Джоан Смит
Босоногая баронесса

ГЛАВА 1

– Ты ни за что не догадаешься, Лаура! – воскликнула миссис Харвуд, отрывая от письма глаза.

Заканчивая завтрак, дамы сидели в небольшой гостиной своей усадьбы «Долина Дубов». Письмо было ярким событием в их однообразной жизни, и Лаура с нетерпением ждала, когда же ее мать скажет, какие новости принесло письмо.

– Чтобы представить Оливию светскому обществу, Хетти Тремур отправляет ее в Лондон!

Новость не была неожиданной и потому не вызвала у Лауры удивления, на которое рассчитывала миссис Харвуд. Конечно же, кузина Оливия, унаследовавшая от своей матери титул баронессы Пильмур, а также, помимо других обширных владений, оловянный рудник в Корнуолле, должна была поехать в Лондон, чтобы выйти замуж. Она была единственной титулованной родственницей Харвудов и предметом семейной гордости и зависти.

– Маленькая Оливия выросла, – ответила Лаура, – мы не видели ее пять лет. Последний раз они навещали нас в Лондоне в тот год, когда я была представлена высшему свету.

Тогда всех интересовала теперь уже покойная мать Оливии, но смутно Лаура числила и сорванца-девчонку с рыжими волосами. Выросшая же Оливия, должно быть, превратилась в настоящую леди.

Миссис Харвуд взволнованно продолжала чтение письма, уверенная, что его абзац сотрет с лица спокойную улыбку ее дочери.

– Здесь еще кое-что, Лаура, – сказала она, бросив взгляд на страницу. – Оливию будет сопровождать ее тетя, но Хетти Тремур – самое ленивое существо во всем подлунном мире, и потому она просит, чтобы ты поехала с Оливией и показала Лондон. Что ты думаешь по этому поводу?

Улыбка миссис Харвуд подсказывала Лауре, что ей выпадает необычайное удовольствие, но Лаура, выслушав мать, застонала про себя. Ее собственный Сезон в Лондоне был единственным мрачным пятном в солнечной до того жизни. Выросшая провинциальной тишине Уилтшира, она не нуждалась в этом Сезоне и не получила от него ни малейшего удовольствия. И при этом каким-то отдаленным образом в ее сознании тот Сезон связывался с баронессой Пильмур: в семье витал дух зависти и соперничества, мать Лауры мечтала, чтобы ее дочь отхватила себе титулованного мужа и сравнялась в социальном положении со своей кузиной. Но у Лауры не было амбициозных желаний матери.

– Чтобы я показала Лондон? – воскликнула Лаура, поразившись абсурдности предложения. Слепой будет вести слепого, мама! Миссис Тремур известно, что я не получила ни одного предложения о замужестве во время своего Сезона. Как же я смогу что-то подсказать Оливии? К тому же, вряд ли ей понадобится помощь: она богатая наследница, хорошенькая собой впридачу, если, конечно, она не переменилась за прошедшие пять лет.

– Ты должна поехать, Лаура, – настойчиво произнесла ее мать, – Теперь все будет по-другому! В прошлый раз мы никого не знали, а в этот Сезон джентльмены потянутся к Оливии, и ты обязательно с ними тоже познакомишься.

– И обязательно услышу от какого-нибудь франта предложение руки и сердца, сделанное богатой и хорошенькой баронессе, – приглушенно ответила Лаура. – Столь близкое соседство с дамой, которая, нет сомнений, станет звездой Сезона, сделает меня еще менее заметной, чем прежде, мама! Я не осмелюсь поставить свою бледную свечу рядом с ослепительным солнцем баронессы Пильмур.

– Хетти и меня приглашает, – добавила миссис Харвуд, краем глаза наблюдающая за дочерью.

Жизнь в Уитчерче была унылой с тех пор, как не стало мистера Харвуда, и хотя миссис Харвуд не помышляла о новом браке, волнующая и бурная жизнь Лондона могла ее развеселить.

– Отправляясь с Оливией в Лондон, Хетти боится, что ей не угнаться за ней: у нее побаливает спина. Она надеется, что я помогу присмотреть за тобой и Оливией. Думаю, будет интересно, дорогая! – уговаривала миссис Харвуд дочь.

Было ясно, что миссис Харвуд сгорает от желания поехать в Лондон, и Лауре пришлось признаться себе, что и в ней пробудился к поездке некоторый интерес, омрачаемый, правда, страхом вновь быть выставленной на рынке невест. Она потерпела неудачу в семнадцать лет, и единственное, что изменилось за прошедшие пять лет, так это то, что она потеряла свежесть юности, и ее шансы стали еще меньше, чем прежде. Как было бы хорошо, просто поехать в Лондон и насладиться удовольствиями города: театром, концертами, прогулками и приемами-не беспокоясь при этом о приобретении мужа.

Миссис Харвуд продолжала внимательно изучать письмо, время от времени подкидывая Лауре пикантные новости, которые могли бы соблазнить ее дочь на поездку:

– Хетти сняла особняк лорда Монтфорда, это огромный дом на углу Чарльз-стрит… Она собирается дать бал… Уже заказаны билеты в оба театра. Ты помнишь, Лаура, как мы не могли попасть на премьеры?… И нам не придется истратить ни пенса. Послушай, что она пишет: «Будут оплачены все ваши расходы. Мне бы очень хотелось, чтобы дорогая Лаура согласилась позаботиться об Оливии. Осмелюсь заметить, ты знаешь о Лондоне не меньше Хетти Тремур.

Не думаю, чтобы она хоть когда-либо выезжала из Корнуолла. Как, должно быть, она страшится поездки, этого сурового испытания. Мне кажется, отказывать ей в помощи просто не по-христиански.

Лаура перехватила еще один полный надежды взгляд миссис Харвуд и поняла, что ехать придется. Мать управляла ею не железной рукой, а слезами, но в своей тактике она могла быть совершенно безжалостна, и сейчас она уже использовала крупную артиллерию – чувство вины, потом она принялась бы горевать, что у нее нет внуков и вряд ли когда-либо будут, так как в Уитчерче нет partis[1]. Лаура поспешила согласиться. Хорошо, она поедет, но на этот раз без больших надежд. Ее нежное сердце ожесточилось, теперь оно не будет страдать от равнодушия джентльменов. Возможно, она поможет немного Оливии, ведь она старше и более объективна. По крайней мере, она сумеет распознать охотника за приданым.

– Хорошо, мама, мы поедем, но я хочу, чтобы ты поняла меня правильно и не старалась бы на этот раз найти мне жениха, Я поеду ради собственного удовольствия.

Миссис Харвуд взглянула на нее, как на сумасшедшую.

– Лаура, ты не хочешь выйти замуж?

– Конечно, хочу, мама, и как только мы вернемся, я присмотрюсь к местным джентльменам, кому-нибудь, наверняка, нужна в имении хозяйка.

Миссис Харвуд не обратила внимания на последние слова Лауры. В Уилтшире не было джентльменов, за которых Лаура могла бы выйти замуж, а если бы они и были, ее дочь и пальцем бы не шевельнула, чтобы их на себе женить. Временами ей казалось, что ее дочь ребенок, оставленный феями взамен похищенного.

Миссис Харвуд вскочила с дивана:

– Пойду принесу журналы мод. Нам потребуются новые наряды. А твои волосы, Лаура! Ты должна что-то сделать с этой копной сена!

После ухода матери Лаура еще долго сидела в гостиной, размышляя. Ей хотелось и в то же время не хотелось возвращаться на сцену своего унижения. Ее затопила горячая волна воспоминаний о том Лондонском Сезоне: бесконечные балы, на которых она часами просиживала у стен, наблюдая, как танцуют другие. Иногда она танцевала со второсортными джентльменами. Ей не хватало хитрости и умения, чтобы показать себя с лучшей стороны. Она чувствовала себя наивной и неуклюжей. Ее наряды казались провинциальными. Вино вызывало головную боль. В тех редких случаях, когда на нее обращал внимание какой-нибудь франтоватый молодой человек, она лишалась дара речи Маме не удалось добиться приглашения к Альмакам… Те шесть недель были худшими в ее жизни, и когда они покинули Лондон, Лаура вздохнула с облегчением и поклялась никогда больше не подвергать себя подобному унижению.

Ну что ж, она и не подвергнет. На этот раз все будет по-другому. По крайней мере, теперь она знает, что не стоит заказывать платья у миссис Эггертон, деревенской портнихи. Чтобы воспользоваться услугами французской модистки, она съездит в Андовер. И в Лондон они приедут за неделю до начала Сезона, чтобы успеть купить все необходимые настоящей леди принадлежности туалета. Те джентльмены в черных фраках, что отворачивались от нее, едва удостоив ее взглядом, на этот раз, наверняка, примутся волочиться за Оливией, и потому не смогут обращаться с прежней насмешкой к подруге и кузине баронессы. Но самая действенная ее защита-это то, что ей никто из них не нужен. Она будет зрителем, наслаждающимся игрой актеров. Тем не менее, и зрителю на одном из величайших представлений Англии необходим налет городского лоска. Лаура вновь вернулась к мыслям о нарядах, которые заставили ее подойти к зеркалу. Она попыталась как бы со стороны оценить свою внешность.

Лаура увидела отражение молодой задумчивой дамы с легкой ироничной улыбкой, играющей на лице. Она вспомнила блистательных дам света и позавидовала отрешенности выражений их лиц. Мама, назвав ее прическу „копной сена“, имела в виду форму, а не цвет. Волосы Лауры были темно-каштановыми и лежали, как им вздумается, При такой длине волос сохранить завитки довольно сложно. В Лондоне надо будет сходить к парикмахеру, чтобы он сделал прическу са la cheribime с короткими завитками, кокетливо окаймляющими лоб и виски.

Глаза же вряд ли можно изменить. Они не кривые, не косые, обыкновенного карего цвета, такие же глаза, как у многих других. Глаза есть глаза. А вот немногочисленные веснушки на носу придется отбелить лимонным соком.

С возрастом черты лица Лауры становились резче. Она разглядывала выступающие скулы и решительный подбородок. Этот подбородок в Лондоне она будет держать высоко, демонстрируя свое презрение. Ее стройная фигура привлекательна в утонченных, изысканных нарядах, а не в тех, что надевают дебютантки Сезона. Бантики и кружавчики ей никогда не шли, и так как для нее это будет не первый Сезон, нет нужды ограничивать себя белыми девичьими платьями.

Лаура почувствовала нарастающее возбуждение. До сих пор она не могла полностью оправиться от унижений своего прошлого Сезона, и возможно, сейчас у нее появился шанс заставить замолчать печальные воспоминания.

