Пол Кристофер
Тень Микеланджело

ПРОЛОГ

22 июля 1942 года,

Специя, Лигурийское побережье,

Северная Италия

Майор Тиберио Бертолио, облаченный в форму одной из «черных бригад» Муссолини – с черными погонами, с двойной кроваво-красной с серебром литерой «М» на петлицах и серебристо-черной кокардой в виде черепа со скрещенными костями на форменной пилотке, – сидел на заднем сиденье запыленной штабной «ланчии», скрестив руки на груди на манер дуче, но не чувствуя себя и наполовину столь впечатляющим,, как выглядел. Его мундир, по существу, являлся обманом, ибо майор числился отнюдь не в армии, а в ненавистной и презираемой всеми ОБПА – Организации бдительности против антифашизма, тайной полиции Муссолини, которую называли итальянским гестапо.

В то утро он вылетел из Рима на старом, раздолбанном самолете «Савойя-Марчетти-75», на хвосте которого под черными фасциями из трех топоров – эмблемой ВВС Италии – еще слабо проглядывали синие дрозды компании «Ала Литториа». После четырех часов беспрестанной тряски он прибыл на военно-морскую базу в Специи, взял штабной автомобиль с шофером и теперь находился почти у цели.

Водитель вез его по узким извилистым улочкам Портовенере, держа путь к рыболовному порту Ла-Граци.

Позади осталась внушительная громада кастелло Дориа, замка двенадцатого века, воздвигнутого восемьсот лет назад для охраны подступов к заливу Специя и до сих пор выполнявшего свою задачу. Здесь, в самой защищенной гавани страны, стояли на якоре примерно половина боевых кораблей итальянского флота, в том числе огромные линкоры-близнецы «Андреа Дориа» и «Джулио Чезаре». Они получили немало пробоин и почернели от гари, но все еще оставались на плаву.

Наконец штабной автомобиль добрался до старого, осыпающегося причала, и Бертолио, выйдя из огромного джипа, быстро отдал шоферу фашистский салют, прищелкнув каблуками.

– Будьте здесь не позже чем через полчаса, – распорядился он.

– Слушаюсь, майор. Через полчаса. Водитель кивнул, выжал сцепление видавшей виды «ланчии» и уехал. На густо поросшем деревьями острове Палмария в полумиле от материка виднелось длинное приземистое строение монастыря Сан Джованни Алл'Орфенио. Оно стояло у самой воды, возле собственной маленькой цементной пристани с черной железной швартовой тумбой, к которой была привязана большая старинная плоскодонка.

Осмотревшись по сторонам, Бертолио углядел в нескольких метрах от себя маленькую рыбачью лодку. Ее хозяин, покуривая, разговаривал с приятелем.

– Сколько будет стоить перевезти меня к монастырю? – холодно спросил Бертолио.

Рыбак оглядел его с головы до ног, обратив внимание на зигзаг майорского шеврона на рукаве и петлицы со знаками бригады Муссолини.

– А зачем тебе туда нужно? – спросил старик.

Его слезящиеся карие глаза отметили и черную пилотку, и кокарду с мертвой головой, но все это, похоже, не произвело на него особого впечатления.

– У меня там дело, старик. Так сколько ты с меня возьмешь за перевоз?

– Отвезти тебя только туда или туда и обратно?

– Туда и обратно, – отрезал Бертолио. – Ты подождешь у причала. Назад я вернусь с пассажиром.

– Это будет стоить тебе дополнительной платы.

– Почему я не удивляюсь, старик? Собеседник старого рыбака улыбнулся и впервые за все время подал голос.

– Всякий раз, когда ты называешь его стариком, цена поднимается. Сам-то он считает себя молоденьким козликом. Воображает, будто монахини все до единой только и мечтают о том, чтобы с ним покувыркаться.

– Нет уж, пускай этих усатых старух трахает священник, отец Бертолле, – ухмыльнулся старик, показывая пеньки нескольких коричневых зубов. – Может, ему они и по вкусу, но мне больше нравятся хорошенькие молоденькие вертихвостки, которых можно встретить, прогуливаясь на берегу.

– Ты-то не прочь подцепить молоденькую, да вот захочет ли она иметь с тобой дело?

– Сколько? – прервал их Бертолио.

– Это зависит от того, сколько у тебя есть.

– Здесь всего двести метров.

– А ты, майор, часом, не Христос? Умеешь ходить по воде, аки по суху?

Бертолио полез в карман и, вытащив пачку лир, отделил с полдюжины банкнот. Старик поднял бровь, и Бертолио отсчитал еще полдюжины.

– Этого хватит, – сказал старый лодочник, загребая деньги узловатой рукой. – Залезай в мою княжескую гондолу, и я доставлю тебя через воды к обители.

Бертолио неловко забрался в лодку и опустился на заднюю банку. Залезший следом за ним старик оттолкнулся длинным веслом от берега, вставил весла в уключины и начал грести, делая мощные мерные гребки.

Бертолио напряженно сидел на корме, вцепившись обеими руками в планширы и испытывая все более сильную тошноту по мере того, как они удалялись от пирса. На дне лодки стояло большое ведро, наполненное чем-то бурым и студенистым. Содержимое ведра воняло так мерзостно, что майора замутило еще пуще.

– Головы моллюсков, – пояснил старик. – Когда у них дело к нересту, они, стало быть, поднимаются на поверхность, позабыв обо всем, и мы их отлавливаем. Главное – обезглавить их прежде, чем они успеют извергнуть молоки, а потом выдержать на солнце денек-другой. Лучшая наживка, какая может быть.

Бертолио промолчал, глядя на приближающийся монастырь. То было длинное низкое здание, построенное так, словно оно вырастало из скалистого основания, являясь его естественным продолжением. Позади поднимался крутой травянистый склон, а за оградой (как показалось майору, кованной из железа и окрашенной в белый цвет) под сенью нескольких чахлых оливковых деревьев находилось маленькое кладбище с редко разбросанными непритязательными надгробиями и крестами.

Ловко подгребая правым веслом, старик обогнул несколько высоких шестов, отмечавших ловушки, расставленные в расчете на заплывавшие туда при высоком приливе косяки сардин и сельди, а потом направился прямо к маленькой монастырской пристани. При их приближении из парадной двери появилась худощавая пожилая женщина в темно-синем платье и белом апостольнике, окаймлявшем узкое лицо, и спустилась к пристани. Она стояла там, пряча руки в рукавах, и спокойно поджидала, когда приблизится Бертолио. На какой-то момент он вдруг почувствовал себя испуганным и пристыженным, как в детстве, когда существа подобного рода были центром его вселенной и правили ею с помощью прута из боярышника. Это ощущение вкупе с брожением в желудке едва его не доконало: когда он выбрался на маленький причал, ему было совсем тошно. Женщина окинула его пристальным взглядом, не сказав ни слова, повернулась и направилась обратно к монастырю. Бертолио последовал за ней по пятам и через несколько мгновений вступил в прохладу каменного строения.

Внутри царил сумрак. Искусственного освещения здесь, похоже, не было, и майору пришлось прищуриться. Старая монахиня пересекла простой, ничем не украшенный вестибюль и свернула в помещение, видимо служившее здесь чем-то вроде приемной. Там имелось несколько полок с книгами, большой дощатый стол, несколько стульев и камин. Единственное окошко было закрыто жалюзи. Бертолио заглянул в щель между ними и посмотрел вниз, на узкую полоску берега и причал. Старый рыбак исчез, его лодка виднелась в заливе на полпути к материку.

– Caccati in mano е prenditi a schiaffi! – выругался Бертолио, в сердцах стукнув кулаком по ладони.

– Вы что-то сказали, майор?

Из теней за камином выступила низенькая монахиня лет сорока с приятным лицом. В отличие от пожилой сестры, которая привела его сюда, эта монахиня носила на необъятной талии тяжелый пояс из резных деревянных четок, а с ее шеи свисал на цепочке большой металлический крест, разделяя большие отвислые груди.

– Ничего я не говорил, – буркнул Бертолио. – Кто вы такая? – грубовато спросил он, выставив подбородок в непроизвольной попытке подражать великому дуче.

– Я мать настоятельница, сестра Бенедетта. А вы, наверное, тот человек, о приезде которого нас предупреждали.

– Майор Тиберио Бертолио, Шестой МВСН дивизион Тевере, – выпалил Бертолио.

– Я ожидала человека из тайной полиции, – сказала сестра Бенедетта.

– В Италии нет тайной полиции, – возразил Бертолио.

– Стало быть, вас здесь нет, майор, – промолвила монахиня с усталой улыбкой. – Вы не более чем игра моего воображения. И то сказать, немецкого гестапо вполне достаточно для обеих стран.

– Я пришел за ребенком, – заявил Бертолио. Он извлек из кармана мундира небольшой пакет, скрепленный печатью с изображением скрещенных ключей и тиары, официальной печатью Ватикана.

– У вас влиятельные друзья, – заметила сестра Бенедетта, поддевая коротким пухлым указательным пальцем печать и вскрывая пакет.

В нем находилось свидетельство о рождении и проездные документы с визами и печатями Ватикана, правительства Швейцарии и нацистской иммиграционной службы. Имелся и второй комплект документов – на безымянного взрослого, который будет сопровождать ребенка.

– Эти документы выписаны на имя Фредерико Ботте, – сказала мать настоятельница.

– Это имя ребенка.

– Нет, это не так, и вы это знаете, майор.

– Теперь это так. Приведите его.

– А если я скажу вам, что никакого Фредерико Ботте в нашем монастыре нет?

– Мать настоятельница, этот вопрос я предпочел бы оставить без ответа, но поверьте, что это не принесет ничего хорошего ни вам, ни мне. Попытка спрятать ребенка или отказ предъявить его повлекут за собой самые серьезные последствия. – Он сделал паузу и добавил: – Мать настоятельница, я только исполняю приказ. Могу вас заверить, это не доставляет мне ни малейшего удовольствия.

– Хорошо.

Взяв с каминной полки маленький колокольчик, сестра Бенедетта позвонила в него. Помещение наполнилось резким звуком. Спустя несколько мгновений в комнате появилась очень молодая женщина, которой явно было не слишком удобно в мирской юбке, блузке и вязаной кофте. За руку она вела мальчугана лет трех в коротких штанишках, белой рубашонке и узеньком галстучке, со смоченными водой и зачесанными назад темными волосами. Вид у него был очень испуганный.

– Вот мальчик. А это сестра Филомена. Она позаботится о его нуждах. Она говорит и по-немецки, и по-итальянски, так что с пониманием того, что потребуется для нее самой и для ребенка, проблем не возникнет.

Шагнув вперед, сестра Бенедетта расцеловала молодую женщину в обе щеки, после чего вручила ей дорожные документы и свидетельство о рождении. Сеет; ра Филомена засунула документы в глубокий карман своего простого кардигана. Вид у нее был такой же испуганный, как у ребенка, и Бертолио прекрасно понимал ее страх. Направляясь туда, куда предстояло ехать ей, он робел бы и сам.

– Лодочник, доставивший меня сюда, не стал дожидаться и уплыл. Как нам вернуться на материк? – спросил майор.

– У нас есть собственный транспорт, – ответила сестра Бенедетта. – Ступайте с сестрой Филоменой. Она вам покажет.

Бертолио кивнул, потом щелкнул каблуками. Его рука начала было напряженно подниматься вверх в фашистском салюте, но он передумал и вместо этого еще раз резко кивнул.

– Спасибо за сотрудничество, преподобная мать.

– Я делаю это только ради ребенка. Он невинен и не имеет никакого отношения ко всему этому безумию… в отличие от всех нас. До свидания.

Не промолвив больше ни слова, Бертолио повернулся на каблуках и направился прочь из комнаты. Сестра Филомена и ребенок послушно последовали за ним. Уже в дверях мальчик остановился и молча оглянулся через плечо.

– До свиданья, Эудженио, – прошептала сестра Бенедетта.

И он ушел.

Она подошла к окну и стала наблюдать сквозь жалюзи, как три фигуры спускаются к причалу. Доминик, паренек из деревни, подрабатывавший в обители поденщиком, ждал у причала. Он помог забраться в плоскодонку и устроиться там сначала ребенку, потом сестре Филомене. Майор уселся на носу, словно какой-то смехотворно вырядившийся Вашингтон, переправляющийся через озеро Делавэр. Затем Доминик вскочил на борт, вставил весла в уключины, и лодка заскользила через узкий пролив, направляясь к материку.

Сестра Бенедетта провожала ее взглядом, пока могла различать фигурку ребенка. Потом она вышла из приемной, прошла по длинному коридору между отдельными кельями и добралась до черного выхода в хозяйственной части здания, позади умывален и туалетов. Выйдя наружу, под слабеющие лучи вечернего солнца, монахиня поднялась по узенькой, усыпанной шлаком тропке к кладбищу. Обогнув его, она продолжила путь в тени деревьев и наконец достигла маленькой лощины, наполненной цветами и густым ароматом обступивших ее сосен.

Она спустилась в эту чашеобразную впадину, прислушиваясь к доносящимся сверху вздохам ветра и отдаленному рокоту волнующегося моря. Если Катерина и любила что-то, так именно это место, единственный островок мира и покоя в ее искалеченной, покрытой шрамами страха и дурных предчувствий жизни. Священник из Портовенере так и не дал разрешения похоронить ее на освященной земле, и сестра Бенедетта в конце концов решила не возражать. На самом деле она не сомневалась в том, что место сие ближе к Богу, нежели любое другое, и сама Катерина предпочла бы именно его.

Без труда найдя простой мраморный крест, хотя его со всех сторон обвивал плющ, сестра Бенедетта опустилась на колени и принялась неторопливо отдирать оплетающие камень усики, открывая взору надпись.

