Ольга Клюкина
Художник и его мамзель

Глава первая
Цветовое пятно

Люба сидела на скамейке и задумчиво делала прутиком волны в луже: туда-сюда, туда-сюда…

Утром в будний день в городском сквере было пусто, а после дождя еще и мокро. Ни стариков, ни детей – никого. За деревьями, покрытыми первыми листочками, мелькал лишь ярко-синий свитер художника.

Иногда Люба поднимала голову и смотрела, как он смешно прыгает возле своего мольберта. То с одной стороны к нему подскочет, то с другой.

Как петух – только синий.

В детстве она тоже как-то покрасила своего котенка синькой, чтобы сделать его красивым, голубеньким, но он после этого убежал. Или кто-нибудь украл, польстившись на редкую породу? Интересно было бы посмотреть, как новые хозяева его потом купали-полоскали…

В голову, как назло, лезла всякая белиберда. Люба уже заметила, что, как только она настраивалась подумать о серьезных жизненных вещах, у нее сразу что-то случалось с головой, наступало полное отупение.

А ведь она нарочно с самого утра пришла в сквер, чтобы принять важное решение. И мысленно дала себе слово, что ни за что не сойдет с этой скамейки, пока что-нибудь не придумает.

Но вместо этого гоняла в луже волны и вспоминала о голубом котенке.

Признаться, Люба даже не заметила, в какой момент художник развернул мольберт в ее сторону и начал, как бешеный, приплясывать на месте, размахивая своей кисточкой.

Люба сразу же поправила распущенные волосы, перекинув их на плечи, и сделала отрешенное, глубокомысленное лицо. Пусть она получится для вечности красивой и загадочной. Желательно – в профиль.

Но думать после этого стало еще труднее. С одной стороны, Любе было приятно быть моделью и представлять себя загадочной, прекрасной незнакомкой. Но художник явно мешал ей сосредоточиться. Если бы он хотя бы не прыгал, а спокойно стоял на одном месте!

К тому же на небе снова собрались дождевые тучи, становилось холодно.

Ему-то хорошо плясать, а она запретила себе вставать с места, прежде чем…

«Разомну немного ноги, а потом опять буду думать, – решила Люба, поднимаясь со скамейки. – Надо же посмотреть, как я там получаюсь».

Она подошла к художнику и заглянула к нему через плечо: на холсте была какая-то сплошная мазня. Среди разноцветных пятен с трудом можно было угадать деревья и скамейку, а на том месте, где сидела Люба, стояла большая красная клякса.

Стоило ей тогда так стараться?

К тому же вблизи оказалось, что свитер у художника дырявый, весь словно пробит бандитскими пулями, и сильно перепачкан в краске. А сам он – вовсе не так молод и хорош собой, как показался издалека: в рыжеватой всклоченной бороде художника уже поблескивала седина, лоб прочерчивали две глубокие морщины.

Но самое главное, что он даже не взглянул в сторону Любы, а продолжал с довольным видом ставить на холсте свои цветные кляксы.

– Алло! – позвала его Люба. – Эй, у вас спички есть?

– Нет, – односложно отозвался художник, по-прежнему не поворачивая в ее сторону головы.

– А я-то думала, вы мой портрет рисуете…

– Что? Портрет? Да нет, я сейчас вообще не рисую портреты.

– Только эти… пейзажи, да? – с трудом припомнила Люба нужное слово.

– Ну, если можно так выразиться…

– А чего же тогда ничего не похоже? Не поймешь, где у вас тут деревья, где кусты…

– Пейзажи, но только… в метафизическом смысле. А спичек у меня нет, нет… Не курю я, девушка, нет, правда не курю.

Люба почувствовала, что он кочет поскорее от нее отделаться, но мстительно продолжала стоять на прежнем месте.

Художник быстро на нее взглянул и сказал:

– Вам скучно, да? Знаете, давайте вот как сделаем: я сейчас закончу и подойду к вам, тогда мы обо всем поговорим. Но я, девушка, был бы вам очень благодарен, если бы вы еще несколько минут посидели на той же скамейке. Как, кстати, вас зовут?

– Кстати, Любовь! – сказала Люба с некоторым вызовом. – Имя у меня такое – Любовь.

Как раз с этого имени когда-то у них с Денисом и завязалось знакомство. Сначала начались всякие шуточки, намеки… Типа любовь бывает разной и все в таком же духе. А потом оказалось, что и на самом деле – любовь.

– Любовь… Да, это концептуально, – пробормотал художник, с прищуром разглядывая свой холст. – Так вот, Любочка, мне хотелось бы все же сохранить это цветовое пятно.

Цветовое пятно! В другое время после таких слов Люба развернулась бы и вообще ушла из сквера. Но сейчас она вспомнила, что дала себе слово не уходить со скамейки до тех пор, пока не придумает, куда, собственно, ей дальше идти.

Вопрос по-прежнему оставался открытым.

Но все-таки ей сильно не понравилось, как разговаривал с ней этот драный художник. Снисходительно и без всякого интереса. Как будто перед ним стояла не молодая цветущая девушка, а какое-то непонятное существо.

Одернув на ходу свою красную модную курточку, Люба вернулась на скамейку. Но даже этот короткий путь она постаралась пройти вызывающей походкой фотомодели – от бедра.

Пусть никто не думает, что она раздавлена и уничтожена.

Впрочем, никто ничего такого и не думал. Когда Люба приземлилась на скамейку, она увидела, что художник даже не глядел в ее сторону. Он стоял, задрав голову, и внимательно изучал гнездо на дереве. Ворон, что ли, считал?

Люба положила ногу на ногу (для его цветового пятна это не имело никакого значения!), достала из сумки сигареты и зажигалку.

Вообще-то она не хотела курить, тем более с утра ее почему-то слегка мутило. Но сейчас Люба нарочно вставила себе в рот дамскую сигарету с ментолом и прикурила, слегка морщась от дыма.

Денис всегда говорил, что сигареты помогают сосредоточиться, а именно этого ей как раз и не хватало.

Если вспомнить, Денис многому старался ее научить. Например, однажды он целый вечер старательно объяснял, что от проблем нужно не отворачиваться (они от этого никуда не исчезают), а уметь разбирать «по позициям» и разыгрывать из своей жизни что-то наподобие шахматной партии.

Жаль, что Люба тогда плохо вникала в его рассуждения, почти что не слушала, а просто любовалась его лицом. Денис сидел на диване, и свет от ночника падал на его щеку, высвечивая черный, какой-то бездонный глаз…

Она тогда сидела и думала: интересно, а каким Денис будет в старости? А она сама? Неужели теперь ничего этого не будет?