В течение нескольких недель жизнь в усадьбе „Долина Дубов“ состояла из спешного изучения журналов мод, выбора материала и фасонов, поездок в Андовер к мадам Ля-Ри и посланий в Корнуолл, в которых обсуждалась предстоящая поездка. Было решено, что Хетти и Оливия остановятся в Уитчерче по пути в Лондон и заберут Харвудов. По предложению Лауры они должны были прибыть в Лондон за неделю до открытия Сезона, чтобы в Лондоне продолжить приготовления. Единственное, что огорчало Лауру, так это то, что после первого Сезона у нее не осталось ни одной подруги, к которой можно было бы теперь заглянуть. Те немногие девушки, которых она знала чуть более чем поверхностно, сделали не блестящие, но достойные партии и вернулись с мужьями в провинции, год переписывались с Лаурой, затем их семьи стали пополняться детьми, и письма пошли на убыль, пока не прекратились совсем.

Поразмыслив, Лаура решила, что так оно и лучше. Не будет напоминаний о ее прежнем позоре. Она начнет Сезон с чистой страницы. Ее козырный туз – отсутствие надежд, и если только Оливия найдет себе хорошего супруга, Сезон можно будет считать удачным. А в том, что баронесса Пильмур отхватит себе лучшую parti Сезона, не было никаких сомнений.

ГЛАВА 2

В начале апреля баронесса Пильмур и ее тетя Хетти Тремур прибыли в „Долину Дубов“ в роскошной, но древней и крайне пыльной карете. Их берлина[2], с маленькими передними колесами и незначительно большими задними, исчисляла свое существование, по меньшей мере, с середины прошлого столетья. Крыша представляла собой зеленый кожаный купол, двери из красного дерева с позолоченными панелями были украшены розовыми цветами, венецианские ставни на окошечках защищали пассажиров от солнечных лучей, место для кучера напоминало гигантский башмак с задранным носом. Все приспособления были настолько внушительными и прочными, что шесть крепких лошадок, запряженных в карету, пыхтели от напряжения. „Этой карете место в музее, никак не на дороге“, – подумала Лаура. Ей хотелось смеяться, пока до нее не дошло, что именно ей и предстоит разъезжать по Лондону в этой колымаге. Хорошо, есть ставни, чтобы спрятаться от стыда.

– О, боже! Что же это такое? – слабым голосом спросила миссис Харвуд. – Особняк на колесах!

Лаура, выглядывая в окно гостиной, с нетерпением ожидала появления прибывших. Слуга, наконец, опустил лесенку, и дамы покинули карету. До последнего стежка на платьях они составляли полную гармонию со своей причудливой колесницей. Черная пелерина окутывала Хетти Тремур, а на шляпе живописно размещалось огромное гнездо темно-красных перьев. На Оливии был зеленый дорожный костюм, режущий глаза. Он был отделан тяжелыми золотистыми эполетами и множеством медных пуговиц. Ее шляпка подозрительно напоминала шляпу тети, но была меньше, а может быть, это только казалось из-за роста Оливии, примерно, в пять футов девять дюймов: Оливия выросла в крупную девушку. Двигалась она неуклюже, поглядывая по сторонам. Толпа поклонников, которую нарисовала в своем воображении Лаура, мгновенно испарилась, она испугалась, что баронессе потребуется все, до последней унции, олово ее рудника и все, до последней гинеи, приданое, чтобы привлечь внимание хотя бы одного скромного претендента.

Лаура мужественно улыбнулась, когда Оливия оказалась рядом и сняла шляпку. Несмотря на взъерошенность прически, волосы Оливии были красивы, а личико можно было назвать хорошеньким, если бы не обилие веснушек. Пара веселых голубых глаз свидетельствовала о жизнерадостном характере, а реверанс являл собою серьезную попытку грации.

Оливия подняла глаза и спросила:

– Я все сделала правильно? Мне давала уроки мадмуазель Дупре.

– Очень изящно, – похвалила Лаура.

У Хетти Тремур попыток грации не было. Она с трудом продвигалась медленными шагами больного человека, опираясь на черную сучковатую трость.

– Что за поездка! – она вздыхала. – Тебе, Ливви, придется выйти замуж за лондонского джентльмена, чтобы он мог отвезти тебя домой, потому что я и думать боюсь об обратной дороге в Корнуолл.

Ее желтоватое лицо казалось измученным, синяки под глазами свидетельствовали о бессонницах.

Прибывшие дамы с благодарностью опустились на диван.

– Я отдала бы сейчас многое за хорошую чашку чая, – сказала Хетти.

Принесли чай, и все время чаепития гости без устали нахваливали свою карету. Они не могли себе представить, как без нее проделали бы подобное путешествие.

– И как только люди выдерживают тряску в этих легких ландо и открытых экипажах, ума не приложу! – говорила миссис Тремур. – Наша берлина очень устойчива в пути, так ведь, Ливви?

– О, да! У нее четыре кожаные рессоры, которые ни за что не позволят ей перевернуться. Когда один нетерпеливый возница решил обогнать нас, перевернулась его карета, на дороге не было места для двух карет. Конечно, мы не можем ехать так же быстро, как более легкие экипажи, мы делаем шесть миль в час, зато мы в безопасности и можем путешествовать с удобствами.

Лауре представилась эта утомительная поездка. Карета, может, и безопасна, но если она перекрывает оживленную дорогу в Лондон, плетясь со скоростью шесть миль в час, то их жизни может угрожать ярость прочих путешественников.

– Ну как, дорогая, ты, наверное, ждешь не дождешься выхода в свет? – спросила у Оливии миссис Харвуд.

– Да, конечно, но меня охватывает дрожь при одной мысли, что я увижу королеву.

Ее наивный страх и вера в значимость быть представленной старомодной королеве Шарлотте были свидетельствами того, как далеко Корнуолл от Лондона.

– Ты приятно проведешь время на приемах и балах, – сказала Лаура.

– Я приготовила дюжину платьев, посоветуй, кузина, как их украсить? – попросила Оливия. – Ты, наверное, знаешь все о Лондоне. Правда, что там приемы и балы целыми днями?

– Да, когда наступает пик, – рассеянно ответила Лаура, и глаза Оливии загорелись.

– А как я хочу посмотреть лошадей в цирке Астли и животных в зверинце Эксетера!

Экскурсии не требовали непременного эскорта, и потому их легко обещали Оливии.

Миссис Тремур нуждалась, по меньшей мере, в трехдневном отдыхе, прежде чем решиться продолжить путешествие, и все эти дни Оливия не отходила от Лауры. Она следовала за ней повсюду, задавая вопросы и рассказывая о своей жизни, которая состояла, видимо, исключительно из верховой езды и бессистемных уроков, призванных подготовить ее к Лондонскому дебюту. Оливия была настолько по-детски простодушна, что Лаура вскоре искренне привязалась к ней. Было очевидно, что титулы и богатство не вскружили ее кузине голову. Она не важничала, но и не приносила извинений за свои деревенские нравы.

– Я никогда еще не гуляла с джентльменами и никогда не оставалась с ними наедине. Если кто-нибудь попробует поцеловать меня, я залеплю по физиономии, – доверительно поделилась Оливия с Лаурой как-то вечером. – Это не будет воспринято дикой выходкой, кузина?

– Не настолько дикой, сколь дик будет этот джентльмен. Ты будешь совершенно права… э… залепив ему по физиономии, но, возможно, не следует, когда ты будешь в Лондоне, пользоваться выражениями конюхов.

– Наши конюхи так не выражаются! Они сказали бы „вмазать по рылу“, – поделилась познаниями Оливия. – Я буду скучать по своей конюшне, большую часть времени я проводила на ней. Своего скакуна я хотела взять с собой, но тетушка Хетти сказала, что ты знаешь, где в Лондоне можно купить верховую лошадь.

– В Таттерсоллзе – посоветовала Лаура.

Оливия настолько слабо разбиралась в городской жизни, что Лаура с ее скудными познаниями, действительно, могла сойти за эксперта.

– Ты свозишь меня туда, – обрадовалась Оливия.

– Боюсь, дамы туда не ездят, Ливви. Придется попросить кого-нибудь из знакомых мужчин оказать нам услугу.

– Я счастлива, что у меня есть такая советчица, как ты. Не знаю, чтобы мыс тетушкой делали, если бы вы не согласились присоединиться к нам.

Лаура лишь неловко улыбнулась. До сих пор все шло хорошо, но в Лондоне у нее нет друзей среди джентльменов, которые могли бы выполнить подобное поручение, и, как только они окажутся в Лондоне, Оливия сразу же поймет это.

– Всегда можно нанять лошадь для верховой езды, – сказала Лаура. – Я обычно так и поступаю.

– Да, – неохотно согласилась Оливия, – но ведь лучших рысаков там не дают.

– Чтобы ездить по Лондону, вряд ли нужны лучшие рысаки. На Роттен-Роу скорость не так высока, как ты думаешь. Это даже не верховая езда, а скорее встречи с друзьями…

Оливия понимающе кивнула.

– Все-таки, время от времени надо будет уезжать за город и устраивать настоящие скачки, – сказала она. – А кто-нибудь из твоих знакомых мужчин станет сопровождать нас? Меня смущает только, кузина, одна вещь…

Лаура вопросительно взглянула на нее.

– Я удивляюсь, почему ты не приняла ни одного из предложений во время твоего первого Сезона или в последующие годы?

Лаура покраснела, но Оливия сама отыскала причину.

– Должно быть, ты очень разборчива. Мне нельзя быть такой привередливой. Тетушка сказала, у меня только один этот Сезон, чтобы найти мужа, но она считает, что с моим приданым и твоими связями это возможно.

Лаура не могла понять, как возникла эта иллюзия о ее огромном опыте и обширных связях. Возможно, для Оливии и ее тети любая дама, прошедшая через Сезон, считалась экспертом. В редких письмах, которые Лаура отправляла в Корнуолл, она упоминала о некоторых событиях года: нескольких балах, ассамблеях, недалеких поездках. Должно быть, из-за этих писем они и решили сделать ее наставницей Оливии, в то время как она вооружена не лучше них для того, чтобы провести Оливию мимо рифов и мелководий лондонского Сезона. Но она готова сделать все, что в ее силах, так как убедилась, что Оливия и Хетти Тремур знают о жизни светского общества столько же, сколько о строительстве соборов.

Пришел, наконец, день отъезда. Экипаж миссис Харвуд использовали для перевозки сундуков. Лаура надеялась уговорить дам совершить поездку в карете своей матери, а в берлине оставить багаж, но уговоры не возымели действия. Спине Хетти требовалась карета, которая бы особенно прочно держалась на дороге. А заодно и прочно задерживала бы движение.

К тому времени, как они подъезжали к Лондону, половина всех лондонских карет плелась за их колымагой, распростившись со всякими надеждами ее обогнать. Их берлина стала притчей во языцех лондонцев. За зеленый купол и медленный ход ее прозвали Черепахой. Но тяжелый корпус и кожаные рессоры, действительно, обеспечивали комфортабельное путешествие. Внутри кареты было столь просторно, что между сидениями установили раскладной столик, на который можно было класть рукоделие, книгу. Миссис Харвуд сказала:

– Как будто мы сидим дома на диване! Даже не заметно, что движемся!

– Мы, и правда, почти не движемся! – ответила, смеясь, Лаура. – Когда мы были на вершине холма, я выглянула из окна и насчитала девятнадцать экипажей позади, которые пытались обогнать нас. Кучера трясли кулаками и громко ругались.

