись во всех направлениях, без командира не зная куда идти.

Он похлопал меч, лежавший рядом.

– Мы забрали у них оружие, и теперь мы сильнее. Мы их вытеснили из Гивы и отбросили от Микмасха до Айалона.

– Всемогущий был с нами, – сказал старец, немного погодя.

– Он вдохновил царя и Ионафана, – сказал другой.

– Вас было три тысячи, а теперь две. Где недостающая тысяча? – спросил старец.

– Много погибших.

– Тысяча? – удивился старец.

– Были и трусы, я уже говорил, – возразил Абимелек.

– Тысяча трусов?

– Их не считают. Они этого недостойны, – сказал Абимелек раздраженно. – Мне безразлично их число.

– А Самуил, ясновидящий, – спросила женщина, супруга одного из солдат, – где он? Почему он не с нами, чтобы отпраздновать нашу победу?

– Я не знаю, – уклончиво сказал Абимелек.

– Правда ли, что он убил Агага? – спросил старец.

– Он убил его не в сражении, – мрачно ответил Абимелек, – он убил пленного.

Старец прищурил глаза.

– Это был последний из амаликитян.

– Он убил пленника? – переспросил старец.

– Он убил Агага, когда тот был пленником царя, да. Он его убил в палатке царя, перед царевичами и офицерами. Он заверил, что Всемогущий требовал уничтожения всех амаликитян.

Абимелек обратил к старцу взгляд, призывающий покончить с вопросами. Но тот, казалось, не был удовлетворен.

– А правда ли, что Самуил и Саул поссорились? – еще спросил он.

– Я не знаю, – ответил Абимелек.

– Ахиа говорит, что они поссорились, – упорствовал старец.

– Я не знаю! Задай вопрос царю.

– А не эта ли ссора является причиной, по которой Самуил отсутствует на нашем празднике?

Остальные с беспокойством следили за этой дуэлью.

– Оставь эти вопросы, – сказала пожилая женщина, обращаясь к старцу. – Почему ты уделяешь столько внимания тому, что сделал или не сделал Самуил?

– Самуил – помазанник божий, – возразил старец.

– Он просто ясновидящий, как колдуны, которых Саул прогнал из этой страны, – возразил другой.

– Наш Бог не говорит устами колдунов, – настаивал старец.

– Откуда ты знаешь? – живо возразила женщина. – Мы выиграли. Если бы Бог был не с Саулом, разве бы мы выиграли?

– С Саулом или Ионафаном, – добавил Абимелек, опустошая рог.

Старец кивнул головой, что означало, что он и не думал по-другому. Разговор затих, все смотрели на огонь. Главное, что Саул выиграл. Как не согласиться с победой?

– Было бы лучше, если бы Самуил с сыновьями сражались вместе с нами, – сказал один солдат, до сих пор молчавший. – Судьи не освобождаются от битв.

Никто не поддержал это замечание. Оно вело слишком далеко, а ночь уже была на исходе.

Звезды погасли. Голоса стихли. Люди были доведены до изнеможения. Дети спали в ногах своих матерей или кормилиц. Встали, чтобы достать свежей соломы и теплые одеяла. Несколько взоров обратилось ко дворцу; он был темным. Саул подал пример. С высоты крепостных стен стражники слышали лишь крики сов и тявканье лис в сумрачной Иудее. Иногда девичий крик. Слава оружия дает право на женские прелести.

### Глава 6. ЧУДОВИЩЕ ГЕФА

– Высотой семь футов, а голова большая, с целого ребенка! – сказал солдат с выпученными глазами.

Они стояли на торговой площади Вифлеема, обсуждая между рядами разложенных на прилавках салата и дичи, арбузами и связками лука победы царя и войну, которая опять началась. Там было много солдат, офицеров, которые, как обычно, пришли понаблюдать за обеспечением царской армии, расположившейся в долине Элаха.

– Никогда не покончишь с филистимлянами, они словно саранча! – с горечью сказала старая женщина. Она потеряла на войне пятерых сыновей. Солдат, казалось, никого не слышал.

– А руки вот такие! – продолжил он. – Сила! Сила! Сила демонов! Я видел, как он поднял с земли мужчину, одного из наших, и задушил его, сжав руками!

– Да, я слышал о таких людях, – сказал другой. – Это анакимы.

– Это филистимляне, – поправил солдат.

– Это анакимы из рода филистимлян, – настаивал тот. – Я их узнал еще до тебя. Они живут в краях Гефа.

– Да, так, Гефа, – согласился солдат.

– Людей ростом семь футов не существует, – вмешался молодой человек.

Это был Давид, сын Иессея, который пришел на базар продавать ягнят, так как приближался праздник. Его три брата – Елиав, Аминадав, Самма – были в лагере, в армии царя Саула. Он никогда не слышал, чтобы братья рассказывали о таком великане.

– Я его видел своими собственными глазами! Спроси у своих братьев, они в армии! – обиделся солдат. – Этого великана зовут Голиаф. Он пришел бросить нам вызов, оскорбить нас, и никто не осмеливается напасть на него. Его каска и его кираса из бронзы отлиты специально для него, они весят пятьдесят семь килограммов!

Женщина вскрикнула.

– Пятьдесят семь килограммов, но столько весит молодой человек, ты отдаешь себе отчет? – воскликнул крестьянин.

– Я отдаю отчет, – сказал солдат. – А его железное копье весит семь килограммов!

– Только молния смогла бы покончить с таким чудовищем! – сказал продавец фруктов и овощей.

Давид попросил у него гроздь винограда; тот протянул ему, но в обмен молодой человек должен был играть ему на гуслях на свадьбе сына.

– Ну, тогда еще гроздь винограда, – сказал Давид, хитро улыбаясь.

– Был бы ты птицей, я бы тебя посадил в клетку, и ты пел бы, не торгуясь, – сказал мужчина. Его дочь наблюдала за сценой. Ей было пятнадцать лет; она пожирала Давида глазами, в то время как он обрывал виноград и разгрызал каждую виноградину, выплевывая косточки.

– Да, но дело в том, что я не птица, – прищурившись, сказал Давид.

– Ты так играешь, словно птицы поют. Почему я должен тебе платить?

– Виноград растет сам по себе, зачем я должен петь, чтобы получить его?

Присутствующие разразились хохотом, в последнюю очередь вместе со всеми рассмеялся и торговец фруктами. Еще слышалось кудахтанье беззубой старухи.

– Ты – лис, – снова сказал торговец фруктами.

– Тогда побереги птицу, – сказал Давид, бросая нежный взгляд на дочь торговца, которая вместо того, чтобы опустить глаза, выдержала этот взгляд.

– Действительно, ты не женат, – уверенно заключил солдат. – Холостой лис опасен.

– Это правда, что ты сказал? – спросил Давид. – Правда, что царь отдаст в жены свою дочь тому, кто убьет это чудовище семи футов?

– То, что я говорю, всегда правда, – ответил солдат.

– А ты видел ее, царскую дочь?

– Все ее видели. Она очень красивая. Она достигла уже пятнадцати лет.

– А если никто не убьет чудовище, она такой останется на всю жизнь? – спросил Давид, доедая свой виноград.

Все рассмеялись. Торговец птицей спросил, в чем причина веселья; и вот так от одного торговца к другому, начиная с Давида, весь базар был охвачен смехом.

– Ах, хорош сын Иессея! – воскликнула старая женщина. – В свое время его отец тоже был бойкий малый!

– Почему царь не пойдет сам? – спросил Давид. – Он вооружен, и даже семифутовое чудовище не сохранит голову, сражаясь с семью или восемью молодцами под предводительством царя.

– Царь занят, – ответил солдат. – Нечего ему заниматься чудовищем в ста лье от него.

– А если пойду я? – сказал небрежно Давид. – Если туда пойду я с моими братьями и несколькими приятелями?

– Вы? – изумился солдат, сдвигая брови. – Он вас изрубит на мелкие кусочки своим мечом. Только посмотрите на него и убежите.

Давид выбрал два арбуза на столе торговца, который посматривал на него одновременно с любопытством и скептически.

– Я приду на свадьбу твоего сына, чтобы спеть о поражении чудовища, – сказал молодой человек с насмешливой улыбкой. – Как зовут этого великана, солдат?

– Голиаф! – крикнул тот. – Его зовут Голиаф!

– Голиаф, – сказал Давид. – Такую кличку завтра будут давать собакам.

Ты болтаешь, все болтаешь, – сказал солдат, очевидно, раздраженный бахвальством юноши, – потому что тебя не слышат твои братья. Пойди сообщи им, что хочешь сразиться с Голиафом, и ты увидишь, как они отреагируют на это.

– Я действительно увижу, – сказал Давид, удаляясь.

Он довольно долго шел по дороге, ведущей на пастбища, чтобы собрать своих овец и отвести их в сарай, прежде чем дать отчет отцу, когда он услышал звонкий голос, звавший его. Он обернулся: это была дочка торговца. Он остановился.

– Давид! – сказала она, немного запыхавшись.

– Ты знаешь мое имя, а я твое нет.

– Сара.

Он посмотрел на нее блестящими глазами. Он видел более красивых девушек, но у этой был огонек в глазах. Она была худенькая, но в ней был этот огонь. От бега ее губы приобрели цвет коралла. Она встала перед ним, смущенная, возбужденная. Он вопросительно посмотрел на нее. Она еще раз обратилась к нему:

– Давид… ведь это просто ради смеха, не так ли?

– Что?

– Что ты хочешь сразиться с Голиафом.

– Я очень люблю смеяться, но Голиаф – это не тема для шутки.

– Ты не отдаешь себе отчет…

– В чем?

– Давид, он убьет тебя!

Он с любопытством посмотрел на нее.

– Ты смеешься надо мной! – воскликнула она, хватаясь за его жилет из овчины. – Он тебя убьет! Уж это точно!

Он помолчал и сказал:

– Ну и?..

– Я не хочу этого.

– Но ты меня не знаешь. Что может означать для тебя то, что гигантский монстр убьет юношу, которого ты сегодня увидела в первый раз?

– Я тебя вижу не в первый раз. Я наблюдала за тобой, когда ты продавал овец. Ты пришел сюда неделю назад; я была дома, я смотрела на тебя.

Теперь они смотрели друг на друга.

– Я не хочу, – повторила она.

– Почему?

– Потому что я хочу, чтобы ты жил.

– Почему?

Она толкнула его. Он схватил кулачок, который его толкал: она была слаба.

– Почему? – повторил он.

– Это – я, Голиаф, – сказала она. – Убей меня сейчас же.

Она излучала гнев.

Он засмеялся, не ослабляя захвата руки, которой он ее удерживал.

– У меня нет никакого желания убивать тебя, маленькая великанша, – сказал он с нежностью и незаметно придвинул ее к себе.

– Давид, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Это мое имя, – ответил он, положив другую руку на грудь Сары. Его рука слегка касалась ее груди через ткань. Она устремила свои глаза в его, словно горячие клинки. Соприкосновение превратилось в ласку. Она глубоко дышала.

– Если ты клянешься не вступать в сражение…

– Если я клянусь? – спросил он, рука упорно добивалась своего. У нее не было больше сил. Давид проворно схватил ее платье и приподнял его одной рукой. Свободную же руку пастух устремил под платье. Он почувствовал кожу. Он ласкал грудь, твердый сосок.

– Если я поклянусь, – прошептал он.

Она закрыла глаза. Охват руки Давида был достаточно большой, чтобы ласкать две груди одновременно.

– Давид…

Рука медленно спустилась на живот.

