Томас Свон
Охота на Сезанна

Глава 1

Санкт-Петербург, несмотря на запущенность, оставался жемчужиной среди российских городов. Город пережил революцию, девятьсот дней блокады во время Второй мировой войны, когда погибло около миллиона человек, затем благотворное невмешательство со стороны властей в течение десятилетий правления коммунистов. Это город островов и мостов, построенный на берегах Невы. Вопреки всему, главные учреждения Петербурга сохранились, так же как и дух горожан, которые с любовью называют свой город Питером, как называли и тогда, когда он носил имя Петроград или Ленинград. Невзирая на все невзгоды, университет, библиотеки и музеи держались с удивительной стойкостью.

А один музей, Эрмитаж, даже переживал возрождение. По указу Екатерины Великой роскошные залы Зимнего дворца были превращены в художественные галереи. Со времен Петра Великого и до революции агенты императоров и императриц разыскивали по всему свету шедевры, в результате в царской коллекции оказалось восемь тысяч картин и в пять раз больше рисунков. Собрание Эрмитажа занимает четыре здания; в гигантском музее тысяча залов и сто семнадцать лестниц.

Было раннее утро. Спугнув голубей, копавшихся в мусоре на широком тротуаре, молодая женщина уверенно прошла к служебному входу. Каждое утро Елена Петрова приходила в музей рано. Она была предана делу, кроме того, недавно защитила диссертацию по западноевропейскому искусству, что принесло ей признание и повышение по службе. Ее назначили помощником хранителя в отделе западноевропейской живописи и скульптуры 1850 – 1917 годов – должность чрезвычайно ответственная. Собрание картин этого периода в Эрмитаже было одним из самых больших в мире и считалось поистине бесценным.

Елена несла с собой тяжелую матерчатую сумку, в которой лежали книги и блокноты, а также термос с крепким чаем и большая плюшка с корицей, испеченная ее бабушкой. Из окна в приемной она видела, как лучи восходящего солнца отражались от шпиля Петропавловского собора в исторической крепости на другой стороне Невы.

Каждый день, еще до появления остальных сотрудников, Елена проходила по длинным коридорам и галереям, где она могла побыть одна, в тишине. Сначала она отправилась в Малахитовую гостиную, чтобы прикоснуться к резной фигурке купидона, который стал ее личным талисманом, а потом поднялась в галереи, где размещались ее любимые художники. В зале 318 находились, помимо других, работы Писсарро и Сезанна. Елена объединила творчество этих живописцев, повесив их картины на одну стену; она знала, что художники были близкими друзьями и что близких друзей у Поля Сезанна было немного.

Два окна в небольшом зале выходили на Дворцовую площадь и Александровскую колонну из красного гранита, высотой около девяноста футов, освещенную сейчас ранним солнцем. Елена медленно вошла в зал, ее взгляд скользнул по пейзажу Коро, по двум деревенским сценам Писсарро. Рядом с дверным проемом висели две картины Сезанна: пейзаж и «Автопортрет в каскетке».

Елена подошла к портрету и с ужасом заметила, что с ним что-то не то. Она сделала еще шаг, и ей показалось, что лицо Сезанна закрашено. Елена дотронулась до портрета и обнаружила, что краска на том месте, где была голова, превратилась в желеобразную массу, которая отваливалась от полотна, а светлое пятно – это побелевший холст.

В ужасе и отчаянии глядя на картину, Елена вскрикнула, схватилась за лицо. Несколько минут она не могла двинуться с места. Ее переполнял гнев. «Что за изверг!» – воскликнула она, развернулась и побежала. Остановилась она только у величественной лестницы. Сев на верхнюю ступеньку, Елена опустила голову, обхватила руками колени и заплакала.

Глава 2

Аукционные залы Кристи размещались в Нью-Йорке с того самого момента, как лондонский аукционный дом, который существовал уже двести лет, обосновался в Америке в 1977 году. На аукционе Кристи, так же как и на аукционе Сотби, всегда конкурировавшем с Кристи, какое-нибудь незаметное полотно могло получить статус великого только потому, что кто-то платил за него гораздо больше реальной стоимости. Узкий круг ценителей искусства помогал определить резервированную цену – низшую отправную цену, которая конфиденциально оговаривалась продавцом и аукционным домом. За меньшую сумму картина просто не могла уйти с торгов. Предпродажная цена выше резервированной и оглашается заранее, чтобы покупатели приняли ее как объективную.

Аукцион широко разрекламировали в средствах массовой информации, потенциальных покупателей специально оповестили, так что нынешние торги привлекли как серьезно настроенных коллекционеров и арт-дилеров, так и тех, кто пришел из любопытства. Собравшиеся толпились в центральном квадратном зале с высокими потолками. Примыкающий зал поменьше заполнился еще за час до начала аукциона. Серьезные участники торгов держались у аукциониста на виду, тех же, кто хотел сохранить анонимность, заменяли подставные лица или служащие Кристи, расположившиеся у телефонов сбоку от кафедры аукциониста. Здесь же находились репортеры, привлеченные присутствием бомонда и звезд шоу-бизнеса, которые посещали аукционы, чтобы развлечься и, может, заодно пополнить свои коллекции.