Итак, позиция первая. Месяц назад (а точнее – тридцать шесть дней!) Денис уехал в какую-то срочную командировку и с тех пор ни разу не дал о себе знать, даже не позвонил.

Позиция вторая. Недавно один из лучших друзей Дениса (знаем мы таких товарищей!) посоветовал Любе как можно скорее навсегда о нем забыть и уж тем более не поднимать никакого шума. Он намекнул, что Денис сам об этом просил, уехав далеко и навсегда, и вообще, его друг говорил какие-то странные вещи, но Люба была так расстроена, что ничего толком не поняла.

Позиция третья. Одна из бывших сотрудниц Дениса (знаем мы таких сотрудниц!) прозрачно намекнула в разговоре, что Денис накануне отъезда собирался жениться и что-то такое говорил о свадебных кольцах.

«Не исключено, что он с молодой женой как раз отправился в свадебное путешествие за границу, – сказала она, притворно вздыхая. А потом прибавила: – Хотя – кто знает? Может, у него давно где-нибудь были жена и дети? Нам-то ведь они не докладывают».

Позиция четвертая. Три дня назад ее вежливо попросили уволиться из фирмы, в которой работал Денис и где она несколько последних месяцев числилась не поймешь толком кем. При этом ей ненавязчиво предложили освободить так называемую ведомственную квартиру, которую фирма держала для своих ценных сотрудников, к числу которых, разумеется, принадлежал и Денис.

Позиция пятая. Оказалось, что Любе ничего не принадлежало в этой шикарной квартире, кроме сумки с пожитками. Молодой человек, который следил за тем, как она собиралась, не разрешил взять с собой даже шампунь из ванной, а снова бережно поставил пузырек на полочку. Для следующих ценных сотрудников и, так сказать, их верных подруг.

Позиция шестая. Катюшка, у которой Люба сегодня ночевала (под крики ее маленького сынишки), утром сообщила, что с заработков возвращается муж. Она, конечно, не сказала прямым текстом, что Любе надо выметаться, но это и так было ясно по ее смущенному лицу.

Денег взаймы у Катюшки, к сожалению, тоже не было. Она и так Любу три дня кормила и всячески утешала, несколько раз выслушав от начала до конца историю исчезновения Дениса.

Позиция седьмая и последняя. Пока Люба жила в городе, полгода назад мать неожиданно для всех вышла замуж (а говорила – никогда, никогда, никогда в жизни!), и теперь они вдвоем со своим усатым полковником в отставке жили в однокомнатной квартире в Петровске.

На Новый год мать прислала на адрес фирмы поздравительную открытку с блестками, на которой были изображены два ангелочка под елкой, и у одного из них были для юмора подрисованы черные усы. Это Любу почему-то особенно впечатлило. Вернуться домой, чтобы на корню разрушить их семейную идиллию?

Итак, по всем позициям получалось, что – мат: ни Дениса, ни жилья, ни работы, ни даже крыши над головой на ближайшую ночь. Самая реальная перспектива – двигаться на вокзал и все-таки брать билет на автобус до Петровска.

Здравствуйте, усатый папочка! Неужели вы мне не рады?

– Да не грустите вы так! Все образуется, да? Кстати, зачем вам нужны спички, если и так есть, чем прикурить?

Люба вздрогнула от неожиданности. Она не заметила, когда к ней на скамейку подсел художник. На коленях он держал сложенный мольберт и теперь был одет в какой-то балахон, похожий на плащ-палатку.

– Спички? Чтобы кораблики в луже пускать, – ответила Люба, невесело усмехнувшись.

– А, понятно… Я, когда маленький был, тоже любил так делать, – почему-то нисколько не удивился художник.

Люба промолчала. После «разбора по позициям» у нее окончательно испортилось настроение. Интересно, хватит ли ей денег на билет? В крайнем случае на автобус Катюшка наскребет, добавит, лишь бы уехала.

– Мы ведь до конца не познакомились. Меня зовут Павел Владимирович, – зачем-то сообщил художник. – А тебя – Любовь.

– А фамилия у вас какая? Вы – как, известный художник? Скажу матери: повезло мне, с великим художником познакомилась, – вздохнула Люба.

– Да нет, я не очень великий.

– Мой парень говорил, у нас в городе вообще нет хороших художников. Так, не поймешь что. Картины нужно в Москве покупать, – сказала Люба.

Сказала – и сразу увидела перед глазами лицо Дениса: красивое, немного надменное, с черными блестящими глазами.

– Может, он и прав, – спокойно согласился Павел Владимирович. – А ты хотела, чтобы я твой портрет написал, да? А то я что-то прослушал…

– Да ведь вы все равно не сумеете, – усмехнулась Люба, покосившись на картонку, на которой блестела неровно наляпанная, еще неподсохшая краска. – Меня как-то на Арбате в Москве один художник уже нарисовал. Между прочим, хорошо получилось. Похоже.

– Тогда ладно, – сказал художник, поднимаясь со скамейки. – Смотри-ка, снова дождик начинается. Передавали, сегодня снова может на весь день зарядить.

– Куда это вы? – почему-то испугалась и вскочила вслед за ним Люба.

Ей совсем не хотелось оставаться в сквере одной, да к тому же – под дождем.

– В мастерскую, куда же еще? – пожал плечами художник. – Я с утра даже чаю толком не выпил, торопился погоду ухватить.

И зачем ему, спрашивается, погода, если он все равно рисует всякую отсебятину?

– А можно я тоже с вами пойду в мастерскую? – спросила Люба. – В смысле… картины ваши хочу посмотреть. Я, может, потом что-нибудь куплю.

Павел Владимирович внимательно на нее посмотрел и почему-то вздохнул.

– А-а-а… ну что же, пойдем, – ответил он без особого энтузиазма, – Только тебе неинтересно будет. А чай у меня хороший, цейлонский. И печенье есть. Только скорее, а то снова польет, как вчера…

И тут ливанул дождь!

Художник подхватил свою картонку, мольберт и бегом припустил из сквера, Люба – за ним следом. На ходу он только один раз оглянулся и чуть-чуть задержался, забегая в какую-то подворотню.

Люба натянула куртку на голову и, пробегая мимо витрины, успела подумать, что теперь она на самом деле похожа на цветовое пятно. Красное, блестящее, самое яркое на залитой дождем улице.

Все вокруг сразу перемешалось, пузырилось под ногами, сверкало солнечными бликами – как мокрые краски на картонке у художника.

А сам он стоял в дверях подъезда и нетерпеливо махал рукой.