– Давид…

Горячая и широкая рука задержалась и легко скользнула вниз. Сара открыла глаза. Она утонула в глазах юноши. Рука опустилась до пупка. Она начала задыхаться. Но рука была нежной, крепкой и надежной. Сара содрогнулась. Она трепетала. Она незаметно согнулась. Теперь ее удерживали лишь пальцы Давида. Они стояли друг против друга на этой пустынной дороге, между терпентинами и зарослями зеленых дубов. Он увлек ее на обочину дороги к дубам, она шла, словно тень, тень, следующая за мужчиной. Один раз она бросила на него вопросительный взгляд, он показался Давиду важным. Они стали одной тенью, еще омраченной светом, который разливался вокруг. Они все еще стояли напротив друг друга. Рука Давида, словно распластанная звезда, лежала на животе Сары. Она скользнула, словно рыба, между бедер. Но она не замерла, сначала она стала ласкать бедра и их симметричные изгибы, словно это была лира. Наконец Давид ослабил свои пальцы, державшие запястье Сары. Рука достигла заветного места.

– Давид!

Она бросилась ему в объятия. Сара схватила голову Давида и страстно целовала его в шею, губы, подбородок. Как она его желала! Буря не прекращалась, потому что рука Давида оставалась с ней, – стена желания, с которой столкнулась ее женская душа. Она коснулась его в свою очередь и поняла по дрожанию плеча, морганию, раскрытым губам, что она имела свою власть над ним. Он был отныне ее заложником, и она его больше не отпустит.

Она была поражена этим телом, которое, казалось, живет своей собственной жизнью. Одной рукой, чтобы преодолеть свой собственный испуг, она неистово ласкала его, в то время как другой она гладила грудь юноши, повторяя его собственные жесты и ощущая неистовство, которое овладевало ею от мужского тела.

Кажется, сила покинула юношу: он вздрагивал, глаза были полузакрыты. Она поцеловала его, она завладела его ртом. Она стала юношей, который насиловал любимую.

Давид поздно вернулся к отцу. Он не рассказал ему о Голиафе. Какой там Голиаф! Он поговорит о нем в другой раз. С покорной улыбкой отдал он серебро Иессею. Когда он улегся на свежей соломе, его воображение продолжало говорить ему о Саре. Его руки ласкали ее тело и еще раз рассказывали, как они гладили грудь Сары и возбуждали девушку. Полуоткрытые губы вспоминали ее тело, ее губы. Он желал этой победы, где он сам был побежден.

В темноте его отец встал, склонился над ним, так как он стонал, потом улыбка осветила морщинистое лицо. Он качнул головой и пошел спать со слезами на глазах.

### Глава 7. КАМЕНЬ

Вот уже месяц, как он ходил раз в неделю в лагерь в долине Теребинфа, чтобы отнести трем своим братьям то хлеб, то молоко, сыр, медовое печенье, которые ему присылал Ессе и снохи. Посещение не занимало много времени. Братья расспрашивали его о новостях, об отце, женах, деревне. В лагере он видел лишь палатки и людей, точивших мечи и копья, отнятые у врагов после недавней победы. Ему сказали, что он слишком молод для сражений. На этот раз, после встречи с Сарой, Ессе вручил Давиду десять головок сыра для командиров лагеря.

Лагерь находился в долине у восточного склона; Саул оборудовал его здесь для наблюдения за лагерем филистимлян, находившимся на западном склоне. Филистимляне готовились к бою, о котором не было никакой информации: ни о времени его начала, ни о его развертывании. Однако десятки тысяч человек не могли собираться просто так на протяжении многих дней. В этот раз в лагере царило заметное оживление. Битва приближалась. Старший брат Давида – Елиав – принял его с озабоченным видом, взял продукты, даже не развернув салфетку, в которую они были завернуты. Давид поискал двух других братьев и обнаружил их в группе оживленно беседовавших мужчин.

– Что происходит? – спросил он.

– Я думаю, что мы начнем атаковать через час, – ответил Елиав. – Филистимляне вышли сегодня утром.

– Ты никогда мне не рассказывал о Голиафе, – сказал Давид.

– О чудовище? – спросил Елиав. – Он каждое утро приходит, чтобы бросить нам вызов и оскорбить.

В этот момент в лагере раздались ругань и свист.

– Ну вот, это он, наверное, опять задирает наших солдат, – сказал Елиав. – Можешь на него посмотреть.

Он еще не успел закончить свою фразу, как Давид уже пробирался через толпу в первые ряды. И он действительно увидел в двухстах или трехстах шагах от их рядов ужасное зрелище. Это был не человек, а ракообразный кошмар, бронзовая каска и кираса, ноги защищены крагами, которые могли бы скрыть весь корпус обычного человека. Как и рассказывал солдат на рынке в Вифлееме, он был семи футов ростом. Рука, равная по величине торсу Давида, играла с гигантским копьем, лицо, которое трудно назвать лицом, – это была рожа, лоб до самых бровей был закрыт подвижным забралом каски, всклокоченная борода.

Великан раскачивался на широко расставленных ногах и выкрикивал хриплым голосом:

– Ну что, среди вас нет ни одного мужчины, банда изнеженных свиней? Ни одного мужчины, который мог бы помериться со мной силами? И бог ваш – это бог свиней, который бессилен против такого филистимлянина, как я! Вы – бабы, и близится пора, когда вы все будете подстилками, банда трусов!

Все смотрели на него с ужасом, словно завороженные, на лицах было отвращение и ненависть.

– Отвратительное чудовище! – крикнул иудейский солдат. – Должно быть, твоя мать переспала с медведем, если родила такой кошмар, как ты!

– Пойди сюда, собачья пища, слабый недоносок, вместо того чтобы горланить, – прохрипел Голиаф. – Выходите из своей берлоги, чтобы я немного развлекся!

В него бросали камни, один из которых пролетел дальше всех и попал ему в ногу, загремев о металл.

Давид внимательно наблюдал за ним, ища слабое место, но не находил его. Потом солнце скрылось, и великан поднял забрало. Давид прищурил глаза.

– Я могу его убить, – прошептал он.

– Что ты сказал? – спросил стоящий рядом солдат.

– Я говорю, что могу его убить, – повторил Давид громче.

– Эй, этот юноша говорит, что он может убить Голиафа! – воскликнул солдат.

Внезапно несколько человек обернулись.

– Ты мог бы убить Голиафа? – спросил лейтенант, нахмурив брови.

Давид выдержал его взгляд.

– Он меня не пугает, я могу убить его.

– А как ты его убьешь?

– Из моей пращи, – сказал Давид. – Укажи мне цель, и я тебе это докажу.

Лейтенант рассматривал Давида с надменным видом.

– Я дам тебе цель, – сказал он и, отойдя на сто шагов, воткнул свое копье в землю, укрепил его, а сверху повесил свой шлем.

– Вот твоя цель! – крикнул он издали. Толпа вокруг Давида стала больше. Их было уже около тридцати. Качая головами, они наблюдали за юношей. Давид нагнулся, выбрал булыжник и начал им вращать. Вдруг праща развернулась, послышался металлический скрежет. Шлем перевернулся на копье. Раздались приветственные крики.

В это время появился рассерженный Елиав.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он, хватая Давида за руку.

– Я говорю, что могу убить Голиафа, – ответил Давид, резко освобождая руку.

– Иди пасти стадо, хвастун! – приказал ему Елиав. – Не мешайся на войне!

Подошли еще два брата – Аминадав и Схамнах.

– Возвращайся домой, – грубо сказал Схамнах. – Мы не нуждаемся в пастухе.

Давид покраснел.

– Подождите! – крикнул только что подошедший лейтенант. Братья Давида с неудовольствием оглянулись на него. Лейтенант рассматривал свой бронзовый шлем, на котором булыжник, брошенный Давидом, сделал маленькую сверкающую насечку, и задумчиво тер насечку пальцем.

– Это мой младший брат. Я прошу его вернуться домой, – угрюмо произнес Елиав.

– Возможно, он вернется, но позднее, – возразил лейтенант. – Сначала он предстанет перед царем. Или кто-то из вас собирается нарушить царские приказы? – Он повернулся к Давиду. – Следуй за мной, – приказал он.

Лейтенанта и пастуха провожали взглядами до царской палатки. Офицер поднял полог и подтолкнул Давида внутрь палатки. Там было много людей, но Давид сразу узнал царя. Крупный мужчина с темными глазами. На мгновение их взгляды скрестились.

– Это ты хочешь убить Голиафа? – наконец спросил Саул.

– Я.

– Как тебя зовут?

– Давид, сын Иессея, царь.

– Ты – брат Елиава, не так ли?

– Также Аминадава и Саммы. Это твои солдаты, царь.

– Чем же ты думаешь сразить Голиафа? Камнем и пращой? Камень только оглушит его, этого недостаточно, чтобы убить его.

– Большой камень может уложить его на месте. Когда он упадет, я его прикончу, мой царь.

– Чем?

– Палкой, царь.

Шесть или семь человек окружали монарха. Давид их почти не видел от смущения. Ему было достаточно чувствовать их обжигающие взгляды. Саул подавил улыбку.

– Я могу дать тебе копье, – сказал он.

– Я не умею им пользоваться, царь.

– И все же я хочу, чтобы ты защитил свое тело.

Саул развязал свои доспехи из кожи и бронзы.

– Подойди, – сказал он. Он сам разгладил доспехи на теле Давида, потом завязал кожаные ремешки по бокам и на бедрах. – По крайней мере, ты сможешь избежать удара копья.

Затем он возложил свой собственный шлем на голову молодого человека.

– Так ты сможешь защитить от удара голову.

После этого он развязал перевязь и прикрепил свой царский меч на боку у пастуха.

– А так ты сможешь ранить нашего врага с помощью Всемогущего.

Давид опустил глаза, чтобы рассмотреть доспехи. Он пощупал бронзовую оковку. Потом покружился и наклонился, как будто хотел бросить камень.

– Это слишком тяжело, – сказал он. – Это меня стесняет. – Он развязал кожаные ремни и протянул доспехи Саулу. – Я думаю уничтожить Голиафа иначе, царь.

Саул взял латы, шлем и меч и кивнул.

– Пусть будет так, как ты хочешь, – сказал он, рассматривая этого золотистого юношу в набедренной повязке, сандалиях и жалком жилете из овечьей шкуры, который открывал его гладкое тело. – Лейтенант проводит тебя к Голиафу.

Когда они вышли, солдаты уже знали о безумном плане молодого пастуха по имени Давид, младшем брате трех солдат Саула. Их взгляды устремились на юношу, следя за малейшим из его жестов.

– Я иду к ручью, лейтенант, – сказал Давид. – Пойдем со мной, если хочешь.

У ручья Давид наклонился, прощупывая пращу. Он выбирал валуны, беря один, как бы взвешивая его, затем отбрасывал его в сторону. На это потребовалось некоторое время. Наконец он выбрал пять сферических камней и положил их в свою пастушью сумку. Он повернулся к офицеру и попросил у него палку. Лейтенант отдал приказ, и ему принесли копье без железа. Давид взял его, взвесил, проверил на прочность, нанеся сильный удар по кусту, и потом сказал:

– Веди меня.

Они пересекли лагерь в необычной тишине. Давид поднял глаза: небо менялось – с севера шли облака, скоро они будут над ними. Они спустились по склону холма, находясь теперь в двухстах шагах от Голиафа, который все еще был там и мочился напротив лагеря иудеев. Позади него плотными рядами стояли филистимляне. Перед Голиафом находился человек, державший его щит, хвастаясь и насмехаясь над солдатами Саула.

– Голиаф! – крикнул лейтенант. – Вот последний иудей, которого ты увидишь в своей жизни!

Тот поднял свое копье, изрыгая ругательства, а потом, разглядев Давида, разразился смехом. Лейтенант проворно вернулся в лагерь.

– Вы, банда трусов, отправили ко мне этого пухленького юнца? Это все, что вы нашли? Или вы считаете меня извращенцем, посылая ко мне этого красавчика? А меня он, может быть, принимает за собаку, ваш герой? Он пришел с палкой! Иди поближе, пастух, твои кости послужат сегодня кормом собакам!