Катерина Мария Тереза Аннунцио

26 5 1914 22 10 1939

РАСЕМ

Медленно сняв четки, намотанные на правое запястье, сестра Бенедетта зажала их между ладонями, устремила взгляд на могильный камень и шепотом прочла старую молитву, так походившую на последние слова, произнесенные молодой женщиной перед тем, как та бросилась в море:

Сладчайшей музыкой дляу шей
Звучат слова «Хвала тебе, Мать».
Сколь сладостно вторить мне в жизни сей:
Хвала тебе, о Святая Мать.
Восторг мой в Тебе, и любовь чиста,
Что в невзгодах дарует надежду и силу.
Но если мой дух смятеньем объят,
И тревога в душе моей поселилась,
И в сердце грешном страсти кипят
И боле сносить оно уж не в силах
То тяжкое бремя стенаний и мук,—
Коли зришь ты в несчастье чадо свое,
О всемилостивейшая Дева Мария,
Позволь в материнском объятье Твоем
Обрести покой и забвение.
Увы, уже близок последний день.
Так низвергни же демона в бездну ада
И пребудь со мной, о Святая Мать,
Со своим несчастным, заблудшим чадом.
Нежным касаньем перстов своих
Прикрой утомленные горем веки
И с добрым напутствием поручи Творцу
Душу, что возвращается в Его лоно.
Аминь.

Ветер, проносящийся сквозь деревья, шумел все сильнее, словно отвечая ей, и на какое-то блаженное мгновение к сестре Бенедетте вернулась чистая вера ее детства и она снова испытала радость постижения Бога. Но следующий бурный порыв ветра развеял это ощущение, и по щекам ее заструились слезы. Она подумала о Бертолио, Филомене и ребенке, а потом вспомнила Катерину и того мужчину, порочного, обуянного гордыней мужчину, который так обошелся с Катериной и привел ее к такому концу. Он не заслуживал молитвы, для него подходило лишь проклятие, слышанное ею много лет назад из уст матери.

– Да сгниешь ты в своей могиле, да будет твое мертвое тело изъедено червями, имя предано поруганию и забвению семьей и близкими, а проклятая душа да будет ввергнута в вековечную тьму, где и пребудет до скончания времен, не ведая иной милости, кроме ледяного пламени ада.

ГЛАВА 1

Волосы у нее были цвета меди, отполированной и блестящей. Прямые на протяжении нескольких дюймов от корней, они потом обращались в буйную массу естественных кудрей, ниспадавших на белые плечи и достаточно длинных, чтобы частично прикрыть грудь. Сама грудь имела идеальную форму: не слишком большая, округлая, с гладкой кожей, отмеченной лишь маленькой россыпью веснушек на верхней поверхности каждого холмика, и сосками того редкостного бледно-розового оттенка, какой обычно можно увидеть лишь в скрытых, внутренних поверхностях экзотических морских раковин. Ее руки были длинными и по виду более сильными, чем можно было ожидать от девушки, чей рост едва достигал пяти футов шести дюймов. Кисти рук с тонкими, почти детскими пальцами и короткими, аккуратно подстриженными ногтями отличались изяществом.

На плоском животе выделялся аккуратный пупок в форме слезы. Волосы, деликатно прикрывавшие лобок, имели еще более яркий оттенок раскаленной меди и, что нередко бывает у рыжеволосых женщин, росли как бы естественно подстриженными, образуя шелковистый золотой треугольник, под которым пряталась сокровенная плоть.

От длинной шеи, скрытой струящимися волосами, начиналась гибкая гладкая спина. У основания позвоночника, как раз над щелью между маленькими мускулистыми ягодицами, находилась единственная бледно-коричневая родинка величиной с монетку, напоминающая очертаниями рог. Ноги были длинными, икры крепкими; точеные округлые лодыжки плавно переходили в изящные ступни.

Лицо, окаймленное каскадом медных волос, было почти столь же безукоризненным, как и тело: широкий и чистый лоб, высокие скулы, губы полные, но без искусственной припухлости. Решительный изгиб подбородка придавал исходившему от девушки ощущению невинности еще и оттенок силы. Только вот нос ее, тонкий, длинноватый и увенчанный на переносице россыпью веснушек, не вполне соответствовал канонам классической красоты. Изумительные глаза, большие и почти пугающе умные, имели темно-зеленый, жадеитовый оттенок.

– Заканчиваем, леди и джентльмены. Время вышло, – объявил, хлопнув в ладоши, Деннис, преподаватель рисования с натуры Нью-Йоркской школы-студии. – Спасибо, Финн, на сегодня все.

Он улыбнулся натурщице, стоявшей на помосте, и она улыбнулась ему в ответ.

Учащиеся студии – их было около дюжины – положили рисовальные принадлежности на уступы мольбертов, и помещение быстро наполнилось оживленным гомоном.

Молодая женщина наклонилась, подняла черно-белое цветастое кимоно, которое всегда приносила на сеансы позирования, накинула его и завязала узлом пояс на тонкой талии. Потом она сошла с маленького помоста и нырнула за высокую китайскую ширму на дальней стороне помещения. Ее звали Фиона Кэтрин Райан, для друзей просто Финн. Ей было двадцать четыре года. Всю свою жизнь она прожила в Колумбусе, штат Огайо, но последние полтора года училась и работала в Нью-Йорке, получая удовольствие от каждой минуты жизни.

Взяв со складного стульчика за ширмой свою одежду, Финн быстро переоделась и засунула свернутое кимоно в рюкзачок. Несколько минут спустя, одетая в поношенные джинсы «ливайс», любимые кроссовки и неоново-желтую футболку, предупреждавшую остальных водителей о ее передвижении по Мидтауну, она помахала рукой еще остававшимся в помещении студентам, и те помахали ей в ответ. По пути к выходу Финн забрала у Денниса чек. Оказавшись на улице, залитой ярким полуденным солнцем, она отстегнула цепочку, крепившую к фонарному столбу ее старый велосипед с толстыми шинами.

Рюкзак занял свое место в коробке из-под бананов, вставленной в большую решетчатую корзину багажника, а цепочка и замок были убраны в один из боковых карманов рюкзака. Финн собрала распущенные волосы в кудрявый конский хвост и скрепила его черной резинкой для волос, потом выудила из рюкзака скомканную зеленую бейсболку без фирменной надписи и надела ее, пропустив конский хвост через отверстие позади. Перешагнув через раму велосипеда, она взялась за руль и поехала по Восьмой улице, а через два квартала свернула на Шестую авеню, направляясь на север.

ГЛАВА 2

Музей изобразительных искусств Паркер-Хейл находился на Пятой авеню между Шестьдесят четвертой и Шестьдесят пятой улицами, фасадом прямо на зоосад в Центральном парке. Первоначально здание было задумано как особняк для Джонаса Паркера, который разбогател на «Печеночных пилюлях старой матушки» и умер, чем-то подавившись, прежде чем успел поселиться в своей новой резиденции. Поэтому его деловой партнер Уильям Уайтхед Хейл отдал дом под музей. Забота о печени американцев дала обоим партнерам возможность провести немало времени в Европе, скупая произведения искусства, результатом чего и стало собрание Паркер-Хейл. Столь внушительное, что удачливые бизнесмены вошли в историю не как торговцы чудо-пилюлями, а именно как собиратели художественных шедевров. Подбор полотен был достаточно эклектичным: Брак и Констебль, Гойя и Моне.

Музей находился в доверительном управлении, причем в составе его правления и попечительского совета числились имена многих влиятельных особ, от мэра и комиссара полиции до личного секретаря кардинала Нью-Йорка. Пусть далеко не самый большой в Нью-Йорке, этот музей определенно являлся одним из самых престижных, и для Финн получить работу интерна в отделе графики было бесспорной удачей. Во всяком случае, лучше, чем место помощника преподавателя, и к тому же это позволяло ей в какой-то мере преодолеть комплекс неполноценности, связанный с тем, что первую свою степень она получила в котирующемся не слишком высоко Университете штата Огайо.

В этом отношении у Финн просто не было выбора: в том университете, на кафедре археологии, работала ее мать, и это давало ей возможность посещать занятия бесплатно. Но вот жизнь в Нью-Йорке для нее бесплатной не была, и, чтобы пополнить кошелек прибавкой к стипендии, ей приходилось браться за любую работу. Вот почему она подвизалась в качестве натурщицы, снималась в качестве модели для каталогов всякий раз, когда получала звонок из агентства, преподавала английский новым иммигрантам, помогала по хозяйству и присматривала за детишками сотрудников факультета. И не только за детишками, но и за комнатными растениями или домашними животными. Порой казалось, что вся ее жизнь пройдет в этом лихорадочном, изнурительном ритме, так никогда и не обретя нормального темпа.

Спустя полчаса после того, как она покинула класс рисования, Финн остановилась перед Музеем Паркер-Хейл, прицепила велосипед к очередному фонарному столбу и взбежала по ступенькам к огромным дверям, увенчанным классическим рельефом из слегка задрапированных обнаженных фигур. Перед тем как открыть окованную латунью дверь, Финн подняла глаза на рельеф, скользя взглядом с одной обнаженной фигуры на другую, а потом стянула шапочку и вновь распустила волосы, а бейсболку и резинку убрала в рюкзак. Она улыбнулась старому Уилли, седовласому охраннику, и бегом устремилась вверх по широкой лестнице розового мрамора, но невольно задержалась на лестничной площадке, задержавшись взглядом на висевшем там полотне Ренуара «Купальщицы в лесу».

Любуясь мягкими изящными линиями и прохладной, голубоватой лесной зеленью, придававшей полотну столь необычный, почти загадочный колорит, Финн не в первый раз задумалась о том, не была ли эта картина отображением одного из посещавших Ренуара видений, сна или фантазии, никак не связанных с конкретной натурой. При желании на сей счет можно было бы написать целую диссертацию, но независимо от того, что она думала по этому поводу, перед ней находилось просто красивое живописное полотно.

Посвятив созерцанию картины добрых пять минут, Финн повернулась и поспешила ко второму пролету. Она миновала небольшую галерею Брака, потом прошла по короткому коридору к двери, не помеченной никакой надписью, и зашла внутрь. Здесь, как и в большинстве других галерей и музеев, картины или артефакты демонстрировались в специально оборудованных экспозиционных залах, тогда как основная часть кропотливой музейной работы протекала позади них, в скрытых от взоров посетителей фондохранилищах. Финн оказалась в служебном помещении фонда графики Паркер-Хейл, длинном, тянущемся вдоль северной стены здания коридоре, залитом искусственным светом потолочных люминесцентных светильников.

Коллекции хранились в неисчислимом количестве влагонепроницаемых ящиков для бумаг, выстроившихся вдоль внутренней стены. Между невысокими, по плечо, застекленными шкафами находились ниши, каждая из которых была оснащена письменным столом, стулом и большим плоским смотровым столом, предназначавшимся для тщательного изучения отдельных экспонатов. Столешницы таких столов представляли собой листы вставленного в деревянные рамы и подсвеченного снизу полупрозрачного белого стекла. Каждый стол был снабжен фотокопировальным стендом для копирования графических материалов на слайды, а в каждой второй нише находился компьютерный терминал с полной инвентарной описью коллекции, включавшей, наряду с фотофиксацией предмета, его словесное описание и сведения о дате приобретения и источнике поступления.

На протяжении всего лета работа Финн сводилась к сверке инвентарных записей: раз за разом она сопоставляла слайды и инвентарные описи и справки об источнике поступления экспонатов по номерам, следя за тем, чтобы все совпадало. Работенка, конечно, нудная, но двадцатичетырехлетней особе, занимавшей должность младшего музейного хранителя, следовало вырабатывать в себе скрупулезность и терпение. Недаром ее мать всегда говорила: «Искусствоведение – это наука, и ты, хотя и занимаешься искусством, не художник, а ученый. А в науке нет ни скуки, ни мелочей. Всяко зернышко на твою мельницу».

«Всяко зернышко…»

С улыбкой вспомнив об этом, Финн взяла из шкафчика с канцелярскими принадлежностями рабочий блокнот с карандашом и направилась вдоль ряда секций для хранения бумаг к тому месту, где закончила вчера работу. Получив диплом бакалавра, она провела год во Флоренции, изучая родину Микеланджело, посещая места, связанные с его именем, и изучая языки. И это зернышко пришлось-таки на ее мельницу, пусть даже решительно каждый на солнечной родине титанов Возрождения, начиная с того малого в офисе архива и кончая бестолковым старым священником в библиотеке Святого Духа, считал своим правом и даже долгом ущипнуть ее за задницу.

Таким образом, первый день на работе не был для нее и первым днем знакомства с мастерами флорентийского Возрождения. Кроме того, ей пообещали, что, если она хорошо зарекомендует себя в качестве интерна, ей дадут оплачиваемую работу на следующий год. Она хотела иметь возможность жить в Нью-Йорке и работать над магистерской диссертацией, но это было чертовски дорого, даже если снимаешь дешевую конуру в Алфавит-Сити.

Уилли, совершавший регулярный обход, появился в поле ее зрения, проверил печати и двинулся дальше. К счастью, сотрудников в отделе не было: больше всего Финн нравилось работать в одиночестве. Отыскав ящик, который разбирала вчера, она в соответствии с инструкцией натянула белые хлопчатобумажные перчатки и принялась за дело: записывала номера с ацетатных обложек на рисунках, а потом с этой записью, а иногда и с рисунком отправлялась в нишу для сверки с информацией в компьютерной базе данных.

Спустя два часа ее уже одолевала зевота и в глазах двоилось, но Финн держалась. Покончив с одним ящиком, она взялась за соседний, находившийся так низко, что ей пришлось присесть на корточки, чтобы выдвинуть его. Возможно, именно благодаря этому положению Финн приметила, что один из рисунков завалился в щель позади и был почти невидим. Если не выдвигать ящик полностью, его легко было бы не заметить.

Финн аккуратно выдвинула ящик настолько далеко, насколько могла, и протянула руку внутрь, вслепую нащупывая краешек замеченной ею обложки из ацетатной бумаги. Потребовалось некоторое время, прежде чем ей удалось подхватить его большим и указательным пальцами и легонько потянуть. В конце концов он высвободился, и Финн решила поднести его к свету. Она выпрямилась и ногой задвинула ящик, пристально рассматривая находку. А когда рассмотрела как следует, чуть было не лишилась чувств.