– Неужели ругались? Карета так плотно закрыта, что я совершенно ничего не услышала.

Потребовались два дня, чтобы преодолеть семьдесят пять миль, отделявших их от Лондона. На закате второго дня берлина неуклюже прогрохотала к дверям прекрасного кирпичного особняка на Чарльз-Стрит.

– Как ты думаешь, он подходит нам? – спросила Хетти, тревожно поглядывая на Лауру, главного эксперта.

– В нем есть зал для бала, столовая на двадцать человек, вместе с домом мы наняли и слуг, из своих взяли только кучера, и, конечно, моя горничная и служанка Ливви выехали раньше нас, чтобы все подготовить к нашему приезду.

– Да, дом подходит превосходно, – вынесла приговор Лаура.

„Он намного лучше того небольшого домишка, из которого я отправилась на презентацию пять лет назад“, – добавила она про себя.

Внутри дом был – сама элегантность. Внушительный дворецкий Коллинз приветствовал их у дверей и провел в вестибюль с мраморным полом. Из ниш в стенах на них уставилось множество статуй. Слева взор привлекала изящная лестница, плавно устремлявшаяся вверх.

Они прошли в огромный салон. Он представлял собой грандиозное зрелище. Потолок был украшен рельефами, два камина были работой удивительного мастерства, основной цветовой тон салона задавался шторами и диванами, светло-золотистыми, их сияние напоминало солнечный свет. Немного зеленых красок можно было заметить на ковре и стульях необычной формы, что создавало впечатление лесной поляны.

– Мы сняли меблированный дом, разумеется, – сказала Хетти. – Лорд Монтфорд в этом году не собирается в Лондон. Управляющий его имением сказал, что бедняжке нужны деньги. Должно быть, он в сильное нужде, раз сдает дом незнакомым людям за тысячу фунтов стерлингов.

– Кругленькая сумма за шесть недель! – воскликнула миссис Харвуд. – Я чувствую себя ужасно, пользуясь его стесненным положением, но мы, наняв слуг, избавили его от необходимости их содержать, так что всего он получает две тысячи. Надеюсь, эти деньги помогут лорду Монтфорду залатать его финансовые бреши. Ну а сейчас, что вы скажете насчет чашечки чая?

Хетти, опираясь на трость, проковыляла к самому неудобному на вид стулу и опустилась на него со стоном облегчения. Ее спина оперлась на твердую спинку стула.

Оливия нашла шнур звонка и потянула за него. Через минуту появились слуги с подносами, уставленными деликатесами и чайниками. Вечер дамы провели, обустраиваясь и просматривая журналы балов, приемов, вечеров и прочих увеселений.

– А как в городе узнают о нашем приезде? – спросила Хетти,

– Надо дать объявление в журналы, – подсказала Лаура.

Хетти только покачала головой, услышав столь мудрый совет, и еще раз повторила, что не знает, чтобы они без Лауры делали.

ГЛАВА 3

Оливия и Хетти были не настолько уж наивны, чтобы вообразить себе, что есть на свете что-то более важное, чем поездка по магазинам, которая и была предпринята на следующее же утро. Крайне необходимо было посмотреть, что есть в продаже, а также нужно было как следует разглядеть туалеты лондонских дам.

Лаура опасалась, что Оливия для поездки вновь наденет свой зеленый костюм с медными пуговицами. Предусмотрительно она зашла к ней и как раз застала Оливию и ее горничную Фанни, деревенскую девушку лет двадцати пяти – двадцати шести, перебирающими платья в гардеробе.

Внешне Фанни напоминала кухарку, причем не только своими фартуком и чепчиком, но и полным отсутствием хотя бы отдаленного намека на элегантность, хотя обычно горничные настолько элегантны, насколько это позволяют подаренные им поношенные платья госпожи.

– Что мне одеть, кузина? – спросила Оливия и застыла в ожидании ответа.

Впервые Лаура получила возможность обследовать полностью весь гардероб Оливии. Зрелище нельзя было назвать веселым. Сколько же денег было ухлопано на приобретение этих дорогих тканей и на пошив лишенных вкуса платьев, пригодных разве что для презентации жены мясника в Корнуолле! Однако недостаток состоял главным образом в излишествах. Лаура надеялась, что опытная портниха сумеет усмирить это буйство нелепых фантазий. Она выбрала скромный костюм и голубую накидку.

– Бог мой! – воскликнула Фанни. – Неужели вы в самом деле наденете эту старую тряпку, в то время как шкаф ломится от новых платьев? Вас поднимут на смех, мисс Ливви!

– Мисс Харвуд лучше знает, что сейчас носят, – произнесла Оливия и протянула Фанни платье, но в ее словах не было уверенности.

Трудно было разобрать невнятное ворчанье Фанни, сводившееся, по всей видимости, к тому, что мисс Харвуд боится соперничества. Когда горничная вышла, Лаура спросила:

– Ты всегда позволяешь своим слугам высказываться столь свободно?

– Не обращай внимания на Фанни! – ответила Оливия. – Она, конечно, брюзга, но я не могу плохо с ней обращаться, потому что она меня любит, как сестра.

Прежде чем покинуть дом, оставалось преодолеть еще одно препятствие, а именно – запретить показываться на оживленных улицах Лондона в берлине.

– Она слишком громоздка, застопорит любую улицу, перекроет движение, – объяснила Лаура. – Даже наша дорожная карета великовата, но, так как у нас нет выбора, нам придется пользоваться ею.

– А как же моя спина? – требовательно вопросила Хетти.

– В нашей карете сиденья жестче, чем в вашей, – уверила ее миссис Харвуд.

Настойчивость Лауры вызвала легкую неприязнь к ней, но в конце концов дамы сели в карету Харвудов, установив перед этим для спины Хетти специальную обитую войлоком доску, к которой тетушка испытывала большие чувства уважения и привязанности и которую называла не иначе как „душкой-откидушкой“. Миссис Тремур привезла ее с собой из Корнуолла на тот случай, если спинки стульев лорда Монтфорда окажутся недостаточно твердыми.

Когда они проезжали по Нью-Бонд-Стрит и можно было, протянув руку, дотронуться до других экипажей, Хетти признала, что берлина, действительно, не подходит для Лондона.

– Нужно купить карету для города, – сказала она так же спокойно, как если бы речь шла о новой шляпе.

– Друг Лауры все устроит, – поддержала тетушку Оливия. – Он также приобретет для меня лошадь на аукционе в Таттерсоллзе.

– Кто этот джентльмен, Лаура? – поинтересовалась Хетти. – Не черкнешь ли ты ему записку с приглашением навестить нас?

Лаура понятия не имела, о ком идет речь, а потому она сказала:

– Я подумаю.

Единственное имя, которое пришло ей при этом на ум, было именем их кучера. Ну что ж, в случае крайней нужды Паркинз справится с поручением.

Покинув карету, дамы провели восхитительный час, от одного магазина переходя в другой, накупая безделушек и разглядывая туалеты встречных женщин.

– Леди скуповаты на наряды, – пришла к выводу Хетти. – У нас дома по воскресеньям в церкви Св. Ивза вы могли бы увидеть шляпы и получше!

Лаура внимательно рассматривала в витрине коллекцию шелковых примул, угадывая, не добавят ли они модного шика ее прошлогодней шляпке, как вдруг кто-то дотронулся до ее руки, и мужской голос произнес:

– Мисс Харвуд, если не ошибаюсь?

Лаура удивленно обернулась и узнала мистера Медоуза. Вряд ли она могла назвать его другом, но – одним из старых знакомых. Хотя он и не жил в одном с ними церковном приходе, но имел в нем родственников, и потому время от времени мистер Медоуз появлялся на приходских сборах. Почтенный холостяк с небольшим состоянием и довольно приятной внешностью, он не принадлежал к типу джентльменов, способных внушить страсть. Это был высокий, несколько неуклюжий мужчина с темными волосами и правильными чертами лица, однако, ему не хватало той живости, что могла бы даже позволить ему слыть красавцем.

– Мистер Медоуз? Какой приятный сюрприз!

– Вы в Лондоне? Прибыли на Сезон? – спросил он.

– Да, с кузиной.

Лаура представила всех дам, и они немного поболтали, стоя среди уличной толпы.

Если бы Лаура встретила мистера Медоуза в Уитчерче, они просто перекинулись бы парой фраз, но, встретившись в таком большом городе, как Лондон, они ощутили большую близость.

Мистер Медоуз вежливо попросил позволения угостить дам чашечкой кофе. Хетти живо заинтересовалась предложением, и, не тратя лишних слов, мистер Медоуз провел дам в закусочную.

– Где вы остановились? – спросил и получил ответ мистер Медоуз.

– Надеюсь, вы навестите нас в свободную минутку, мистер Медоуз, – сказала Лаура. – У нас не так много знакомых в Лондоне.

– Барон Пильмур в городе? – спросил мистер Медоуз и убедился в том, что подозревал: баронесса приехала для того, чтобы найти себе мужа.

– Откуда вы? – спросил он ее с возросшим интересом.

– Я из Корнуолла, – ответила Оливия.

– У вас было долгое путешествие, – произнес мистер Медоуз, улыбаясь баронессе и Хетти Тремур.

– Мы никогда бы не проделали его, если бы не наша берлина, – сказала Хетти. – Старая дорожная карета причиняет, правда, некоторые неудобства проезжающим по дороге, но зато в ее салоне прекрасные условия для длительного путешествия.

На лице мистера Медоуза появилась легкая улыбка удивления:

– Берлина, вы говорите? Думаю, я… видел ее. У нее зеленая круглая крыша?

Он встретился глазами с Лаурой. Она вспыхнула.

– Миссис Тремур собирается купить городской экипаж, – сказала Лаура.

– А мне хотелось бы приобрести скаковую лошадь, – добавила Оливия, подбрасывая Лауре многозначительный взгляд.

Лаура догадалась, чего она добивается, и так как мистер Медоуз был настроен чрезвычайно дружелюбно, она решила попросить:

– Может быть, вы дадите нам совет, мистер Медоуз, мы всего лишь женщины, а иногда так нужна в делах мужская помощь.

Нет лучшего способа польстить джентльмену, как попросить его совета по поводу лошадей и карет. Мистер

Медоуз знал с полдюжины великолепных экипажей, упряжек, лошадей, и в течение следующего получаса дамы с удовольствием перечисляли ему свои нужды. Оливии требовался резвый скакун, а что касается кареты, то мистеру Медоузу дали понять, что деньги не составляют проблему, главное и единственное требование – твердая спинка сиденья.

После двух чашек кофе мистер Медоуз проводил дам к карете и обещал посвятить остаток дня решению их проблем, чтобы вечером зайти с отчетом.

– Он истинный джентльмен, – сказала Хетти и в очередной раз повторилась. – Я так благодарна тебе, Лаура, за то, что ты поехала с нами. Мы с Ливви понятия не имели, как раздобыть экипаж и лошадей.