Давид стоял прямо перед ним. Голиаф нахмурился. Давид не шевельнулся. Голиаф сделал движение, показывая, что собирается пронзить его копьем. Давид отпрыгнул в сторону. Он опустил левую руку в карман, а правой держал пращу, но Голиаф этого не видел: он остановился и снова расхохотался во весь голос.

– Вы мне прислали газель, иудеи!

– Вместо того чтобы кричать, подойди поближе, четвероногое животное! – крикнул Давид.

Он посмотрел на небо: оно стало серым. Случайно или чтобы получше его рассмотреть, потому что шлем опустился низко, Голиаф поднял забрало, открывая таким образом свой лоб и глаза хищного зверя – вот этого и ждал Давид. Он положил камень в пращу из гибкой кожи и одним движением завязал ремни на запястье, сильно сжимая их между большим и указательным пальцами. Голиаф изрыгнул ругательство и кинулся к Давиду. Тот не пошевелился. Праща раскручивалась, рассекая воздух, потом раскрылась легким щелчком. Давид застыл в ожидании. Гигант остановился на полном бегу, его правая рука разжалась, и копье, которое она удерживала, упало. Пораженный в лоб Голиаф рухнул на землю. Юноша стремительно вложил другой камень в пращу, и она снова начала вращаться. На этот раз повалился воин, державший щит Голиафа, в грохоте оружия, которое задел булыжник.

Ужасный крик поднялся в лагере филистимлян. А другой, еще более мощный, позади Давида. Но он не обернулся, а медленно двинулся к поверженному гиганту. Пользуясь своей палкой как рычагом, он перевернул гиганта на спину.

Затем поднял палку и с небывалой силой ударил ею по одному колену великана, потом по другому. Затем по рукам и плечам. Все суставы великана были перебиты.

Крики стали приглушенными. Давид потряс своей шевелюрой и откинул ее назад. Затем наклонился над телом Голиафа, который захрипел и начал двигаться, разбуженный болью. Он тщетно пытался поднять руку, чтобы схватить противника. Тогда Давид вытащил из ножен меч, висевший на боку у Голиафа, поднял его обеими руками и одним ударом отсек огромную голову. Поток крови хлынул из шеи, и Давид был вынужден отойти, чтобы не испачкаться. В последней судороге открылся рот в отрубленной голове. Шум впереди стих. Филистимляне побежали. Опираясь на меч, воткнутый в землю, Давид ждал. Потом, когда земля выпила кровь, а артерии перестали изрыгать ее, он опять наклонился над трупом. Сначала он расстегнул ремни шлема, который покатился от удара его ноги. Затем схватил голову Голиафа за волосы, поднял ее и показал последним филистимлянам, остававшимся в лагере и оцепеневшим от ужаса. Наконец он повернулся к иудеям, которые со всех ног бежали к нему по долине, и тоже показал им голову, где открытая рана от булыжника напоминала влагалище женщины. Они подняли руки.

Облака удалялись за горизонт. Солнце сияло, искрилось. Свет заливал Давида, блестящего от пота и держащего чудовищную голову, глаза которой уже остекленели, на фоне темного неба.

Когда лейтенант подошел к Давиду, тот сказал:

– Помоги мне отнести голову до лагеря. Она очень тяжелая.

– Меня зовут Эход. Запомни мое имя, прошу тебя.

Внезапно их окружили люди. Давид не знал, кого слушать. Все кричали, обнимали его, целовали его обнаженные руки, хлопали его по спине, затылку. Радостные лица приближались к нему. Его подняли, и он позволил поставить себя на большой щит. Затем улыбнулся, словно во сне.

### Глава 8. ДАРЫ И ПРИНОШЕНИЯ

Они несли его на щите, тяжело дыша, до вершины холма, он держал в одной руке меч, в другой – голову. Он не мог сохранять равновесие и присел на корточки. Солдаты не хотели его опускать со щита и говорили, что трофей – это он. На вершине холма, в лагере Саула, он выпрямился, возвышаясь над толпой воинов. Недалеко от царской палатки он увидел самого царя в окружении офицеров. Давида донесли до монарха, и там он, спустив ноги на землю, положил голову Голиафа перед царской палаткой и не без труда воткнул меч в землю. Саул устремился к нему и взволнованно обнял его.

– Наш герой! Борец Всемогущего! – прошептал он.

Крики продолжались. Все протягивали руки к Давиду: Саул, сыновья царя, командующий, Елиав, который забыл о своем гневе, другие братья, офицеры, солдаты. Каждый хотел прикоснуться к герою, все восхищались его юным возрастом и красотой. Все без конца пожимали и гладили его руки, торс, лицо.

У него не было слов, он просто улыбался. Кто с любопытством, кто с отвращением разглядывали голову Голиафа, сплевывали, а вытащив меч из земли, взвешивали его недоверчиво. Вернулись запыхавшиеся солдаты и принесли вооружение филистимлянина, его копье и щит, и бросили все это перед царской палаткой.

– Подайте вина! – приказал Саул.

В суматохе Давид почувствовал, что кто-то поцеловал ему руку, и с удивлением увидел лицо Ионафана. Адъютанты принесли выточенные рога и наполнили их вином.

– Я пью за твой подвиг и благословляю тот день и того, кто породил тебя, – сказал Саул. – Благословляю чрево, выносившее тебя, и твоих потомков до тысячного поколения. Пей!

Неподдельная радость возродила всю красоту Саула, того, кого Самуил справедливо выбрал первым царем за его величественную осанку.

– Я хочу поблагодарить Господа, – произнес Саул.

Но Авенир прервал его:

– Царь, сейчас удачный момент, чтобы до наступления ночи занять лагерь филистимлян, пока они не осмелились вернуться.

Это происходило до полуночи.

– Ты прав, – сказал Саул, – у нас будет время. Мы совершим жертвоприношение по возвращении. Найди мой шлем и копье.

Авенир ушел отдавать распоряжения.

– Давид пойдет с нами? – спросил Авенир.

– Конечно, – ответил Саул, – он идет вместе со мной.

Спустя некоторое время пять тысяч человек двинулись вперед: всадники, лучники, пехотинцы спускались с холма густой и гудящей волной, где каски и наконечники копий сверкали, как золотые блестки. Давид шел в окружении Саула, Ионафана и его братьев: Иевосфея, Мелхисуа и Аминадава, у Давида и Ионафана были братья с таким именем, которое означало: «отец-великодушный» (Аминадав).

Они прошли мимо обезглавленного трупа великана, вокруг которого уже кружились стервятники, и через некоторое время наиболее проворные достигли неприятельского лагеря. Он был почти пуст. Несколько филистимлян вернулись, чтобы унести свои последние вещи, но и те удрали при виде иудейских разведчиков; они были уже далеко с тюками, переброшенными за спину. Смерть их героя ошеломила их. Он был гигантской непобедимой машиной, и вот он убит.

– Посмотрите, как их много!

Действительно, на склоне холма были люди. После паники, вызванной смертью Голиафа, филистимляне следили, придут ли иудеи или им не нужно уходить из лагеря. Их никто не преследовал, они продолжали бежать до следующего лагеря, до Аскалона или Газа. Оставленная филистимлянами территория представляла огромную добычу.

– Возьмите все, что хотите, и сожгите остальное! – крикнул Саул. – Завтра мы перебросим сюда наш лагерь, – сказал он, обращаясь к Авениру. – Возьми две тысячи людей и преследуй их так далеко, как сможешь.

Солдаты, оставшиеся с Саулом, разбрелись по лагерю, осматривая оставленные палатки, подбирали кто одеяло, кто котелок. Не было ни животных, ни оружия, за исключением двух луков и полного колчана, забытых в спешке, да еще три четверти ягненка и три мешка зерна. Филистимляне отступали методично, унеся почти всю провизию, включая бурдюки с вином. Немного погодя иудеи развели костры, к которым подносили палки, обмотанные паклей, и поджигали палатки, подпитывая горящие угли кольями из частокола. По возвращении они могли полюбоваться дивным зрелищем пожара.

Давид был доведен до изнеможения, но не столько физически, сколько эмоционально.

– Я хочу спать, – сказал он.

– Отдохни в моей палатке, – ответил ему Саул.

Давид заснул моментально.

Он проснулся от прикосновения чьей-то руки на своем плече, открыл глаза и узнал Ионафана, смотревшего на него серьезным взглядом.

– Нужно идти на жертвоприношение, которое организует царь.

Давид осмотрелся вокруг: он спал в палатке один. Солнце стояло низко. В палатке чувствовался запах ладана; его жгли для того, чтобы сделать приятным его отдых. Он встал и пошел за Ионафаном. Его снова встретили приветствиями. Было странно видеть эти жестокие лица, на которые наложила свой отпечаток не одна смерть. А теперь все эти люди произносили изысканные благословения и похвалы почти с любовью: «вместилище добродетелей», «любимец Бога», «слава своего рода»…

Среди солдат наметилось движение к вершине холма. Ионафан прошел сквозь толпу. Рядом с ним – Давид. Они остановились перед импровизированным алтарем, установленном на четырех больших камнях. На нем соорудили костер, пока еще не зажженный. Священник стоял рядом с царем. Ягненок блеял. Один солдат держал голубя.

Раздались голоса священника и Саула:

– Прими, Господь, наш единственный Бог, эту жертву.

Саул перерезал шею ягненка, который судорожно дернулся. Кровь была собрана в медную чашу. Солдат принес священнику факел, который тот просунул под поленья. Пламя затрепетало на ветру и охватило дрова. Саул положил шкуру ягненка в этот огромный огненный цветок.

– Прими, Господь, наш единственный Бог, эту жертву от твоих детей, признательных за победу в этот день, за прошлые и будущие твои благодеяния во веки веков!

Священник повернулся и спросил:

– Где победитель?

Ионафан подтолкнул к нему Давида. Священник взял голубя и положил ему в руку вместе с ножом:

– Принеси в жертву этого голубя и повторяй за мной то, что я буду произносить.

Давид перерезал голубиную шейку.

– Дай крови стечь. Прими, Господи, наш единственный Бог, эту жертву от твоего признательного и послушного сына…

– Прими, Господи, наш единственный Бог…

– … за твою руку, направлявшую мою руку, и камень, которым были повержены твои враги…

Давид задумался над словом «послушный». Кого он слушал, если не самого себя?

– За твою руку, которая направила мою руку… – сказал он по знаку священника и бросил голубя на горящие угли.

Правда ли, что рука Господа направляла его руку? Все эти мысли были новыми для Давида.

Солнце краснело над горизонтом со стороны Бетеля, большого моря. Внизу лагерь филистимлян закончил свое существование.

Царь плеснул вина в огонь, потом опорожнил флакон с маслом, а другой с молоком. Наконец он вылил чашу крови на костер.

Жертвоприношение закончилось.

– Наш отец, должно быть, уже беспокоится, – сказал Давид Елиаву, находившемуся рядом. – Мне нужно вернуться.

– Ты не можешь уйти сейчас. Будет праздник, на котором, вероятно, царь сообщит о твоем награждении, – ответил Елиав. – Мы отправили отцу сообщение.

Священник встал напротив Давида. Немного больше тридцати лет, холодный взгляд. Он коснулся руки Давида.

– Бог тебя отметил, – сказал он и ушел.

Затем к Давиду подошел человек из окружения Саула.

– Царь приказал искупать тебя для праздника, который состоится сегодня вечером.

Бухточка, устроенная на берегу ручья, служила местом омовений. Можно было сесть на несколько больших камней, чтобы омыть ноги. Чашу использовали, чтобы выливать воду на голову. Там уже было много солдат, одни из них стояли в воде, другие вытирались полотенцами, которые тут же развешивали на веревке.

Давид наклонил голову и начал раздеваться, немного смущенный присутствием такого количества людей. Ему не потребовалось много времени для раздевания. Сандалии, жилет из шкуры, повязка, юбка из грубой шерсти, завязанная на бедрах пеньковой веревкой, – его спутник брал одно за другим и вешал на руку. Когда Давид вымыл волосы, тот сам высушил их; потом вынул флакон пахучего масла и, не обращая внимания на протесты Давида, вылил его на дикую шевелюру. Наконец он расчесал ее с помощью костяного гребня. Уже одевшиеся солдаты наблюдали за сценой, и Давид, обнаженный, чувствовал смущение, в то время как мужчина наряжал его.