Рисунок был примерно шесть дюймов на восемь, грубо отрезанный или, может быть, оторванный с левой стороны. Даже сквозь ацетатную обложку было видно, что он выполнен на высококачественном пергаменте, возможно из ягнячьей кожи, натертой мелом и пемзой. Когда-то этот листок представлял собой часть тетради или записной книжки, ибо в нижнем углу виднелись следы стежков.

Набросок был сделан сепией, так что линии выцвели и истончились, как паутинки, но превосходное качество рисунка позволяло с уверенностью отнести его к эпохе Возрождения. Он представлял собой изображение полной женщины с большими, хорошо различимыми грудями и широкими бедрами. Головы на рисунке не было, как не было ни ног, ни рук.

Финн, однако, поразило не это, а то, что тело женщины было вскрыто, вспорото от промежности до шеи. Грудную клетку удалили, разрезанное горло открывало взору тонкую трубку яремной вены и более толстую и гораздо более выступающую сонную артерию, уходившую вверх и за ухо. Легкие были обнажены, так же как почки и сердце.

Печень вырисовывалась ясно и четко, желудок же был, по-видимому, удален, чтобы лучше показать матку и шедший от нее вниз открытый вагинальный канал. Шейка матки с одного конца влагалища и срамные губы – с другого были выписаны с детальной точностью, так же как связки и мускулы, поддерживающие матку и другие органы. То же самое относилось ко всем основным венам и артериям системы кровообращения.

То был превосходно выполненный анатомический рисунок аутопсии, по всей видимости, женщины средних лет. Все в нем было правильно, за исключением одной мелочи: в те времена аутопсия, то есть вскрытие умершего, не только не проводилась, но и категорически запрещалась. Подобные действия считались кощунственными и карались смертью. Леонардо да Винчи был обвинен в этом злодеянии и пострадал за это, хотя и добился оправдания. Против Микеланджело, современника да Винчи, тоже выдвинули подобное обвинение, но в случае с ним до суда дело так и не дошло.

В воспоминаниях других художников и мыслителей проскальзывали указания на то, что Микеланджело, тайно договорившись с приором церкви, использовал мертвецкую лазарета Святого Духа во Флоренции, чтобы делать зарисовки мертвых тел, но, поскольку мифическая тетрадь Микеланджело так и не всплыла на свет, доказательств не было.

Финн не отрывала взора от рисунка. Большую часть года, проведенного во Флоренции, она посвятила именно изучению творчества и эпохи Микеланджело. Неразборчивые строки, сбегавшие вниз слева и справа от рисунка, слишком уж походили на виденные ею там образцы его мелкого, угловатого почерка. Не размышляя и не колеблясь, она бросилась к своему рюкзачку и извлекла оттуда маленький цифровой фотоаппарат «Минолта». Финн прекрасно понимала, что, попадись она за столь непозволительным занятием, ей несдобровать, но считала, что обязана заполучить снимок этого рисунка, чтобы изучить его на досуге. Он казался идеальной иллюстрацией для ее диссертации. Между тем Алекс Краули, директор Паркер-Хейл, был завзятым формалистом, и даже мечта о том, чтобы сделать снимки официально, неизбежно обернулась бы для нее морем бумаг, запросов, согласований, разрешений и прочей бумажной волокиты. Она быстро отщелкала дюжину кадров и, испытывая огромное облегчение оттого, что ее не застукали, спрятала камеру в рюкзак.

После этого Финн осторожно поместила рисунок на смотровой стол и рассмотрела его более тщательно с помощью извлеченной из ящика стола ювелирной лупы. Чернила слишком выцвели, и разобрать слова было невозможно, но она предположила, что это записи, сделанные при расчленении тела женщины.

В соответствии с сохранившейся документацией, когда кто-то умирал в лазарете Святого Духа, его тело, завернутое в простыню, помещали в покойницкую, потом зашивали в саван и на следующий день клали в гроб. Имея копию железного ключа от мертвецкой, Микеланджело мог тайком проникать туда по ночам, производить вскрытие трупа, чтобы изучить тот орган или тот участок тела, который интересовал его в данное время, и незамеченным покидать морг до наступления утра.

Выдвигалось предположение, будто бы он использовал какое-то необычное металлическое устройство, фиксировавшее у лба освещавшую ему путь свечу, но Финн не очень-то верила во всю эту конспирацию. Во Флоренции для нее провели экскурсию по всему приорату Святого Духа, включая и старую мертвецкую. Исходя из увиденного, равно как и из того, что ей довелось прочесть об экономических реалиях того времени, можно было предположить, что лучшим, самым верным для художника способом невозбранно попасть в покойницкую была передача приору некой суммы денег. Зато сведения о том, что великий мастер действительно изучал анатомию на трупах, представлялись ей весьма достоверными.

Финн не сомневалась, что этот рисунок был сделан не по памяти, но с натуры, так сказать, вживую, хотя и фиксировал смерть. И тут до нее медленно дошло, что она только что обнаружила страницу из легендарной, почти мифической тетради Микеланджело. Финн даже знала, кто сшивал эту тетрадь: Сальваторе дель Сар-то, близкий друг Микеланджело, регулярно составлявший подшивки набросков, которые художник делал, работая над своими фресками. Но почему этот листок оказался в задней части ящика в Паркер-Хейл? И как он вообще попал в музей?

Она проверила инвентарный номер на ацетатной обложке, перенесла его в рабочий блокнот и перешла к нише с компьютером. Набрав номер на клавиатуре, Финн запросила в базе данных сканированный слайд соответствующей единицы хранения и, к величайшему удивлению, увидела лишь пустой белый экран и надпись: «Визуальная репрезентация отсутствует».

Вернувшись в главное меню, она затребовала любую документацию, относящуюся к данному инвентарному номеру, и получила имя малозначительного венецианского живописца, художника по имени Сантьяго Урбино, о котором ей, по смутным воспоминаниям, вроде бы доводилось что-то читать. Там же имелась ссылка на сведения об источнике поступления. Индексы файлов совпадали, то есть сведения о художнике и истории приобретения экспоната относились к данному графическому листу.

Согласно компьютерному файлу рисунок, автором которого числился Урбино, в 1924 году был выкуплен из частной коллекции швейцарским филиалом Галереи Хоффмана, в 1930 году продан Галерее Этьена Вину в Париже, в 1937 году перепродан Галерее Розенберга и в 1939 году приобретен Уильямом Уайтхедом Хейлом во время его последней предвоенной поездки в Европу, снова через Галерею Хоффмана. С тех пор он являлся частью постоянной коллекции музея.

Финн снова вернулась в главное меню и получила доступ к биографическому файлу музея по Сантьяго Урбино. Современник Микеланджело и Леонардо да Винчи, Урбино был обвинен в вивисекций, производившейся над животными в безнравственных целях, осужден, отлучен от Церкви и, скорее всего, казнен.

Читая эти строки, Финн приглаживала волосы и теперь, глядя на экран, так задумалась, что даже забыла убрать руку с головы. С исторической точки зрения каталожная справка выглядела вполне удовлетворительно, но она знала, что такой ничем не примечательный художник, как Урбино, просто не мог выполнить этот великолепный рисунок.

– Мисс Райан, могу я поинтересоваться, чем это вы занимаетесь?

Финн подскочила и повернулась на сиденье.

Александр Краули, директор музея, стоял прямо позади нее с рисунком Микеланджело в руке и негодующим выражением на лице.

ГЛАВА 3

Краули был представительным мужчиной немного за шестьдесят, с густыми седыми волосами, квадратным лицом и умными глазами. Правда, росту в нем было не больше пяти футов девяти дюймов, и Финн не сомневалась, что он казался выше за счет утолщенных подошв и каблуков своих дорогих туфель. Как всегда, директор был облачен в костюм-тройку, но сегодня выглядел особенным франтом. Возможно, потому, что вечером собирался на прием сотрудничавшего с музеем благотворительного фонда, куда таких, как Финн, никто не приглашал.

Однако ее внимание привлекло не это, а то, что Краули держал в руках музейный экспонат, не надев белых перчаток. Оно конечно, у директоров, в отличие от простых сотрудников, руки не перепачканы красками или иными потенциальными загрязнителями, но ведь порядок есть порядок, о чем Финн и не преминула высказаться.

Лицо Краули, и без того уже красное, побагровело.

– Надеты у меня перчатки или нет, это вас не касается. А вот меня то, чем вы здесь занимаетесь, касается напрямую, и поэтому я спрашиваю: как к вам попал рисунок, к которому вы не имеете никакого отношения?

– Доктор Краули, он находился в ящике, с которым я работала, производя инвентарную сверку. Поначалу мне показалось, что это обычная единица хранения.

– Поначалу?

– Да. По-моему, рисунок неверно аннотирован.

– Как так?

– Согласно каталогу под данным инвентарным номером числится работа Сантьяго Урбино, второстепенного живописца венецианской школы.

– Я знаю, кто-такой Сантьяго Урбино, – буркнул Краули с таким видом, словно она усомнилась в его профессиональной компетентности.

– По-моему, это ошибка. Я думаю, он сделан Микеланджело.

– Микеланджело Буонарроти? – изумленно воскликнул Краули. – Вы сошли с ума.

– Я так не думаю, сэр, – возразила Финн. – Я внимательно изучила его и нахожу, что по ряду признаков он может быть атрибутирован как произведение Микеланджело.

– Выходит, мы уже шестьдесят пять лет как располагаем страницей из утраченной тетради Микеланджело? И никто об этом не знал, никто ничего не подозревал до тех пор, пока молоденькая практикантка, не имеющая даже магистерской степени, не совершила выдающегося открытия? – Директор издал глухой смешок. – Это маловероятно, мисс Райан.

– Я посмотрела инвентарные описи, – не сдавалась Финн. – Музей не располагает ни одним другим произведением Урбино. С чего бы в коллекции мог оказаться единственный рисунок?

– Да хотя бы с того, моя дорогая, что он мог приглянуться мистеру Паркеру или мистеру Хейлу.

– Вы не хотите даже задуматься над тем, что это может быть работа Микеланджело?

– И дать вам написать по этому поводу безответственную статью, которая в конечном счете обернулась бы ущербом для репутации музея и моей лично? Нет, моя дорогая, я не столь высоко ценю вашу работу в качестве практиканта или ваше самомнение.

– Я вам не «моя дорогая», а мисс Райан, в крайнем случае Финн, – сердито откликнулась она. – А мое самомнение не имеет к этому никакого отношения. Ясно ведь, что рисунок выполнен не Урбино, а Микеланджело. Тот, кто делал аннотацию, допустил ошибку.

– А кто, кстати, делал аннотацию? И когда? – спросил Краули.

Финн пробежалась пальцами по клавиатуре и нажала «пробел», чтобы переместиться к концу каталожной записи.

– А. К., одиннадцатое июня две тысячи третьего года. Вот это да!

Она не сразу сообразила, что означают инициалы А. К.

– Да, Александр Краули. То есть я. И аннотация, как видите, совсем недавняя.

– Может быть, в таком случае речь идет не о моем, а о вашем самомнении? – съязвила Финн.

– Нет, мисс Райан, дело тут не в моем самомнении, а в вашей слабой компетентности, которую вы, смею заметить, пытаетесь восполнить излишней самонадеянностью.

– Я целый год изучала творчество Микеланджело во Флоренции.

– А я изучал мастеров эпохи Возрождения всю свою трудовую жизнь. Вы заблуждаетесь, а ваше категорическое нежелание признать свою ошибку и согласиться с более квалифицированным суждением заставляет меня считать, что вы не тот человек, который нам здесь нужен. Мы не можем держать в музее людей, выносящих легковесные суждения на основании собственных, ничем не подкрепленных амбиций, и пренебрегающих советами опытных коллег и элементарным здравым смыслом. Боюсь, что мне придется положить конец вашей стажировке в Паркер-Хейл.

– Вы не можете сделать этого!

– Еще как могу, – возразил Краули с вкрадчивой улыбкой. – Мало того, я только что это сделал. – Улыбка не сходила с его лица. – Предлагаю вам во избежание дальнейших недоразумений забрать свои личные вещи и уйти прямо сейчас.

Он покачал головой.

– По правде сказать, жаль. Вы были украшением нашего маленького отдела.

Некоторое время Финн молча таращилась на него, не в силах поверить услышанному, а потом выскочила из ниши, схватила свой рюкзачок и выбежала вон. Она знала, что вот-вот расплачется, и не могла позволить себе проявить слабость в присутствии этого надутого коротышки, этого самодовольного сукина сына!

Пять минут спустя Финн уже вовсю крутила педали по направлению к Алфавит-Сити.

ГЛАВА 4

Было время, когда адрес Алфавит-Сити постоянно слышался из потрескивающих динамиков полицейских раций в криминальных телевизионных программах, но теперь этот район стал просто местом, где можно послушать рэп или найти еще один навороченный ресторан. Тот факт, что город построил по ту сторону Томпкинс-сквер-парка новехонький полицейский участок, возможно, и имел к этому какое-то отношение, но скорее это было связано с постоянным, непрекращающимся стремлением Нью-Йорка к самообновлению. Без всякой, казалось бы, видимой причины деятельность уличных банд и наркоторговцев перемещалась куда-нибудь по соседству, а районы, еще недавно славившиеся вертепами и притонами, обретали налет скучноватой добропорядочности.

Финн жила в небольшом пятиэтажном кирпичном доме на углу Четвертой улицы и А-авеню, который числился как не имеющий лифта, поскольку единственный на все здание раздолбанный подъемник был хронически неисправен. Слева от дома тянулись магазины, бары и рестораны, делавшие Алфавит-Сити привлекательным местом, а справа проходила Хьюстон-стрит, южная граница Нижнего Ист-Сайда. Непосредственно за ней начинался Виллидж-Вью, квартал крупнопанельных высотных строений, возведенный в 1960-е годы в ходе воплощения в жизнь муниципального проекта «обновления» на месте обширных, подобных огромной раковой опухоли грязных трущоб.