…Они уже выпили по три чашки чая, и Люба подробно рассказала, какие картины на стенах ей нравятся больше, а какие – нисколько не нравятся.

Давно надо было уходить, но она упорно сидела и делала вид, что не замечает тихих вздохов Павла Владимировича, которого она про себя назвала Павлушей.

В деревне у бабушки, где Люба в детские годы проводила почти каждое лето, так звали одного деревенского дурачка. Он был безобидным и застенчивым, поэтому все дети, от мала до велика, чувствовали над Павлушей собственное превосходство и упражнялись в своем красноречии.

Впрочем, в мастерской, среди картин, Павлуша смотрелся все-таки гораздо лучше. Он переоделся в толстый свитер ручной вязки, расшитый узорами, и сразу стал казаться гораздо симпатичнее и даже моложе. Особенно когда вдруг улыбался детской, какой-то сияющей улыбкой или задумчиво качал головой.

Пока они пили чай, Люба мысленно нарядила Павлушу в джинсовый костюм, модную рубашку, подстригла ему бороду. Потом побрызгала его сверху дорогой туалетной водой и осталась вполне довольна своей виртуальной примеркой. Любой мужчина, попадая в заботливые женские руки, может преобразиться до неузнаваемости.

Но до Дениса ему в любом случае было далеко.

К тому же в том, как Павлуша бережно откусывал печенье и насыпал в чашку сахар, все равно проглядывало что-то старомодное, выдающее человека из другого поколения.

– Сколько же вам лет? – поинтересовалась Люба.

– Сорок восемь. А тебе?

– А мне двадцать… четыре. Вы меня ровно в два раза старше. Хорошая разница в возрасте.

Обычно Люба всем стандартно отвечала, что ей – восемнадцать, но сейчас не стала уменьшать свой возраст. Зачем? С Павлушей можно было обо всем говорить запросто, без всяких церемоний, и он тоже уже называл ее на ты.

Люба снова взяла печенье и стала жевать без всякой охоты – про запас.

– Ну что, немного согрелась? – снова с надеждой спросил Павлуша и посмотрел в окно. – Жаль, что у меня в мастерской отопление отключили. А то бы ты еще быстрее высохла.

Дождь капал уже редкими каплями, и по-хорошему давно нужно было уходить. Вот только вопрос – куда?

Павлуша тоже допил свой чай и уже что-то подправлял на своей картонке. Люба даже не заметила, когда он успел взять в руки кисточку и снова принялся за работу.

И тут ее осенила блестящая идея.

– Послушайте, а хотите, я вам буду позировать? – сказала Люба, удивляясь, почему ей раньше не пришла в голову такая замечательная мысль. – Я видела в кино, это больших денег стоит, а я могу недорого. Все равно я пока сейчас нигде не работаю, у меня как раз времени свободного полно. Ведь я не стеснительная, я и голой запросто могу.

– Лично мне сейчас для работы не нужна обнаженная натура, – отвел глаза Павлуша. – Может, кому-то еще? Нужно у наших ребят спросить.

– Да вы не сомневайтесь, у меня красивое тело, – по-своему поняла его замешательство Люба. – Все так говорят. Хотите, покажу?

– Не надо, я и так вижу, – кивнул Павлуша, скользнув по ней быстрым взглядом. – В принципе если ты хочешь натурщицей поработать, то у нас в «художке» они всегда требуются. Вот только платят за это копейки.

Люба посмотрела на него изумленно, округлив глаза, но вовсе не из-за последних слов.

Надо же, отказался задаром на красивую девушку посмотреть! Нормальные мужики за стриптиз сумасшедшие деньги платят, а ему предлагают, можно сказать, с доставкой на дом. Денис своего точно бы никогда не упустил.

– …да и стоять с непривычки трудно, – продолжал терпеливо, учительским тоном объяснять Павлуша.

– Мне хоть бы сколько заплатили! – перебила его Люба. – Я сейчас на любую работу согласна. Может, у вас за это еще общежитие дают? Раз говорите, что с натурщицами дефицит…

– Нет, общежитие не дают. У нас и своих студентов расселить проблема.

– Все равно – мне такая непыльная работенка подходит. А вы меня туда сможете устроить?

Только вчера вечером Люба размышляла о том, где найти такую работу, чтобы не слишком надрываться, но хоть какие-то деньги получать. А тут как раз подворачивался такой случай. Разделась – и стой себе спокойно, думай, сколько хочешь, о жизни и любви.

– Проще простого, – пожал плечами Павлуша. – А все-таки, какая у тебя основная специальность?

Люба опустила глаза и зачем-то многозначительно вздохнула.

Но почему, собственно, она должна говорить Павлуше правду? Разве ему интересно будет слушать о том, как она училась в кулинарном училище? Может, рассказать ему еще о заводской столовке в Петровске, где она начинала работать поваром? Кошмар, ад наяву…

Он снова кивнет равнодушно и с тоской посмотрит в окно.

– Последние полгода я была содержанкой, – помолчав, ответила Люба.

– Это что же, работа такая? – удивился Павлуша.

Нет, все-таки он явно принадлежал к другому поколению или на самом деле был наивным дурачком.

– А почему нет? Между прочим, не из легких. Не так-то просто богатому мужику угодить.

– Надо же – содержанка… Звучит почти как служанка, – покачал головой художник.

– Ничего подобного! – возмутилась Люба. – Денис меня любил, баловал, всегда самую дорогую косметику покупал и вообще… Он говорил, что я для него – все равно что ребенок. Вот так.

– Старый, наверное?

– Ну да… Сами вы – старый! Всего на семь лет меня старше. А знаете, как мой Денис стильно одевается? Он бы в таких грязных ботинках под расстрелом на улицу не вышел.

Художник спрятал под стул свои ноги и смущенно улыбнулся.

– А теперь что же? – спросил он.

– Да так… сложная история. Нам все вокруг дико завидовали. Слишком хорошо долго не бывает. Всемирный закон подлости.

– Неужели выгнал? – ахнул Павлуша.

Люба помотала головой, отвернулась к окну и изо всех сил сощурила глаза, пытаясь сосчитать дождевые капли на стекле. Если вовремя отвлечь внимание или сильно сощуриться, можно суметь не расплакаться. Раз – капля, два – капля, три…

Дождь ведь тоже похож на слезы – из чьих-то огромных невидимых глаз. Лучше бы сейчас светило солнце или хотя бы не капало с неба.

– А я сразу догадался, что тебе идти некуда, – помолчав, вдруг спокойно сказал Павлуша.

– Что, на бомжиху похожа? – огрызнулась Люба. Знал бы, какое он сам произвел на нее впечатление своими дырками на локтях!