– Я… я не привык. – сказал он.

– Ты наш герой, – сказал с нежностью один солдат. – Ты должен быть красив, как царь.

– Хотел бы я быть на твоем месте, – сказал другой. И, отстранив адъютанта, сам закончил причесывать молодого человека, осторожно и почти с нежностью прикасаясь к его волосам.

Давид повернулся, чтобы встать лицом к этим солдатам, и с восхищением и дрожью заметил ту любовь, с которой они все смотрели на него. «Ты – наш герой». Слова отзывались в его голове. Потом он поискал свои одежды и не нашел их. Его спутник протянул ему тунику.

– Это не моя, – прошептал Давид.

– Отныне она твоя. Сам царь дарит ее тебе.

Он потрогал одежду. Тончайший лен. Юноша скользнул в нее. Вместо льняной юбки ему дали кожаную, новую, крепкую и мягкую одновременно, потому что ее долго дубили. По бокам ее подвязали кожаными подвязками.

– А мой жилет? – спросил Давид.

Адъютант протянул ему бронзовую кольчугу.

– Я всего лишь пастух, – промолвил Давид. – И я пойду пасти овец в этом наряде?

– Я думаю, что ты будешь пасти других овец, – ответил адъютант, важно улыбаясь.

Солдат с силой сжал ему плечо. Давид обернулся; человек был одноглазым, но его единственный глаз сверкал, как два.

– Я бы хотел, чтобы мои сыновья были такими же, как ты, – сказал он ему. – Понимаешь? Для всех нас ты – наш сын и брат. Нам доставляет удовольствие видеть тебя таким нарядным и осыпанным подарками.

Давид, немного растерянный, положил свою руку на руку солдата, кивнул головой и завязал юбку. В это утро он похвастался убить великана, наводившего ужас на иудеев. И вдруг он осознал величину своей победы: это была такая сила, о которой он прежде не подозревал и которая объединяла людей и формировала из них народ. Но сейчас у Давида не было желания размышлять; тысяча глаз смотрели на него, подстерегая малейший из его жестов.

– А мои сандалии? – спросил он, улыбаясь.

Ему протянули новые сандалии с подошвами, украшенными медью.

– И все же я хотел бы вернуть свою одежду, – сказал Давид. Ему ее вручили. Когда он полностью оделся, заметил, что собралось уже более сотни людей с факелами, пришедших посмотреть на него. Они провозгласили его здравие и проводили к царской палатке.

Кто-то поднял перед ним портьеру. Палатка была освещена десятками ламп, поставленных на пол, далеко от стен, на плоских камнях. Саул находился в центре группы людей, большинство из них Давид уже видел: священник, сыновья Саула, его собственные братья. Лишь только он дошел до середины палатки, как Саул пошел ему навстречу, раскрыв объятия, обнял его с нежностью. Начался пир. Пир был военный, по правде говоря, – ягненок на вертеле, жареная птица, суп из зерна и салаты, но это был пир в честь Давида.

– Этот безоружный юноша поразил филистимлян самым страшным оружием – гневом божьим, – сказал царь. – Он доказал, что мужество сильнее оружия.

Немного растерянный, Давид опустил голову.

– Господь с нами, – произнес священник. И повернулся к Давиду: – Ты давно пользуешься пращой?

– С детства, – ответил Давид. – Это мой отец научил меня искусству обращения с ней.

Священник протянул ему кусок ягненка на конце своего ножа. Давид понял, какая ему была оказана честь. И все же, несмотря на все почести, он ощущал себя пленником. В этот вечер Давид научился носить маску. Он поднял смеющиеся глаза. Юноша спросил самого себя, почему царь не предложил ему дочь. Солдаты в Вифлееме говорили, что именно это будет ему наградой за победу над Голиафом. Он также спросил себя, какой будет обещанная плата. Возможно, было бы лучше не получать ни того ни другого, так как это усилит невидимые путы, связавшие его. Он сожалел о вчерашнем дне, когда он играл на лире в полях.

– А что ты будешь делать завтра? – спросил его священник.

– Я вернусь пасти овец. Его братья вскрикнули.

– Разве тебе плохо с нами? – спросил Ионафан.

– Как я могу осмелиться сказать такое? – ответил Давид. – Ведь Голиаф был один, и вот теперь он мертв.

Это всех рассмешило.

– Страна полна Голиафов, – сказал царь. – Нужно, чтобы ты остался с нами.

Давид кивнул головой; к его облегчению, разговор прервался.

Край палатки поднялся, вошел Абитар с сияющим лицом. Руки его посинели от тяжести копья и меча, которые он не выпускал уже много часов, сандалии были забрызганы грязью.

– Царь, мы их прогнали за Геф, Схарим и Аккарон, – объявил он торжественно. – Мы потеряли лишь десять человек.

– Сила Господа не имеет границ, – заметил священник.

– Садись, – сказал Саул, вставая, чтобы принять своего командующего и подать ему рог с вином.

Весь оставшийся вечер был посвящен кровавым рассказам.

Когда приглашенные расходились, голова Голиафа все еще лежала перед палаткой. Полумесяц на небе грозил разорвать облака.

### Глава 9. ИОНАФАН

– Где ты будешь спать? – спросила тень, в которой Давид узнал Ионафана. – Я предлагаю тебе палатку.

– Я согласен, – ответил Давид.

– Давай немного пройдемся, чтобы рассеять запах вина.

Они пошли к восточному склону холма. Трава под ногами источала сладкий запах. Сели, Давид положил подбородок на руки, скрещенные на коленях. Давид почувствовал музыку, без инструмента, едва слышимую, вначале встревожившую его.

– Я подумал… – начал Ионафан и не закончил фразы. Давид даже не повернулся: он чувствовал, что Ионафан обязательно договорит.

– Я подумал, что, может быть, ты – посланник божий.

Давид молчал.

– За один день мир изменился, – задумчиво сказал Ионафан.

Сердце Давида забилось сильнее.

– Эта победа, – продолжил Ионафан, – эта победа была действительно знаком Всемогущего.

Давид слушал теперь внимательно, как лиса в ночной траве.

– Она все изменила, – настаивал Ионафан. – Ты меня слышишь?

– Каждое твое слово.

– Ты знаешь Самуила, ясновидящего?

– Самуила-судью? Я слышал, как говорили о нем, – ответил Давид.

– Самуил-судья сказал, что Бог отвернулся от моего отца.

– Почему?

– Потому что Самуил завидует моему отцу. Ты изменил это.

– Каким образом?

– Твоя победа показала, что тебя направил Господь, что через тебя он примирился с моим отцом.

– Через пастуха?

– Никто в лагере не думает, что ты – пастух. Все думают, что ты – посланник Бога.

– Камень в пращу… – сказал Давид с притворным равнодушием.

Его инстинкт не обманул его: он вошел в самую сомнительную из всех нор власти, потому что вмешался в отношения царя с Создателем.

– Камень в пращу, да. Но Голиаф унижал нас на протяжении нескольких недель. Нам казалось, что это унижение, посланное Богом.

– Я вернусь к моим баранам, и вы забудете Голиафа.

Ионафан коротко рассмеялся.

– Ты прекрасно знаешь, Давид, что ты не вернешься к своим баранам.

– Почему?

– Потому что.

– Потому – что?

– Потому что для начала есть я.

Сердце Давида забилось еще сильнее. Значит, он прав: он – пленник!

– У вас в армии девять тысяч человек. Что изменится из-за отсутствия одного человека? – спросил он.

– Разве ты не видел взгляды солдат сегодня? Давид видел их и был потрясен. В них он прочел дикую любовь.

– Мне нужно научить вас пользоваться пращой? – попробовал он отшутиться.

– Речь идет не о праще, Давид, даже не о Голиафе.

– Тогда о чем?

– О божественном знаке, который мы ждем.

У Давида закружилась голова. Значит, он является этим божественным знаком? Он, сын Иессея, – посланник Бога?

– У твоих баранов будет другой пастух, Давид. Твое место рядом со мной.

Давид глубоко вздохнул. «Со мной» – эти слова царапнули и смутили его. Это внезапное благочестие молодого человека, который был чуть старше его… Герой, безусловно, но, кроме того, сын царя…

Начался дождь.

– Я хочу спать, – сказал Давид. – День был длинный.

Они встали. На лагерь уже спустилась тьма. Воздух был свеж, поднялся легкий западный ветер. Давид с облегчением проник в палатку, которую ему показал Ионафан.

– Где мое ложе? – прошептал Давид.

– Там, рядом с моим, – сказал Ионафан, увлекая его за собой. Давид снял рубашку, кожаную юбку, сандалии и упал на свое ложе, покрытое шкурами. Оно было широким. Ионафан лег рядом. Долгое время они лежали неподвижно, досадуя на усталость. Давиду хотелось заснуть. Рука Ионафана легла на его торс. Давид испытал сначала оцепенение, казалось, сердце его разорвется. Сын царя, соперник, соратник в битве или враг, но никак не человек, с которым он разделил бы это ложе. Такой другой Голиаф. Но мир изменился с этого самого утра, как сказал Ионафан, и Ионафан, безусловно, не был Голиафом. Он, Давид, не мог ему отказать, даже если бы он никогда не испытывал желания к мужчине. Он прижал его руку к бедру, закусил губы и задохнулся, испытав головокружение, познавая с испугом нежность, которую может доставить мужское тело. Как такое было возможно? Головокружение перешло в опьянение. Тела прильнули друг к другу, как лиса к добыче. Небо перестало быть наверху, а земля внизу. Давид уже слишком много испытал, чтобы не понимать, что он стал объектом желаний. Безумие делало тела сильнее, они сливались воедино, словно десять человек, сходящиеся, убивающие друг друга, напряженные, агонизирующие в момент победы.

Уносимый на руках Ионафана, Давид словно взлетал в ночи, потом погружаясь в смятое ложе, зажимая рот согнутой рукой. Он с трудом вспомнил, как во сне положил руку на лицо Ионафана, пальцами нащупывая очертания дуг бровей, носа, открытых губ, окаймленных усами. Он вспомнил, что захотел петь.

Утром Ионафан принес ему чашу горячего молока. Нужно было торопиться, потому что царь организовывал торжественный вход в Иерусалим. Они поспешно оделись и быстро побежали к царской палатке. Саул встретил их в окружении Авенира и других своих сыновей и офицеров.

Когда они появились вдвоем, царь долго и пытливо смотрел на них.

– Я пошлю сначала гонцов, чтобы они предупредили соседние деревни, – сказал он. И обратился к Давиду: – Я хочу, чтобы ты шел слева от меня с моими офицерами, мои сыновья – справа, и чтобы ты нес голову Голиафа, а в другой руке – его меч.

Давид подумал, что вот все и закончилось. Он снова был никем. Ионафан взял его за руку и выступил перед царем.

– Вот мой возлюбленный, – объявил он, посмотрев сначала на отца, потом на Давида. Он взял свой плащ, разорвал его на две части и протянул одну половину Давиду.

– Все, что есть у меня, принадлежит ему, – добавил он. Он снял тунику и протянул ее Давиду.

Потом развязал перевязь, которая удерживала его меч, и тоже передал его растерянному Давиду. Затем он отдал ему свой колчан и стрелы. Сам остался с обнаженным торсом, высоко поднятой головой перед отцом, братьями, Авениром, офицерами.

– Это – торжественное обещание, царь, мой отец, – сказал Ионафан.

– Ты согласен, Давид? – спросил Саул.

– Мои руки полны, – ответил Давид. – Мое сердце полно также.

Тогда вы братья, – странным тихим голосом сказал Саул. – Посланник Бога вошел в нашу семью. Чтобы видящие видели, а слышащие слышали. Давид, ты пойдешь справа. Иди.