Подкатив к дому, кипящая от негодования Финн вошла в подъезд, заперла велосипед в темном закутке под лестницей и машинально нажала кнопку вызова лифта. Как ни странно, он работал. Через некоторое время расшатанная, дребезжащая кабина с круглым, наводившим на мысль о каком-то одноглазом чудовище из ужастиков Стивена Кинга окошком спустилась вниз. Девушка вошла внутрь, нажала кнопку последнего этажа, и допотопный механизм рывками стал поднимать ее на самый верх здания.

По меркам Нью-Йорка квартирка считалась крохотной. Входная дверь открывалась в помещение, одна сторона которого считалась гостиной, а другая – кухней. Кухня выходила на Нижний Ист-Сайд, и ее размеры позволяли поставить у окна столик, за который можно было усадить пару гостей. Слева находилась маленькая ванная комната, выходившая на Четвертую улицу. Окно имело запоры, хотя это и был пятый этаж.

Справа от кухни находился альков, тесная ниша, которую агент по найму при сдаче квартиры высокопарно именовал кабинетом. Первоначально это помещение казалось более подходящим для детской, пока ребенок еще совсем крошечный, а то и для чулана, но один из приятелей Финн ухитрился втиснуть туда несколько простых книжных стеллажей из сосны и письменный стол, вписавшийся так удачно, что образовался удобный рабочий уголок. Дальше находилась ванная с самыми крохотными раковиной, ванной и туалетом в мире. При желании Финн могла опустить ноги в ванну, сидя на унитазе, а мыться в самой ванне приходилось сидя, подогнув колени к подбородку.

Когда Финн поселилась в этой квартирке, все было окрашено в мрачный никотиново-желтый цвет, но потом она оживила интерьер, перекрасив ванную в розовый, спальню – в лиственно-зеленый, а кухню-гостиную – в ореховый. Альков-кабинет был выдержан в строго офисных белых тонах. До пола у нее руки пока не дошли, но она твердо намеревалась в один прекрасный день отодрать дурацкие плитки зеленого линолеума и отчистить старые деревянные половицы.

Свой компьютер, старенький лэптоп «Сони», Финн купила по дешевке на распродаже оргтехники, списанной деканатом факультета ее матери. Она держала его в спальне, под обитой кричаще-красным бархатом кушеткой – на всякий случай, если у какого-нибудь воришки-наркомана хватит сил подняться на пятый этаж, чтобы попробовать его стянуть. Для Финн тесная квартирка была дворцом и волшебной дверью в будущее. Отсюда она могла отправиться куда угодно, даром что сейчас решительно не могла представить себя в каком-либо другом месте.

Все еще бушуя от ярости, Финн отперла дверь, влетела в квартиру, бросила рюкзак на кушетку и начала раздеваться, оставляя цепочку брошенной одежды от кушетки до двери ванной. Она отмокала в крохотной ванне чуть ли не час, побрила ноги, в чем не было ни малейшей надобности, и вымыла волосы, хотя и в этом ни чуточки не нуждалась.

Несмотря на все это, ярость продолжала клокотать в ней и после того, как она спустила воду и встала под ледяной душ, мысленно представляя себе, как Краули бродит по Центральному парку, маша перед собой белой тростью и выкрикивая: «Я слеп! Я слеп!» Так ему, подонку, и надо!

Сняв с крючка на двери ванной комнаты старый махровый купальный халат, Финн взяла полотенце и потащилась в спальню посмотреть, что надеть, пока сохнут волосы. Там она плюхнулась на кровать и тупо уставилась на стенной шкаф.

У нее вырвался стон. Черт, ведь именно этой ночью они с Питером собирались наконец определиться. Точнее, инициатива исходила от Питера, но они встречались уже более двух месяцев, и Финн, в какой-то мере устав его отшивать, без явных возражений отреагировала на его слова насчет того, что «сегодня и будет та самая ночь». Питер был симпатичным и смышленым парнем, так что их близости ничто не мешало. Просто Финн всегда проявляла в сексе разборчивость и осмотрительность.

В Колумбусе, когда ей было всего шестнадцать лет, Финн уже была восхитительно красива, но невероятно застенчива, что представляло собой смертельно опасную комбинацию. Ровесников это сочетание красоты с кажущейся недоступностью пугало, и они называли ее Рыжей Ледышкой или Рыжей Кусакой. В результате за ней никто не ухаживал, и к концу шестнадцатого года жизни весь ее любовный опыт ограничивался одним случаем, когда мальчик поцеловал ее в щеку.

В конце концов она плюнула на осторожность и рассказала о своей проблеме молодому преподавателю, младшему профессору Университета штата Огайо, который был вдовцом и за сынишкой которого, двухлетним малышом, она присматривала в свободное от учебы время. Откровенный разговор закончился в постели, и Финн из нецелованной девочки превратилась в молодую женщину, о чем никогда не жалела. Возможно, из-за разницы в возрасте кое-кто счел бы это своего рода извращением, но Финн не видела в случившемся ничего неправильного. Ни тогда, ни потом. Для нее это было чудом. Правда, чудом из числа таких, о каких не принято особо распространяться.

Этот человек был добр, интеллигентен и оказался поразительно хорошим любовником, в чем она убедилась впоследствии, получив возможность сравнивать. Кроме того, он был достаточно умен, чтобы не затягивать их отношения и ограничить их несколькими месяцами, чтобы Финн не почувствовала себя обязанной к чему-либо другому, кроме крепкой дружбы. При этом он дал Финн достаточно времени для обретения опыта и уверенности, в которых она отчаянно нуждалась. В частности, объяснил, в чем суть проблемы ее отношений с ровесниками.

Он научил ее многому, что невозможно было почерпнуть от сверстников, включая использование предохранительных средств, а заодно рассказал об отговорках, к которым нередко прибегают молодые люди, чтобы обойтись в сексе без этих полезных приспособлений. Впоследствии ей довелось услышать их все до единой и даже несколько больше, однако Финн на всякий случай всегда держала несколько презервативов в прикроватной тумбочке, а один носила с собой в потайном кармашке бумажника. Ни СПИД, ни беременность в ее планах на будущее не значились; впрочем, как ей казалось, Питер на сей счет придерживался такого же мнения. Из пятерых мужчин, с которыми она была близка после того профессора, только двое стоили всех связанных с любовными отношениями осложнений, включая эмоциональные подъемы и спады. Из троих остальных один оказался рохлей и прилипалой, другой – примитивным собственником, а третий ухитрялся совмещать в себе и то и другое.

Финн давно уже пришла к выводу, что секс и любовь слишком часто путают, а в случае с Питером путаница была полнейшей. Он в настоящее время желал и секса и любви, Финн же не искала ни того ни другого. Если ей и нужны были отношения с мужчиной, то с таким, который, помимо всего прочего, мог бы стать для нее настоящим другом, а в этом смысле рассчитывать на Питера определенно не приходилось. Она хотела и получать и отдавать, Питер же стремился только брать, не давая ничего взамен.

Она потянулась, схватила с прикроватной тумбочки телефон и некоторое время сидела, держа трубку в руке и бесцельно царапая какие-то каракули в своем блокноте. Можно, конечно, было отложить свидание, сославшись на недомогание или что-нибудь подобное, но ведь тогда Питеру, скорее всего, приспичит притащиться к ней с куриным бульоном или чем-нибудь в том же роде.

За этими мыслями Финн сама не заметила, как изобразила на страничке некое примитивное подобие рисунка Микеланджело, а когда сообразила, скривилась. Кто же мог подумать, что обнаружение в фондах работы великого мастера повлечет за собой такие неприятности! По правде сказать, она так и не поняла, с чего это Краули так взбесился.

Некоторое время Финн по памяти добавляла к наброску вены, внутренние органы и связки, но потом бросила это дело. А заодно и телефон: если уж отказывать парню, так лучше лично, при встрече.

Приняв такое решение, Финн вздохнула, встала и начала одеваться. Похоже, нынешней ночью Питер снова ничего не добьется. Ну и как, спрашивается, нужно одеться, чтобы сообщить молодому человеку, что ему опять ничегошеньки не обломится?

ГЛАВА 5

Они медленно брели по А-авеню по направлению к дому Финн, прислушиваясь к музыке, доносившейся из расположенных в подвальчиках маленьких клубов, и ощущая ароматы дюжин различных кухонь, где готовились блюда всех народов мира. Финн вовсе не торопилась домой, но физически ощущала исходившие от Питера волны нетерпеливого напряжения.

Он обнимал ее за талию, запустив руку в тугой карман ее джинсов, и примерно на каждом третьем шагу их бедра соприкасались. В бытность свою старшеклассницей она, наверное, дала бы отхватить себе левую грудь, лишь бы иметь возможность прогуляться в обнимку с таким парнем, но сейчас ей казалось, что это… как-то по-школьному. Ну, как будто парень пошел пройтись, нашел на улице табличку с ее именем и украл для нее эту штуковину. Примерно так.

Финн вздохнула. Может быть, в этом-то все и дело. В том, что в Питере слишком уж много от старшеклассника.

– Ты в порядке?

– Конечно. А что?

– Ты вздохнула.

– Питер, люди порой вздыхают.

– У тебя не случилось ничего… особенного?

Он имел в виду месячные, но говорил таким тоном, словно они и вправду представляли собой что-то особенное, нечто вроде болезни.

– В каком смысле «особенного»? Не подцепила ли я триппер? Какую-нибудь вагинальную инфекцию? Или, скажем, герпес?

Он вспыхнул, уязвленный грубостью ее тона.

– Нет. Я не имел в виду ничего такого. Просто ты весь вечер ходишь как в воду опущенная, и я подумал, что, может быть…

– Подумал, что из-за этого накроется твое удовольствие? Кровь на простынях и все такое, да?

– Вовсе нет, – отозвался Питер чуть отстранение. – Этого я тоже не имел в виду.

Он вынул руку из ее заднего кармана, слегка подался в сторону и натянуто улыбнулся.

– Вообще-то там, откуда я родом, девушки так не разговаривают.

– Да разговаривают, Питер. Наверное, ты никогда к ним толком не прислушивался.

Финн снова вздохнула. Ей самой не нравилось, как она с ним обращается: это было несправедливо. Ведет себя как стерва, что совершенно на нее непохоже. Одно дело не дать парню дорваться до клубнички, и совсем другое – изводить его беспричинными придирками.

– Послушай, – пояснила она, – дело в том, что сегодня меня непонятно за что турнули с работы. Я была уверена, что делаю все как надо, но меня обвинили черт знает в чем. В результате я, как последняя идиотка, поцапалась с боссом, и меня выставили взашей. Этот Александр Краули – самый напыщенный, самонадеянный, хвастливый придурок, какого мне, черт возьми, когда-либо доводилось встречать!

– Вот оно что, – сказал Питер. – А я-то испугался, вдруг дело во мне.

Он по-мальчишески ухмыльнулся, и ее решимость на мгновение поколебалась. Они дошли до двери ее дома, Финн достала ключи, а через несколько секунд оказалось, что они с Питером целуются.

Пожалуй, за весь сегодняшний неудачный день это был самый приятный момент, так что ее решимость отказать ему начала слабеть. Губы у Питера были мягкими и теплыми, язык настойчиво проталкивался между ее зубами, и внизу живота уже разливалось волнующее тепло.

Но тут Финн ощутила запах драже «Тик-так» со вкусом корицы и поняла, что незадолго до поцелуя он сунул в рот горошинку, заранее спланировав свою атаку. Это отрезвило ее, и, когда рука молодого человека скользнула к ее груди, она мягко отвела ее и прервала поцелуй.

– Не сегодня, Пит. Правда. Я очень устала.

– Давай я хотя бы провожу тебя до квартиры. Он снова ухмыльнулся. Его ухмылка и драже «Тик-так» казались неразделимыми.

– Вовсе незачем.

– Но я хочу. – Питер пожал плечами. – И вообще, кто знает, что может подстерегать тебя в лифте?

– Этот старый лифт сам по себе чудовище, так же как и ты.

– Тогда я буду защищать тебя от себя самого, – отозвался он.

Финн рассмеялась, повернула ключ, и они вдвоем вошли в подъезд.

По пути к лифту Питер снова принялся целовать ее, и к тому времени, когда долгая дерганая поездка на пятый этаж закончилась, она поняла, что, наверное, совершит ошибку и все-таки пригласит его к себе.

По большому счету Финн понимала, что ей просто хочется отвлечься и забыть о сегодняшних неприятностях, тогда как Питер старается обратить это в нечто большее, но сейчас это не имело для нее значения. В ней пробуждалось желание, а с ним пришла мысль о том, что она имеет право подумать о себе. В конце концов, разве это ее дело, ограждать его от реальностей жизни? Она же ему не мать, бога ради! Хихикнув, ибо эта мысль явно имела фрейдистский оттенок, Финн повернула ключ в замочной скважине.

– Что это ты так развеселилась? – спросил Питер.

– Ничего, просто дурацкая мысль. Можешь зайти, если хочешь.

Она вошла в темную квартиру, и Питер зашел следом за ней.

– Не слышу особого энтузиазма в твоем голосе, – пробормотал он.

Человек появился из ниоткуда, как беззвучная черная тень. Внезапный свет ударил Финн в лицо, и она вскинула руку, прикрывая глаза. Сердце екнуло, страх схватил ее за горло.

– Какого черта? – единственное, что успел сказать Питер.

Прямо перед тем, как прозвучали эти слова, послышался краткий шорох, и за миг до того, как на голову Финн сбоку обрушился удар, заставивший ее упасть на колени, на нее пахнуло дешевым лосьоном после бритья. Это был фонарик? Очевидно, да, потому что вокруг опять стало совершенно темно.