Все внимание было сосредоточено на «Портрете мужчины с алебардой» Якопо Понтормо. На картине художник изобразил юношу с алебардой и со шпагой в ножнах. Почти двадцать лет портрет входил в собрание Фрик в Нью-Йорке. Считалось, что Чонси Деверо Стилман поместил картину в музей навсегда. Неожиданное решение выставить полотно на продажу весьма опечалило музей, но зато сулило огромную выгоду Фонду Стилмана.

Художник Якопо Понтормо жил уединенно и, как свидетельствуют источники, в самом начале шестнадцатого века учился у Леонардо да Винчи. Репутация Понтормо нуждалась в рекламе и получила ее, когда в молодом человеке на портрете был опознан флорентийский правитель Козимо Медичи. Это заявление вызвало оживленные споры в среде историков искусства и ряд противоречивых сообщений в прессе. Полемика оказалась на руку Кристи, который всячески подогревал эту шумиху, чтобы поднять предпродажную цену до двадцати миллионов долларов.

Люди стояли в пять рядов, в зале стало душно и жарко. Эдвин Редпат Ллуэллин сидел на привычном для него месте, в первом ряду с краю, и обмахивался табличкой с номером восемнадцать.

Будучи завсегдатаем аукционов, Ллуэллин умел вовремя предложить цену и почти никогда не вступал в торг, если не имел достаточно полного представления о художнике, картине или о своих соперниках. Одевался на торги он всегда одинаково: серые брюки, белая в голубую полоску рубашка, галстук, элегантно-потертый синий клубный пиджак, из кармана которого выглядывал носовой платок. В руках он держал каталог, в котором детально описывался каждый лот, и театральный бинокль. Ллуэллин слыл настоящим знатоком искусства, способным четко выразить свои симпатии и антипатии. Кроме того, он был богат, разведен и являлся членом попечительского совета музея Метрополитен. Ллуэллин сделал несколько предварительных пометок в каталоге и теперь, устроившись поудобнее, наблюдал, как заполняется помещение. Те, кому не хватало места, размещались у стен и в глубине зала. Ллуэллин увидел знакомые лица: хитрый Дюпре из Парижа, лондонская акула Элтон, Такава из Токио.

Ллуэллин переводил свой маленький, но мощный бинокль с одного ряда на другой, и тут его взгляд остановился на высокой женщине. На шее у нее была нитка жемчуга, а из кармана приталенного светло-серого костюма виднелся яркий платок. Она листала каталог и вдруг подняла глаза и посмотрела прямо на Ллуэллина. В бинокль он видел женщину совсем близко – достаточно протянуть руку, и коснешься ее. Белокурые волосы зачесаны назад и покрыты широкополой шляпой, кожа на ярком свету почти белая, на щеках мягкая тень. Она облизнула губы и неожиданно улыбнулась. Ллуэллину показалось, будто он попался на том, что подсматривает. Он ответил ей смущенной улыбкой и дружески помахал рукой.

Торги начались. Восемнадцать незначительных картин ушли с молотка за двадцать минут. Каждую продали быстро: аукционист называл цену, нараспев повторял ее, приговаривая: «Кто больше?» – и наконец объявлял покупателя. Настала очередь Понтормо. Ллуэллин служил в отделе приобретений музея Метрополитен и разделял мнение большинства, настроенного против покупки полотна. Его доводы были чисто субъективными. Старые мастера наводили на него скуку, а юноша на портрете к тому же имел высокомерный и наглый вид. Впрочем, ни мнение Ллуэллина, ни мнение комитета не имело значения. Джеральд Бонтанномо, директор музея, крайне редко прислушивался к советам, если речь шла о крупных приобретениях.

Стартовая цена составила двадцать миллионов долларов. Даже Ллуэллин, который обычно спокойно относился к деньгам, считал эту сумму неоправданно высокой. Через две минуты она стала вообще запредельной. До двадцати восьми миллионов дотянули трое, до тридцати – двое: музей Гетти, представитель которого находился в зале, и аноним, торговавшийся по телефону.

Цена быстро достигла тридцати пяти миллионов. Торг закончился на тридцати пяти миллионах двухстах тысячах, и новым владельцем картины был объявлен музей Гетти: «Портрет мужчины с алебардой» оставался в Соединенных Штатах. Было продано еще с десяток незначительных картин и один Брейгель, который немного заинтересовал Ллуэллина, но только с коммерческой точки зрения. Это игра. Если приобрести полотно по низкой цене, можно выждать годик и продать. Ллуэллин перестал поднимать табличку, когда цена поднялась до полумиллиона. Картину так и не продали. Ллуэллину и другим посвященным стало ясно, что никто не предложил резервированную цену. В опустевшем зале остались только дельцы и агенты, ищущие выгодных сделок.

Ллуэллин по-прежнему сидел на своем месте, делая пометки в каталоге. Это стало для него своеобразным ритуалом: он собрал уже несколько десятков каталогов, куда записывал суммы, за которые ушли крупные вещи, и свои наблюдения о том, как торгуются серьезные покупатели. Когда он поднялся, в зале оставалось всего несколько человек, и среди них – блондинка в сером костюме.

– Мне жаль, что вам не повезло с Брейгелем,– сказала она с легким акцентом, когда Ллуэллин проходил мимо.

Он остановился. Блондинка была почти такой же высокой, как и он.

– Мне просто нужна была какая-нибудь картина для выгодной сделки. Два года назад эта картина стоила практически столько же.

– Вы мистер Ллуэллин? – спросила она.