Давид подошел к нему, его руки были нагружены одеждой и оружием Ионафана, и царь положил ему руку на голову.

Теперь он стал действительно пленником, как и думал, но пленником царским. Это было чем-то более серьезным, чем убить великана камнем из пращи. Он поднял глаза на Саула и попытался улыбнуться. Но взгляд царя был мрачен. Юноша пошел к Ионафану под колючими взглядами тех, кто присутствовал при этой сцене.

– Сказано-сделано, – прошептал он. А офицер протянул Ионафану тунику, потом перевязь и меч, а когда Ионафан их надел, протянул ему колчан и лук.

– Каждому из нас нужна другая половина плаща, – добавил он с улыбкой, трепля половину, которую он оставил на руке.

– Посланник Господа вошел в мою семью, – сказал Саул. Итак, через Давида Саул собирался восстановить благосклонность, отнятую Самуилом-ясновидящим.

### Глава 10. НОЧЬ В РАМЕ

Мириам растирала миндаль каменным пестом на большом камне, выдолбленном в центре. Она готовила для своего супруга Самуила миндальное печенье с медом каждый год. Это печенье было единственной сладостью, которую позволял себе Самуил. Он медленно ел его, каждый раз повторяя: «Мириам, в нежности этого печенья я узнаю добродетель, из-за которой я женился на тебе». Эта похвала переполняла ее: значит, их союз остался таким же крепким, как и полвека назад. Мириам знала, что у ее супруга никогда не было женщины, кроме нее. Она готовила это печенье за неделю до Пейсах (иудейской пасхи). Она не жалела, что ее детям Жоэлю и Абийа, приходившим отмечать Пасху с отцом, доставалась лишь малая часть печенья. Ей было известно о горестной сдержанности Самуила по отношению к сыновьям. Причина была, безусловно, серьезной. Ведь если бы юноши были более строги в своем поведении, возможно, царем стал бы Самуил, а не Саул. Их порочность стала причиной того, что отец был вынужден передать власть другому. Но Мириам никогда не мечтала стать царицей и не думала судить своих сыновей. Она готовила каждому по дюжине печенья, потом заворачивала в кусок белой материи и прятала в их котомки, оставленные на скамье в доме Рама.

Они не заставят себя долго ждать. Пейсах через два дня, значит, они скоро придут, как обычно, накануне, либо за два дня до праздника, в зависимости от удаленности места, где они вершат правосудие на этот раз. Когда она заметила тень на пороге, то подумала, что это они, и положила пест в ступку, чтобы их встретить. Однако тень не двигалась и никто не кричал: «Мама, вот и мы!» Сопровождаемая рабом, она пошла посмотреть, что за посетитель явился в их дом.

– Абрахам! Какой добрый ветер принес тебя! Входи!

Абрахам был одним из ясновидящих Вифлеема, с которыми Самуил поддерживал доверительные отношения. Однако он не воспользовался ее приглашением, мужчина никогда не войдет в дом, в котором женщина осталась одна.

– Я пришел повидать Самуила, – сказал он.

Она посмотрела на него, пытаясь угадать, какие вести он принес, хорошие или плохие. Его лицо было непроницаемым.

– Самуил уехал на муле сегодня утром в Тимат-Сера. Он вернется до захода солнца. Ты его подождешь?

Ясновидящий качнул головой, посмотрел на скамью у двери и сел.

– Господь не оставляет нас? – осмелилась она его спросить.

– Господь велик! – ответил он.

Значит, новости не были плохими. Мириам велела принести сосуд с водой, хлеб, соль. Он положил все это рядом с собой на скамью и стал ждать Самуила. Мириам пыталась понять, что заставило Абрахама проделать столь дальний путь. Он жил в Миспе, и у него не было мула; следовательно, если он пришел пешком, то новости, которые он принес, были важными. Были ли они из Иерусалима? Если так, то они касались Саула. Потому что все новое и важное, происходящее в Иерусалиме, в той или иной мере было связано с Саулом.

Она с облегчением вздохнула, когда заметила мула на дороге, ведущей к дому. Скрип двери сарая. Самуил вернулся.

Начались приветствия, благословения и повторяемые вопросы о здоровье двух мужчин и их семей. Самуил попросил хлеба, сыра и пива. Несколько минут спустя раб все это принес. Мужчины сели за стол.

– Какое дело привело тебя? – спросил Самуил, когда они немного подкрепились.

– Иерусалим готовится к большому празднику. Завтра Саул прошествует там со своими людьми. Извещены даже соседние города.

– А по какому случаю празднество?

– Его недавние победы над филистимлянами и смерть великана Голиафа.

Голиаф наконец мертв? – переспросил Самуил.

– Он был убит в поединке молодым пастухом по имени Давид, который даже не состоял в отряде Саула. И послушай меня – вот в чем загвоздка. Я узнал от Абеля, священника Саула, что Давид пойдет справа от Саула.

– Мне это кажется справедливым, – сказал Самуил. – Голиаф внушал неописуемый ужас в Шефеле. Тот, кто победил его, действительно заслуживает больших почестей.

– Разумеется, разумеется! – поторопился согласиться Абрахам. – Наши доблестные воины достойны быть примером. Но это не все.

Самуил слушал, наклонив голову. Абрахам был изрядным сплетником.

– Этот Давид, очень красивый юноша, стал… другом Ионафана, – продолжил он, бросив многозначительный взгляд на Самуила. Но тот оставил намек без внимания; налил себе свежего пива и стал его пить большими глотками, смачно причмокивая языком. Потом он вытер бороду рукой и поднял на Абрахама суровый взгляд.

– Мне понятно совершенно все, – сказал он. – Ионафан также показал доблесть в битве. Молодые воины всегда хорошо понимают друг друга.

– Они хорошо понимают друг друга, поскольку вместе провели ночь, и на следующий день Ионафан отвел Давида к отцу и собравшимся офицерам, чтобы объявить им, что это его любовник, – сказал Абрахам, как ему казалось, тоном, не терпящим возражений.

– Между двумя воинами дружба может быть страстной, – сказал Самуил с невозмутимым спокойствием.

– Саул так или иначе сдержал торжественное обещание, – снова начал Абрахам слегка усталым голосом.

Самуил вынул из кармана нож, отрезал себе хлеба с сыром и, прищурив глаз, начал жевать, как пережевывают жвачку верблюд. Он опустошил свою чашу и повернулся к Абрахаму:

– Ты, несомненно, хочешь сказать, что вместо того, чтобы получить в награду дочь Саула, Давид получил его сына. Так?

Абрахам был захвачен врасплох.

– Да, это так, – наконец согласился он.

– Это доказывает только то, что Саул не хочет внуков от Давида, – сказал Самуил. – Я не видел этого Давида и, следовательно, не могу судить, справедлив Саул или нет. Всевышний отвернулся от него, перипетии его семейной жизни не занимают меня.

Сбитый с толку Абрахам оставался какое-то время безмолвным.

– Но… – проблеял он. – Давид… Ионафан…

– Ну, Абрахам! Если к этому лежит сердце… И ты без мула пришел из Миспа, чтобы сказать мне об этом?

– Мне это показалось важным. Целая армия влюблена в Давида, он вошел в царскую семью.

Самуил налил себе еще пива.

– Этот Давид. Чей он сын? – спросил он.

– Иессей из Вифлеема.

– У него много братьев?

– Их восемь. Трое самых старших в армии.

– Послушай. Серьезно. Что ты хотел сказать мне, Абрахам?

– Что есть такой юноша, слава которого взволновала народ. И что ты должен пойти в Иерусалим на праздник, чтобы посмотреть на него.

– А ты собираешься идти?

– Да.

– Ты хочешь вместе со мной поехать на моем муле? Абрахам прекрасно знал откровенность Самуила, но все равно смутился.

– Если только это не доставит тебе неудобств, Самуил…

– Сегодня ты переночуешь у меня, и завтра утром мы отправимся в путь. Будем в Иерусалиме через два часа.

– Но мы не найдем места…

– Что за нужда искать место? Мы сейчас же вернемся! – по обыкновению ворча, сказал Самуил, вставая. – Я пойду немного вздремну.

Вскоре раб сообщил Абрахаму, что ему постелили в отдельной комнате.

Самуил умылся холодной колодезной водой, потом растер ноги и локти густым маслом лавра. Позвал Абрахама на вечернюю молитву. Совершив ее, они сели ужинать. Трапеза была простой: суп с крупой и мясом птицы и салат. Самуил говорил мало, словно бережно хранил в себе какую-то тайну. И нарушил тишину только для того, что узнать у своего гостя, не слышал ли он, какого мнения об этих событиях Ахия.

– Священник сказал Давиду во время жертвоприношения, уже после победы, что на нем божественная отметина.

– Ахия это сказал?

– Мне было предано именно так.

– А ты знаешь, почему для праздника был выбран Иерусалим?

– Очевидно, это было решение Саула. Никто не сообщал мне подробностей.

– Иерусалим занят иезуитами, набатеанами, идуменами и другими людьми, которые не испытывают к нам чувства любви.

Абрахам вопросительно посмотрел на него, но Самуил молчал.

В действительности выбор Иерусалима был прост. Город не поддерживал никаких отношений с двенадцатью городами; он не допускал, и не было там места и иудейскому культу. (Первый храм – храм Соломона – был сооружен полвека спустя. Иерусалим был выбран культом бога Эл. Парадоксально, но это одно из имен Яхве, которое стало впоследствии именем его смертельного врага.)

Отношения же Саула со старейшинами двенадцати племен зачастую были сложными. Саул выбрал Иерусалим, так как это была нейтральная земля. Этот выбор был очень похож на вызов, брошенный старейшинам.

– Если я правильно понимаю твои мысли, Самуил, может случиться, что на празднике не будет много народа?

Самуил качнул головой.

– Нельзя предвидеть, ни что подумают старейшины, ни что они предпримут. Победа Давида была такой внезапной… Возможно, что они видят в этом и случай призвать Саула к смирению.

Он собрал крошки пищи в ладонь и высыпал их себе в рот. Затем встал и отправился на ночь прогуляться, оставив гостя в доме отдыхать. Он остановился, чтобы посмотреть на небо. И заговорил:

– Мне достаточно увидеть твое творение, Боже, чтобы предположить крепость и величие Твоего замысла. Я понимаю теперь, что мое мучение было неоправданным. Как я мог гневаться на Саула? Ты уже убрал его свечу с Твоего жертвенника. И Ты уже зажег другую, пламя которой более чистое и вполне достойно Тебя. Но я не могу знать этого! Прости мне мою мелочность и отсутствие веры, которая внушала мне опасения. Я только Твой слуга, и Ты это тоже знаешь.

Он поднял руки с последней мольбой, и вид звезд наполнил его глаза слезами. Но сердце его успокоилось.

– Бедный Саул! – прошептал пророк, возвращаясь в свой дом. – Бедное отродье!

Он наклонил голову и, взяв одну из ламп, зажженных Мириам по его указанию, вошел в свою комнату и вытянулся на постели, чтобы заснуть.

Он сразу уснул, но к полуночи ему приснился сон. Молодое дерево, которое он уже видел, наклонилось к нему, торжественное, покрытое почками. Обещание великолепия зелени и фруктов обрадовало сердце Самуила. Старое же дерево буквально извивалось в тени, обещая скорый конец. Но во сне Самуил сомневался, так как молодое дерево приносило ядовитые плоды. Он срывал с него плод, потом другой и бросал, испытывая одновременно два чувства – растерянность и ярость. Он спрашивал себя, все ли плоды ядовиты и не было ли обманом это дерево, которым он вначале восхищался. Страх овладел им, и, подняв глаза к вершине, он увидел необычные ветви, которые росли на глазах, затеняя нижние. Ужас стал душить его. И Самуил, не выдержав, закричал.