Питер кинулся вперед, ей на помощь, и, прежде чем ее поглотила тьма, Финн успела услышать страшный, прерванный булькающим вздохом крик и даже успела подумать о том, кто же это произвел такой жуткий шум.

ГЛАВА 6

Мужчина выглядел лет на шестьдесят с хвостиком. Он был невысок ростом, для своих лет недурно сложен, волосы на макушке и затылке вились, а то, что он облысел спереди, визуально делало его лоб особенно высоким, придавая ему вид мыслителя. Глаза за круглыми, в стальной оправе очками были темно-карими, почти черными. Одежду его составляли прекрасно сшитый костюм, синий в тонкую светлую полоску, не иначе как от братьев Брукс, белая сорочка без фирменного лейбла, галстук «Тернбул и Ассер» в тонкую синюю полоску и туфли фирмы «Бэлли». Золотые часы «Булгари» на правом запястье могли показаться чересчур броскими, даже кричащими, однако они гармонировали с кольцом Йельского университета на указательном пальце левой руки. Обручального кольца не было. От мужчины слегка пахло туалетной водой «Лагерфельд».

Однако облик этого весьма респектабельного на вид джентльмена сильно портил тот факт, что кто-то засадил ему в рот девятидюймовый марокканский кинжал. Клинок пробил мягкое нёбо и вонзился в мозг, а рукоять торчала между губами, как серебристо-черный язык. Эта рукоять не позволяла голове покойного упасть на обтянутую зеленой кожей и фетром столешницу антикварного письменного стола. Крови было очень мало.

Случай, судя по всему, относился как раз к таким, за расследование которых платили лейтенанту Винсенту Дилэни из отряда особого назначения при начальнике полиции.

В соответствии с табличкой на двери кабинета мертвый человек с кинжалом во рту являлся доктором Александром Краули, директором Музея Паркер-Хейл, находящегося на углу Шестьдесят пятой улицы и Пятой авеню, прямо напротив зоосада в Центральном парке. Дилэни окинул взглядом высокие окна на противоположном конце помещения. Старомодные зеленые бархатные портьеры были оттянуты назад и закреплены гармонировавшими с ними витыми бархатными шнурами. Может быть, бабуин из зоопарка что-то и видел, но Дилэни в этом сомневался. На такую удачу, как очевидец, рассчитывать не приходилось. Кроме того, на самом деле он отроду не наведывался в зоосад Центрального парка и понятия не имел, есть ли там бабуины.

В комнате находились еще четыре человека: Сингх из управления медицинской экспертизы, Дон Путкин, специалист по осмотру места преступления, фотограф Йене и напарник Дилэни, толстый, неряшливо одетый сержант Уильям Бойд, Билли. Он как раз осматривал рот мертвеца, в то время как Сингх слегка повернул шею Краули, чтобы проверить окоченение. Оно отсутствовало. Зато внизу, в главном холле, присутствовали аж девятьсот элегантно одетых подозреваемых, явившихся на коктейль. Они пили мартини, гадая, что это за чертовщину преподнесли на закуску стольким важным шишкам, начиная с губернатора и мэра.

Дилэни вздохнул: по всему получалось, что дело будет «глухарем».

– Что скажешь, Сингх?

Медицинский эксперт поднял глаза и пожал плечами.

– Смерть наступила примерно час назад, может быть, чуть раньше. Окоченение еще не наступило. Причина – удушение нейлоновой веревкой. Я подобрал несколько волокон. Очевидно, убийца подкрался к нему сзади, накинул удавку и затянул.

– Есть какие-нибудь соображения насчет кинжала?

– Могу сказать наверняка, что это не индийская работа и не пакистанская. Слишком длинный клинок. Судя по отделке, оружие ближневосточное, берберское или, может быть, арабское.

– Ты сказал, что его задушили, – пробормотал Билли, не отрывая взгляда от кинжала. – Не закололи?

– Может быть, здесь замешан какой-то ритуал. Так или иначе, кинжал вонзили уже в покойника.

– Какой-то психопат, – сказал Дилэни.

– Я бы так не сказал. – Сингх снова пожал плечами. – Кто знает, может, этот человек просто не любил искусство.

Из сотового телефона Дилэни зазвучала тема Симпсонов. Его дочка-подросток скачала ему эту мелодию в шутку, и, слыша ее, он всякий раз представлял себе Барт, едущую на скейтборде по Спрингфилду. Лейтенант открыл телефон, немного послушал, пару раз хмыкнул, захлопнул мобильник и посмотрел на Билли.

– Сходи выясни, есть ли у них интерн по фамилии Райан, ладно? Первое имя Финн.

ГЛАВА 7

Человек в полной униформе сидел в пустой комнате. По существу, это была не более чем камера с голыми белыми бетонными стенами и крохотным вентиляционным отверстием в дальней стене, которое даже в летнюю жару оставалось закрытым. Всю обстановку комнаты составляли армейская койка и одеяло в углу, серый стул и длинный стол для его работы, настольная лама чертежника и увеличительная линза. Лампа являлась единственным в помещении источником света, но другого и не требовалось. Он не читал там, не ел и не занимался ничем другим, кроме того, что спал и сидел на своем стуле, работая. Правда, порой он предавался долгим размышлениям, но размышлять можно было и в темноте. Сюда не проникали звуки, кроме отдаленного приглушенного грома и тихого шороха, возможно производившегося грызунами или насекомыми, а возможно, являвшегося порождением его собственного перегруженного сознания. Он встал, подошел к массивной стальной двери и убедился в том, что все запирающие механизмы на месте, а потом медленно разделся, вешая каждый элемент униформы на отдельный, вделанный в дверь бронзовый крючок. Стянув сапоги и аккуратно поставив их в ногах армейской койки, он, уже обнаженный, снова уселся на стул. Его пенис был возбужден, но он проигнорировал это. Многие годы ему не с кем было разделить свою страсть, так что казалось предпочтительнее не обращать на это внимания.

Он потянулся, взял из коробки на столе свежую пару хирургических перчаток, пробежался пальцами по плотной, тисненой кожаной обложке огромной тяжелой книги, находившейся в строго выверенном центре столешницы.

Мотив обложки, одна из первых его подобных попыток, был прост и недвусмыслен: глубоко вырезанный крест с расходящимися от него лучами и распятой на нем вверх ногами Богоматерью, Пресвятой Девой Марией. Руки ее были прибиты гвоздями к опоре, а ноги распростерты на перекладине креста, открывая взору двойные муки, крестные и родовые. Единственное свое дитя она рожала не вниз, а вверх, ибо место его было не на Земле, но на Небесах, возле Его Отца. Мощь Сына Божия убивала ее, и, хотя крестные муки его вынашивания она принимала добровольно, ей не было дано постичь все величие того, чему она давала жизнь. Чудо Его бытия, Его ярость и непреклонную решимость привести мир к справедливому и истинному воздаянию.

Обратившись к Богоматери с краткой молитвой, обнаженный человек открыл книгу на странице, над которой работал, и приступил к новому стиху.

Поскольку с него начиналась колонка, его следовало, как подобало в любой Библии, снабдить заставкой. Открыв маленький сосуд с клеем и используя самую тонкую кисточку, человек провел липкой жидкостью аккуратную линию вдоль сделанных карандашом очертаний буквы и осторожно подул на клей. Затем достал книжку листов сусального золота, отделил один тончайший листочек и наложил его на клей, прогладив ватным тампоном.

Терпеливо дождавшись, когда клей подсохнет и позолота закрепится, он с помощью более широкой и мягкой собольей кисточки удалил лишнее золото. Цвет, которым предстояло обвести золото изнутри, он уже выбрал: медно-красный, как волосы той девушки, как запах свежей крови в жаркий летний день. Цвет того, как это, наверное, было тогда, давным-давно.

ГЛАВА 8

Финн сидела съежившись на краю диванчика, а толстая добродушная чернокожая женщина-парамедик прикладывала к ее виску спиртовой тампон.

– Должно быть, вас треснули чем-то тупым и твердым, но, слава богу, ничего страшного. Кожа чуть-чуть надорвана, вот и все повреждения. Шишка, конечно, будет, но не более того. Вам повезло, девочка.

Финн медленно кивнула, стараясь не смотреть на растекшуюся по коврику и подтекавшую к двери лужу крови. Самой ей случившееся везением не казалось, но, с другой стороны, она, по крайней мере, осталась жива. В отличие от Питера. Финн почувствовала, как к ее глазам вновь подступают жгучие слезы, и тяжело сглотнула. Теперь ей было ясно, что за миг до того, как провалиться в темный колодец беспамятства, она слышала предсмертный вопль и хрип Питера. Ему одним взмахом располосовали горло, и бедняга захлебнулся собственной кровью.

Сейчас в квартире было не протолкнуться от посторонних: тут находились два парамедика, которые уже укладывали свои инструменты, самое меньшее трое копов в форме и двое детективов. Техник-криминалист посыпал все вокруг дактилоскопическим порошком и тихонько присвистывал себе под нос.

Женщина-парамедик снова обратилась к ней.

– Не хотите пойти в больницу и показать голову врачам? У вас может быть сотрясение мозга. Вообще-то я так не думаю, но кто знает. – Парамедик нахмурилась. – И вот еще что: может быть, вы захотите провериться насчет…

– Если бы меня изнасиловали, я бы это знала, – сказала Финн. – Ничего такого не было.

– Ну и ладно, солнышко, – промолвила женщина и защелкнула пластиковый кейс с инструментами. – Тогда мы пошли. Примите наши соболезнования.

– Спасибо.

– Не за что. Всего хорошего.

Парамедики бочком вышли из квартиры, обогнув кровавое пятно. Один из детективов вышел из ее спальни, и она удивилась, зачем его вообще туда понесло. Он представился как детектив Тракер, и это имя почему-то показалось ей дико смешным. Наверное, все дело было в ее состоянии, близком к истерике. Полицейский, похоже, никак не мог оторвать глаз от ее грудей, и вдобавок у него плохо пахло изо рта. Он был высоким и широкоплечим, а волосы у него были сальные.

– Вы с этим Питером давно дружбу водите?

– Пару месяцев.

– Спите с ним?

– По-моему, это не ваше дело.

– А по-моему, очень даже наше. Стало нашим с того момента, как его грохнули. Представьте себе, вы спите с этим парнем, а какой-то другой ревнует. Проникает к вам домой, прячется и ждет. Дальше все ясно, не так ли? Поэтому повторяю вопрос. Вы с ним спали?

– Нет, я с ним не спала.

– Значит, вы не знаете парня, который его убил?

– Нет.

– Откуда у вас такая уверенность? Вы вроде говорили, что было темно.

– У меня нет знакомых, которые нападают из темноты и убивают людей.

– Что-нибудь пропало?

– По правде, я еще не смотрела.

– Значит, это могло быть ограбление.

– Могло.

– Но воровать-то здесь особо нечего.

– Нечего.

– Студентка, верно?

– Да. Университет Нью-Йорка.

– Питер тоже.

– Да.

– Что вас свело? Одни и те же занятия, общие друзья? Что?

– Он учится… учился живописи. Хотел стать художником.

– Ну и что? Какое это вообще имеет значение?

– Он занимался в натурном классе. А я позировала.

– Голая, что ли?

Его взгляд снова опустился на ее грудь. В первый раз за все эти годы пристальное разглядывание по-настоящему нервировало Финн.

– Обнаженная.

– Какая разница, дорогуша? Я же и говорю, голышом. То есть без одежды.

– Это не то же самое, детектив Тракер. Разница есть, вы уж мне поверьте.

– Как думаете, мог это быть еще кто-нибудь из рисовального класса?

– Нет.

– Почему? Придурков в Нью-Йорке хоть пруд пруди.

Голова у нее раскалывалась. Единственное, чего ей хотелось, это свернуться клубочком на диванчике и заснуть.

– Не был он из этого проклятого класса, ясно?

– Притормозите, дорогуша. Я вовсе не плохой парень.

– Тогда прекратите вести себя так.

Один из полицейских в форме усмехнулся. Тракер нахмурился.

Послышался стук в дверь, а когда она отворилась, на пороге оказался высокий, очень худой мужчина с темными, явно напрашивавшимися на стрижку волосами, угловатым лицом, глубоко посаженными глазами одного тона с волосами и впалыми щеками, на которых к концу рабочего дня успела отрасти щетина. Неожиданный визитер, с виду сильно смахивавший на ирландца, уставился на растекшееся по ковровой дорожке кровавое пятно и нахмурился.

– А вы кто такой? – осведомился Тракер. – Это место преступления, а вы тут путаетесь под ногами!

Худощавый незнакомец полез во внутренний карман и извлек потертые кожаные корочки. Когда он лазил за удостоверением, Финн заметила, что под мышкой у него кобура. Не укрылось это и от Такера. Пришедший развернул корочки и сунул детективу под нос.

– Дилэни. Лейтенант Винсент Дилэни, отряд особого назначения. – Он улыбнулся. – С кем я разговариваю?

– Тракер. Двадцать третий участок.

– Очень хорошо. Это мисс Райан?

– В самую точку. Она и есть.

– Я бы хотел поговорить с ней, если вы не против.

– Какого черта? Это мое расследование.

– Нет, – возразил Дилэни. – Не ваше. Уже не ваше.

ГЛАВА 9

Над Ватиканом забрезжил рассвет, но тайный город за высокими стенами все еще лежал глубоко в тенях. Деревья, росшие вдоль его извилистых дорожек и вокруг его старинных зданий, шептались между собой на легком утреннем ветерке.

То тут, то там горели огни, до слуха доносилось приглушенное, монотонное песнопение. Человек в длинной черной сутане вышел из крыла статс-секретариата в папском дворце и свернул на узкую дорожку между Бельведерским дворцом и старой кирпичной силовой подстанцией.

Сжимая в руке расшифрованное послание из Нью-Йорка, он ускорил шаг, и влажный от росы гравий дорожки заскрипел под его простыми черными туфлями на шнурках. Когда-то, в начале своей карьеры, он испытывал трепет перед этим местом и воистину видел в нем тень Престола Всевышнего на земле.