– Да нет, не на бомжиху, – ответил художник. – Но все равно – жалко тебя стало. Гляжу, такая молодая – и уже такие глаза… Как будто тебе ночевать негде. Или обидел кто-то.

Люба еще сильнее вытянула шею: капельки на стекле стали подозрительно дрожать и сливаться в одну большую каплю. Еще немного – и у нее тоже из глаз начнет переливаться, и тогда ее трудно будет остановить.

– …Но у меня здесь тоже приютиться негде. Я сам сейчас не дома, а в мастерской временно живу. Вдвоем нам здесь никак не уместиться.

И Павлуша растерянно оглядел свою комнатку, сплошь заставленную картинами, книгами, какими-то длинными палками. Из мебели в уголке еле-еле приткнулся низкий топчан, на котором свободно мог уместиться разве что ребенок, а возле окна стоял маленький стол для чаепитий, где как раз сидела Люба.

– Что, тоже выгнали? – спросила она мстительно.

– Близко к тому, – вздохнул Павлуша. – Сложная история. Я пока и сам ничего не понимаю. Сижу в мастерской, как в окопе.

В другое время Люба сказала бы: «Да я к вам, между прочим, и не напрашиваюсь!» Или еще что-нибудь в этом роде. Но вместо этого она молча пялилась в окно и тяжело, подавленно молчала.

Неужели все-таки придется идти за билетом на автобус? К ночи она как раз доберется… Не ждали, молодые?

– Вот что я подумал, – прервал мрачное молчание Павлуша. – У Сережи Маркелова в мастерской часто всякий приезжий народ останавливается. Кто на конференцию в город приезжает, кто по своим делам. Вообще-то он обычно разрешает. Но неделя – это максимум.

– Неделя? Это же очень много… – пробормотала Люба, и у нее от неожиданности сразу прояснилось в голове, и даже в глазах щипать перестало. – Целая неделя! А дальше я что-нибудь придумаю.

– Я так и понял, – кивнул Павлуша. – Пойду Сергею позвоню, предупрежу. Ключ запасной от его мастерской у меня есть. Ничего, если я скажу, что ты тоже на конференцию приехала из…

– Из Петровска, – подсказала Люба.

Она вспомнила, что в сумочке у нее лежит сотовый телефон, по которому тоже вполне можно было бы позвонить хозяину мастерской, но испугалась, как бы Павлуша в последний момент не передумал ей помогать.

Решит еще, что она и так богатая, и передумает. А Любе просто в последнее время звонить было некому, вот деньги и остались на счету.

Да и зачем нужен этот дурацкий мобильник, если в трудную минуту по нему некому позвонить?

Как только Павлуша вышел за дверь, она едва не издала громкий победный клич.

Позиция первая. На целую неделю у нее есть крыша над головой.

Позиция вторая. Можно хоть с завтрашнего дня начинать непыльную работу натурщицы – на кофе с бутербродом в любом случае хватит.

Позиция третья. Не перевелись еще добрые люди на земле русской. Не зря бабушка любила говорить, что бедняк бедняка видит издалека. Виват! Виват! Виват! Или она говорила: дурак – дурака? Но в любом случае сейчас это не важно.

Мастерские художников располагались в старой коммуналке и на самом деле были приблизительно похожи на человеческое жилье.

В полутемном коридоре в углах громоздились какие-то пеньки.

– Тут кто-то дровами печку топит? – спросила Люба, пробираясь по коммунальному лабиринту вслед за Павлушей. – Вот бы погреться! Люблю печку топить.

– Да нет, тут у нас еще скульпторы, – отозвался он. – Из дерева режут.

Здесь все было так таинственно и необычно, что Люба поневоле почувствовала приятное возбуждение.

Так бывает перед тем, как прыгнуть в незнакомую воду. Сначала вроде бы холодно, зябко, но потом – ныряешь в набежавшую морскую волну и плывешь, наслаждаясь собственной силой. Но в долгие минуты перед прыжком всегда почему-то дрожь берет.

Что-то похожее Люба испытала, когда познакомилась с Денисом. И страх, и удивление, и счастье… Не верилось, что все это происходит именно с ней, на самом деле.

А вначале тоже было похожее ощущение, как будто Денис крепко взял ее за руку и подвел к обрыву над морем.

И Люба, зажмурившись, прыгнула в его жизнь, забыв обо всем, что было до этой встречи…

А очнулась уже на берегу, у разбитого корыта.

Да и корыта, честно говоря, никакого не было, и кусочка мыла тоже.

Здесь, в этой обшарпанной коммуналке, было странно и даже как-то дико вспоминать об их романтических ужинах при свечах, шикарной двуспальной кровати в «ведомственной квартире», о домашнем кинотеатре с экраном на полстены, по которому они с Денисом вечерами смотрели фильмы, в том числе – эротические.

Сон какой-то… Другая вода.

Павлуша пошевелил ключом в замке и впустил Любу в скромно обставленную, но вполне уютную комнату, чем-то напоминающую гостиничный номер.

Диван, стол, маленький телевизор, холодильник – почти как в сельской гостинице. С той только разницей, что повсюду на стенах здесь висели картины разных размеров, в красивых, аккуратных рамочках.

По крайней мере они не занимали все жизненное пространство, как в мастерской у Павлуши. За занавеской угадывалась еще одна небольшая комнатка.

Люба огляделась: очень даже пригодное место для жизни.

– Ой, спасибо… – сказала она и в порыве благодарности схватила Павлушу за руку. – Я вот что хочу сказать… Можно было бы нам отметить новоселье, расслабиться, вина выпить.

– Что? – уставился на нее Павлуша. – Главное условие – не вздумай сюда никого приводить. Ни друзей, ни подруг. Сразу отберу ключ.

– Вы меня не поняли. Я хотела сказать, чтобы вы сами зашли ко мне вечером, когда стемнеет, и мне будет не так страшно. А то я даже не знаю даже, как мне вас…

– Даже и не думай об этом!

И Павлуша в ужасе отпрыгнул от нее в коридор. Прямо-таки шарахнулся в темноту.

Люба пожала плечами и молча закрыла за ним дверь.

Чего он так испугался? Она ведь хотела с ним просто вина вместе выпить.

А он там что себе подумал?

…Трам-там-там! И тут неожиданно заиграл «Марш славянки». От этой мелодии, приспособленной под звонок мобильного телефона, у Любы чуть сердце не выскочило.

– Алло, ты где? Еще в городе? – спросил какой-то мужчина, и Люба не сразу узнала хрипловатый и почему-то всегда насмешливый мужской голос. – Учти, наш разговор пока еще остается в силе.