– Да. Но я что-то не припоминаю вашего имени, – ответил он, допуская, что они, возможно, уже встречались раньше.

– Я Астрид Харальдсен, и я прощу прощения за… – она будто подыскивала нужное слово, – если я несколько навязчива.

Ллуэллин тепло улыбнулся и приветливо посмотрел на нее. Он выглядел очень элегантно в своем синем пиджаке: копна седых волос, бронзовый загар – недавно он провел неделю с друзьями во Флориде, на острове Юпитер.

– Вы часто бываете в подобных местах?

– Только начинаю. В основном я хожу на маленькие аукционы.

– Коллекционируете?

Ллуэллину было приятно, что его выделили из всех.

– Это слишком дорого. – Она взглянула на каталог, который машинально сворачивала и разворачивала. – Я дизайнер. Интерьерный, – быстро добавила она. – Ищу необычные вещи для своих клиентов.

– Сегодня было не густо. Вообще-то, полная ерунда Галереи Дойла предоставили бы вам больший выбор.

Она впервые посмотрела ему прямо в глаза:

– Я хотела познакомиться с вами.

– Как мило, – он застенчиво улыбнулся, – очень мило.

Когда их глаза встретились, Ллуэллин ощутил внутреннюю силу Астрид, почти гипнотическое воздействие. Она, без сомнения, возбуждала его. Но она отвела взгляд, и возникшие было ощущения стихли.

Ллуэллин определил верно: она из Скандинавии. Похоже, решительна.

– У вас есть визитная карточка?

Впрочем, визитки она держала наготове.

– Портфолио. Я хотела бы показать его вам.

Он взглянул на ее визитку, где был указан адрес: отель «Уэстбери».

– Отлично, мы почти соседи!

Она улыбнулась:

– Я ищу квартиру. В отеле ужасно дорого.

К этому моменту Ллуэллин еще лучше разглядел Астрид Харальдсен. Шелковый костюм, по всей вероятности от Джорджо Армани, розовая блузка с дорогой отделкой, туфли стоят долларов триста. Умелый макияж: только румяна, и губы сделаны пополнее. С подводкой и тенями возиться она не стала, подчеркнув лишь изогнутые брови над светло-голубыми глазами, на которые он обратил внимание, когда рассматривал ее в бинокль. Хороший нос, и, вероятно, думал Ллуэллин, нос – это еще не самое лучшее. «Духи „Шалимар"», – промелькнуло у него в голове, – из тех, что ему по вкусу.

Он прервал неловкую паузу:

– Ну, вот мы и познакомились. Что же я могу для вас сделать?

– Помогите мне найти клиентов. Может, вашим друзьям или вам нужен дизайнер? – Она чуть помедлила и произнесла; – Поскольку я здесь недавно и нуждаюсь в рекомендациях, я не потребую платы.

«А она не теряет времени даром», – подумал Ллуэллин.

– У меня есть друзья в «Макмиллане». Возможно, там что-нибудь найдется для вас.

– Я работала вместе с лучшими дизайнерами Норвегии и Дании и с одним очень хорошим в Лондоне.

– Позвоните мне через неделю, – сказал он. – Посмотрим, что я смогу сделать.

– Я вас не разочарую. – Она снова встретилась с ним глазами. – Спасибо.

Вот опять. Ллуэллин вновь почувствовал, что она излучает какую-то необычную энергию. Астрид развернулась и пошла к выходу. Он смотрел на нее, все еще улыбаясь, и про себя добавил в список ее достоинств роскошные ноги.

У двери Ллуэллина остановил невысокий человек с удивительным голосом и лучистыми глазами, которые светились на его маленьком круглом лице.

– Кто такая?

Ллуэллин показал ему визитку Астрид.

– Интерьерный дизайнер, только что из Европы, ищет работу. Интересуешься?

– Слишком высока для меня. Мы никогда не сможем смотреть друг другу прямо в глаза. – Он рассмеялся. Это был Харви Дункан, директор отдела импрессионизма и современной живописи в Кристи.– Как тебе Понтормо?

– Не особенно, – ответил Ллуэллин. – Не стоит того, что заплатил Гетти.

– Согласен, – сказал Харви. Блеск в его глазах неожиданно погас. – Сегодня утром из Москвы пришло неприятное сообщение. Оно еще не попало в новости. – Он придвинулся к Ллуэллину. – В Эрмитаже уничтожен автопортрет Сезанна.

– Уничтожен?! – В голосе Ллуэллина звучало недоверие. – Как, ради бога, это случилось?

– Точно не знаю. – Харви пожал плечами. – Мы еще не получили полного отчета, но думаем, что его обрызгали какой-то кислотой. Как бы то ни было, картина погибла.

Ллуэллин глядел мимо Харви Дункана на небольшую кафедру, с которой несколько минут назад за тридцать пять миллионов долларов была продана картина, не особенно, по его мнению, выдающаяся.

– Есть идеи, кто это сделал?

Харви покачал маленькой круглой головой:

– Нет. Но я советую тебе усилить охрану твоей коллекции. Ты ведешь себя так, будто владеешь всего лишь несколькими старыми номерами «Нэшнл джиогрэфик».

Действительно, Ллуэллину в наследство досталась коллекция картин. Самой примечательной среди них был автопортрет Сезанна, который дед Ллуэллина купил в 1903 году у агента художника Амбруаза Воллара. Остальные картины все вместе стоили меньше, чем один Сезанн. Ллуэллин сам приобрел несколько ценных полотен, написанных американцами, и одно, принадлежавшее кисти Марка Фортена, канадца.