За прошедшие годы шевелюра его сильно поредела и зрение ослабело, однако внутренним взором он теперь видел Ватикан без шор, куда более отчетливо. В прежние времена этот человек искренне верил в то, что удостоился привилегии служить в таком месте благодаря благочестию и любви к Богу. Со временем, однако, пришло понимание истины: его перевели сюда исключительно из-за способности к языкам и познаний в криптографии. Наверное, выбери он в свое время не Нотр-Дам, а Гарвард, ему нашлось бы место в ЦРУ.

«Что ж, – подумал он, – похоже, даже Господу нужны шпионы».

Священник продолжил путь по тропке, потом нашел маленький вход и поднялся в библиотеку. На самом деле это не была библиотека Ватикана, во всяком случае не рабочая библиотека, а нечто вроде книжной выставки для туристов. Длинная сводчатая галерея, украшенная фресками и уставленная стеллажами с весьма впечатляюще выглядящими, но, как правило, не особо ценными старопечатными томами и манускриптами. Вторая лестница привела его этажом выше.

Длинный коридор заканчивался перед массивной деревянной дверью, охраняемой даже в это время дня театрально разодетым швейцарским гвардейцем. Малый был при полном параде, в панталонах, в шлеме и с алебардой, но священник знал, что под пышным плащом этого вроде бы опереточного стража в потайных кобурах под мышками спрятаны скорострельный пистолет-пулемет «Beperra-12S» и автоматический пистолет «Беретта-9». Тайны Князя Мира охранялись весьма тщательно, с использованием новейшего вооружения.

Выудив из кармана сутаны ламинированную карточку служебного удостоверения, священник поднял ее так, чтобы было видно часовому. Тот вытянулся в струнку. Клирик ответил молодому человеку беглым кивком и отворил дверь с надписью «ARCHIVO SECRE-ТО», дверь секретного архива Ватикана.

Человек, на встречу с которым явился священник-шифровальщик, терпеливо дожидался его в первом из дюжины помещений архива, сидя за простым деревянным столом на простом деревянном стуле в окружении глубоких стеллажей, заполненных стопками документов. Маленькое окошко выходило на дворцовый двор. Звали этого человека Кар л ос, кардинал Абруцци, и в настоящее время он занимал должность кардинала-падроне, вторую по значению в Ватикане после самого Папы. На деле же, как прекрасно знал священник, Абруцци обладал гораздо большим могуществом, чем хрупкий старец, восседавший на престоле Святого Петра. Все нити власти в конечном итоге сходились в руках Абруцци, и он перебирал их, как струны хорошо настроенной арфы. В отличие от большинства верующих католиков и даже большей части католического духовенства он понимал, что Ватикан является не столько религиозным, сколько деловым и административным центром. Фактически этот город-государство был штаб-квартирой второй по величине корпорации в мире, причем корпорации, в орбиту деятельности которой были вовлечены два миллиарда человек различных национальностей. Люди, нуждавшиеся в руководстве, по крайней мере в духовном.

– Что у тебя есть для нас, Фрэнк? – спросил Абруцци, использовав уменьшительное от первого имени священника.

Тот в ответ вручил ему расшифрованную депешу.

– Надо же, Краули убит, – пробормотал кардинал. – Какое несчастье. – В тоне его голоса не чувствовалось ни малейшего сострадания или сожаления. – Марокканский кинжал?

– Боюсь, что так.

– Тогда мы знаем, кто убийца.

– Да.

– Ну что, пусть по прошествии столь долгого времени, но он все же пришел к свету.

– Только вот обставлено это с избыточным драматизмом.

– Его необходимо найти и разобраться с ним прежде, чем до него доберется полиция.

– Да.

– Практикантка сфотографировала один из рисунков Микеланджело?

– Да.

– Откуда нам это известно?

– Это зафиксировала камера наблюдения службы безопасности музея.

– Была ли предпринята попытка забрать фотографии?

– Да, но провалилась.

– Эту девушку тоже необходимо остановить. – Кардинал продолжал задумчиво смотреть на записку. – Это могло бы открыть для нас колоссальные перспективы, особенно теперь, когда Краули не стало.

Он помолчал.

– Прослеживается ли какая-либо связь между этой смертью и девушкой?

– Сомнительно.

– Однако можно сделать так, чтобы это выглядело подобным образом.

– Предположительно.

– Кто тебе потребуется?

– Сорвино.

– А он в пределах досягаемости?

– Да. Он ждет приказа вашего преосвященства.

– Приказывать будешь ты, Фрэнсис. Ты должен понять: я не могу иметь к этому отношения.

– Конечно, ваше преосвященство. Если дела пойдут не так, вся ответственность падет на него и на меня.

– Хорошо, если бы нам удалось покончить с этим раз и навсегда. Очень многое поставлено под удар, и не в последнюю очередь репутация Церкви.

– И канонизация одного из ее пап, – указал священник.

– Если ты справишься с этим, то и сам можешь быть причислен к лику блаженных. – Кардинал улыбнулся. – Нам не помешает еще один святой Франциск.

Священник улыбнулся в ответ, но улыбка его была невеселой.

– Святые, ваше преосвященство, не бывают ввергнуты в адское пламя. А вот меня, боюсь, после того, как это будет сделано, ждет именно такая судьба.

– Не исключено, – согласился кардинал. – Но может быть, я сумею добиться того, чтобы ты, пока пребываешь в здешнем, земном аду, носил епископскую митру. Ты ведь хотел бы этого, Фрэнсис?

– Я не ищу наград, ваше преосвященство, а лишь исполняю свой долг. В этом заключается моя служба.

– Ничей долг, Фрэнсис, ни человека, ни священника, не может заключаться в том, чтобы вычищать нравственные испражнения за тем, кому следовало бы быть образцом морали.

– Всякий священник не более чем человек, ваше преосвященство. От рождения до смерти он человек. А Папа всего лишь священник.

Кардинал мягко улыбнулся.

– И ты будешь учить меня религиозной этике?

– Это простая доктрина.

– Которую мы все усвоили давным-давно, еще в семинарии. Однако обычного человека сочли бы извергом за то, что совершил этот викарий Христа. В прежние времена его бы сожгли. А ныне ему предстоит стать святым.

– Прошу прощения за банальность, ваше преосвященство, но пути Господни неисповедимы, и нет предела чудесам Его.

– Сомневаюсь, Фрэнсис, что это имеет отношение к Господу или Его чудесам, – заметил кардинал. – На сей счет я очень сильно сомневаюсь.

ГЛАВА 10

Дилэни и Финн остались в квартире одни. Он присел рядом с ней на кушетку, а когда заговорил, голос его оказался тихим и мягким, с оттенком сочувствия, каковое, по ее разумению, не могло быть искренним, потому что этот человек явился из «Адской кухни» Нью-Йорка, а не с дублинской Фейд-стрит. Впрочем, по правде сказать, и о том и о другом месте она знала лишь понаслышке. Просто-напросто природный здравый смысл уроженки Среднего Запада заставлял ее настороженно относиться к людям, демонстрирующим избыточную отзывчивость без видимых на то причин.. Мать с детства учила ее не доверять незнакомцам, предлагающим сладкие конфеты.

– Возможно, это был всего лишь наркоман, искавший денег или чего-нибудь на продажу, – сказал детектив. – Страшное дело, конечно, но это убийство и убийство доктора Краули кажется ужасным совпадением. Я уверен, вы это понимаете. К тому же у вас с ним сегодня вышел спор, ну и все такое.

– Не понимаю, какая тут может быть связь.

– Я тоже, Финн. Я для того и пришел сюда, чтобы разобраться, есть связь или нет.

– Ее нет.

– А из-за чего у вас вышел спор?

– Расхождение во мнениях относительно искусства. Я нашла рисунок, застрявший в задней части ящика для хранения. Я была уверена в том, что он принадлежит Микеланджело. Доктор Краули думал иначе. Мы поцапались. Он меня уволил.

– Расхождение во мнениях вряд ли может послужить причиной для увольнения.

– Согласна.

– Тогда почему он так поступил? – спросил Дилэни, спокойно улыбаясь. – Непонятно, Финн, не так ли? Опять загадка.

– Мне кажется, его возмутило то, что какая-то зеленая практикантка посмела ему возражать. Самомнение у него было размером с небоскреб.

– Он был знаком с этим молодым человеком, Питером?

– Точно не скажу, но думаю, что не был.

– У вас нет соображений насчет того, кто мог так разозлиться на Краули, чтобы пойти на убийство?

– Я не очень хорошо знала директора.

– А что случилось с рисунком Микеланджело? Финн нахмурилась. Вопрос показался ей странным, о чем она тут же и сказала.

– Полагаю, рисунок Микеланджело должен представлять ценность, – пояснил Дилэни.

– Конечно.

Он пожал плечами.

– Вот вам и мотив для убийства.

– В последний раз, когда я видела рисунок, он был в руках у Краули. Я бы положила его обратно в обложку…

– А зачем вы вообще его вынули? – резко спросил Дилэни.

Финн заколебалась. Почему его так интересует рисунок? Ей казалось, что он не имеет никакого отношения ни к смерти Питера, ни даже к смерти Краули. Она сняла обложку, чтобы получить при фотографировании более четкое изображение, но об этом решила умолчать. Во всяком случае, пока.

– Я хотела получше его рассмотреть. В общем, тут она не солгала.

– Но рисунок был снова в обложке, когда он держал его?

– Да.

– И тогда вы видели его в последний раз?

– Да.

– Он не положил его обратно в ящик?

– Может быть, и положил после того, как я ушла.

– Но вы не видели, как он делал это?

– Нет.

Дилэни откинулся назад на диванчике и посмотрел на Финн. Красивая ирландская девушка с лицом невинным, как у ребенка, и будь он проклят, если может определить, лжет она или нет. Может быть, что-то прояснится завтра, после того как он просмотрит имеющиеся материалы и поговорит с несколькими людьми.

– Вы сообразительная молодая леди, не так ли, Финн?

– Хотелось бы надеяться, что так.

– Как вы думаете, кто убил вашего бойфренда и почему этот кто-то захотел сделать это столь ужасным способом?

– Я не знаю.

– А что бы вы думали, будь вы на моем месте?

– То, что вы, очевидно, и думаете: что существует какая-то связь между этими двумя смертями.

– Не смертями, Финн. Убийствами. Это большая разница.

– А разве эта связь непременно должна существовать? – спросила Финн. – Разве не может это быть просто совпадением, невероятным стечением обстоятельств?

Ее голос звучал почти умоляюще. Она была настолько вымотана, что усталость причиняла ей почти физическую боль и подавляла, заставляя чувствовать себя чуть ли не преступницей, а не жертвой.

Дилэни смерил ее долгим, задумчивым взглядом, помолчал, а потом спросил:

– А что, по-вашему, произошло бы, вернись вы на полчаса позже? Вот это действительно вопрос, верно? Или что бы случилось, вздумай вы пойти к Питеру?

– Почему вы задаете мне столько дурацких гипотетических вопросов? Я не знаю, что, как да почему. Это ваша работа – все выяснять. – Она покачала головой. – Вы все время спрашиваете о рисунке. Почему, черт возьми, вас так интересует рисунок? Считайте, что я ошиблась! Это был не Микеланджело, о'кей!

– Доктору Краули воткнули кинжал в горло. Мы полагаем, что это марокканский кинжал, который называется куммайя. Вы знаете, что он собой представляет?

– Нет.

– Не исключено, что Питер убит ножом подобного типа. Вы точно не видели такого кинжала в музее?

– Нет!

– Чувствуется, Финн, что вы немного устали.

– Догадайтесь, кто меня утомил.

Дилэни посмотрел на свои старые часы «Гамильтон». Шел второй час ночи.

– У вас есть с кем остаться?

– Мне никто не нужен.

– Девочка, вы не можете оставаться здесь одна.

– О, ради бога! Я не ребенок и вполне могу сама о себе позаботиться. Неужели непонятно?

Ей потребовалась вся выдержка, чтобы сдержать поток слез. Единственное, чего ей сейчас хотелось, это свернуться клубочком на кровати и заснуть.

Дилэни встал.

– Ну что ж, – спокойно промолвил он, – мне, пожалуй, лучше всего уйти.

– Да уж, будьте так любезны.

Дилэни сделал пару шагов к двери, обходя стороной кровавое пятно, и на пороге обернулся.

– Так вы уверены, что это был Микеланджело, да?

– Да, – решительно заявила она. – Это был Микеланджело. И мне плевать, что говорил по этому поводу Краули или почему он это говорил.

– А вы не задумывались о том, что, возможно, именно это и привело его к гибели? И не приходило ли вам в голову, что смерть Питера тоже может оказаться связанной с вашим открытием?

– Вы просто пытаетесь меня напугать.

– Ну зачем, скажите на милость, мне вас пугать? С этими словами он повернулся к двери и вышел.

Спустя несколько мгновений послышался звук прибывающего лифта, а потом все смолкло. Финн осталась одна. Она уставилась на темное пятно, а потом отвела взгляд в сторону. И то верно, на кой черт ему пугать ее? Но почему он так прицепился к рисунку, который, возможно, даже не принадлежит Микеланджело?

Финн устало поднялась на ноги, заперла дверь на два замка, набросила цепочку, обошла пятно на коврике и направилась в свою спальню, оставив в гостиной свет. Ясно было, что в темноте ей сегодня ни за что не уснуть.

В спальне она сняла одежду, нашла длинную, бесформенную футболку с надписью «Огайо» и изображением коровы в ожерелье из ромашек, натянула ее и нырнула в постель. Прикроватную лампу Финн выключила, и единственный свет попадал в спальню из открытой двери. Постепенно ее одиночество наполнилось шумами большого города, нескончаемыми токами энергии. Дом скрипел, странные, отдававшиеся эхом звуки доносились из шахты лифта, кто-то внизу с грохотом открывал окно. Может быть, она поступила глупо, оставшись здесь сегодня на ночь.