– Что? Какой разговор? Послушай, там Денис, случайно, не объявился?

– Я же тебе сказал – забудь. Со мной тебе будет ничем не хуже, не ломайся. Дурой будешь, если упустишь такой шанс.

Только теперь Люба начала смутно припоминать последний разговор с Антоном – компаньоном и лучшим другом Дениса. Он все время на что-то намекал, подкалывал, издевался над Любой – в своей привычной манере. Но она была тогда, как в тумане.

– Так это… ты? – задохнулась Люба от ужаса. – Это ты из-за меня… Дениса, да?

В трубке послышался смешок, похожий на тихое похрюкиванье.

– Я всегда говорил, что с мозгами у тебя беда, – проговорил наконец Антон. – Неужели я похож на человека, который путает бизнес и баб? Там совсем другая история, не для женского ума. Не волнуйся, с твоим Денисом все в порядке, просто в этом городе ему больше делать нечего.

– Но где же он? Где?

Люба хотела спросить «С кем?», но вовремя прикусила язык.

– Тебе повезло, что я не люблю умных баб, – сказал Антон совсем о другом. – На таких стерв насмотрелся, которые из себя корчат бизнес-леди, с души воротит. Больные истерички. Надеюсь, тебе хватило времени, чтобы свой характер показать и заодно поднять цену? Жду вечером по тому же адресу, где-то после девяти…

– Нет, – сказала Люба.

– Смотрите-ка, какие мы гордые, – снова хрюкнул в трубку Антон. – Ты еще скажи, что можешь только по любви. Вот смеху-то будет.

Люба молчала, до боли прикусив губу. В принципе у нее был выбор, Антон предлагал ей хоть какой-то выход. А что, если и правда, у нее по жизни такая профессия – содержанка? Какая ей разница, что у него есть жена, трехлетняя дочка? Ее-то он тоже не обидит…

– Может, ты, Любаша, назад в свой колхоз собралась, навоз лопатами месить? Ты меня знаешь, я два раза одно и то же не предлагаю…

– Лопатами – не месят, ими, к твоему сведению, копают, – сказала Люба и нажала на кнопку «сброс».

Некоторое время она в оцепенении смотрела на телефон, понимая, что упустила свой шанс на спасение. Так смотрят утопающие на шлюпку, в которой не осталось ни одного свободного места.

Или все-таки постараться самостоятельно доплыть до берега?

Глава вторая
Хозяин норы

Этот неведомый Сергей Маркелов – хозяин мастерской – оказался на удивление хозяйственным мужчиной.

Люба нашла на полочке кофе, наборы специй, сигареты и множество других полезных для жизни вещей, которые содержались в исключительном порядке.

Интересно, женат ли он? А сам Павлуша?

Вряд ли, если ночует в своей ужасной мастерской, заваленной холстами, где от краски задохнуться можно.

Быстренько съездив к Катюшке за своими вещами, Люба принялась со всеми удобствами устраиваться на новой территории. Она давно привыкла к тому, что все хорошее лучше делать сегодня, не откладывая на завтра.

Никогда ведь неизвестно, чем обернется следующий день, и на всякий случай нужно быть готовой к любым пакостям судьбы.

Наконец, разложив все по своим местам, насколько это возможно в чужой комнате, Люба сварила себе кофе, легла на диван и укуталась в теплый одеяльный кокон. Почти как в детстве, дома у бабушки… Даже подложила под щеку игрушечного котенка – подарок на день рождения от Катюшки. Потом включила радиоприемник, настроившись на музыкальную волну, откуда как раз раздавалась песенка про бананы, кокосы, апельсиновый рай. Хорошо!

Интересно, чем сейчас занимается по соседству Павлуша? Наверняка продолжает пачкать краской свои холсты.

В железных банках из-под кофе вокруг стояло множество аккуратно отточенных цветных карандашей, и у Любы поневоле зачесались руки.

Она потянулась к столику, нашла лист бумаги.

Вообще-то Люба никогда не умела хорошо рисовать. Сколько себя помнила, она всегда в детские годы рисовала только принцесс и принцев, а с натуры не могла изобразить даже самый простой предмет.

Вспомнив прошлое, Люба и сейчас нарисовала принцессу, которая получилась настолько убогой, что пришлось тут же скомкать рисунок.

Зато принц с первого раза оказался чем-то похож на Дениса – высокий, с черными, немного раскосыми глазами. В копне волнистых волос блестела маленькая золотая корона, с широких плеч до самого пола спускалась мантия.

Как он мог так с ней поступить? Ведь говорил же, что любит, жить не может! Обещал летом вместе поехать в Эмираты или еще куда-то, где есть теплое, ласковое море. Что и говорить, замашки у Дениса всегда были королевскими.

А вдруг он на самом деле тайком женился? Иначе почему так внезапно и основательно исчез? Может, сейчас он как раз плещется со своей избранницей в морских волнах? Как теперь узнать правду?

Лучше забыть. Лучше окончательно все забыть.

Люба вытерла слезу, которая незаметно скатилась по щеке, и поставила на принце жирный крест. В прямом смысле – перечеркнула рисунок крест-накрест, а потом еще порвала на мелкие кусочки.

Рисунки у нее получались еще хуже, чем на картонках у Павлуши. Люба подумала: напрасно все-таки она над ним в сквере смеялась… Но он почему-то даже не обижался, а с серьезным видом слушал, кивал…

Вспомнив лицо Павлуши, Люба сразу немного развеселилась: как он от нее смешно шарахнулся! И в глазах застыл такой неподдельный испуг, словно она собиралась совершить на него нападение.

Если разобраться, он на самом деле наивный дурачок, ничего не понимающий в нынешней жизни, который живет в каком-то своем мире. Разве можно быть таким доверчивым? А вдруг она – обыкновенная воровка? Вдруг она нарочно притворилась бездомной, чтобы обчистить за ночь чужую мастерскую и скрыться в неизвестном направлении? Где он тогда будет ее искать? Ведь он даже фамилии ее не знает. В гостиницах хоть паспорт спрашивают.

Эти картинки, между прочим, запросто потом где-нибудь продать можно: одни рамки денег стоят. Придется тогда Павлуше рвать на себе рыжую всклоченную бороду и в следующий раз хоть немного думать головой.

Кстати, борода у Любы получилась особенно похожей.

Она так увлеклась рисунком, что не сразу услышала стук в дверь. Но тарабанили, судя по всему, именно в ее мастерскую.

– Кто там? – спросила Люба, спрыгивая с дивана и в одних носках подбегая к двери.