– Никто не пройдет мимо Фрейзера, и у меня повсюду тройные замки, – с торжеством сказал Ллуэллин. – И потом, там Клайд.

Фрейзер был мастером на все руки, поваром и старым верным слугой одновременно, а Клайд – нориджтерьером с ярко выраженной склонностью лаять по малейшему поводу.

Харви с усмешкой ответил:

– Да, конечно, у тебя есть Клайд. – Он посмотрел на Ллуэллина, в его глазах читалась тревога. – Мы друзья, Лу, и я не хочу, чтобы с тобой или с твоими картинами что-нибудь случилось, но помни, что есть сумасшедшие. Один из них чуть не уничтожил «Ночной дозор» Рембрандта несколько недель назад. Только быстрая работа и слой лака спасли картину. – Харви крепко, по-дружески хлопнул Ллуэллина по плечу– – Они сумасшедшие, по крайней мере некоторые из них. И человек их не остановит.

Глава 3

Во вторник, тринадцатого, незадолго до полудня пейджеры охранников Национальной галерии, расположенной на Трафальгарской площади, беспокойно запищали, передавая сигнал тревоги.

В галерее «А» ярким пламенем горел «дипломат» и валил густой черный дым. Это вызвало панику среди посетителей, особенно в тех залах, куда проникал дым. К писку пейджеров присоединилась сигнализация, зазвеневшая по всему огромному старому зданию. Нужна была пена, прибыла команда, упрямое пламя погасили и установили целый ряд вентиляторов для выдувания копоти и гари. Хотя «дипломат» сгорел почти полностью, было нетрудно определить, что это за предмет, по сохранившимся защелкам и металлическому замку. То, что осталось от «дипломата», сложили в пластиковый пакет.

Сотрудники из отдела охраны начали расследование. Весь этаж эвакуировали, и кураторы тщательно осмотрели каждый зал, оценивая повреждения. Через час дым развеялся, и оказалось, что ущерб нанесен только полу, прожженному в одном месте, да на картинах тонким слоем осела сажа. Случай зарегистрировали как непонятное и неприятное происшествие, виновник которого, вероятно смутившись, так и не признался и не объяснил, что произошло.

К двум часам галерея возобновила работу, и вскоре после этого, в два часа пятнадцать минут, согласно записи, молодая пара из Австралии обратила внимание охранника на одну из картин в галерее «А», небольшой автопортрет Сезанна. На картине начала растворяться краска, холст покрылся хлопьями пены размером с большую монету. Над пеной поднималось что-то похожее на дым, ощущался резкий, кислый запах. Портрет срочно перенесли в лабораторию музея, где его промыли минеральным маслом, после чего действие кислоты прекратилось. Однако спасти картину все же не успели.

Не было никакого ключа к разгадке – ни угрожающего письма, ни странных звонков. В конечном итоге никто не взял на себя ответственность, хотя было понятно, что «дипломат» подожгли специально, чтобы освободить галерею от посетителей и служителей.

О происшествии сообщали в утренней прессе. Какой-то писака из «Санди спорт», взяв цифры с потолка, совершенно безосновательно оценил уничтоженную картину в двадцать девять миллионов долларов. Еще один писал о том, что вопрос об охране Национальной галереи назрел уже давно. «Гардиан», судя по заголовкам, расценивала этот случай как национальный позор, а передовица в «Тайме» заключила, что «многое нужно объяснить касательно недостаточного надзора, если не преступного его отсутствия. Мы утратили национальное сокровище».

На следующее утро, в десять часов, директор Национальной галереи, сэр Антони Кенфилд, кавалер ордена Британской Империи 2-й степени, созвал совещание. На совещании присутствовали сотрудники отдела безопасности, охранник из галереи «А», охранники прилегающих галерей, коридоров и всех выходов из здания. Стенографическую запись вела некая мисс Хук. На совещание прибыл также Эллиот Хестон, начальник оперативной группы отдела искусств и антиквариата лондонской полиции. Начальник охраны Эван Типпет, человек очень замкнутый, находился в это время на конференции в Калифорнии. С ним связались по телефону и сообщили все, что было известно об уничтожении картины. Он задал несколько вопросов и распорядился подготовить к его возвращению подробный отчет.

Эллиот Хестон сосредоточился на самом загадочном вопросе:

– Почему именно автопортрет Сезанна? Есть какие-либо идеи?

– Ни малейшего представления, – ответил Кенфилд, – но, кто бы это ни совершил, ему есть где развернуться. В каталоге Лионелло Вентури указано, что Сезанн написал двадцать пять автопортретов. Не похоже, чтобы он мало себя любил, правда?

Хестон проигнорировал вопрос.

– В Англии есть еще портреты?

– Один. Принадлежит коллекционеру-нуворишу с юга Лондона… зовут Пинкстер. – Кенфилд передал Хестону лист бумаги. – Это самый лучший перечень автопортретов, какой мы смогли достать, но и он неполон и, к сожалению, устарел, потому что по крайней мере два портрета были проданы, и мы не знаем имен новых владельцев. Еще два находятся на временных выставках, но где конкретно, мы тоже не знаем. Есть отдельный отчет об автопортрете, являющемся собственностью одного американца, некоего Ллуэллина. Но этот автопортрет весьма загадочен, потому что никогда публично не выставлялся. У нас есть черно-белая фотография, не очень хорошая. Однако подлинность полотна неоспорима. Добавьте картину к остальным, и получится, что существует, а точнее, существовало всего двадцать шесть.