Мириам стояла около него на коленях, с заплаканным лицом. Она положила руку ему на лоб, а он, словно ребенок, метался в жару. Они долго смотрели друг на друга, пока его дыхание и мысли не восстановились.

– Спи, – сказала она наконец. – Это только дурной сон.

Он взял ее руку в свою, повернулся на бок и попытался уснуть.

### Глава 11. ОСКОРБЛЕНИЕ

Они отправились в Иерусалим на заре, чтобы успеть пересечь долину Сендрона до жары, которая в этом сезоне была уже такой нестерпимой. Все, кто отправлялся в Иерусалим, приняли такие меры предосторожности. Однако людей было много. Удивительно много. Впереди виднелись три мула на дороге, которая вела к Порт де ля Вале, и толпа тех, кто шел пешком, росла на глазах, замедляя движение верховых животных. Самуил узнал старейшин племен гад, эфраим, дан, биньямин, конечно, менашше и даже одного старейшину из иссахар, который жил далеко на севере; но на этот раз он был по делам в Иерихоне, когда услышал воззвание царя, – и вот он едет в Иерусалим. Они, конечно, узнали своего судью Самуила и вскоре образовали нечто вроде отряда, состоящего из тридцати старейшин, уступая первенство Великому пророку. От мула к мулу в короткой беседе, прерываемой покачиванием животных, они взывали к благословению Всевышнего, справлялись о здоровье друг друга, здоровье детей и домочадцев.

У Порт-Вале они спешились. Один из часовых имел там некое подобие конюшни – простой навес у стены, укрепленный внутри, где мулы могли найти тень и корм при условии скромной платы в виде маленького мешочка с зерном, сушеного инжира или соли. Старейшины оставили ему своих животных и по приглашению Самуила отправились утолить жажду к торговцу пивом на улицу Процветания. Легкое и свежее пиво не могло их опьянить.

– Мы не думали, что ты придешь, – отважился сказать Анамель Бен Эфрон, старейшина рода Эфраим. – Иначе бы обязательно послали за тобой, чтобы сопроводить тебя сюда.

О разногласиях между Самуилом и Саулом было известно. И эта фраза таила вопрос: что делает Самуил на триумфальном параде Саула?

– Я тоже не думал увидеть вас и в таком составе, – сказал Самуил, многозначительно улыбаясь.

– Мы пришли отпраздновать победу избранных Бога, – ответил Анамель Бен Эфрон, также улыбаясь ему.

– Мы пришли увидеть нашего нового героя, этого юношу из Вифлеема, которого зовут Давид, – добавил Юсуф Бен Адель, один из старейшин племени дан. – Благодаря этому юноше мы можем хоть немного вздохнуть. (Давление филистимлян на иудеев было особенно ощутимо на территории племени дан, большая часть которого должна была покинуть родные края. Разгром филистимлян после смерти Голиафа позволил ослабить их влияние.) Мы польщены твоим присутствием среди нас на этом празднике.

Самуил качнул головой. Все эти пространные речи были слишком уклончивы, чтобы объяснить странную готовность старейшин праздновать победу Саула и тем более внести ясность в мотив присутствия Самуила.

– Я пришел порадоваться победе, направляемой Господом, – сказал он, – и увидеть этого юношу. В конце концов, это его победа, а не Саула.

– Армия все-таки преследовала филистимлян за Геф, Шарым и Экрон, – заметил другой старейшина.

– Благодаря смерти Голиафа. Или благодаря Давиду, – сказал Самуил.

– Это и наше мнение, – непринужденно согласился Анамел Бен Эфрон. – А также мнение нашего народа. Мы пришли чествовать именно его.

Самуил вопросительно посмотрел на него. Глаза собеседника хитро щурились.

– Выпьем за Давида, – заключил старейшина из Иссахара, Тобьель Бен Тобьель.

Все опустошили свои чаши. Странники толпились у стойки, чтобы тоже освежиться. Анамель Бен Эфрон заплатил торговцу большим мешком гороха. Нужно было найти более удобное место, откуда лучше всего видно шествие. Оно, очевидно, пройдет по главной улице. Один из старейшин знал дом, в котором их могли приютить. Это был дом иудея, торговца золотом, который располагался почти в центре улицы. С террасы, находящейся на втором этаже, открывался лучший вид. Они направились туда и были встречены приветствиями хозяина. С высоты было видно, как толпы хромых и слепых, которых в Иерусалиме было так много, уже заняли свои места и защищались от иудеев, прибежавших встречать своих героев.

Это обострило враждебные выпады, кебюзиты кричали на иудеев, которые не были желанны в Иерусалиме, а иудеи смеялись над слепыми, которые хотели полюбоваться победителями, и паралитиками, которые хотели им аплодировать. К полудню звуки трубы положили конец этим спорам, встревожили птиц и погнали мальчишек по улицам. Лаяли собаки, а шесть глашатаев царя, войдя через ворота источника, трубили, возвещая о прибытии властелина. Тысяча конников сопровождала их рядами по шесть человек: шаг четкий, ровный, щиты в левой руке, а копья в правой. В одно мгновение они заняли всю улицу Процветания, к изумлению всего города. Жители выходили из ворот Балле, чтобы расположиться в лесу Бомье. Шесть других глашатаев уже трубили снова, и теперь появилась тысяча стрелков. Снова глашатаи, но на этот раз – царские штандарты.

Следующие глашатаи держали штандарты, сопровождая повозку, покрытую коврами, которую тянули двенадцать мулов. Широко расставив ноги, чтобы сохранить равновесие, стоял Саул, справа от него – Ионафан, а слева – Давид. Давид держал гигантский меч Голиафа, а перед собой уже почерневшую, но еще более отвратительную под лучами весеннего солнца голову. За ними – Ахия и Авенир.

Как только повозка показалась, раздались приветствия:

– Давид! Давид! Наш герой!

Самуил немного наклонился, чтобы лучше разглядеть повозку. Все, за исключением Абеля, священники были в касках, сверкающих на солнце. Давид – почти обнаженный, лишь кожаная юбка да жилет из овчины на безволосом теле. Он стоял с непокрытой головой, коронованный необычно пышной шевелюрой. Он был молод и красив. Этот необычный меч, эфес которого почти достигал его плеча, был самым поразительным проявлением божественной милости. А также ужасная голова у его ног, голова врага всех иудеев. И наконец, отсутствие доспехов ставило его значительно выше людей вооруженных. Это ясно указывало на то, что он защищен Всевышним.

– Давид! Посланник Бога!

Толпа торопилась за повозкой, толкаясь, наступая друг другу на ноги, лаская ноги героя. Восторженные лица поднимались к нему. А с правой стороны Ионафана не было почти никого. Отважные садились верхом на ослов, чтобы стать ближе к повозке и полюбоваться всенародным героем.

На невозмутимом лице Саула застыла неподвижная улыбка. Он терпел оскорбление, пока ехал по улице Процветания. Он не сомневался, что вероятный враг наблюдал за ним. Он не видел, как наклонился Самуил, когда повозка приблизилась к дому торговца золотом. Впрочем, старый человек наклонился, чтобы вглядеться в лицо молодого победителя. Был ли то хвастун, излучающий гордыню, или дальновидный юноша? А эта невинность, которая окружала его ореолом, была ли она искренней или нарочитой? Как раз в тот момент Давид поднял голову к людям, столпившимся на террасах, машущим руками. Самуил увидел его лицо и вздрогнул.

– Чтобы он ни сделал, он будет невиновен.

Когда кортеж прошел, Самуил повернулся к Анамелю Бен Эфрону, которому плохо удавалось скрыть свое удовлетворение. Другие залпом пили охлажденную воду из чаш.

– Вы уже посовещались? – спросил он, опершись на край террасы.

– Самуил, мы бы никогда не стали совещаться без тебя, – ответил один из старейшин, который знал суровый нрав Самуила. – Но мы все готовы поддержать Давида. Мы не видели этого юношу, но мы могли предвидеть восхищение, которое он вызовет.

– Я понимаю, – сказал Самуил. – Я верю, что вы искренни, восхваляя его. Он действительно был царем этого кортежа.

Самуил был человеком, который не бросал слов на ветер.

– Царь кортежа… – раздельно повторил Анамель Бен Эфрон, как ребенок, который учится читать.

Абрахам, ясновидящий Шефеля, склонил голову: либо он хотел привлечь к себе внимание, либо сказать что-то такое, что сказать непросто.

– Кажется, наш друг Абрахам не разделяет общее мнение, – заметил Тобьель Бен Тобьель.

Абрахам оживился. Слова проглатывались, застревали в гортани.

– Говори, Абрахам, – сказал ему Самуил.

Абрахам почувствовал угрозу в голосе Великого ясновидящего, Великого судьи, предводителя совета старейшин всех племен. Его лицо стало пунцовым.

– Дайте ему воды, – сказал Самуил.

Ему протянули чашу. Абрахам выпил залпом и поперхнулся. Ему постучали по спине. Он сурово посмотрел на старейшин, которые терпеливо ждали, пока он заговорит, молча поглаживая бороды.

– Я думаю, что наш друг Абрахам смущен тем фактом, что Давид – любовник Ионафана, – слова Самуила поразили Абрахама. – Не правда ли, Абрахам? Но мы не станем обращать на это внимание, потому что эта связь позволила Давиду сразу занять достойное положение в царском доме. Более надежное, нежели то, которое бы он занял, женившись на дочери Саула, так как Ионафан – это самый храбрый из сыновей Саула, герой, на котором ему суждено было остановить свой выбор.

Старейшины кивнули.

– Ничто не могло быть более благоприятным, – одобрил Анамель Бен Эфрон.

Абрахам склонил голову, наконец проникшись спокойствием Самуила.

– Саул может лишить милости зятя более известного, чем Давид, – сказал он. – Но он не сможет прогнать любовника своего любимого сына, и, кроме того, весь народ влюблен в Давида.

Самуил был из тех людей, которые забивают гвоздь тремя ударами молотка и не разом больше.

Кортеж прошел. Праздник заполонил улицы Иерусалима. Жебюзиты, а может быть, иудеи достали, неизвестно откуда, музыкальные инструменты: флейты, цимбалы, систры, треугольники, и устроили, может, концерт, может, какофонию, напевая и напиваясь. Самуил и старейшины спустились с террасы освежиться. Торговец золотом приготовил угощение на любой вкус: жареные голуби, нутовый крем, ореховое печенье – все это орошалось галилейским вином. Иерусалим радовался, принимая у себя столь почетных гостей.

В третьем часу Самуил решил вернуться в Раму. Он достаточно насмотрелся, а словоохотливость старцев на празднике досаждала ему. Он поручил Абрахама заботам остальных. Переполненный впечатлениями, он спал крепко в эту ночь, ведь даже двухчасовая поездка на спине мула под солнцем была нелегкой для его старого тела.

### Глава 12. НЕ ПРОСТО ЖЕНЩИНА

Возвращение в Гиву на следующий день шло по плану. Офицеры были погружены в свои мысли. За исключением Ионафана, сыновья Саула – Мелхисуа, Аминадав и Иевосфей – были поглощены разговорами с доверенными людьми.

Саул ехал на коне во главе группы, куда входили Авенир и несколько других офицеров. Иногда Мелхисуа, Аминадав и Иевосфей ускоряли шаг своих мулов, чтобы догнать их, а потом вновь присоединиться к своей группе. Невозмутимый, иногда даже улыбающийся Саул был непроницаем. Солдат, шедший пешком, услышал, как он сказал Иевосфею непонятно о чем: «Весенние цветы. Рожденные ливнем, увядшие с первыми лучами солнца». Позднее тот же солдат услышал, как Авенир сказал: «Самуил был в Иерусалиме».

Позади шла другая группа, возглавляемая Давидом и Ионафаном, которых сопровождали несколько солдат и два-три лейтенанта, потерявшие голову от восхищения Давидом. На муле, в джитовой суме голова Голиафа. Давид казался задумчивым. Ионафан заметил это и спросил Давида о причине его молчаливости. Молодой человек в ответ лишь улыбнулся ему. Однако Ионафан был упорен и настоял на своем.