Она вспомнила тот день, когда узнала о смерти отца. Ей тогда было четырнадцать. Когда мать сообщила, что отец внезапно скончался от сердечного приступа, находясь на раскопках в каком-то Богом забытом месте в Центральной Америке, Финн точно так же лежала в постели, уставившись в потолок, прислушиваясь к ночным шорохам и дивясь тому, что все продолжается своим чередом, совершенно не учитывая того, что ее отец умер, что его нет, что он никогда не вернется, ибо навеки изъят из структуры бытия, изгнан из Вселенной. Теперь умер Питер, и она никогда больше не услышит его голоса, не почувствует на своих губах его губы, никогда не получит даже возможности выбора, заниматься ей с ним любовью или нет.

Крепко закрыв глаза, она напряженно прислушивалась, стараясь уловить какие-нибудь следы его присутствия в квартире, но ощутила лишь собственные слезы, текущие по щекам. Ничего не вышло. Это не получилось тогда, когда умер ее отец, не сработало и сейчас.

Потом, позднее, отец стал являться к ней в видениях, и она знала, что еще не одну неделю будет замечать Питера на улицах: вот он сворачивает за угол и исчезает из виду, вот спешит и теряется в городской толпе, вот ныряет в метро. То здесь, то там ей будет видеться его лицо в окне проезжающего такси, то здесь, то там она будет слышать его голос, но он будет звучать все глуше, а потом стихнет, как шелест уносимых ветром сухих листьев. А потом он уйдет навсегда. Останутся лишь воспоминания и старые кости – в случае с ее отцом кости, погребенные в безвестной могиле среди джунглей, в холодных каменных глубинах какого-то мрачного бездонного колодца.

Финн лежала долго, но в конце концов присела на постели и решила позвонить матери. Она знала, что мать сейчас на Юкатане, на раскопках гробниц индейских правителей Копана, и связаться с ней напрямую не получалось, но можно было хотя бы оставить послание. Райан очень сильно нуждалась в том, чтобы с кем-нибудь пообщаться, пусть даже посредством автоответчика или голосовой почты.

Она зажгла лампу на прикроватной тумбочке, взяла телефон и начала по памяти набирать номер матери в Колумбусе. Она ждала, прислушиваясь к гудкам, и в тот момент, когда на автоответчике зазвучала запись прокуренного протяжного голоса ее матери, сердце чуть не остановилось у нее в груди. К горлу поднялась жгучая, как кислота, желчь. Финн осторожно положила трубку на место, ибо поняла, что не хочет пугать мать, оставляя запись своего искаженного ужасом голоса. А причина для ужаса у нее была.

Набросок, сделанный ею с рисунка Микеланджело и находившийся в блокноте, лежащем рядом с телефоном, исчез. Финн схватила его и начала лихорадочно перелистывать пустые страницы. Тот, кто похитил набросок, вырвал и несколько находившихся под ним страниц, не оставив ни малейшей вмятины. Словно никакого рисунка здесь никогда и не было.

Никогда и не было. Как отца. Как Питера. Как, наверное, не было бы и ее, если бы убийца не запаниковал. Она повернулась и спустила босые ноги на холодный деревянный пол. Краули мертв, Питер мертв, и набросок, который она сделала, исчез. Кто-то хотел создать впечатление, будто этой странички в ее блокноте никогда не существовало, но почему? Подделка? Что-то, что Паркер-Хейл хотел свалить на бедного, ничего не подозревающего куратора другого музея? Но стоило ли затевать такую возню из-за одного-единственного неправильно описанного экспоната? И может ли музей с такой солидной репутацией, как Паркер-Хейл, поставить все на карту из-за одного рисунка, пусть даже предположительно принадлежавшего Микеланджело.

И тут – она готова была в этом поклясться – на пожарной лестнице снаружи кухонного окна послышался скрип шагов. Финн знала, что окошко заперто, но прекрасно понимала, что злоумышленнику, кем бы он ни был, ничего не стоит обмотать руку рубашкой и выбить стекло. Лихорадочно оглядев спальню, Финн увидела бейсбольную биту, схватила ее, вылетела в кухню-гостиную и с размаху врезала деревяшкой по темному стеклу. Стекло со звоном разлетелось на тысячу осколков, упавших с высоты пятого этажа на улицу, но никакого другого звука с лестницы не донеслось.

Финн не стала тратить время на размышления о том, что она сделала; там снаружи мог кто-то быть, и, если Дилэни прав насчет того человека, который убил Питера и, возможно, убил Краули, очевидно, что этот тип может охотиться и за ней. Не выпуская из рук бейсбольную биту, она бросилась обратно в спальню, схватив на ходу лежащий рядом с кушеткой рюкзак.

Она вытряхнула из рюкзачка на кровать книги, оставив внутри только цифровую камеру и косметичку, с которой не расставалась никогда. Потом заскочила в ванную, загрузилась всем от шампуня до тампонов, запихнула это в рюкзак, кинула туда же четыре или пять пар хлопчатобумажных трусиков, два бюстгальтера, полдюжины футболок и несколько пар носков.

Затем настал черед черных, плотно облегающих джинсов «Гэп», кроссовок и бейсболки. Минуту спустя она была уже за дверью и спускалась по лестнице, не дожидаясь лифта. Чуть запыхавшись за время спуска, Финн отомкнула стоявший за лестницей велосипед и устремилась в ночь. Светящийся циферблат ее часов показывал без четверти два. Не лучшее время для того, чтобы пускаться в бега, но выбора у нее, похоже, не было. Питера убили у нее дома, Краули – в его офисе, и ей начинало казаться, будто на спине у нее нарисована мишень.

Бросив рюкзак в багажную корзину, она забралась на велосипед, доехала до угла Четвертой улицы и Первой авеню, спрыгнула с велосипеда у телефонной будки, достала из кармана джинсов маленькую черную записную книжечку, кинула в автомат четвертак и набрала номер.

На другом конце ответили после третьего гудка.

– Отель «Кулидж».

– Это ты, Юджин?

Его настоящее имя было Евгений, но он переиначил его на американский лад.

– Я. А с кем я говорю? Представьтесь, пожалуйста. Голос звучал несколько озабоченно, как будто ему звонила его мать или агент КГБ.

– Это Финн Райан, Юджин. У меня проблема.

– Финн! – воскликнул молодой человек. Будучи одним из посетителей рисовального класса, он был зациклен на ее груди (или заднице, в зависимости от того, что оказывалось перед ним в данный момент), хотя в разговорах всячески это отрицал.

– Что за проблема? Давай сюда, я все утрою. Евгений работал ночным менеджером в отеле «Кулидж».

– Устрою, – поправила Финн паренька, еще не слишком бойко говорившего по-английски. – Мне нужен номер на ночь.

– У нас? – испуганно спросил Евгений.

Финн улыбнулась. Отель «Кулидж» представлял собой четырехэтажный кирпичный голубиный насест, затаившийся под Манхэттенским мостом на подходе к тылам Дивижн-стрит, словно пытаясь дистанцироваться от халуп квартала Бауэри. Местечко без претензий на фешенебельность.

– Да, у вас. Не волнуйся. У меня есть кредитная карточка. Я могу заплатить.

На другом конце телефона послышался горький смешок. Снаружи телефонной будки полдюжины черных подростков гонялись за стариком на велосипеде, который, похоже, швырялся в них старыми телефонными справочниками, вытаскивая их из потрепанной почтовой сумки, висевшей у него на плече. Это Нью-Йорк. Ей нужно найти убежище, и побыстрее.

– Финн, мы здесь не принимаем никакие кредитовые карты, только наличные.

– Кредитные, – машинально поправила она.

– Ну да, они самые. Кредитные.

– Но у меня нет наличных. Ни доллара.

– Ладно, что за проблема? У меня есть. Ты мне потом вернешь, ладно?

– Ладно, – ответила она, хотя ей вовсе не улыбалось оказаться должницей восемнадцатилетнего русского паренька с прыщами на подбородке и всяческими планами относительно ее тела.

– Приезжай сейчас же, – настаивал Евгений. – В такое время хорошенькой девушке на улице не место. – Он снова рассмеялся. – В такое время там и безобразной девушке не место.

– Я еду. Если меня не будет через двадцать минут, вызывай копов.

На другом конце телефонной линии послышалось хмыканье.

– Юджин Зубинов отроду не связывался с полицией и не собирается изменять этому принципу даже ради такой симпатичной девчонки, как ты, Финн. Так что шевели задницей и приезжай быстрее сюда, чтобы старина Юджин не беспокоился. Усекла?

Финн улыбнулась в телефон.

– Усекла, – ответила она, после чего повесила трубку, села на свой легкий «Швинн» и помедлила, прикидывая наилучший маршрут.

Движение по Первой было односторонним, причем не в том направлении, какое ей требовалось, и вряд ли даже в такое время суток она могла рассчитывать благополучно проехать всю улицу по тротуару. Можно было направиться по Второй в Банковский квартал, но по ночам там совершенно пусто, и рассчитывать на какую-либо помощь, находясь в этой мертвой зоне, решительно не приходится. Поэтому Финн развернула велосипед назад, к А-авеню, и принялась изо всех сил накручивать педали. Промчавшись мимо своего дома, она привстала на сиденье, разгоняясь до максимальной скорости, резко вывернула на Хьюстон и влилась в оживленное даже ночью движение. Она старалась держаться поближе к тротуару, и ей приходилось остерегаться припаркованных машин, двери которых то и дело открывались, и не спускать глаз с опасного желтого потока такси, непрерывно и стремительно протекавшего слева от нее.

К тому времени, когда она добралась до Элдридж-стрит и свернула налево, направляясь к южной оконечности острова, ей уже стало ясно, что кто-то плотно сидит у нее на хвосте. Всякий раз, когда она делала зигзаг, чтобы обогнуть машину, ей удавалось заметить другой велосипед, следовавший в сотне ярдов позади нее. Дорогой, хороший велосипед с поблескивавшей в уличных огнях черной с золотом молибденовой рамой, изогнутым, как бараньи рога, рулем и тонкими гоночными шинами. Управлял им некто в полном облачении велосипедиста, включавшем темные шорты, плотно обтягивающую торс спортивную майку, угольно-черные велосипедные туфли и похожий на голову хищного ящера гоночный шлем с оттянутым затылком и светонепроницаемым забралом, углом выступающим вперед. На таких великах и в таком оснащении по городу снуют скоростные курьеры, развозящие срочные пакеты и депеши. День-деньской они носятся как угорелые и легко выбираются из любых пробок благодаря тому, что плюют и на правила дорожного движения, и на всех его участников, включая пешеходов.

Он держался у нее на хвосте, не приближаясь и не отставая, и к тому времени, когда Финн добралась до Гранд-стрит, ей стало страшно. Поначалу она решила, что присутствие велосипедиста – это случайное совпадение, просто два человека едут в одном и том же направлении. Но какой велокурьер будет разъезжать в два часа ночи? Это мог быть коп, но она знала, что они ездят на горных велосипедах и одеты в легко опознаваемые ярко расцвеченные нейлоновые жилеты. Она вспомнила ужасный звук, который издал Питер перед смертью, и стала крутить педали быстрее. Пот струйками бежал по ее бокам и между грудей. От этого велосипедиста следовало оторваться во что бы то ни стало.

Самым лучшим способом потерять его было затеряться самой, и девушка, не раздумывая, направила велосипед вправо, мигом оказавшись в опасном муравейнике вокруг большого жилого квартала на площади Конфуция, прозванной людьми, которым приходилось по ней проезжать, площадью Конфузии. Финн лихо обогнула малого, тащившего две выпотрошенные поросячьи тушки, проскочила в узенький проход между ящиками с гниющими овощами и свернула в еще более тесный проулок, загроможденный пустыми клетями, часть которых она сшибла, как ни старалась этого избежать. Кто-то заорал по-китайски, чья-то рука попыталась ухватить ее за ворот футболки. Пустая бутылка пролетела прямо перед ней и громко шмякнулась о кирпичную стену на противоположной стороне проулка.

Всхлипывая, она резко сманеврировала, так что седло чуть выскользнуло из-под нее, и свернула на Пелл-стрит, в гущу ночной торговли Китайского квартала. Лавируя между машинами, Финн то и дело заскакивала на своем старом велосипеде на тротуар, проносясь чуть ли не вплотную к лоткам с какими-то диковинными фруктами и овощами, а одного старика в черной шапочке и шлепанцах подрезала так, что рассыпала сноп искр, задев плечом торчавшую из его дряблых губ самокрутку.

Выскочив на Дойерс-стрит, она устремилась налево, все еще видя уголком глаза похожий на голову хищной рептилии шлем своего преследователя. Он находился ближе, менее чем в ста футах, и больше не скрывал, что гонится за ней. Тем временем перед ней оказался перекресток Дойерс и Бауэри, причем желтый свет уже сменился на красный. Добравшись туда как раз к тому моменту, когда зажегся запрещающий сигнал, Финн зажмурилась, произнесла краткую молитву и рванула вперед. Еще не открыв глаз, она услышала скрип тормозов и рев гудков, последовавшие за скрежетом металла о металл. Не имея ни времени, ни желания оглядываться и смотреть, что за беспорядок она учинила, беглянка продолжила путь через Кимлау-сквер на Дивижн-стрит, потом свернула на рыночную площадь, двигаясь по ней к Ист-ривер в тени моста, наконец повернула прямо под это гигантское сооружение и оказалась перед непрезентабельным парадным входом в отель «Кулидж». Тяжело дыша, девушка соскочила с велосипеда, протолкнула его через скрипучие деревянные двойные двери и только внутри остановилась.

Евгений, сухопарый и смуглый, одетый в плохо сидящий, залоснившийся на обшлагах черный костюм и белую рубашку без ворота, вышел из-за похожей на птичий насест стойки у подножия лестницы.

– У тебя неприятности, Финн?