Хестон постоял, упершись руками в стол, потом вышел из зала заседаний. Широким, уверенным шагом он направился к своей машине. Высокий и худой, телосложением Хестон напоминал бегуна на длинные дистанции (кстати, в школьные годы он занимался бегом). Непослушные волосы то и дело спадали на лоб. Продолговатое узкое лицо, пытливый взгляд полицейского, очки в золотой оправе. Очки Хестону выбирала жена, она считала, что очки придают ему ученый вид. Водитель, увидев, что Хестон подходит, подъехал ближе.

– В аббатство, – сказал Хестон, садясь рядом с шофером.

Машина обогнула Трафальгарскую площадь и выехала на Уайтхолл, затем, миновав правительственные здания, выбралась на Виктория-стрит. Хестон вошел в Вестминстерское аббатство через западную дверь, столкнувшись с группами туристов. Пройдя мимо северного нефа, он направился в трансепт и остановился между клиросом и высоким алтарем. Играл орган в сопровождении духового трио. «Странно, – отметил про себя Хестон, – возможно, репетиция перед важным событием». Хестон повернулся к клиросу, где, как он и предполагал, в первом ряду сидел мужчина и увлеченно писал что-то в записной книжке, которую держал на коленях. Хестон обогнул группу туристов, сзади подошел к сидевшему, наклонился и сказал с сильным акцентом:

– У вас есть разрешение сидеть здесь?

Не поднимая головы, тот ответил:

– Какой гнусный акцент, Эллиот.

Хестон улыбнулся и сел рядом с мужчиной, внимание которого по-прежнему было приковано к записям. Обычно Хестон приходил в аббатство, чтобы найти этого человека на клиросе или, если было очень много народу, в тихой маленькой часовне Святой Веры. Как-то Хестон присутствовал на мемориальной службе по известному помощнику комиссара из Нового Скотланд-Ярда, в другой раз он был здесь на пасхальной службе по настоянию жены. В остальных случаях Хестон не часто посещал это великолепное аббатство и знал его главным образом как приманку для туристов или же убежище для Джека Лаконта Оксби, старшего инспектора отдела искусств и антиквариата.

– Меня они знают, а вот тебя могут попросить уйти с клироса, – сухо заметил Оксби.

– Тогда используй свое влияние, потому что мне нравится вид отсюда. По какому поводу музыка?

– В честь короля Эдуарда Исповедника, – ответил Оксби. – Это его девятьсот девяностый день рождения.

– Так давно родился? Кажется невероятным. – Хестон надеялся, что ему удастся вызвать улыбку у собеседника.

Оксби повернулся. Нельзя сказать, что он был высоким, но было в нем что-то величественное, и даже когда он сидел, ему удавалось смотреть Хестону прямо в глаза, хотя тот был выше на несколько сантиметров. Оксби имел довольно длинный нос, но не нос обращал на себя внимание, а замечательные глаза и голос Оксби. Глаза были великолепны: серо-голубые, они выражали любопытство или сочувствие, смех или решимость, в зависимости от обстоятельств; а мощный баритон был хорош как в пении, так и на сцене. По-французски он говорил свободно, как парижанин, а по-итальянски – с быстротой и непринужденностью настоящего флорентийца. Специалист по несметному количеству акцентов и британских диалектов, Оксби мог изобразить адвоката из Глазго или портового грузчика из Ливерпуля.

Улыбка исчезла с лица Хестона.

– Кое-что случилось, у тебя новое задание.

Глаза Оксби расширились, он желал услышать больше.

Положив на записную книжку Оксби номер «Сан», Хестон молча ждал, пока Оксби рассмотрит кричащий заголовок и фотографию картины до уничтожения.

– Я знаю, что ты только что из-за города, но неужели ты газет не читаешь?

– Читаю, только не эту, – презрительно фыркнул Оксби, пристально глядя на первую полосу газеты. – Лучше скажи, что произошло.

Хестон забрал газету и похлопал ею себя по ноге.

– Рассказывать-то почти нечего. Кто-то отвлек внимание, потом разбрызгал на картину кислоту или растворитель и исчез. – Он добавил те скудные детали, которые удалось собрать.

Оксби открыл чистый лист в записной книжке.

– Сколько сейчас стоит автопортрет Сезанна?

Хестон засмеялся:

– Кругленькую сумму, думаю. Я их не покупаю. Зависит от размера, каждый, наверно, миллионов десять—пятнадцать? Или больше?

– Намного больше, – уверенно сказал Оксби. – И вероятно, еще больше после того, как одна из картин устранена.

– Я думал об этом. Интересная версия.

– Известно, сколько существует автопортретов?

– Кенфилд сказал, что Сезанн написал всего двадцать шесть. Один автопортрет сейчас в Англии, его хозяин – Алан Пинкстер. Думаю, ты его знаешь.

– Встречал пару раз.

– Еще один владелец живет в Нью-Йорке. Тоже богатый. Портрет попал в семью несколько поколений назад, и все еще у них. О нем мало что известно.

Человек в одежде священника подошел к Оксби и тронул его за руку:

– Мне очень жаль, мистер Оксби. Через минуту придет хор, репетировать. – У него был выговор типичного кокни.