К ленчу дамы вернулись домой. Лаура была в прекрасном настроении. Она радовалась, что мистер Медоуз вовремя пришел ей на помощь, но едва ли один единственный джентльмен мог составить необходимый для успешного дебюта Ливви круг знакомых. Обсуждая это со своей матерью, они решили, что раз уж они встретили мистера Медоуза, надо бы черкнуть пару слов миссис Обри, тете мистера Медоуза. Именно ее он навещал в Уитчерче. Она была надменна и деспотична, но могла открыть для них некоторые лондонские двери.

– Не успели они окончить письмо, как к дверям подошел Коллинз и объявил:

– Миссис Обри с визитом к миссис Харвуд.

В Уитчерче миссис Обри считалась почтенной и влиятельной дамой. Она жила в прекрасном особняке. Ее сестра вышла замуж за лорда Перри, а сама она отхватила члена Парламента. В „Долине Дубов“ ей случалось появляться лишь в преддверии выборов.

В большом пруду Лондона миссис Обри была, конечно, мелкой рыбешкой, но в их положении и мелкую рыбешку не стоило отвергать. К тому же, год назад миссис Обри выпускала в свет свою единственную дочь, а потому должна была быть аu courant[3], что необходимо для успешной презентации девицы.

Высокая леди с острыми чертами лица, успешно тратившая свое содержание на шикарные туалеты, вплыла в особняк на Чарльз-Стрит без обычной надменности. Она расточала улыбки, но даже во время приветствия Харвудов не отрывала оценивающего взгляда от баронессы. Оливия была целью ее визита. Вельможная дама надеялась, что ее племянник сможет окрутить самую богатую невесту Сезона. Ей предстояло разведать планы Харвудов в отношении девушки.

Мисс Обри огорчилась, обнаружив, что Оливия, хотя и не писаная красавица, но, однако, вовсе не дурна собой: значит, соперничество будет жестоким, жаль. Высокий рост девушки не смутил миссис Обри, ее племянник сам повыше каланчи.

– Я тотчас же отправилась к вам, как только Роберт сообщил мне, что встретил вас, мисс Харвуд, – произнесла она, фальшиво улыбаясь Лауре – Зная, что в вашем списке приглашений скоро не останется свободного местечка, я решила поторопиться, чтобы заручиться вашим согласием отобедать у меня, скажем… завтра?

Баронесса и Хетти не отрывали глаза от Лауры, ожидая указаний

– Так как мы приехали вчера, то пока мы еще не очень заняты, и очень мило с вашей стороны пригласить нас, миссис Обри, – ответила Лаура и продолжала. – Мы как раз обсуждали наши предназначенные к выходу туалеты. Может быть, вы подскажете нам, к какой модистке лучше обратиться?

– В это время года все они очень заняты, но я попрошу позаботиться о вас свою портниху, мадам Дюпуи. У француженок особый шик, вы не находите?

– Да, конечно, – согласилась Лаура и упомянула мадам Ля-Ри из Андовера.

Миссис Обри сделала комплимент баронессе по поводу дома лорда Монтфорда, выразила восхищение мужеством Оливии и миссис Тремур, решившихся на столь утомительный путь из Корнуолла, и хвалила все подряд, что только попадалось ей на глаза и язык.

Подали чай. За чаепитием Лаура намеками пыталась выведать, какие развлечения готовит им Сезон.

– О ком все говорят в этом году, так это о лорде Хайятте, – сказала миссис Обри. – Он у всех на устах.

Стремительная слава этого человека дошла до Уитчерча, но не достигла Корнуолла. Лаура сразу вспомнила это имя:

– Художник? Я видела копию его портрета леди Эмили Купер.

– Леди Эмили чрезвычайно довольна портретом, Хайятт изобразил ее красавицей, – сказала миссис Обри, пренебрежительно приподняв бровь. – О, да! Он великолепный художник! У него сейчас выставка в Сомерсет-Хаус. Народ валит толпами. Все леди Лондона соперничают между собой, стремясь добиться от него согласия нарисовать их.

Прикрыв рукою губы, миссис Обри дала понять, что поделится сейчас с ними чем-то особо ценным:

– По секрету, свою дочь я и близко бы не подпустила к этому человеку. Беспутник! Он выставляет напоказ свою любовницу, леди Деверу, вдову баронета. Говорят, она легкомысленна и фривольна, но ее принимают повсюду с тех пор, как она опутала Хайятта. Она чудовищно хороша собой, судя по ее портрету.

– Надеюсь, мы не слишком упадем в собственных глазах, если сходим взглянуть на работу мистера Хайятта, – неуверенно сказала миссис Харвуд.

– Ни в коем случае не упустите эту возможность! Вы встретите там все общество. Я уже видела выставку, но Роберт еще не был, и он собирается посетить Сомерсет-Хаус. Я скажу ему, что вы тоже интересуетесь выставкой, – миссис Обри взглянула пытливо и с опаской: не всплывет ли имя еще какого-нибудь собирающегося сопровождать их джентльмена.

Невероятно, но Роберт, как оказывается, опередил всех. Факт вдвойне замечательный, если учесть, что обычно Роберт медлительнее улитки.

Прежде чем окончательно откланяться, миссис Обри взяла дам под свою опеку на весь следующий день: утром она пришлет к ним мадам Дюпуи, во второй половине дня Роберт повезет их на выставку, а вечером они отобедают у нее. Окрыленная успехом, она направилась к подругам хвастаться, что помогает своим соседям по Уитчерчу в презентации богатой невесты, баронессы Пильмур – сорок тысяч приданого, не считая имения и оловянного рудника в Корнуолле!

Вечером заехал мистер Медоуз, чтобы доложить о своих успехах в поисках кареты и лошади для Оливии. Он уверил дам, что будет счастлив сопровождать их в Сомерсет-Хаус завтра днем.

Баронессе Пильмур, проводившей обычно дни в верховой езде, а вечера в картежных играх со слугами, ее новая жизнь казалась безумно интересной.

– Пока мы не найдем для вас нечто совершенно потрясающее, вы можете пользоваться моим экипажем, – сказал мистер Медоуз.

Его глаза встретились с глазами Лауры, и она вновь заметила в них улыбку. На минутку, пока Оливия помогала миссис Харвуд поудобнее пристроить „душку-откидушку“ Хетти Тремур, они остались наедине, и мистер Медоуз наклонился к Лауре и сказал:

– Я правильно понял, что берлина баронессы – именно та самая колымага, что застопорила вчера движение на расстоянии десяти миль к востоку от Лондона?

– Совершенно верно, мистер Медоуз, и чем скорее вы найдете подходящий для города экипаж, тем лучше.

– В витрине одного из магазинов вывесили карикатуру. Берлину окрестили Черепахой. Весь город сгорает от желания узнать, кто ее владелец. Баронесса, безусловно, станет самым большим оригиналом Сезона.

Его шутливый тон подсказал Лауре, что любопытство города рано или поздно будет удовлетворено.

– Мы упали в глазах общества, даже еще не представ перед ним? – рассмеялась она.

– Напротив, когда я упомянул, что встретил баронессу, полдюжины джентльменов потребовали, чтобы я их представил ей, и то, что о ней ничего неизвестно, возбудило сильнейшее любопытство. Вы будете на балу у леди Морган в конце недели? Это первый большой прием Сезона.

Лаура нахмурилась, как бы припоминая, получено ли приглашение.

– Я не уверена…

– Обязательно приходите, – настаивал мистер Медоуз.

– Не могу сказать, знакома ли баронесса с леди Морган, но точно знаю, что я нет.

– Тетя все устроит!

„Душку-откидушку“, наконец, установили. Общая беседа продолжалась еще минут двадцать, после чего мистер Медоуз откланялся.

– Самое лучшее сейчас для нас – это лечь спать, – сказала Хетти. – Завтра нас ждет суматошный день. Не знаю, может, достаточно будет сопровождения мистера Медоуза в Сомерсет-Хаус? Как ты думаешь, Лаура, мне обязательно идти на выставку с вами?

– Нет, если вам удобнее остаться дома, мэм, – ответила Лаура.

– Я пойду на обед к миссис Обри, но что касается всего остального… Мне кажется, мы можем положиться на мистера Медоуза. Он позаботится о вас и не позволит мистеру Хайятту добраться до Ливви.

Наподобие Лауры, мистер Медоуз в глазах миссис Тремур поднялся до высоты божества.

Ночью, лежа на огромной кровати, покрытой балдахином, Лаура не могла поверить, что все обернулось так удачно – благодаря мистеру Медоузу! При более близком знакомстве этот джентльмен оказался лучше, чем она о нем думала. Она даже заметила у него чувство юмора, которое прежде не знала за ним.

В Лондон Лаура приехала без надежд на замужество, но сейчас ей показалось возможным хотя бы пофлиртовать с мистером Медоузом.

Она заснула счастливым сном младенца, чтобы, проснувшись, окунуться в бурные события следующего дня.

ГЛАВА 4

Мадам Дюпуи показалась Оливии тираном. Баронесса Пильмур, хоть и прислушивалась к советам, все же имела свое мнение. Но, к несчастью, в ее понятии нагромождение украшений и означало элегантность. Она возражала, чтобы с ее платьев сняли кружева, блестки, ленты, банты, пуговицы.

– Не могут быть одновременно цветы и кружева на лифе, ma chere[4], – говорила мадам Дюпуи. – Они скроют ваше ожерелье.

– Мое бриллиантовое ожерелье достаточно велико, его ничто не скроет, – хмурилась Оливия и неохотно соглашалась. – Ну хорошо, раз уж вам так хочется, отпорите кружева.

– Но цветы и бриллианты не сочетаются друг с другом, – приходила на помощь мадам Дюпуи Лаура, и модистка с ней искренне соглашалась. – Оставь, Ливви, кружева, а цветы сними.

Обнаруживая солидарность кузины с мадам Дюпуи, Оливия медленно поддавалась уговорам. Она заключила, что в Лондоне понятия не имеют о красоте, но не хотела настаивать на своем очевидном превосходстве.

Перед уходом мадам Дюпуи обратила внимание на прически обеих дам и порекомендовала месье Ля-Пьерра, который с волосами творил чудеса. Было уговорено, что он посетит их следующим утром.

– Жаль, если в Лондоне локоны не в моде, – заранее расстроилась Оливия. – Будет обидно, когда месье Ля-Пьерр обкорнает нас как пару овечек!

– Уверена, он превосходно пострижет. Ты ведь не хочешь чрезмерно отличаться от других леди, Ливви? – сказала Лаура. – Стремление выделиться и привлечь к себе внимание необычной внешностью может быть сочтено вульгарным.

– Ну если ты так считаешь, кузина… – протянула Оливия. – А интересно, понравится ли мистеру Медоузу моя новая прическа?

– Ты найдешь parti[5] получше, чем мистер Медоуз, Ливви! С твоим приданым и титулом ты можешь рассчитывать на какого хочешь жениха.

Оливия взглянула с хитрою улыбкой:

– Ты выдала себя! У тебя самой tendre[6] к мистеру Медоузу? Если это так, скажи мне откровенно, и я не буду строить ему глазки, я еще не успела влюбиться.