– Мне воздали слишком много почестей, – проговорил Давид.

– Это мне доставило удовольствие, – ответил Ионафан.

Но нужно было быть очень влюбленным или очень рассеянным, чтобы не заметить, что царский дом насчитывал отныне больше на одного члена, который к тому же не желал становиться тенью царя. А Давид был не настолько влюблен и совсем не рассеян.

Уехав на заре, они добрались до Гивы после полудня. Прием был такой же восторженный, как и в Иерусалиме. Девушки шли, напевая: «Давид – ужас филистимлян! Давид – меч Господа!» Они повесили цветочные венки на мула героя на тропе, ведущей к городу. Саул даже не повернулся. И еще выходили люди, несущие цветочные гирлянды, и все они проходили мимо царя, чтобы приветствовать своего героя Давида и поздравить его с победой. Наконец по приказу Авенира один из офицеров прыгнул на землю, чтобы попросить вожаков не забыть о царе в их похвалах. Весь остаток пути пели: «Да здравствует царь Саул! Да здравствует Давид, любимец Господа!»

Но когда кортеж подъехал к городским воротам, дудки затихли, а потом вновь загрохотали цимбалы, и приказ офицера был забыт. Самые активные подняли Давида и мула и с триумфом понесли его на возвышение перед дворцом, чтобы каждый мог его видеть.

Однако Саул насмотрелся уже достаточно. Соблюдая приличия, поднимаясь за Давидом, он вошел во дворец в сопровождении своих трех сыновей, Авенира и офицеров. Один Ионафан остался рядом с Давидом, выставляя напоказ еще раз ужасно уродливую голову Голиафа и его меч. Из окон дворца неслись приветственные возгласы. Ахиноам, супруга Саула, велела рабам наполнить бассейн горячей водой, как того хотели царь и его дети. Этот зал был скромнее того, где совершались омовения, – сводчатая комната, как бы спрятанная в глубине дворца. Каменный бассейн глубиной в полтора локтя достаточно долго сохранял температуру воды, чтобы оставалось время помыться; остаток воды выливался через сток вниз в долину.

– Если хотите принять ванну со мной, – сказал Саул Авениру и офицерам, – милости просим. Будет возможность поговорить.

Саул разделся и вошел первым. Раб медленно лил теплую воду на его тело, протянул брусок мыла, приготовленного из масла и щелочи. Царь натер им тело и ноги, потом он дал мыло рабу, чтобы тот натер ему спину. Раздеваясь, Авенир созерцал эту сцену, в то время как сыновья царя в свою очередь входили в бассейн. Он не часто присутствовал при интимных туалетах монарха и его сыновей; значит, возникла какая-то срочность, и он об этом узнает. Саул намылил волосы, глаза его были закрыты, жестом он приказал рабу лить воду на голову. Потом он сел на каменную скамью и позволил рабам обтереть себя. Саул был красивым мужчиной. Впрочем, Самуил объяснил причину его красоты. «Милость небес», – сказал Великий ясновидящий, давая понять, что если Всемогущий наделил физической красотой одно из своих созданий, стало быть, на то есть причины. «Но это ловушка, а не невинная красота», – подумал Авенир, рассматривая широкие плечи Саула, его крепкую грудь, безупречную кожу и благородное и непреклонное лицо.

– Я предполагаю, что там будет пиршество, – сказал Малхисуа, растирая руки.

– Пир действительно будет, – сказал Саул.

– Нам не нужно там присутствовать.

– Мы придем туда, несмотря ни на что, – ответил Саул. – Отсутствовать на пире было бы ошибкой.

– Почему? – спросил Иевосфей. – Ничто не обязывает нас присутствовать на триумфе этого… Давида.

Авенир спустился в бассейн, слегка опираясь на ногу, поврежденную падением с лошади.

– Присутствуя, мы поддержим в народе чувство, что мы разделяем их ликование и что Давид торжествует под моим руководством, – сказал Саул.

– Чтобы восторжествовать, он торжествует, – произнес Иевосфей, закрывая глаза под горячей водой.

– И долго он будет так торжествовать? – спросил Аминадав. – Нельзя же двадцать лет говорить о Голиафе!

– Так как Давид сейчас герой сражения, – прервал Авенир, – пошлем его воевать. – Он вопросительно взглянул на Саула.

– Это идея, – пробормотал Саул.

– Ведь не всегда же рогатка будет истреблять оставшуюся часть филистимлян, – заметил офицер.

– Да-а, надо хорошенько подумать обо всем, – сказал Саул, который начал одеваться. Его жена прислала раба с туникой из тонкого льна. Другой раб наклонился, чтобы завязать сандалии, недавно натертые лавровым маслом.

– Подумать обо всем? – спросил Авенир, подняв глаза на царя.

– Женщина, – прошептал Саул.

– Это не то, чего ему не хватает, – сказал Малхисуа.

– Не просто какая-нибудь женщина, – сказал Саул безразличным тоном.

– Ты должен, во всяком случае, отдать ему руку твоей старшей дочери, моей сестры Меровы, – сказал Иевосфей.

– Я ничего ему не должен, – сухо ответил Саул.

Возгласы удовольствия офицеров во время омовения перекрывали их разговор. Ведь не каждый день рабы растирали им спины мочалками и мыли горячей водой с мылом. Те, кто слышал, поняли: Саул собирается таким образом обольстить Давида одной из своих собственных дочерей. Но какой? Меровой, Мелхолой? Иевосфей наклонил нахмуренный лоб, ожидая объяснения: его не было. Саул выдержал его взгляд молча. Внезапно он прекратил одеваться и покинул зал с расшнурованными сандалиями. Мелхисуа и Аминадав остались на месте, словно завороженные.

– Услать его – это хорошая мысль. Вдали от Ионафана он будет менее опасен, – вновь начал Саул вместо объяснения. – Но свадьбы не будет; я не хочу его больше иметь в своей семье. – И немного погодя он добавил: – Однако моя дочь дополнит идею Авенира.

Офицеры все еще шумно плескались.

– Ты знаешь, что делал Самуил в Иерусалиме? – спросил Саул у Авенира.

– Он приехал посмотреть, – ответил тот.

– Посмотреть… – горько повторил Саул. – Не на меня приехал он посмотреть. – Он встал. – Пойдемте. Ионафану, Давиду и их свите тоже надо освежиться. Для всех здесь не хватит места.

Авенир задумчиво вытер лицо, оделся и вышел последним.

В действительности места для всех было достаточно.

### Глава 13. НАПРАСНАЯ МЕРА

Это произошло в конце праздника; после печенья с медом, сушеных фиников и миндаля в квашеном молоке, пританцовывая, вошли девушки. Они играли на систре и пели, их было шестеро – подведенные сурьмой глаза, алые губы, умащенные маслом волосы и короткие юбки. Они направились к царю и его свите, которые расположились на возвышении. Все они сидели на шкурах животных, уставленных блюдами и кубками.

«Слава! Слава Саулу-царю, избранному Бога! Слава Саулу – знамени Бога! Слава Саулу – покорителю неверных!» – пели они. Тамбурин сопровождал эти речитативы. Гости зааплодировали.

Саул улыбкой поблагодарил танцовщиц. Мелхисуа, Аминадав, Иевосфей и несколько офицеров эскорта были в угрюмом настроении. Разместившаяся неподалеку от них группа, состоящая из Ионафана, Давида и сопровождающих их офицеров, зааплодировала. Давид сиял; он мельком заметил, что выражение лица Ионафана изменилось от удивления до беспокойства.

Танцовщицы остановились перед ними и запели другую песню: «Слава, слава Ионафану, нашему славному воину! Слава, слава Ионафану, достойному сыну великого царя Саула! Слава, слава Давиду, победителю чудовища! Слава, слава Давиду, доблестному лейтенанту!»

– Будь благоразумен, – прошептал Ионафан Давиду. – Первая танцовщица – моя сестра.

Посматривая вокруг, Давид заметил, что взгляды соседней группы направлены в его сторону, при этом смотрящие старались скрыть свое внимание.

Ионафан аплодировал вяло, поддерживаемый офицерами, но Давид по-юношески азартно хлопал в ладоши, притворяясь, что пьян.

Он понял, что замышлялось. Он встал, чтобы плясать вместе с танцовщицами. Аплодисменты удвоились. Сверкнул взгляд Саула. Танцовщицы прошлись по саду и вернулись к месту царя. Они танцевали на месте, кружась, и шум систр поднимался до небес. Потом они разбрелись, отвечая на приглашения гостей, предлагавших им кто – вино, кто – печенье. За исключением одной, первой из танцовщиц. Она обратилась к Давиду. На вид ей было лет пятнадцать.

– Я пришла посмотреть на героя, рассказы о подвигах которого сотрясают наши дома, – сказала она без смущения.

– Если бы я знал твое лицо, то убил бы Голиафа только затем, чтобы завоевать твой взгляд, – ответил Давид.

– Ну, тогда предложи мне кубок, – попросила девушка. Это сделал Ионафан, который протянул ей его с иронией.

– Итак, мой брат – виночерпий героя, – сказала она огорченно.

– Твой брат – твой виночерпий, Мерова, – ответил Ионафан.

Она присела на краешек, так как девушки, достигшие половой зрелости, не могли сидеть с мужчинами.

– Ты умеешь только рубить головы? – спросила она Давида.

– Если бы они были из золота, то я сделал бы из них тебе ожерелье, – ответил он.

Она засмеялась. За соседним столом не упускали ни слова из их разговора.

– Тогда сохрани их для своей возлюбленной, – сказала она притворно кисло.

– Твои глаза подобны меду, глаза моей возлюбленной – уксусу.

Она засмеялась еще громче, но глаза ее оставались серьезны.

– У тебя сахарные уста, – сказала она.

– Чтобы быть равными твоим губам, – возразил он, добавив нежности во взгляд.

Ионафан слушал и улыбался, время от времени украдкой бросая взгляд в сторону отца.

– Есть ли у тебя сердце теперь, когда ты бросил камень в лоб Голиафу? – снова бесстыдно начала девушка.

Он откровенно рассмеялся, показав свои ослепительные зубы.

– Может быть, нужно, чтобы я положил свое сердце в пращу, чтобы добиться твоего? – спросил он.

Все сидящие за соседним столом услышали реплику, и даже Саул разразился смехом.

– Смотри, Мерова, как бы мне не назвать тебя лейтенантом! – бросил Ионафан.

Она притворно смерила его презрительным взглядом.

– Ты берешь женщин в лейтенанты?

Но вместо того, чтобы рассердиться, он засмеялся громче и протянул ей финик.

Царь решил, что время истекло, и встал. Царское место опустело, лишь несколько лейтенантов задержались на минуту.

Тихо опускалась ночь.

– Мне нужно удалиться, – шепнул Ионафан Давиду. – Будь осторожен.

Давид кивнул в знак согласия и покинул сады. Он устремился на край плоскогорья, которое завершало долину, а на границе переходило в царские сады. Миндаль, яблоки, абрикосы простирались до долины, благоухая в темноте, когда поднимался ветер. Не было нужды оглядываться. Он знал, что за ним кто-то идет. Вскоре она догнала его. Она молча шла рядом.

– Ты откусила язык? – спросил он наконец.

– Я не должна быть здесь, – сказала она недовольно.

– Тогда почему ты здесь?

– Потому что ты красив.

– Но в темноте ты меня не видишь.

– Я увижу тебя завтра, если будет нужно.

– Ведь не взгляды же ты ловить пришла, – сказал он с нежностью. – И не своим глазам пришла ты угождать.

Она не ответила. Он положил ей руку на грудь. Она была развита. Была ли она девственницей? Она его не оттолкнула.

– Уже лето, – сказал он, рука, вздрагивая, скользила от одной груди к другой.