– Хорошо, Тедди. Мы уходим.– Оксби кивнул Хестону, чтобы тот спустился с клироса. – Вот настоящий кокни,– сказал он с восхищением. – Тедди – истэндец в пятом поколении.

Они пошли сквозь прибывающую толпу.

Шофер Хестона остановился за рядами такси. Оксби предупредил:

– Я пойду пешком. Официально я все еще в отпуске.

– Мы обязательно должны поговорить, Джек. Нам придется дорого заплатить, если мы с этим не разберемся. Уже звонил директор и…

– Еще поговорим, – сказал Оксби, направляясь в сторону. – Знаешь, Эллиот, я бы с ума сошел, если бы такое случилось с Мане или Дега. – Он задумчиво покачал головой. – Сезанна я не очень-то люблю. – Он вдруг просветлел. – Пока, увидимся в офисе.

Толпа мгновенно поглотила его.

Оксби пересек Виктория-стрит и двинулся к Бродвею, за шесть минут преодолел полмили и пришел в Новый Скотланд-Ярд раньше Хестона. Он удивился, обнаружив, что его с беспокойством ожидали два его помощника. Сержанты Энн Браули и Джимми Мурраторе были молоды, умны и амбициозны. Энн была из богатой семьи; родители Джимми, родом из Италии, упорно трудились, пытаясь прокормиться пекарней в Брикстоне.

– Что-то случилось? – предположил Оксби.

– Случилось, – ответил Джимми. – Только что сообщили, что уничтожен автопортрет из коллекции Алана Пинкстера.

Оксби прищурился:

– Кислота?

– Да, – ответила Энн. – Пинкстер сам звонил, злой как черт, заявил, что это наша вина.

– Это он-то?! Да у него система безопасности как в королевском дворце, – сказал Джимми.

Подошел Хестон, он был заметно раздражен.

– Чертова пресса обвинит, конечно, нас, вот увидите. – Он направился в свой кабинет, остальные двинулись следом за ним. – Когда это произошло?

– Возможно, ночью, – предположил Оксби. – Пинкстер показывает свою коллекцию только по договоренности.

– Была экскурсия для группы из датского посольства, восемнадцать человек, – доложила Энн. – Они покинули галерею еще до пяти часов; когда они уходили, все, по-видимому, было в порядке.

Хестон сказал:

– Джек, это твое дело. Скажи, что тебе требуется, только разберись с этим побыстрее.

Оксби велел Энн собрать досье на Пинкстера и его коллекцию. Хестону он сказал:

– Мне нужен Найджел Джоунз.

Оксби пошел в свой кабинет за блокнотом и маленьким диктофоном. Как только он собрался взять телефон, чтобы заказать машину, тот зазвонил. В трубке сказали:

– В приемной детектив Тобиас. Его проводить к вам?

Оксби тяжело вздохнул и тихо пробормотал:

– Эх, Алекс, дружище, ты же обещал предупредить. – Он позвал Энн и передал телефон ей. – Алекс Тобиас ожидает в приемной. Позвоните ему и скажите, что мне нужно идти, но я заскочу к нему по пути в гараж. И, Энн, не могли бы вы достать мне приличную машину?

– Алекс, хитрец, – сказал Оксби, подходя к столу в приемной, – ты же обещал позвонить заранее.

– Не будь занудой, Джек, мне и так семья выговаривает с тех пор, как мы вылетели из Нью-Йорка, только от тебя мне этого не хватало. – Он улыбнулся и протянул Джеку руку.

Александер Тобиас был весьма представительным мужчиной с густыми мягкими седыми волосами, на носу с горбинкой сидели очки в тяжеловесной оправе. У него были пышные усы, а красное лицо в равной степени выражало любопытство и участие. Тобиас удачно продвигался по службе и считался прекрасным детективом, но так и не усвоил тонкостей полицейских интриг, поэтому, хотя и добрался до высших должностей полиции Нью-Йорка, его обошли при назначении на должность заместителя начальника полиции. В пятьдесят восемь лет по его личной просьбе он был переведен в отдел особо опасных преступлений на должность сержанта и занимался расследованием подделки и краж предметов искусства. С Оксби он познакомился при расследовании кражи Рембрандта из одной галереи в Лондоне; картина была обнаружена в Нью-Йорке. С того момента началось сотрудничество, переросшее в крепкую дружбу.

– Как только наш сын женился, мы сразу вернулись из Дублина, не было смысла там болтаться, да и Хелен хотела поскорее поехать к сестре, которая не смогла прибыть на свадьбу из-за этой проклятой болезни костей.

– Да, конечно, и в Дублине, и в аэропорту пропали все телефоны, поэтому ты не смог позвонить мне,– проворчал Оксби.

– Не хочешь – не верь. Сержант сказала, что тебе нужно ехать в Суррей, кажется, насчет очередного Сезанна?

– Хочешь поехать со мной? – предложил Оксби. – Уже три картины уничтожены, все слишком серьезно.

– Не могу, Джек. Нужно встретиться с Хелен, завтра мы уезжаем. Вот почему я так хотел застать тебя сегодня.

– Жаль, что ты не можешь, – сказал Оксби.

– Мне тоже жаль, – покачал головой Тобиас.

Оксби выделили обычный «форд-эскорт», черный снаружи, серый внутри, нуждавшийся в основательной чистке. Инспектор поехал на юг по Воксхолл-бридж, затем через Кенсингтон и по шоссе А23 направился в Суррей.