Лаура не сомневалась, что как только Оливия встретит более интересного джентльмена, она тотчас же забудет мистера Медоуза.

– Мы с ним просто друзья, – сказала Лаура, – и я надеюсь, ты никому не будешь строить глазки, иначе тебя примут за девицу легкого поведения.

– А как же мне дать джентльмену знать, что мне приятны его ухаживания?

– Существуют более тонкие способы. Можешь улыбаться и быть любезной в обращении с ним.

– Разве не со всеми надо быть любезной?

– Со всеми, но ты можешь быть чуть любезнее с теми, к кому благоволишь.

– То есть вести себя так, как ты с мистером Медоузом? Я видела, как вы вчера шептались! Что он сказал?

– Он говорил о вашей берлине.

– A! – улыбнулась Оливия, она решила, что был выражен восторг.

Наступило время ленча, а потом надо было готовиться к поездке в Сомерсет-Хаус, где они собирались посмотреть портреты прекрасных дам, написанные Хайяттом. Мистер Медоуз прибыл точно в срок, прихватив с собой для подарка конфеты. Он собирался их преподнести, как особую любезность, баронессе, но с ужасом заметил, что непроизвольно отдает их Лауре, первой встретившей его. Она не возразила и скромно приняла подношение.

– Прекрасным дамам, – сказал мистер Медоуз, улыбаясь Оливии.

Несмотря на то, что Оливия обожала кузину, ей показалось, что сейчас Лаура зря опередила ее. Мистер Медоуз принес эти конфеты для нее – об этом ей сказала его улыбка.

Когда они подошли к карете, Оливия с удовольствием отметила, что мистер Медоуз выбрал место рядом с ней.

– Вот один из экипажей, которые я собираюсь предложить вам, баронесса, – пояснил он. – Владелец одолжил его, чтобы вы испробовали и оценили карету. Скажите ваше мнение.

То была вполне подходящая для дам коляска, но Оливия намекнула мистеру Медоузу, что простая черная карета, лишенная всяких украшений, не совсем то, что она имела в виду. Оливия нашла ее „довольно простенькой“ и заявила, что эта карета нагоняет на нее тоску. Мистер Медоуз смутился, помрачнел и заметил, что можно было бы изобразить на дверцах фамильный герб баронессы.

– Мне не нравится черный цвет. Похоже на катафалк, – сказала Оливия. – Мне подошло бы что-нибудь поярче, с позолоченными украшениями, с бархатными подушками, мягкой новой кожей, вот что я имела в виду. А в этом экипаже мало свободного места, одни сидения! В нашей берлине есть даже складной стол!

Бедный Медоуз печально осознал, что баронессе требуется еще одна берлина, такая же, как прежняя, просторная внутри, но при этом достаточно компактная снаружи, чтобы вписаться в оживленные улицы Лондона.

– Вчера утром я видела леди Сифтон в довольно милой темно-зеленой четырехместной коляске с позолоченными украшениями, – вспомнила Лаура. – Она чем-то похожа на эту.

– Но она не черная! – твердо произнесла Оливия.

Подъехав к Сомерсет-Хаус, они обнаружили длинный ряд стоявших без движения карет и решили выйти из экипажа и остаток пути пройти пешком.

– В Лондоне всегда так оживленно? – спросила Оливия, испуганно оглядываясь по сторонам. – Дома у нас не бывает подобного множества людей даже на ярмарках!

Медоуз улыбнулся Лауре поверх головы Оливии, давая понять, что благосклонно принимает деревенскую простоту баронессы.

– Лорд Хайятт – повальное увлечение этого года. В прошлом году все сходили с ума от лорда Байрона, – объяснил он обилие карет. – Лондонцы вечно в погоне за новыми впечатлениями.

Наконец, они протиснулись в выставочный зал и остановились у ближайшей стены, разглядывая картины. В противоположном конце комнаты толпились люди.

– Должно быть, там Хайятт, – сказал Медоуз. – Когда толпа поредеет, я постараюсь представить вам его.

– Мы не хотим знакомиться с ним, – откровенно заявила Оливия. – Миссис Обри сказала, что это для нас нежелательное знакомство. Давайте просто посмотрим картины и уйдем прежде, чем кто-либо представит его нам.

Услышав столь пренебрежительный отзыв об известном художнике, Медоуз удивленно захлопал глазами. Все лондонские дамы умирали от желания встретиться с лордом Хайяттом. Медоуз учился с ним в одной школе, и, хотя они не были закадычными друзьями, поддерживали приятельские отношения.

Восхищаясь картинами, они продвигались вдоль стен. То были портреты светловолосых леди и леди с волосами цвета вороного крыла, и одна была прекраснее другой, и каждая изображалась в позе, подчеркивающей ее очарование. Томная блондинка с вплетенными в прическу цветами полулежала в шезлонге. Брюнетка в костюме для верховой езды гордо откидывала назад голову, как бы бросая вызов всему миру.

– Но дамы в Лондоне не так красивы, как эти на портретах! – воскликнула Оливия. – Что-то мне не попадались на глаза подобные красавицы на улицах, и здесь, на выставке, я их не вижу. Полагаю, лорд Хайятт стал популярен потому, что изображает дам красивее, чем они есть.

– Отчасти так, – согласился Медоуз.

Он остановился перед самым очаровательным в зале портретом.

– За исключением леди Деверу, – добавил он, любуясь черноволосой красавицей с выразительными глазами и печальной улыбкой.

Она сидела на ярком стуле в голубом наряде, нитка жемчуга обвивалась вокруг шеи, на спинке стула примостилась обезьянка, придававшая красоте леди ошеломляющий контраст.

– Она на самом деле хороша, – выдохнул мистер Медоуз.

– Ни одна смертная женщина не может быть столь прекрасна, – сказала Лаура.

– Взгляните сами! Вот она входит в зал.

Дамы дружно повернули головы. Мистер Медоуз оказался прав, картина была великолепна, но в жизни красота леди Деверу потрясала еще боле. Нежно-фиолетовое одеяние, усиливающее великолепие ее неземной внешности, окутывало фигуру до пят, chapeau[7] с широкими полями изысканно опускалась на одну сторону, ее кожа напоминала матовость деревенских сливок, а глаза были звездами на вечернем небе, их окаймлял черный бархат ресниц. На этот раз леди Деверу была без обезьянки, которую обычно повсюду брала с собой, сегодня Мачо остался дома. По мере ее приближения к толпе, собравшейся в другом конце комнаты, посетители выставки отворачивались от картин и провожали взглядом ожившую красавицу с портрета.

Когда леди Деверу прошла мимо, к Оливии вернулся, наконец, дар речи, и она сказала:

– Тетушка Тремур говорит, что мне надо заказать портрет, пока я в Лондоне, и так как все дамы на портретах лорда Хайятта выглядят бесподобно, мне бы хотелось, чтобы мой портрет писал именно он. Боюсь, однако, меня сочтут легкомысленной. Но если бы он стал приходить в наш дом на Чарльз-Стрит, моя тетя и кузина опекали бы меня.

– Вынужден вас разочаровать, баронесса, – ответил Медоуз. – Лорд Хайятт работает только у себя в мастерской. Он выстроил специальное здание позади собственного особняка на Парк-Лейн. В нем должное освещение, необходимые подставки и все прочие необходимые принадлежности. Он нигде, кроме своей мастерской, не работает, и в его доме ему никто не мешает.

Лауре показалось, что в Хайятте есть что-то от напыщенного осла, раз он старается подобными чудачествами привлечь к себе дополнительное внимание.

– Не думаю, чтобы сэр Томас Лоуренс был столь же непреклонен в отношении того, где ему работать, – сказала она, – а он лучший художник Лондона!

– Однако, у сэра Лоуренса тоже есть студия, – ответил Медоуз.

– Но все же, как мне стало случайно известно, Лоуренс уехал на неделю в Крей-Фут и там пишет портрет леди Кастлеру, – сказала Лаура.

Единственным источником ее сведений о поездке Лоуренса в загородное имение Кастлеру была светская хроника одного из журналов.

– Нет смысла просить Хайятта рисовать где-либо в другом месте, – твердо сказал Медоуз. – Он даже Наследного Принца заставил позировать в мастерской, заявив, что в Карлтон-Хаус ему слишком жарко.

– Он рисовал Наследного Принца? – воскликнула Оливия. – О, тогда я обязательно должна заказать у него свой портрет! Но тетушка ни за что не согласится отправиться в его мастерскую, так как стулья там, наверняка, окажутся слишком мягкими для ее спины.

– Я буду счастлив сопровождать вас, если мисс Харвуд присоединится к нам, – предложил Медоуз.

– Тебе лучше сперва переговорить с тетей, – посоветовала Лаура кузине. – Не мне решать, но, если она согласится, я, конечно, стану сопровождать тебя и мистера Медоуза. Однако вряд ли она согласится, раз этот джентльмен слывет повесой.

– Хайятт очень занят. Возможно, у него расписаны заказы на несколько месяцев вперед, – сказал Медоуз, предлагая таким образом оставить эту тему разговора.

В конце зала возникло смятение. Было любопытно взглянуть, как лорд Хайятт встречает леди Деверу, и Лаура, как и большинство остальных посетителей зала, повернулась в ту сторону. На миг толпа расступилась, и она увидела высокого мужчину, дамы протягивали к нему руки и произносили ласковые слова. Леди Деверу скрылась в толпе, но вскоре Лаура вновь увидела ее.

– Хайятт! Послушайте, Хайятт! – окликнула леди Деверу художника.

Хайятт обернулся и направил на нее ледяной взгляд:

– Леди Деверу, – произнес он, сухо кланяясь, – рад снова видеть вас, но вы пришли взглянуть на картины, не смею задерживать.

Красивые губы леди Деверу болезненно сжались, в бесподобных глазах блеснули искры гнева. Будь она от Хайятта на расстоянии вытянутой руки, без сомнений, она ударила бы его. Но он уже отвернулся и решительными шагами направился к двери. Хватающие за рукава поклонницы затрудняли его продвижение.

Оливия ничего не заметила или не сумела понять.

– Кто этот джентльмен с красивым и порочным лицом? – спросила она мистера Медоуза.

– Это и есть лорд Хайятт, – объявил Медоуз с такой гордостью, что можно было подумать, он несет личную ответственность за уникальность художественного дара лорда.

Лаура взглянула повнимательней, и ей показалось, что перед ней не человек, а образ.

– Он выглядит так, как будто сам нарисовал себя, – сказала она и улыбнулась своему неожиданному и несколько странному высказыванию.