Она напрягла свое тело. Он привлек ее к себе и склонил так низко свое лицо к ее лицу, что волос не прошел бы меж их губами. Она прерывисто дышала, и он вдохнул в себя запах вина, которое она пила. Он ласкал ее груди через ткань платья, пока ее соски не стали твердыми. Тогда, нежно отодвинув ногу Меровы, он медленно поднял платье, потом тунику, и она тихо вскрикнула.

– Ты знаешь, как создан мужчина? – сказал он, взяв ее руку и направляя ее. Она снова вскрикнула.

– Это то, что ты берешь в себя от мужчины, – сказал он, опуская медленно, очень медленно свою руку по животу Меровы, пока не коснулся выпуклости тела. – И так, как ты меня ласкаешь, я тебя ласкаю, – шептал он, вкушая медленное, но несомненное влечение к нему этого женского тела, напряжение перед бурей. Она ждала, что он лишит ее девственности, и он это знал. Она была обещана победителю Голиафа, следовательно, она ему принадлежала. Но Саул хотел, чтобы он ее изнасиловал, чтобы быть обесчещенным, а Давид насиловал только сердце. Он склонился к ней и вспомнил девушку, которую оставил по дороге в Вифлеем.

Она уперлась спиной в руку, которая ее поддерживала.

– Так будет с тобой в том случае, если я возьму тебя в жены, – сказал он, все еще наклоняясь над ней. Он угадал взгляд, который она устремляла на него в темноте. – Но тогда это не будет украдкой. Ты можешь только знать, что почувствуешь, но ты остаешься девственницей. И ты сможешь, если ты осмелишься это сказать, подтвердить, что Давид мужчина.

Она растерялась.

– Ты меня не взял, – сказала она. – Будут говорить, что я уродина.

Он рассмеялся.

– Где скажут это, если это не во дворце? Ни одна царская дочь не уродлива, Мерова, а ты меньше других.

– Но я твоя! Мой отец обещал меня победителю Голиафа.

– Что же он не сказал мне это сам?

– Вот поэтому ты не взял меня? – спросила она.

Он тихо и горько засмеялся. Вот сколько стоила ему слава! Народная слава, любовь царевича, ревность царя, а потом недостойные интриги, инструментом которых была одновременно хитрая и наивная девушка.

– Но ты можешь приходить за удовольствием каждый вечер, – предложил он насмешливо.

Она поднялась и ушла быстрым и раздраженным шагом. Мерова, однако, была упорной. А может быть, действительно влюбленной. Или и то и другое. Она вернулась в следующие вечера, настойчиво добиваясь своей цели, используя для этого все тонкости, которыми она владела инстинктивно или которые были рекомендованы ей сожительницами дворца. Но если он извлекал из этого удовольствие, не уступал и смеялся, неистово избегая главного, то она старалась его то оцарапать, то покрывала поцелуями.

Каждый вечер он рассказывал все Ионафану, которого это забавляло, но и тревожило: сколько дерзости у девственницы, его родной сестры, и настойчивости у отвергнутой девушки, а также интриг, замышляемых Саулом и его людьми. Но в конце всегда взрывы смеха Давида и Ионафана, руки, лежащие на плечах товарища, вся эта интрига только еще больше объединяла их. Хитрость не удалась. Дворцовые сплетники скоро рассказали молодым людям, что повитуха осмотрела Мерову и подтвердила ее невинность. Давид, безусловно, не был равнодушен к женщинам, он не был рохлей, но у него не было и намерения становиться тайно зятем своего возлюбленного.

– Впрочем, это ничего бы не изменило, – сказал как-то Ионафан. – Я хочу сказать – ничего в нашей дружбе.

Давид размышлял над этим: в конце концов, он вышел победителем. Его позабавила царская интрига, а Мерова и правда была в его вкусе. И может быть, если бы Саул ему официально отдал ее руку, он бы с удовольствием женился на ней. Однажды утром Ионафан напомнил своему отцу, что Давид ждет награды, обещанной победителю Голиафа, тем более что это было обещано публично.

Саул выслушал просьбу с невозмутимым лицом и не сделал никакого комментария. Но вечером, в начале трапезы, в присутствии своих сыновей и Давида равнодушным тоном объявил, что решил отдать руку Меровы Адриэлу из Мехолы, знатному человеку, которому он был обязан. Все взгляды были направлены на Давида, ведь именно ему публично была обещана награда. Оскорбление, однако, было встречено улыбкой. Он поднял рог с вином и выпил за успех жениха и невесты. Жест вывел из себя Саула, который, повернувшись к Давиду, бросил:

– Итак, пей!

По лицу Ионафана пробежали судороги. Его отец не только публично обнаружил свое предательство. Но еще свою досаду и, более того, свою зависть. Царь завидовал победившему юноше. Настоящим царем впредь будет Давид. Царство будет разделено между ним и Ионафаном.

– Мерова была обещана победителю Голиафа, – вновь сказал Саул, опустив глаза, – но у меня есть другая дочь, которая достанется этому победителю. Однако при условии…

Он поднял глаза на присутствующих, выждал время, чтобы произнести: «Пусть этот победитель заплатит мне выкуп». У каждого перехватило дыхание. Царь просит выкуп? Царь?

– Я хочу получить крайнюю плоть от ста филистимлян, – сказал Саул. – Мы выезжаем завтра.

Необычность и явная непристойность требования оскорбили слух присутствующих. Даже Малхис, который не любил Давида, выглядел потрясенным. «Он потерял разум! Он обезумел от зависти!» – сказал он своему адъютанту. Авенир следил за происходящим с удрученным видом. Но страннее всего среди этой бури выглядело поведение Давида.

– Ну, так выпьем за этот выкуп! – ответил он, поднимая рог и не прекращая улыбаться.

Иевосфей, до сих пор сидевший тихо и неподвижно, встал и торжественно сел около Давида. Все следили за его действием, а брови Саула нахмурились.

– Я пью за победу Давида, – сказал он проникновенно. – Я пью за сто краеобрезаний, которые достанет мой зять. – И он обнял Давида за плечи. Потом он опустил руку на блюдо, вытащил кусок птицы и протянул его Давиду жестом любовника или раба. Давид взял его, не отводя глаз от взгляда Иевосфея. «Этот юноша пленит нас всех, – прошептал адъютант Малхис. – Всемогущий с ним».

– Подождем, что скажет Самуил, – ответил Малхис зловещим тоном.

### Глава 14. ВЫКУП

Филистимляне решили взять Гиву и уже три дня готовились к осаде. Прибывшие шефелы, следуя по реке Сорек, собрали своих, рассеянных по горам Хеброк, в долине Рефаим и устроили лагерь в миле на юг от Села[3].

Иудеи, численностью десять тысяч, вышли на заре, намереваясь разрушить лагерь и прогнать врагов за реку Кезалон. Авенир разделил их на пять отрядов по две тысячи человек, четырьмя командовали сыновья Саула, а пятый, в большинстве своем состоящий из лучников, был под его личной командой. Около тысячи солдат также были разделены на четыре группы, входившие в отряды под командой царевичей. Давид, у которого никакого звания не было, находился в отряде Ионафана и был вооружен одним мечом, который ему вручил Ионафан. Оправдываясь, он говорил, что ему не подошло никакое оружие. Издалека его узнавали по пышной шевелюре, по его обнаженному торсу, который прикрывал только жилет.

План атаки был прост: четыре группы окружали филистимский лагерь, конники брали приступом, а пехотинцы шли следом. Тылы подстраховывали лучники под командованием Авенира.

Филистимские отряды стояли около леса. Их наблюдатели заметили появление иудеев в первых отблесках зари и забили тревогу. Отряд Ионафана предпринял атаку на левый фланг, отряд Иевосфея – на правый, два других – в центр. Как только они вышли на досягаемость стрелы, тут же подверглись ответному удару филистимских лучников: дождь стрел, по филистимской тактике, обрушился на ноги, самую незащищенную часть тела. Несмотря на это, под укрытием широких щитов из кожи иудейские конники прорвали укрепления и первые ряды филистимлян. Лучники, потеряв дистанцию для стрельбы и не имея оружия, чтобы сражаться, обратились в бегство. Битва шла между пехотинцами и конниками, началась страшная резня.

После начавшейся атаки Ионафан, потеряв Давида из виду, встревожился. Мысль о том, что, возможно, друг мертв, поразила его так, что Ионафана охватил ужас. Несмотря на кровоточащую рану в ноге, пораженной стрелой, он шел вперед, укрываясь щитом, держа меч наготове.

В это время филистимляне, не потерявшие и пятисот человек, укрепили свои отряды около леса, чтобы дать отпор иудеям. Так что битва обещала быть долгой.

Но неожиданно в тылу филистимлян поднялась паника. Они принялись кричать, потом побежали беспорядочно, ломая свои ряды, и Ионафан был вынужден остановиться, удивленный таким оборотом событий. Вскоре он понял военный маневр своего так внезапно исчезнувшего друга. Сотня пехотинцев во главе с Давидом обошла лес. Просочившись тайком, его люди с тыла напали на филистимлян и застали врагов врасплох. Филистимлянам оставалось только бежать, но они падали под ударом отрядов Ионафана и Иевосфея. Иудейские лучники пошли в наступление, стреляя в центр отрядов неприятеля.

Давид пронзил своим мечом филистимлянина, и тут неожиданно один из его пехотинцев повалил его на землю. Стрела со свистом пронеслась в том месте, где только что была голова Давида, и вонзилась в дерево.

«Отступай ползком! – крикнул пехотинец. – Все отступаем ползком! Отдай приказ!»

Действительно, теперь им угрожали стрелы лучников Авенира. Давид отдал приказ. Они отступили в лес, укрываясь от стрел. Резким движением пехотинец, спасший жизнь Давиду, вытащил стрелу из дерева.

– Она предназначалась тебе, Давид, – сказал он, протягивая стрелу. – А теперь собирай выкуп, мой царевич!

# Примечания

1

На улице Рута Гравеолен было более девятисот видов кустов, широко используемых в древней античности. Листья, которые жевали, невзирая на их горький вкус, помогали переносить палящее солнце, но их сок в действительности оказывал тонизирующее действие. Белена, Hyoscyamus niger, содержит возбуждающие вещества гиосциамин и скополамин.

2

За два века до избрания Саула царем Израиля Гива – столица племени вениамитян – стала объектом карательной экспедиции других племен, потому что левит Эфраим, который остановился там на ночь с наложницей, смог найти приют лишь у одного старого человека – эфраимита, все остальное население отказалось его принять ночью, люди Гивы постучали в дверь старика, требуя, чтобы он выдал им своего гостя. Левит, чтобы избежать конфликта, отдал им его наложницу, которую они насиловали всю ночь и труп которой они бросили на пороге дома. (Судьи VIII, 19 – IX, 20). Экспедиция из «четырехсот тысяч человек» (возможно, в сто раз меньше) прибыла, чтобы наказать вениамитян за злодеяние. Из племени выжило лишь несколько человек. Гива, ставшая префектурой филистимлян, была отвоевана благодаря отваге Ионафана.

3

География Ветхого завета очень неточна. Это так же, как считают в холмах Иерусалима две Гивы – одну на севере горы Скопус, другую на юге Шафарсалама; две божественные Гивы – одну на реке Сувенит, другую, предположительно, считают Миспой, известной под этим именем после 587 г. до н. э. (поскольку существует другая Миспа, немного севернее). Я выбрал восточную Гиву в качестве города-столицы Саула по историко-географическим соображениям, согласно которым эта Гива является главной, расположившейся в центре населенных пунктов, эдакий город городов конца II тысячи и начала I тысячи до н.э. Она находится в центре сплетения важных водных каналов и в особенности стратегического господства большой оси сообщений севера-юга, составляющей долину Иордан: горный хребет, состоящий из горы Кармель, горы Самарии и Вифлеема и Иерусалима таким образом, что горы Иудеи образовывали позвоночный столб, контролирующий все государство филистимлян в военном отношении.