Оксби и Пинкстер встречались на одном мебельном аукционе, но вряд ли богатый коллекционер запомнил тот короткий разговор. Оксби-то помнил. Алану Пинкстеру было тридцать восемь лет, его третий брак грозил закончиться очередным разводом, у него была десятилетняя дочь, которая сейчас жила с матерью. Первая жена, на которую Пинкстер потратил уйму денег, недавно вышла замуж, как сообщалось в новостях. В Нью-Йорке Пинкстера знали как миллиардера, но финансовые круги Лондона считали его спекулянтом. Занимаясь финансовыми спекуляциями, он оперировал не своими деньгами. Научившись искусству финансовых арбитражных операций у троицы пресловутых финансистов с Уолл-стрит, с которыми он работал три года, Пинкстер хорошо усвоил, что маленький процент с большого количества денег – верный путь к богатству. Он знал, как делать деньги и как тратить их по-крупному.

Пинкстер жил недалеко от Блетчингли в графстве Суррей. В течение нескольких лет при посредстве трех жен и шести дизайнеров старое поместье претерпело полное обновление. Для размещения своей коллекции Пинкстер даже построил небольшую галерею.

У длинного «мерседеса», припаркованного рядом с домом, ждал Алан Пинкстер, явно взволнованный.

– Вы из полиции? – резко спросил он.

– Да, – так же резко ответил Оксби и показал удостоверение.

Пинкстер был воплощенной силой: жесткий рот, темные глаза устремлены прямо на собеседника. Каштановые волосы тщательно уложены, а сам он подтянут и дорого одет.

– Я хочу, чтобы выродок, который сделал это, заплатил, – злобно произнес Пинкстер.

– Сколько? – поинтересовался Оксби.

– Я серьезно. Я хочу, чтобы его наказали. Жестоко наказали, а потом упрятали надолго.

– Действительно, это довольно высокая цена, – согласился Оксби.

Пинкстер повел Оксби в галерею. Когда два года назад Алан Пинкстер официально открывал ее, он устроил большое празднество. По всем подсчетам, затея была грандиозной, с палатками, ледяными скульптурами, столами яств и дорогими винами. Репортаж о празднестве передавался по Би-би-си и Си-эн-эн. Все это было очередной попыткой Пинкстера пробиться в высший свет Лондона.

Половину первого этажа галереи занимала выставка, другая половина была отведена под реставрационную мастерскую. Автопортрет лежал на большом столе и освещался яркими лампами. Бросив взгляд на полотно, Оксби увидел, что состояние картины еще более плачевное, чем он ожидал. Лицо художника, правда, было различимо, но написано будто рукой сумасшедшего. Ухо находилось где-то в районе носа, вместо рта зияла красная дыра, глаза слились с черной бородой. Оксби почувствовал отвращение, вызванное жутким зрелищем и жестокой бессмысленностью произошедшего.

Он нарушил молчание:

– Когда вы узнали об этом?

– Это было первое, что я услышал сегодня утром.

– А поточнее?

Оксби вопросительно посмотрел на группу людей, теснившихся у двери. Здесь были все хранители галереи, вне сомнения очень компетентные. Какой-то молодой человек подал голос:

– В восемь часов. Я первый заметил. Обычно до восьми часов здесь находится мистер Боггс, но его не было весь день.

Речь шла о Кларенсе Боггсе, бывшем старшем хранителе собрания Уоллес в Лондоне, человеке надежном и честном.

– В восемь часов утра, – уточнил Оксби. – Но кислоту разбрызгали раньше.

Пинкстер нетерпеливо вмешался:

– С картиной все было в порядке вчера, а сегодня утром…

– Я бы хотел поговорить с Боггсом, – заявил Оксби.

– Я тоже, – вспылил Пинкстер. – Где, черт возьми, его носит? – Этот вопрос был адресован троим мужчинам и двум женщинам, стоявшим у двери.

Тот же молодой человек сообщил, что накануне Боггс, кажется, был расстроен каким-то телефонным звонком.

– Когда ему позвонили? – заинтересовался Оксби.

– Как раз когда уходила группа из Дании.

– И что же произошло?

– Он ушел. Надел свою старую шляпу, взял трость и ушел.

– Какую трость?

– Обычную, для прогулок. Мистер Боггс много ходит пешком. Говорит, это помогает разобраться, если возникает проблема. – Молодой человек добавил: – У его дочери в последнее время много проблем.

Оксби подошел к хранителям.

– Я бы хотел побеседовать с каждым из вас до того, как вы уйдете. Очень важно, чтобы вы сообщили мне все, что видели за последние двадцать четыре часа, и я попрошу вас не обсуждать это друг с другом и не строить никаких догадок по поводу того, что произошло вчера.

Хранители переглянулись, пожали плечами и начали молча выходить из помещения. Когда они ушли, Оксби вернулся к столу и встал напротив Пинкстера. Уничтоженный портрет лежал между ними.

– На сколько картина была застрахована? – поинтересовался Оксби.

– Не знаю. Моя коллекция оценена в какую-то астрономическую сумму, но вряд ли оправдает ее, даже на очень хорошем аукционе.