Она хотела сказать, что лорд Хайятт привлекательнее, чем выглядят в жизни мужчины. Дамы на его портретах идеализированы: ресницы чуть длиннее, глаза чуть больше, выражение лица очаровательнее. Сам же Хайятт во плоти являл собой идеал мужественности без изъянов. Его волосы, аккуратно подстриженные, блестели как водная гладь на солнце, темные глаза сверкали на загорелом лице. Лаура попробовала подыскать сравнение, которое подошло бы чертам его лица, и потерпела неудачу. Они не были суровыми, но и безвольными не были: подбородок был тверд, челюсть тяжела, губы были слегка приоткрыты в улыбке, обращенной к одной из дам, вцепившейся в его костюм. Лауре показалось, что эта улыбка – сахарная глазурь на пироге, своим сиянием она могла растопить ледники гор. Лорд Хайятт, стряхнув с себя руку, исчез за ближайшей дверью

Лаура вспомнила о леди Деверу и обернулась взглянуть, следует ли она за лордом. Леди Деверу стояла, не тронувшись с места. Она уже не казалась прекрасной, черты лица застыли в страшной маске, глаза сузились, в них таилась месть.

– Он вышел через боковую дверь. Мы перехватим его на выходе, – воскликнул Медоуз и торопливо увлек за собой дам.

Когда они были уже на улице, открылась дверь на углу здания и показалась светло-желтая голова. Прежде чем выйти, Хайятт огляделся по сторонам. Лауре пришло в голову, что он похож на загнанного, преследуемого на охоте зверя.

Он увидел мистера Медоуза и улыбнулся.

– Медоуз! Я не заметил тебя на выставке, – произнес он приятным голосом.

Пока он говорил, его темные глаза успели осмотреть дам. Пара провинциальных барышень, решил он. Одна слишком молода и безыскусна, чтобы вызывать интерес, а другая – не первой молодости, как раз одна из тех дам, за которой, как он полагал, мог бы ухаживать Медоуз.

– Баронесса, мисс Харвуд, это лорд Хайятт, художник, – сказал Медоуз. – Хайятт, я хочу представить тебе баронессу Пильмур из Корнуолла и ее кузину мисс Харвуд.

Дамы сделали реверанс, Хайятт поклонился и пробормотал:

– Очень рад, очень рад.

– Я никогда не видела ничего прекраснее ваших картин, – сказала Оливия. – Вы напишете мой портрет?

– Безумно заманчиво, безумно, – улыбнулся Хайятт, – но – боже! – у меня заказов невпроворот, – он развел руками, выражая полнейшую невозможность удовлетворить просьбу и свое безграничное горе из-за этого вынужденного отказа.

– Полагаю, у вас полно работы потому, что вы, мне кажется, изображаете дам на портретах намного привлекательнее, чем они есть на самом деле, не имея в виду леди Деверу. Она и в жизни ошеломляюще красива. Меня удивляет, что вы покинули зал, как только она появилась, – наивно сказала Оливия то, что думала.

У Хайятта был вид человека, которого только что окатили ушатом холодной воды, его глаза широко раскрылись, челюсть отвисла и целую минуту он не находил слов. Но самообладание, в конце концов, вернулось к нему, и он выдавил из себя некоторое подобие улыбки.

– Все слухи! Мы с леди Деверу не так уж близки! Я опаздываю на встречу, простите, – сказал он, бросив взгляд на Медоуза.

Внимательно наблюдавшая за ним Лаура различила в этом взгляде упрек.

Между Хайяттом и его любовницей, очевидно, была размолвка. Он обошелся довольно грубо с нею, а когда Оливия задала бестактный вопрос, показался таким несчастным. Но как посмела Оливия в разговоре упомянуть любовницу Хайятта! Возмутительно!

– Не смеем задерживать вас, лорд Хайятт, – сказала Лаура.

Это были первые произнесенные ею слова, и Хайятт дерзким взглядом внимательно посмотрел на нее. У провинциальной барышни слишком уж ироничная улыбка, решил он. В ее глазах читается насмешка над его затруднительным положением. Хайятт не имел ничего против дебютанток, но предпочитал опытных дам. Эта же спокойная девица ему показалась подтверждением того, что в тихом омуте черти водятся, но мимолетная мысль вскоре забылась.

– Да, я должен бежать. Очень рад был познакомиться с вами, леди. Надеюсь, мы еще встретимся.

Хайятт заспешил прочь.

– Бог мой, разве он не красавец? – сказала Оливия и тут же забыла о нем. – Если лорд Хайятт так уж занят, чтобы писать мой портрет, следует найти другого художника. Ты говорила, сэр Лоуренс, Лаура?

– Сэр Томас Лоуренс.

– Вам следует поторопиться связаться с ним, – посоветовал Медоуз. – Возможно, у него также много работы, но он редко отказывается от заказов. Некоторые утверждают, что он слишком быстро рисует, и потому его работы не совсем отточены. Жаль, что нам не удалось уговорить Хайятта. Может быть, я попробую еще раз.

– Предложите ему двойное вознаграждение, – сказала Оливия.

– Это не поможет. Он отдает свои заработки на благотворительность.

Но у Медоуза появилась идея, как можно попытаться уговорить художника. Как только Хайятт узнает, что отвергнутый им заказ был предложен ему дамой, прибывшей в Лондон в Черепахе, и что самой этой даме грозит прослыть самым большим оригиналом Сезона, он, наверняка, проявит больший интерес, Хайятт любит чудачества.

Медоуз озорно подмигнул, и подмигивание получилось довольно смешным на его обычно флегматичном лице.

– Пока не добьюсь успеха, я не скажу вам ничего, – объявил он. – А сейчас, вернемся ли мы на выставку или, быть может, поедем на прогулку в парк?

Оливия выбрала парк, и ее желанию никто не собирался возражать

В парке они, покинув карету, побродили по его тропинкам. Неожиданно к ним подошли нагловатые джентльмены в синих куртках и заговорили. Все они желали познакомиться с Оливией, но волей-неволей им пришлось представиться и Лауре. Когда выяснилось, что она приезжала в Лондон на Сезон пять лет назад, некоторые из джентльменов принялись утверждать, что помнят ее, но пустые выражения их лиц изобличали вежливую ложь.

Когда дамы прибыли домой, Оливия сказала.

– Сколько же у тебя знакомых в Лондоне, Лаура!

Ее кузина только улыбнулась в ответ, так как понимала, что нет смысла отрекаться от знакомства с джентльменами в синих куртках.

Вечером, одеваясь для обеда у миссис Обри, Лауре ничего не оставалось, как только удивляться успешному началу этого Сезона. Опровергались все ее страхи насчет того, что Сезон станет для нее таким же унижением, как прошлый. Она даже была представлена лорду Хайятту, кумиру Сезона! Ничего подобного не случалось с нею в первый ее Сезон.

Самым значительным событием на обеде у миссис Обри было то, что им вручили приглашения на бал леди Морган. Никогда ни с кем из них леди Морган не встречалась, но, подобно остальным осведомленным хозяйкам светских салонов, она слышала о баронессе и желала заполучить большую рыбку в свои сети.

Оставшаяся после вручения приглашений часть вечера прошла вполне приятно, но без особых событий. Миссис Обри прилагала все усилия, чтобы исключить любое соперничество с ее племянником. Единственное, о чем она жалела, так это то, что Роберт уделял, пожалуй, слишком много внимания мисс Харвуд.

ГЛАВА 5

Появившийся на следующее утро месье Ля-Пьерр, как и рекомендовала мадам Дюпуи, оказался превосходным мастером. Ему удалось уложить на модный лад волнистую копну баронессы, а Лауре он сказал, что cheribime давно уже не в моде, но он уверял, что ей эта прическа подойдет.

– О, боже! – воскликнула Лаура. – Не в моде, но мне подойдет?

Месье Ля-Пьерр поспешил ее успокоить.

– Мадемуазель, вы дама, предпочитающая моде свой собственный стиль, а это – редкое качество. Выглядеть a la mode[8], то есть следить за последними моделями шляпок и платьев легко, это сможет любая. Mai le vrai style[9] – дар божий, – с поклоном сказал парикмахер.

Лаура несказанно удивилась столь высокой оценке ее скромной манеры одеваться, неожиданно возвышенной до „собственного стиля“.

– Merci, – поблагодарила она.

Месье Ля-Пьерр улыбнулся и продолжал:

– У вас есть здравый смысл, мадмуазель. Вы никогда не польститесь на однодневное шуршание тряпки и безвкусные украшения.

Когда он ушел, Лаура внимательно изучила в зеркале свою новую прическу и осталась ею довольна. При более короткой длине волосы стали круче завиваться и лежали лучше. Один своенравный завиток надо лбом ускользал от остальных и кокетливо трепетал у виска, и вся густая масса локонов весело раскачивалась при движении. Лаура почувствовала себя моложе.

Затем она обратила внимание на свое платье из однотонного голубого шелка. Погода не была еще достаточно тепла, чтобы перейти на узорчатый муслин. Строгий покрой платья повторял линии тела, но не был выполнен в стиле императрицы, который она находила ужасным – если у дамы тонкая талия, к чему скрывать ее под одеянием, похожим на мешок?

Да, ее платье было достаточно привлекательным, но слишком уж простеньким. Ему не хватало изюминки, которая выделила бы ее из толпы. Оливия, взглянув на унылый туалет своей кузины, протянула ей тонкую золотистую шаль.

– Накинь на плечи, – предложила она, – это оживит твой наряд.

Лаура накинула, но ей не понравилось, как лежит шаль на плечах. Она опустила ее ниже к талии, потом еще ниже, пока шаль не оказалась на бедрах. Вот так – совсем другое дело! Она завязала шаль узлом, и бахрома на концах спустилась до колен.

– Выглядит очень странно, – сказала Оливия.

– Я уже не в том возрасте, чтобы переживать из-за своей внешности, – ответила Лаура, передернув плечами. – Если столь старое существо, как я, не будет выглядеть немного странно, на него никто не обратит внимание.

– Ты прежде говорила, что выглядеть не так, как остальные, вульгарно, – напомнила Оливия.

– Да, но это – последнее утешение и надежда привлечь к себе внимание. В твоем возрасте нет нужды в подобных уловках. О, какая у тебя изящная прическа, ты не находишь?

Оливия отвлеклась на комплимент. Еще большее удовольствие она получила от похвалы мистера Медоуза, когда днем он доставил на суд баронессы очередной экипаж.

– Прекрасная прическа, баронесса, – сказал он. Оливия вспыхнула от охватившего ее приятного чувства и ответила:

– Кузина Лаура тоже уложила волосы иначе.

– Очень красиво, – послушно сделал комплимент и Лауре Медоуз, но Оливия заметила, что первенство отводится, все же, ей, и поняла, что Лаура не так уж цепко захватила мистера Медоуза, как это себе вообразила.

На Чарльз-Стрит с Медоузом обращались как со старым другом семьи: ему пришлось отвезти дам на прогулку в парк и возвратить домой к чаю.

Новая карета представляла собой ландо темно-зеленого цвета с разъемным верхом, который можно было опускать в солнечные дни и поднимать, если погода портилась. Туго набитые сидения были из бархата, а дверцы украшены позолотой. Оливии полюбился экипаж с первого взгляда. Единственным его недостатком была мягкость спинок сидений.

– Очаровательно! – пронзительно вскрикнула баронесса. – Вы такой молодец, мистер Медоуз! Вы нашли именно то, что я хотела!

– Это мисс Харвуд подсказала подыскать экипаж, похожий на коляску леди Сифтон.