– Открывайте, хозяин! – раздался из-за двери веселый голос.

На пороге стоял молодой человек – небольшого роста, худенький, чернявый. Люба растерянно смерила его взглядом.

– Сергей Маркелов, хозяин этой норы, – представился молодой человек, и Люба увидела, что он и впрямь чем-то похож на симпатичного подвижного зверька – то ли на мышонка, то ли на суслика. – На день рождения к другу бегу, прихватить нужно кое-то, – пояснил он, проходя в мастерскую. – Я тут лещей копченых припас, очень даже неплохо будет к пиву.

Он достал из угла какой-то пакет, а потом оглянулся на Любу и слегка присвистнул.

– Ого! А я и не знал, что у нас такие искусствоведы бывают. Прогресс, однако! Наше искусство идет в нужном направлении.

– Чего-чего? – нахмурилась Люба.

– Мне сказали, что нужно срочно перекантоваться искусствоведу из… из…

– Из Петровска, – подсказала Люба.

– Да нет, вообще-то он сказал – из Питера…

Но, поглядев на растерянное лицо Любы, хозяин норы вдруг весело подмигнул и объявил:

– На самом деле это значения не имеет. И тот, и другой – Петров город. Одна деревня. Вот если бы из Парижа – тогда другое дело. Да и то… Какая разница? Все мы – дети галактики.

«А Павлуша-то мой, оказывается, приколист, – сердито подумала про себя Люба, усаживаясь на диван. – Придумал тоже – искусствовед… Спросил бы сначала: я хоть знаю, что это такое?»

– И какому же стилю вы отдаете предпочтение, прекрасная незнакомка? – не отставал Сергей, шурша своим пакетом и складывая в него что-то еще из холодильника.

Наверное, сыр, от которого Люба уже отрезала кусочек-другой.

– Маслом по хлебу, – буркнула Люба.

– Смотри-ка, а ты мне все больше нравишься! – воскликнул парень. – Сразу видно – свой человек.

Не то что наши крысы музейные. Давай скорее знакомиться, а то я уже совсем опаздываю…

Люба представилась, и Сергей дурашливо потряс ее руку, а потом поднес к своим губам и с большим чувством поцеловал.

– Я тут у тебя ненадолго, не бойся, – пробормотала Люба.

– Твое признание, Любаша, кстати, меня вовсе не радует, – сказал Сергей и присел рядом на диван. – На сегодняшний день ты являешься главным украшением моего скромного жилища.

Только что он сильно торопился и вдруг сразу резко затормозил.

Люба испугалась, что сейчас он снова начнет говорить с ней об искусстве и расспрашивать о всяких высоких материях.

– Да пошутил он. Я не искусствовед, а просто… родственница его дальняя, из Петровска. Вот, свалилась как снег на голову, – сказала она нарочито небрежно. – Куда ему от меня теперь деваться?

– Класс! – почему-то еще больше обрадовался Сергей. – А я уже испугался, что ты и впрямь начнешь сейчас мои работы по косточкам разбирать. Твой родственник говорит, что они все у меня коммерческие, только на рынке по рублю продавать. Ругает он меня нещадно. Ведь я когда-то учился у него. Эх-хе-хе, и кто у него только не учился! А что толку-то?

Он взял со стола рисунок, где Люба пыталась изобразить Павлушу, и начал пристально его разглядывать со всех сторон. Даже вверх ногами повернул, отставил от себя в сторону на расстояние вытянутой руки и многозначительно зацокал языком.

Люба даже слегка покраснела от такого неожиданного внимания. Но не вырывать же у него листок из рук, в самом-то деле.

– Класс! – воскликнул Сергей с большим воодушевлением. – Это твое? Авангард! Обалденный образец примитивизма. Чем-то напоминает древнерусские фрески. Или что-то еще в этом духе. Ты у кого училась?

– Тебе все фамилии в училище перечислить? Вообще-то я училась на повара, – сказала Люба, но тут же добавила: – А теперь хочу временно у вас в «художке» натурщицей поработать. Деньги нужны позарез.

– Повар – это то, что надо. Наверное, ты и готовить любишь?

– Есть – гораздо больше…

Сергей импульсивно вскочил с дивана.

– Слушай, пойдем вместе на день рождения! – предложил он. – А что такого? Ребята там все свои в доску, художники, они только обрадуются. Со всеми сразу познакомишься и поужинаешь заодно. Все равно ложиться спать еще рано. Чего тебе здесь весь вечер одной киснуть?

Он был такой восторженный, симпатичный, что Люба невольно улыбнулась.

– Вообще-то можно, – согласилась он. – Вот только переодеться бы.

Несколько вечерних платьев «от Дениса» – это было единственное, что у Любы осталось от прежней жизни и составляло все ее достояние. Денис любил помогать выбирать ей платья, туфли, дорогое нижнее белье.

А Люба думала: вот как он ее любит, поэтому и наряжает, балует…

Даже вспоминать об этом теперь было больно.

По радио как раз звучала тихая, печальная мелодия, сердце надрывал саксофон.

– Ты что, будешь смотреть, как я переодеваюсь? – удивилась Люба, поймав любопытный взгляд Сергея, который так и вперился в нее своими глазами-бусинками.

– А что такого? Ты же сама сказала, что – натурщица, – хитро прищурился «хозяин норы».

«Действительно, надо тренироваться», – подумала Люба и сбросила с себя халатик.

Для вечерних выходов «в свет» у нее были особое платье и специальное белье – тонкое, ажурное. Денис всегда говорил, что женщина должна уметь правильно себя подать, и требовал, чтобы Люба избавилась от некоторых своих «колхозных» привычек.

Лучше немного вещей, но – стильных, дорогих. Даже за хлебом нужно выходить из дома в таком виде, как будто ты собралась в ресторан. Это – принципиально. А нижнее белье – вообще самое главное. Оно должно быть таким, чтобы в любой момент не стыдно было раздеться.

Ведь это целая наука – быть всегда желанной и соблазнительной, и Люба почти полгода ее осваивала вместе с Денисом – без выходных дней. Нужно всегда сиять и благоухать, благоухать и сиять…

Вот и сейчас Люба раздевалась под музыку, понимая, что это сильно напоминает стриптиз, но уже не могла остановиться. В этот момент Денис был словно где-то совсем близко, рядом и пристально за ней наблюдал, не скрывая своего восхищения. Неужели 0н совсем ее забыл и даже не скучает?

Впрочем, Сергей тоже смотрел на нее завороженным взглядом.

– Класс… – повторил он шепотом, и лицо его сделалось растерянным, смешным и даже почему-то немного обиженным. – С ума можно сойти. И откуда ты, такая, свалилась на мою голову?