– Помоги мне избавиться от велосипеда. Если сюда заявится парень в велосипедных шортах от «Спан-декса» и динозавровом шлеме, ты меня никогда не видел.

– Динозавровый шлем?

– Он входит в комплект снаряжения от «Спан-декса».

Все еще тяжело дыша, Финн вытащила из багажника рюкзачок.

– Евгений, дай мне ключ, и я буду любить тебя вечно.

Она стояла у своего велосипеда, пока парнишка не сбегал к стойке и не вернулся, держа ключ от номера, словно один из волхвов, преподносящих дар младенцу Иисусу. Он пристально уставился на пятно пота между ее грудями.

– Четвертый этаж, самый укромный уголок.

– Спасибо, Юджин.

Перегнувшись через велосипед, Финн чмокнула его в щеку, оставила ему велосипед и побежала по лестнице. Молодой человек проводил ее взглядом, на губах его блуждала едва заметная, довольная улыбка. Спустя несколько мгновений он вздохнул и покатил велосипед через крохотный вестибюль гостиницы к двери, ведущей в помещение позади его тесной клетушки.

– Финн, – с отрешенным видом шептал Евгений, погрузившись в какие-то юношеские фантазии. – Финн.

ГЛАВА 11

Комната 409 в отеле «Кулидж» если и отличалась от тюремной камеры размерами или обстановкой, то весьма незначительно. Каморка примерно двенадцать на двенадцать футов, с одним-единственным маленьким немытым окошком, смотревшим на путаницу стальных опор моста и нагромождение миниатюрных строений за Ист-ривер. На деревянном полу лежал вытертый, выцветший голубоватый половичок. Мебель составляли коричневая металлическая кровать и бежевый туалетный столик с тремя выдвижными ящиками и покрытым мелкими трещинками зеркалом.

Из-за стенки был слышен ритмичный скрип кровати и мужской голос, то и дело повторявший: «О мама, о мама». В маленьком санузле, выдержанном в оранжевых тонах, имелся унитаз, в котором плавали использованный презерватив и окурок. В старой фарфоровой раковине с двумя кранами, из которых капало, неподвижно сидели два таракана.

Поставив рюкзак на узкую кровать, Финн подошла к двери, проверила, прочно ли заперла дверь, и направилась в ванную, где поплескала в лицо тепловатой воды из кранов. Бросив на себя беглый взгляд в старое щербатое зеркало, девушка отвела глаза.

То, что ее бойфренду располосовали горло, а за ней самой гонялись посреди ночи по всему городу, не лучшим образом отразилось на ее внешности. Сказать, что она выглядела измотанной, означало не сказать ничего: одни мешки под глазами были такими, что туда можно было складывать бутерброды. Утерев лицо рукавом (серое гостиничное полотенце, лежавшее на полочке возле раковины, не внушало доверия), Финн вернулась в спальню, выключила все сорок ватт верхнего света и улеглась на старую железную кровать. Свет от неоновой вывески проникал в частично открытое окно со вставной сеткой от насекомых. «О мама» в соседнем номере сменилось на «о господи», но, по крайней мере, Финн должна была воздать должное невидимому любовнику за его выносливость. Снаружи, над ее головой громыхали по старому стальному мосту грузовики, а колеса легковых автомобилей, перекатываясь по дорожному покрытию, издавали более слабые, скрипучие звуки. Парочка за стенкой после череды «о боже», «хочу еще», охов и стонов наконец стихла.

Финн взбила крохотную подушку и посмотрела на наручные часы. Было три часа утра.

Ее мать, археолог и антрополог, всегда говорила, что разрозненные находки становятся научными материалами, позволяющими восстановить истинную картину прошлого, лишь после того, как подвергнутся логическому анализу. Девушка решила использовать этот метод применительно к собственной ситуации.

Поначалу казалось, что нет никакой связи между убийствами Питера и Краули, но исчезновение бегло сделанного ею наброска из блокнота рядом с телефоном и тот факт, что ее преследовал Динозавровая Башка, меняли дело. Раз тот малый последовал за ней, стало быть, он следил за квартирой, ждал ее. Вероятно, был готов ждать всю ночь. Утром, при более оживленном движении, она могла бы и не заметить хвоста. Но на кой, собственно говоря, черт кому-то могло понадобиться ее выслеживать? Единственной нитью между всеми этими событиями, во всяком случае такой, которую можно было проследить, являлся обнаруженный ею в хранилище графики рисунок Микеланджело. Получалось, что кто-то готов на все, даже убивать, и не раз, лишь бы сам факт его существования не был обнародован.

Финн нахмурилась и зевнула. Определенная логика здесь присутствовала, но какая-то ущербная. Зачем было преследовать ее после того, как она пообщалась с копом? Да и вообще, от Краули только и требовалось, что спрятать или уничтожить рисунок. Тайна была бы сохранена, ибо в документах и в электронной базе данных под указанным номером числится не представляющий особой ценности рисунок второстепенного художника шестнадцатого века Сантьяго Урбино. Так или иначе, единственным свидетельством существования произведения Микеланджело был цифровой чип в ее фотоаппарате. Стоп! Широко раскрыв глаза в темноте, Финн уставилась на примостившийся на краешке кровати рюкзак. Неужели все дело в этом? Мог ли Динозавровая Башка или те, на кого он работает, знать о сделанных ею снимках? Нет, это исключено! Когда она фотографировала рисунок, в хранилище было пусто, и она никому об этом не рассказывала. Даже Питеру.

Финн вздохнула. Ей оставалось разыграть последнюю карту, но это подождет до завтра. Из-за стенки донесся смех, потом заскрипели пружины: кто-то из этой парочки встал. Девушка поморщилась. Ладно, пусть хоть кто-то получит удовольствие от сегодняшней ночи.

ГЛАВА 12

Финн поняла, что заснула, потому что внезапно проснулась. Звуки снаружи затихли и свелись к нечастому глухому тарахтению грузовиков, проезжавших по мосту над ее головой. К счастью, сон ее был крепким, без сновидений. Отметив про себя, что спала не раздевшись, она бросила взгляд на светящийся циферблат своих «Тимекс» и не сразу сообразила, который час. Было шесть утра, и свет уже проникал сквозь грязное окно.

– Ой, мамочки, о боже мой, я хочу еще! – донесся из соседней комнаты тихий задыхающийся голос.

Так что же ее пробудило? Финн застыла на кровати, напрягшись и настороженно сосредоточившись. Скрипы, шорохи – все это в старых домах дело обычное; грохочущее эхо доносится с моста; отдаленная сирена тоже не внушает опасения. А что это за скребущийся звук? Мыши у них здесь, что ли? Или крысы? Она слышала о крысах Нью-Йорка, нескольких даже видела. Здоровенные, противные твари с желтыми зубами, иногда такими длинными, что они прокусывали собственную нижнюю губу. Эту гадость вечно показывают в голливудских ужастиках, демонстрирующихся в кинотеатрах, куда можно въезжать прямо на машине.

Но нет. Это не чертовы голливудские крысы. Финн широко открыла глаза и уставилась на точку в воздухе на полпути между кроватью и потолком. Точно так же она делала в рисовальной студии во время позирования, желая отгородиться от чужих взглядов. Если отрешиться от всего постороннего, звук легче поддастся определению, когда он послышится снова.

Так и вышло: стало ясно, что это тихое, настойчивое трение металла о металл. Осторожно присев на кровати, девушка посмотрела на дверь. Вот оно: квадратный язычок металла медленно двигался вверх и вниз по зазору между створкой и дверной рамой, отыскивая засов. Стальная линейка. Кто-то пытался проникнуть внутрь, и вряд ли это был Евгений. Скорее уж Динозавровая Башка. Финн свесила ноги с кровати и, потянувшись, схватила рюкзак. Ситуация была из тех, какие в кино не показывают: парень со стальными когтями на манер Фредди Крюгера лезет в дверь, чтобы изнасиловать и убить жертву, а той, бедняжке, срочно приспичило отлить, иначе она обмочится.

– Дерьмо, – прошептала Финн.

Она громко прокашлялась и с глухим стуком опустила ноги на пол. Поскребывание прекратилось, поблескивающий кончик линейки замер. На цыпочках Финн проскользнула в ванную, стянула джинсы и трусики и присела над унитазом, стараясь его не касаться. Никогда в жизни ей не случалось облегчиться и подтереться так быстро.

Спустив воду, девушка застегнула джинсы, наблюдая, как в водовороте унитаза вместе с оставшимися от прежних постояльцев окурком и презервативом закружилась пара тараканов, – видимо, пока она спала, они переместились туда из раковины, чтобы совершить самоубийство. С рюкзаком в руках она выскользнула из туалета. Кончик линейки так и торчал, не двигаясь, из дверной щели. Финн прошла к кровати, легла на нее, поворочалась, чтобы заскрипели пружины, издала драматический вздох, словно собираясь вновь погрузиться в сон, а потом осторожно передвинулась к окну и замерла в ожидании, не сводя глаз с двери.

Прошла целая минута, прежде чем линейка вновь пришла в движение. Как только это произошло, Финн закинула рюкзак за спину, распахнула окно (как ни странно, его нигде не заело), убрала сетку на пол и выглянула наружу, чтобы выяснить, есть ли возможность улизнуть. Если нет, ей останется только встать у двери и, когда преследователь откроет-таки замок, треснуть его рюкзаком.

Оказалось, что за окном находится площадка пожарной лестницы, еще один пролет которой вел на крышу. Не бог весть что, но лучше, чем ничего. Она высунула наружу ногу, поднырнула головой под раму и выбралась на площадку, которая под ее тяжестью задрожала. Финн представила себе, как ржавые крепежные болты вываливаются из раскрошившихся кирпичей стены, поежилась и тихонько, как могла, полезла наверх.

Ухватившись за изогнутую ручку на самом верху лестницы, Финн подтянулась к крыше. Она рассчитывала найти там чердачную дверь, через которую можно попасть на внутреннюю лестницу, но не тут-то было. Перед ней простиралась бугристая, шаткая с виду, промазанная варом поверхность крыши. То здесь, то там поблескивали лужицы. На крышу выходило с полдюжины стояков и вентиляционная труба – и ничего больше. Походило на то, что, поднявшись сюда из комнаты, она угодила из огня да в полымя.

Внизу что-то отчетливо звякнуло: кто-то выбрался на пожарную лестницу. Должно быть, Динозавровая Башка. Финн прикинула, что этот тип окажется на крыше не позже чем через полминуты.

Слева в лучах раннего утреннего солнца поблескивали окна башни Конфуция, справа виднелась грязная полоска Ист-ривер и мозаика крыш между рекой и отелем «Кулидж». Конечно, можно закричать и позвать на помощь, только вот кто услышит этот зов? Ждать помощи было неоткуда, рассчитывать приходилось только на себя.

В пяти футах над головой Финн проходили самые нижние перекладины Манхэттенского моста. Выбежав на середину крыши, она взобралась на воздуховод, встала на цыпочки, вытянула руки вверх и, уцепившись за широкую перекладину, вскинула вверх обутые в кроссовки ноги, обхватив ими края балки. Потом Финн собрала все свои силы, подтянулась, выгнув дугой спину, качнулась и забросила себя на перекладину, так что оказалась сверху, животом на ней.

Потом Финн приподнялась на четвереньки и посмотрела на верхушку пожарной лестницы, а когда там появилась макушка черного шлема, вскочила и побежала по балке, стараясь держаться середины. Находившая внизу крыша отеля неожиданно исчезла, и у Финн перехватило дыхание: она обнаружила, что находится на высоте четырех этажей над землей.

То и дело она натыкалась на вертикальные стойки и вынуждена была останавливаться и огибать их. Чем дальше она продвигалась, балансируя на головокружительной высоте, тем сильнее билось ее сердце и тем более ненадежным становилось ее положение. Пустое пространство под мостом использовалось главным образом как автомобильная свалка, и в случае падения она наверняка грохнулась бы прямо на какой-нибудь брошенный драндулет. Финн рискнула оглянуться назад и, к своему ужасу, увидела, что Динозавровая Башка тоже исполняет роль акробата на брусьях, причем, похоже, нисколько не нервничает, ловко продвигаясь вокруг вертикальных стоек и при этом почти не снижая темпа.

Расстояние между ними сокращалось, и Финн поняла, что у нее нет надежды добраться до дальнего стыка к мосту, где она могла бы наконец спуститься вниз. Преследование заняло всего пять минут, и к настоящему моменту он отставал от нее всего на дюжину ярдов, перемещаясь явно быстрее ее. У следующей вертикальной опоры ей опять придется задержаться, она снова потеряет время, и все кончится тем, что они окажутся на одной и той же перекладине.

Услышав позади слабое позвякивание, она испуганно обернулась, ибо вспомнила, что такой же звук предшествовал предсмертному крику Питера.

Позади нее двигался человек без лица, в черном шлеме и плотно облегающих велосипедных шортах, полностью готовый к действию и сохранявший на перекладине идеальное равновесие, зажав между большим и указательным пальцами правой руки длинный тонкий нож, он легко скользнул к последней разделявшей их вертикальной стойке и схватился за нее одной рукой. Когда он качнулся, чтобы обогнуть ее, до слуха Финн донесся приглушенный пластиковым забралом смех. И именно этот глумливый смех пробудил в ней вспышку ярости. Вместо того чтобы бежать от этого мрачного призрака, облаченного в бесстыдный облегающий наряд, она, словно валькирия с развевающимися на ветру огненными волосами, метнулась ему навстречу, срывая на бегу рюкзак, и как раз в то мгновение, когда он огибал стойку, с размаху изо всех сил ударила его рюкзаком в пах.

Динозавровая Башка истошно заорал, не только от боли, но и от испуга, ибо в самый худший из возможных для него моментов потерял равновесие. Нож выпал из его руки. Лезвие, поблескивая на солнце, полетело вниз, ударилось о ржавую крышу старой, разбитой машины, отскочило и упало в заросли сорной травы, а его обладатель продержался еще с полсекунды, размахивая руками и пытаясь восстановить баланс.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.