– Но нашли его вы! Тетушке придется пользоваться своей „душкой-откидушкой“, – добавила она, окончательно решив судьбу покупки.

Ценой Оливия не удосужилась поинтересоваться, а когда мистер Медоуз назвал цену, она не обратила на нее внимание

– Я куплю именно этот экипаж. А впряженные лошади продаются вместе с ним? Их серая масть необычайно сочетается с зеленым, и они подходят к этому ландо больше, чем мои ломовые лошадки, тянущие берлину: берлина ведь тяжела.

– Я одолжил лошадей у знакомого. Его одолевают кредиторы, и потому он продаст их задешево.

– Зайдите к тетушке, она выпишет чек. Теперь вам осталось лишь подыскать мне скакуна, и я постараюсь не докучать вам больше просьбами.

– Как, разве вы забыли, что я должен еще отвезти вас в цирк Астли и зверинец Эксетера? Надеюсь, вы также позволите мне сопровождать вас на прогулках, – с приятной поспешностью добавил мистер Медоуз.

– Мы будем счастливы вашей компании, не так ли, Лаура? – обратилась к кузине Оливия.

– Тогда мне надо нанять верховую лошадь, – бесцветным голосом произнесла Лаура.

Быть может, ей понравились бы еще стремительные скачки за городом, но медлительная тряска по Роттен-Роу не представлялась ей интересной.

– Но если мистер Медоуз сможет сопровождать тебя, Ливви, тогда я, возможно…

– Нет необходимости нанимать лошадь, – сказал Медоуз. – Моя тетя с удовольствием предоставит в ваше распоряжение своих лошадей, если вы, как-нибудь, решите присоединиться к нам с баронессой.

Во время прогулки в Гайд-Парке Оливия продолжала радоваться новому экипажу и тому, что ливреи ее лакеев удачно сочетаются с цветом ландо – лакеи Пильмуров испокон веков носили зеленое. Кроме того, как оказалось, зеленый был любимым цветом баронессы. А не думает ли ее кузина, что дорожный костюм с медными пуговицами также превосходно подойдет к экипажу?

Однако Лаура не думала, что почти салатовая свежесть лакейских ливрей и режущий глаза цвет костюма сочетаются с темно-зеленой каретой, но прежде, чем она успела вымолвить хоть словечко, Медоуз рассыпался потоком похвал и комплиментов вкусу баронессы, так что она решила промолчать.

Его необоснованно бурные одобрения окончательно убедили Лауру в том, что она уже стала подозревать, мистер Медоуз стремится добиться расположения Оливии. Его сдержанное замечание, что Лаура может присоединиться к их прогулкам с баронессой „как-нибудь“, подводило окончательную черту. Он хотел побыть наедине с Оливией. Лаура удивилась, как же она смогла посчитать его дружелюбие интересом к себе. Сколь простодушна она была, полагая, что мистер Медоуз, всегда державшийся слегка надменно, вдруг ни с того, ни с сего заинтересовался ею. Конечно же, все его мысли были обращены к баронессе! Лауре вскружили голову похвалы месье Ля-Пьерра, но ничего не значащие комплименты парикмахера – долг человека его профессии.

В то время как двое оживленно болтали и в их болтовне было больше кокетства, чем здравого смысла. Лаура размышляла над требованиями Хетти Тремур к будущему супругу Ливви: „приятный собой, здоровый, неиспорченный, рассудительный, он должен согласиться уехать в Корнуолл и при этом не рваться каждый год в Лондон, нежелательно, чтобы Ливви покидала свое имение, и, кроме того, у него должна быть деловая хватка, на руднике полно работы“.

Медоуз казался подходящим кандидатом. Его имение не шло ни в какое сравнение с имением баронессы, и он не стал бы отказываться от переезда в Корнуолл, где считался бы самым почтенным джентльменом в округе. Надеяться, что кто-либо из более достойных лордов согласится на переезд, не было смысла. У всех были свои дела и собственные интересы, и все они, разумеется, не намерены были покидать Лондон. В довершение всего, Оливия, похоже, увлеклась Медоузом. Притяжение возникло при их первой встрече. Лаура считала, что для Оливии было возможно найти себе более благородного джентльмена, но, так как баронессе Пильмур не нужны были ни деньги, ни имение, ни титул, то она могла себе позволить выйти замуж за кого хочет.

Лаура мысленно попрощалась с мистером Медоузом, причем без сожаления. Надо будет намекнуть Оливии, что для нее мистер Медоуз, действительно, всегда был только другом.

Они объехали парк и решили немного пройти пешком. Был один из тех прекрасных весенних солнечных дней, когда воздух теплее, чем летом, а ветви деревьев даже не колышутся от ветерка.

У Лауры появилось чувство, что Медоуз выбрал для остановки не случайное место. Он предложил выйти из кареты в северно-восточной части парка, несмотря на большое скопление карет. А как только они вышли, он принялся озираться, как бы отыскивая кого-то в толпе.

Вскоре мистер Медоуз издал фальшивый возглас удивления:

– Бог мой, это же лорд Хайятт! Помните, мы познакомились с ним вчера в Сомерсет-Хаус, баронесса?

Теперь большинство высказываний мистера Медоуза начинались или заканчивались словом „баронесса“. Лаура почувствовала, что ее роль свелась к роли простой компаньонки, и ее возмутило, что она потеряла собственную значимость.

Хайятт, улыбаясь, подходил к ним, снимая на ходу шляпу. Он поклонился дамам, и солнце заиграло на его волосах, похожих на спелую пшеницу. Оно окружило его голову нимбом, как у святого, на кого, однако, он мало походил. В его глазах светилось озорство. Лауре стало ясно, что об этой встрече джентльмены договорились заранее. Она догадывалась о причине.

– Баронесса, – улыбнулся художник и повернулся к Лауре, – мисс…

– Харвуд, – пришел на помощь Медоуз.

Лаура не посчитала нужным сделать реверанс. Она ограничилась кивком.

Медоуз уступил Оливию лорду Хайятту, а сам с Лаурой немного отстал, когда они двинулись по дорожке.

– Вы подстроили эту встречу? – спросила Лаура.

– Я оставил ему записку, предложив прогуляться, его не было дома, когда я заходил. Я не был уверен, что он придет, и потому не предупредил.

– А для чего вы решили его пригласить, мистер Медоуз? Не думаю, что устраивать нам рандеву с подобным человеком благородно с вашей стороны.

– Посмотрим, – загадочно произнес мистер Медоуз. Лаура прекратила бессмысленные упреки и принялась прислушиваться к беседе пары, идущей впереди. Казалось, не было ничего предосудительного.

– Как я понял, вы приехали из Корнуолла? – спрашивал Хайятт. – Довольно долгое путешествие! Надеюсь, у вас была удобная карета?

– Да, конечно. Несколько лет назад папа купил берлину, и, оказалось, это наиудобнейший экипаж, который только можно себе представить.

У Лауры закралось подозрение, что Хайятт подталкивает разговор в нужное ему русло. Он поинтересовался упряжкой и воскликнул:

– Шесть лошадей! Должно быть, у вас громадная карета! Интересно, удалось ли кому-нибудь обогнать вас по дороге?

– Нет, никому, – простодушно ответила Оливия, – но вовсе не потому, что мы быстро ехали.

Лорд Хайятт рассмеялся.

– Тогда я хорошо знаю вашу берлину, так как сам плелся за вами миль десять, возвращаясь из Хайятт-Холла в Кенте. Я ругал на чем свет стоит медлительную колымагу, в которой, оказывается, находились вы.

– О, мне жаль, лорд Хайятт, но больше я не буду задерживать экипажи. У меня теперь новое прекрасное ландо.

– Значит, карикатуру из витрины магазина пора убрать.

– Что вы имеете в виду? – спросила баронесса. Хайятт объяснил, добавив под конец, что „все это – комплимент“.

– Карикатура на меня выставлена в магазинной витрине? – воскликнула Оливия. – Восхитительно! Я должна ее увидеть. Кто бы мог подумать, что я оставляю заметный след в жизни общества!

– Вы не просто оставляете след в жизни общества, – сказал Хайятт. – Вы приводите его в замешательство.

– Не думаю, что другие леди столь же простоваты, как я, но вряд ли карикатура может быть комплиментом, – засомневалась Оливия. – Это больше похоже на оскорбление. Скажите, я там ужасно выгляжу?

Мгновение Хайятт изучал баронессу, затем ответил:

– Сейчас, когда у меня появилась возможность рассмотреть вас получше, не могу сказать, что сходство льстит вам, но ведь я, как художник, ценю невозможность удержать, на бумаге живость, подобную вашей. Но это не оскорбление, уверяю вас. Вы там в прекрасной компании с Наследным Принцем и нашим премьер-министром: карикатуры на них по соседству, с одной стороны и с другой.

– Подумать только, я, значит, теперь знаменитость! – рассмеялась Оливия и повернулась, чтобы рассказать обо всех этих чудесах своей кузине, но Лаура уже слышала эту историю от мистера Медоуза.

Неприятные чувства охватывали Лауру от того, что она видела Оливию рядом с этим повесой, и потому довольно сдержанно она сказала:

– Не забивай себе голову пустяками! Карикатура на берлину, а не на тебя.

– Не понимаю, почему всех волнует моя карета. Это кузина Лаура настояла, чтобы я сменила экипаж, – пояснила Оливия Хайятту. – Ей тоже не нравится берлина.

Темные глаза Хайятта задержались на Лауре. Его удивило, что с ее стороны при их первой встрече не было выражено восторга. Он не был тщеславен, но половину своей жизни провел, спасаясь бегством от поклонниц, и полагал, что провинциальная мисс будет счастлива от знакомства с ним. Но лицо мисс Харвуд свидетельствовало, что она далека от того, чтобы испытывать счастье.

– Не вернуться ли нам в карету? – спросила Лаура у Медоуза.

– Но мы ведь только что ее покинули, – напомнила Оливия.

– Давайте немного погуляем, – принял сторону баронессы Медоуз, и они пошли дальше.

Теперь все четверо шли рядом. Лаура оказалась между Хайяттом и Медоузом. Хайятт беседовал с Оливией, а Лаура с Медоузом их слушали.

– У вас другая прическа, если не ошибаюсь, – заметил Хайятт.

– Да, кузина сказала, мне нужно сменить стиль, и месье Ля-Пьерр сделал нам новые прически.

– Мисс Харвуд – опекающая вас компаньонка? – спросил художник.

Лаура слышала вопрос, и ее охватил гнев. Компаньонка! Ей только двадцать три! Оливия рассмеялась!

– Бог мой, нет! Моя тетя и миссис Харвуд опекают обеих нас, а мы обе ищем себе подходящие партии. Но кузина Лаура очень разборчива, – добавила она доверительным тоном.

Хайятт повернул голову и заметил, что Лаура слушает их разговор.

– Даже самым очаровательным не следует быть слишком разборчивыми, – сказал он с улыбкой, преувеличивая прелести Лауры в стремлении угодить ей.