Сидя перед зеркалом, Люба продолжала молча приводить себя в порядок. Она давно поняла, что в такие моменты не надо ничего говорить и следует сохранять невозмутимость.

– Только мы не надолго, ладно? – наконец сказала она, расчесывая русые волосы: после дождя они сделались на удивление мягкими и пушистыми. – А то я что-то устала за сегодняшний день. Слишком много впечатлений.

– Надеюсь, я тоже вхожу в список твоих приятных впечатлений? – улыбнулся Сергей.

– В общем-то да… – подумав, согласилась Люба.

Сейчас казалось удивительным, что утром она еще и понятия не имела о существовании в городе этих мастерских и их обитателей. А теперь чувствовала себя здесь как дома. Даже еще лучше, свободнее, чем у себя дома, под надзором вечно раздраженной мамы. Интересно все-таки устроена жизнь.

Проходя по коридору, Люба заметила, что из-под двери мастерской Павлуши пробивается полоска света.

– А он… Павел Владимирович разве не пойдет с нами на день рождения? – спросила она, невольно замедляя шаги.

– Ты что? Бабочкин? Он же фанатик, – шепотом ответил Сергей и выразительно покрутил пальцем у виска. – Нам с этим маньяком не по пути.

Из-за двери Павлуши доносилась красивая лютневая музыка. Должно быть, в его хозяйстве имелся кассетный магнитофон. Или он в полном одиночестве слушал радио? А вдруг – вовсе не в одиночестве?

Но не подсматривать же при свидетеле в замочную скважину?

На дне рождения Любе почему-то с самого начала не понравилось. Сергей привел ее в какой-то дом, где за столом собрались одни только художники – сумрачные, почти все бородатые, какие-то обшарпанные, и даже на первый взгляд было видно, что – бедные.

Сергей выгодно выделялся из общей толпы своим фирменным джинсовым костюмчиком (примерно такой же Люба мысленно примеряла на Павлушу), современной стрижкой и чувством юмора. С самого начала он принялся незаметно ухаживать за Любой, не давая ей скучать.

Поневоле бросалась в глаза нехитрая, прямо-таки холостяцкая закуска на столе – нарезанная крупными кусками колбаса, бутерброды со шпротами, соленые огурцы, несколько банок с кабачковой икрой, кое-как очищенные и покромсанные копченые лещи И посреди всего этого – бутылки с дешевой водкой, настоящая тяжелая артиллерия.

Но Люба под вечер так проголодалась, что с большим удовольствием и выпила, и закусила. К счастью.

мужчины догадались купить бутылку вина – «для дам». Вино было очень дорогое, в какой-то необычной, красивой бутылке – уж в этих вещах Люба понимала толк. Хотя из женского пола среди бородатой братии была всего только одна девушка – худенькая, с мальчишеской стрижкой и с неестественно длинной челкой, закрывающей половину лица. Время от времени она смотрела на Любу колючим, неприязненным взглядом и сразу же демонстративно отворачивалась.

– Кто это? – тихо спросила Люба у своего веселого ухажера.

– А, Полина, – ответил он безразлично. – Какой черт ее сюда принес? Максимыч считает ее своей лучшей ученицей, наверное, потому и пригласил. А еще у нее всегда денег занять можно, тоже польза. На спор, и вино она с собой приволокла.

– Красивое имя, – пробормотала Люба.

– Разве что имя, – с видом знатока усмехнулся Сергей и снова с нескрываемым удовольствием посмотрел на Любу, точнее – на ее обнаженную шею и вырез вечернего платья. – Я предпочитаю совпадение формы и содержания.

Похоже, он никак не мог забыть, как она переодевалась под музыку.

– Что, жутко талантливая, да? – кивнула Люба в сторону девушки.

– Ничего особенного. Только никогда не слушай, что она говорит. Я всем советую от этой кобры держаться подальше.

Художники то и дело дружно выпивали, разливая водку по пластиковым стаканчикам, и в мастерской нарастал шум, незаметно переходящий в невообразимый гвалт.

То и дело бородачи предлагали выпить за здоровье именинника – скульптора Максимыча, называя его великим художником, гением и сравнивая то с Роденом, то с Микеланджело.

Даже Люба, которая ничего не понимала в искусстве, чувствовала, что это все-таки чересчур.

Сергей тоже достаточно лихо опрокидывал в себя водочку и на глазах становился еще более разговорчивым и восторженным.

Посреди всего этого шума Люба даже не заметила, в какой момент все вдруг начали говорить о ней и нахваливать Маркелова за то, что он где-то подцепил и привел с собой такую красавицу. Видимо, застолье достигло такого градуса, когда мужчинам хочется поговорить о женщинах.

Максимыч тут же вызвался вырезать из дерева Любу в обнаженном виде, с венком из цветов на голове.

– Нет уж, не дам, сначала я сам, это – мое! – закричал Сергей пьяным голосом. – И вообще… Это моя. Гала! Посмотрите, ведь она похожа на Галину, Галарину. Давайте выпьем за то, чтобы каждый художник нашел в жизни свою Галу. Жаль только, что вы все в этом ни черта не понимаете…

И он снова опрокинул в себя содержимое пластикового стаканчика.

Признаться, Люба тоже не поняла, о какой Галине он вдруг ни с того ни с сего заговорил. Неужели забыл по пьяной лавочке, как ее зовут?

Как же они будут домой добираться?

Вообще-то ей уже давно хотелось уйти, но она плоховато помнила, как добраться до «павлушинских мастерских». И потом, все же неудобно было перед хозяином, который и так на целую неделю бесплатно предоставил ей комнату со всеми удобствами и даже с холодильником, где лежали сыр и колбаса.

– …Я только недавно читал… помните, когда Гала, уже на старости лет, после долгой разлуки встретилась со своим первым мужем – Полем Элюаром? – восторженно вещал о чем-то Сергей. – Он ей сказал: «Я только об одном прошу тебя на прощание: покажи мне свою грудь!» Говорят, у нее даже в старости были груди как у молоденькой девушки. А все потому, что Сальвадор Дали во всем был гений, он и в женщинах понимал толк. Вот это был художник! По-настоящему свободный…

– …И шизофреник, – подсказал какой-то очкарик, плохо различимый в сигаретном дыму.

– Ну и что? – возвысил голос Сергей. – Какая разница? По большому счету, все творчество – это аномалия, сплошное безумие! Высокая болезнь, бред, сюр… Но не все способны прорваться в этот космос, некоторым это вообще не дано, хоть они и называют себя художниками.

Он посмотрел на Любу и вдруг сказал торжественно, показывая на нее рукой:

– Гала, я только об одном тебя прошу: покажи свою грудь!

За столом сразу же воцарилось молчание.

– Да ладно, не сейчас же… – пробормотал Максимыч. – Давайте лучше выпьем.

– У жены своей посмотришь, – мстительно подсказала со своего места Полина.

– Только это от вас и можно услышать: держи себя в рамках, это нельзя, то нельзя, – возмутился Сергей, все сильнее входя в кураж. – Эх, вы, знаменитости местного значения, победители районных выставок… Когда вы поймете, что сами себя загнали в клетки? И ведь другим людям тоже жить не даете. Гала, покажи свою грудь!

Люба посмотрела на перекошенное от возбуждения лицо Сергея, и ей почему-то сделалось его жалко. Он был – один против всех. И в этот момент больше всех остальных был похож на великого художника, какими их обычно показывают по телевизору: молодым, свободным, с безумным блеском в глазах.

Не то что все эти замшелые, бородатые пеньки.

– А почему бы и нет? – сказала Люба с улыбкой, сбрасывая с плеча тонкую лямочку черного вечернего платья. – Мне не жалко. Считайте, что это мой подарок на день рождения.

«Ух ты…» – разнеслось по дымной комнате.

– М-да… Таких подарков у меня еще не было, – крякнул Максимыч. – Хорошо, что жена не видит.

– Вечный сюжет: художник и его модель, – прокомментировал образованный очкарик.

– Точнее – мамзель, – звонко подсказала Полина. – Может, наша мамзель еще на столе голая спляшет?

– Могу и сплясать, если захочу, – с вызовом посмотрела на нее Люба. – Но только с тобой по очереди.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза.

Люба знала: в такие моменты главное – не моргать и не отводить первой взгляд. Пусть лучше слезы от напряжения выступят, но нужно выдержать.

Полина покраснела и первая опустила голову, тем самым признавая свое поражение. Оглянувшись, Люба отыскала глазами в углу какой-то табурет, похожий на постамент, запрыгнула на возвышение и сбросила с плеча вторую лямку своего и без того откровенного наряда. Платье мягко соскользнуло вниз и упало к ее ногам.

Теперь Люба стояла перед бородатой братией в одних черных кружевных трусиках и с трудом удерживалась от смеха при виде их пьяных, обалдевших, перекошенных от изумления лиц.

– Ну как? Все видели? Получили? – Сергей вскочил от возбуждения со своего места и даже замахал обеими руками. – Стоп, не надо, не надо, ничего не надо больше. Хватит, Любаша! Не надо – голой на столе, никакой пошлости. Но это было на все сто. Высший класс!

– А теперь очередь Полины, – сказала Люба, спрыгивая со своего возвышения и ловко на ходу одеваясь. – Что, слабо?

Полина сидела за столом, низко опустив голову и спрятавшись за своей челкой, как за черной занавеской.

– Оставь ее в покое, слышишь? – неожиданно сердито сказал Максимыч.

– Ладно, хватит, давайте лучше за женщин выпьем, – предложил кто-то поспешно. – За всю красоту их. Ну и за все такое прочее.

Художники с радостью потянулись к бутылкам, а Любе сразу стало скучно.

«Ну конечно, Полина среди них – своя, они за нее горой. А я кто?» – подумала она сердито. От шума и от табачного дыма у Любы к тому же сильно разболелась голова.

– Я пошла, спать хочу, – сказала она Сергею и направилась к выходу. – Сколько можно дурью маяться?

Сергей тоже без лишних разговоров вскочил с места, принес Любе куртку, кое-как помог одеться. Лицо его сияло от счастья, как будто на самом деле произошло что-то необыкновенное, очень для него важное.

На улице Любе почему-то сделалось еще муторнее. Она с трудом переставляла ноги в туфлях на высоких каблуках, в которых была на полголовы выше Сергея. На такого шибздика и опираться-то опасно…

То ли дело, когда они возвращались ночью из ресторана вместе с Денисом.

– Расскажи что-нибудь о себе, – сказал Сергей, когда они, спотыкаясь, наконец-то вышли на освещенный фонарями проспект. – Ты такая авангардная.

Но Люба только молча вздохнула, у нее не было никакого настроения для лирических разговоров.

Да и что она могла рассказать ему такого, что его поразило бы больше, чем ее недавняя выходка?

Школа. Кулинарное училище. Два раза чуть не выскочила замуж, но, к счастью, пронесло. Сплошные разочарования. Возвращение в Петровск. Ссоры с мамой. Свадьба Катюшки, на которой она случайно узнала, что есть место в транзитной гостинице на выезде из Саратова. Все-таки – город, цивилизация.

Повар, официантка, администратор, горничная – почти в одном лице, все время на подменах, суточный график. Шоферы и гаишники, нещадно ругающие своих жен. Но Люба была с ними неприступной и строгой, не разменивалась по мелочам. Ждала, когда наконец-то появится он – единственный и неповторимый. Дождалась.

В принципе до того момента, когда к гостинице подкатила белая «девятка», из которой, смеясь, вышел Денис, и вспомнить особенно нечего.

А все, что было потом, сейчас тем более не хотелось вспоминать.

– Лучше ты о себе расскажи, – сказала Люба. – Я так поняла, ты у нас женат?

– Откуда ты знаешь?

– Полина же сказала.

– Ах, Полинка… – пробормотал с ненавистью Сергей и замолчал.

Впрочем, идти с ним молча было еще лучше. Снова накрапывал мелкий весенний дождик, поневоле освежая затуманенную голову. Люба вспомнила, как бежала днем под проливным ливнем по этой улице, которая сейчас тоже таинственно блестела, мерцала в огнях фонарей и рекламных вывесок.

И зачем она сегодня весь вечер просидела в табачном дыму?

– Женился я… это так, – наконец нехотя отозвался Сергей. – По недоразумению. Не бери в голову. Ничего серьезного. Хорошее дело браком не назовут.

– А я-то думала, ты вообще в мастерской живешь, – вздохнула Люба. – У тебя там так по-домашнему, все капитально.

– Еще бы! Укрепляю плацдарм для отступления. В любой момент может пригодиться.

– В смысле?

– Ну, когда надумаю уйти от жены.

– Есть такие мысли?

– Постоянно. А сегодня – особенно, как никогда, – ответил Сергей многозначительно и прижался к ней еще теснее.

Но у нее после этих слов вдруг сразу резко испортилось настроение. Плацдарм для отступления? Где-то она об этом уже слышала. М-да, запасная позиция…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.