Лаура была вознаграждена Хайяттом за его прежнее пренебрежение к ней, и ее гнев растаял, как таят снежинки на печке. Она рассмеялась над всей этой историей.

В Хайятте было что-то такое… Когда он улыбался, она чувствовала себя единственной, словно вокруг никого не было.

– Я не ожидала услышать от лорда Хайятта совет быть неразборчивой. Все ваши картины – совершенство. Вы можете ожидать, что очаровательнейшие дамы, изображенных на них, согласятся заковать себя на всю жизнь в кандалы с кем попало? – дерзко спросила Лаура.

– Вы неправильно поняли меня. Я, конечно же, не советую вам принимать предложения от таких старых грубиянов, как лорд Хайятт, например, – сказал он, – но я уверен, что все ваши поклонники были лучше воспитаны, и, значит, вы на самом деле привередливы, раз не остановились на ком-либо из них.

– Именно так, – сказала Лаура, улыбаясь одной из своих многочисленных ироничных улыбок, заготовленных для Сезона.

Она была готова еще какое-то время поперекидываться добродушными шутками с лордом Хайяттом, но, однако, вздохнула с облегчением, когда он вновь обратил свое внимание к Оливии.

– Вы еще ни с кем не договорились насчет вашего портрета, баронесса? – спросил он.

– Сегодня тетя собирается написать сэру Томасу Лоуренсу.

Хайятт остановился и несколько мгновений вглядывался в девушку. Ее волосы бросали вызов: рыжие, они полыхали, как огонь. Прекрасный контраст с кожей! Она похожа на сорванца-подростка, для него это новый тип модели. Ему стали приедаться светские львицы.

– Насколько я знаю, сейчас Том очень занят, – сказал он. – Ему нужно закончить прежде начатый портрет. Если ему не удастся втиснуть ваш заказ в список своих работ, дайте мне знать, баронесса, я постараюсь выбрать для вас время. Жаль, конечно, проделать весь этот путь из Корнуолла и вернуться без портрета. А если и без мужа? Не будем забывать о главной цели вашего приезда.

– Вы будете меня рисовать? – ухватилась за его слова Оливия. – Мне хотелось бы иметь портрет именно вашей работы, потому что у вас все дамы на полотнах получаются красивыми.

Хайятт наклонился к ней и тихо произнес:

– Надо быть очень плохим художником, чтобы не суметь изобразить ваше очарование, баронесса.

– Мне понадобится компаньонка, – поняла Оливия. – Тетя ни за что не отпустит меня к вам одну.

Если Хайятт и почувствовал себя оскорбленным, то не подал вида.

– Все мои юные модели приходят с компаньонками, – уверил он, – но не с толпой друзей, этого я не позволяю. Шумная публика отвлекает внимание. Боюсь, вы и без того значительно будете отвлекать мое внимание, – закончил он с бесстрашной улыбкой.

– Мистер Медоуз и моя кузина предложили мне сопровождать меня, – ответила Оливия. – Два друга, это не слишком много?

Лорд Хайятт счел, что не слишком. Осталось выбрать время. В тени тутового дерева они сели на скамейку. Оливия осмотрелась и сказала:

– Мне так хочется снять туфли и чулки и побегать по траве босиком. Дома я часто так делаю. Ощущение такое, будто ног касается холодный бархат.

– Боюсь, здесь вы можете наступить на битое стекло или что похуже, – по-светски учтиво отсоветовал Медоуз.

– А кроме того, ты рискуешь выставить себя на посмешище, – добавила Лаура.

Она почувствовала себя несчастной из-за этой встречи, устроенной Медоузом. Она сразу поняла, что целью было заставить Хайятта согласиться написать портрет баронессы. Но Лаура не ждала для себя ничего хорошего от бесконечных сеансов, во время которых два джентльмена будут ухаживать за Оливией, а она изнывать от скуки.

Лорд Хайятт сидел молча, вглядываясь в Оливию и в раскинувшийся вокруг парк. Он уже обдумывал будущий портрет. Он понял, что никакие из его студийных приспособлений не подойдут девушке из глуши Корнуолла. Лучше всего она смотрелась бы на открытом воздухе, где живая зелень оттеняла бы ее огненные волосы. Баронессу следует рисовать без шляпки. Он вспомнил желание Оливии сбросить туфли и побегать босиком по траве. Вот такой он и хотел бы изобразить ее на портрете. Но где тогда рисовать?

– Чтобы вы могли побродить босиком, мы придем сюда утром, пока никого еще здесь нет, – сказал Медоуз, преданно улыбаясь баронесс

Хайятт повернулся к Медоузу. Вот это здорово! Конечно! Он будет писать портрет ранним утром в Гайд-Парке, пустынном в это время.

– Придем сюда завтра утром, – предложил он.

Оливия удивленно заморгала:

– Вы тоже будете бегать босиком по траве, лорд Хайятт?

– Нет, но я хочу написать вас бегающей по траве. Оливия нахмурилась:

– Но других дам вы рисовали иначе, – заметила она.

– Я стараюсь каждую модель поместить в наиболее подходящее ее характеру окружение. Вас я вижу на свежем воздухе среди зелени, вот такой, как здесь.

– И без туфель?

Медоуз, желая сделать приятное Хайятту, произнес задушевным тоном:

– Баронесса, вам больше всего подойдет именно это – босые ноги на голой земле. Вы говорили, вам нравятся прикосновенья травы.

– Да, без туфель, – подтвердил Хайятт. – А также и без шляпки. Вы должны быть в живом соприкосновении с землей и с небом.

– Потребуется очень высокая лестница, чтобы достать до неба, – заметила Лаура.

Его предложение показалось ей слишком экстравагантным и она боялась, что Хайятт хочет в своем портрете посмеяться над Оливией.

Хайятт почувствовал настроение Лауры и ответил на шутку с холодком:

– Не нужно понимать все так буквально. Модели нередко изображаются на фоне неба. Не сомневаюсь, вы, наверняка, заметили, что небо и земля на картинах сливаются. Это называется перспективой.

– Полагаю, только голова и ноги баронессы будут соприкасаться с матерью-природой, саму же ее, надеюсь, вы намерены писать в платье?

Кровь прилила к лицу Хайятта.

– Когда я собираюсь писать обнаженную модель, я приглашаю профессиональных натурщиц. Общество не в меру стыдливо! Женщин надо рисовать без одежды. Человеческое тело – самый большой вызов природы художнику. Мы можем выйти сухими из воды, ошибившись в пропорциях дерева или здания, но при малейшем отклонении от пропорций человеческого тела, мы обрекаем себя на провал.

– Конечно, на мне будет платье, – сказала Оливия, – но как вы думаете, лорд Хайятт, какой цвет подойдет?

– Желтый, но не горчичный и не цвет одуванчика, а оттенок первоцвета, если у вас есть такое платье.

– Нет, большинство моих платьев белы, я ведь дебютантка, – напомнила Оливия.

– Боже упаси! Я совершенно против официального белого платья. Нужно что-нибудь скромное, без излишеств, чем проще, тем лучше.

У Оливии таких вещей в гардеробе не было. Она взглянула с мольбой на кузину. Лаура укротила свои чувства и попыталась представить, что же задумал Хайятт, и на этот раз ей показалось, он сделал правильный выбор. Ливви смотрелась бы нелепо в перьях и кружевах. Живость ее очарования выигрывает от окруженья природы. Хайятт хочет подчеркнуть ее юность. Ему нужно одеть ее в простое платье.

– На Фанни, помнится, было желтое платье, – сказала Лаура.

Оливия рассмеялась.

– Я не хочу на портрете быть в старом платье моей служанки.

– Может быть, это именно то, что нужно, – сказал Хайятт, удивившись, что никто другой, а именно Лаура, возражавшая против его намерений, так точно почувствовала настроение задуманной им картины.

– Если у вас есть соломенная шляпка с широкими полями, прихватите и ее. Одевать не надо, но, может быть, вы просто будете держать её в руке.

– У меня нет такой шляпки, – огорчилась Оливия.

– У меня есть, – сказала Лаура.

– Зачем ты привезла такую вещь в Лондон, кузина?

– Иногда я люблю почитать во внутреннем дворике, и она защищает меня от солнца.

– Я могу принести мопса моей тети, – внес свою лепту мистер Медоуз.

Хайятт задумался над предложением.

– Да, мне бы хотелось, чтоб на картине был какой-нибудь признак жизни животных, – задумчиво сказал он.

– Может быть, вы одолжите у леди Деверу ее обезьянку? – предложила Оливия.

Лаура, заметив расширившиеся ноздри Хайятта, поспешила произнести

– А может, лучше – белка или птичка?

Хайятт кивнул, вновь поражаясь тому, что она уловила самую суть его замысла.

– Собаки доставляют много беспокойства, – сказал он, – но я пока не отклоняю с категоричностью ваше предложение, Медоуз. Вы любите собак, баронесса?

– Да, люблю, но тетушка не позволила мне взять с собой ни одну из моих собак, даже любимицу, чудесную овчарку.

Ещё минут десять они говорили о картине, затем Хайятт проводил их к карете.

– Встретимся здесь завтра в семь утра, – сказал он, и прежде чем он усел сказать еще слово, толпа поклонников заметила кумира, и уединение Хайятта с друзьями закончилось.

В карете Лаура еще раз упрекнула Медоуза:

– Вы подстроили эту встречу, чтобы убедить Хайятта принять заказ на портрет Оливии, мистер Медоуз.

– Я пригласил его встретиться с вами и не был уверен, что он придет, – еще раз повторил Медоуз.

– Как вы убедили его?

– Не потребовалось долгих уговоров, как только он узнал, что баронесса прибыла из Корнуолла в Черепахе.

Это замечание вызвало некоторое недоумение Лауры. Она знала, что Хайятт сам достаточно знаменит, чтобы искать знакомств с теми людьми, которые на устах. Может, его привлекло богатство баронессы? нужно следить в оба, не начнет ли он увиваться за Оливией. Если такое случится, у Лауры будет много хлопот: лорд Хайятт не из тех, кого просто удержать.

Оливия сидела, молча улыбаясь. Все бегают за лордом Хайяттом, а он принялся бегать за ней! Лондон не так уж сильно отличается от Корнуолла, где она слыла общепризнанной королевой. И здесь, в Лондоне, неоткуда ждать неудачи и не о чем волноваться. Она уже известна, в витрине магазина она рядом с Наследным Принцем и лордом Ливерпулем, премьер-министром, и нет никаких причин для дальнейшего беспокойства. Можно расслабиться и' жить себе в удовольствие.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

partis (фр.). – партия в браке

Вернуться

2

берлина – старинная дорожная карета

Вернуться

3

аu courant (фр.). – в курсе дела, хорошо информирована

Вернуться

4

ma chere (фр.). – моя дорогая

Вернуться

5

parti (фр.). – партия в браке

Вернуться

6

tendre (фр.). – нежная любовь

Вернуться

7

chapeau (фр.). – шляпа

Вернуться

8

а la mode – по моде

Вернуться

9

Mai le vrai style – свой собственный стиль

Вернуться