– Мне помнится, вы заплатили за пейзаж Сезанна чуть больше трех миллионов три года назад, а сейчас он стоит семь, если не восемь миллионов. – Оксби помнил все, что касалось искусства, как дирижер помнит все, что имеет отношение к музыке. Он мог соотнести полотно с покупателем, ценой, датой продажи и, наконец, с аукционным домом. – Автопортрет вы получили, кажется, в результате сделки.

– Он был одной из незаложенных вещей «Вейсманн Бразерс». Мы купили их маклерскую контору вскоре после падения цен на бирже в восемьдесят восьмом году. Дела этой фирмы пришли в упадок, а владельцы были уже старыми, за восемьдесят. Джордж умер в декабре того же года, а Луи через несколько лет разбил паралич, и с тех пор он в инвалидном кресле.

– Вы знали, что в их собственности находится автопортрет Сезанна?

– Я обязан знать такие вещи.

– Сколько вы заплатили за их компанию?

Оксби не ждал ответа, и Пинкстер не разочаровал его.

– Это была частная сделка, – сухо ответил он. – К вашему расследованию это не имеет отношения.

– Возможно – пока.

Оксби дал понять, что эта тема не исчерпана.

– Когда вы хотите допросить хранителей?

– Прямо сейчас, – сказал Оксби. – Только сначала, надеюсь, вы ответите на пару вопросов.

– Конечно.

Скрестив руки на груди, Пинкстер пристально глядел на Оксби.

– Где вы провели вчерашний день?

– В лондонском офисе. Перекусил в «Коннауте». Вернулся в Блетчингли в семь. За ужином у нас были гости.

Оксби показалось забавным, что можно заскочить пообедать в Коннаут.

– Не было каких-нибудь необычных телефонных звонков или писем?

Пинкстер подумал и покачал головой:

– Кажется, нет. Но все это отслеживает моя секретарша.

– Может быть, придется с ней поговорить.

Резко развернувшись, Пинкстер направился к дому, дав понять, что разговор окончен. Оксби пошел в галерею. Он поговорил со всеми служителями по очереди, и снова наиболее словоохотливым оказался тот же молодой человек. Он был худощавым, со светлыми волосами и нежными чертами лица. Его звали Дэвид Блейни. Как обычно, Оксби сначала просто побеседовал, а затем перешел к делу.

– Вчера у вас были какие-то особые дела? – спросил Оксби.

– Уже больше месяца мы готовим брошюру, представляющую коллекцию мистера Пинкстера и само здание. Работать в маленьком музее, имеющем проблемы большой галереи, – это что-то особенное. Вчера мы делали снимки некоторых скульптур. Здесь есть один Роден и один Генри Мур, представляете?

Оксби был впечатлен и признался в этом.

– Галерею посещала группа туристов из Дании. Вы их видели?

– Конечно. Я велел фотографу заснять их. Думал, мы сможем использовать снимки для брошюры. – Дэвид покачал головой. – Но там были практически одни женщины.

– А что, вы имеете что-то против женщин? – с ехидной улыбкой спросил Оксби.

– Ничего,– быстро ответил Дэвид.– Но я-то хотел, чтобы на фотографии были и мужчины, и женщины.

– У вас есть эти снимки?

– Через день-другой будут пробные.

– Попросите фотографа сохранить негативы. Мне нужно будет взглянуть на них.

– До него чертовски трудно дозвониться, но я постараюсь.

– Когда вы в последний раз осматривали картину?

– Два дня назад мы провозились с ней несколько часов. Сезанн часто писал, густо накладывая краску. На том портрете ее было так много, будто он пользовался мастерком… – Дэвид замолчал.

Допросив всех, Оксби вернулся в машину и, пока ждал Найджела Джоунза, записал все, что узнал за этот день, проведенный с Пинкстером и сотрудниками галереи. Вдруг раздался громкий крик, и Оксби увидел, что вдоль галереи бежит Алан Пинкстер. Его лицо пылало, а голова судорожно дергалась. Пинкстер добежал до подъездной аллеи, посыпанной гравием, и остановился в нескольких шагах от Оксби. Он шевелил губами, но не мог выдавить из себя ни звука. Наконец Пинкстер произнес:

– Звонили из полиции. – Широко раскрытыми глазами он беспомощно смотрел на Оксби. – Боггса убили!

Глава 4

Одна минута второго, среда. Главный терминал Гатвика, второго по величине аэропорта Лондона, был полон пассажиров. К газетному киоску рядом с южным выходом подошел мужчина с черной сумкой странной формы, маленьким саквояжем, напоминающим сосиску. Мужчина был высоким – выше шести футов, в синем костюме без галстука, в темных очках и широкополой соломенной шляпе. Подойдя к киоску, он взял «Файненшл таймc» и «Интернешнл геральд трибюн». Изучив первые полосы остальных газет, он выбрал еще одну, сунул все три под мышку, расплатился и направился в расположенный неподалеку ресторан, где купил кофе и сел за столик у стены, откуда был хорошо виден вход. Он открыл «Файненшл таймс» на таблицах курсов акций и начал просматривать столбцы, иногда задерживаясь на якобы заинтересовавшей его компании. Потом пролистал «Геральд трибюн». На самом деле интересовал его выделенный жирным шрифтом заголовок на первой полосе «Сан»: УБИТ ХРАНИТЕЛЬ ЧАСТНОЙ КОЛЛЕКЦИИ.

На третьей странице он увидел фотографию галереи, а также Кларенса Боггса и Алана Пинкстера, снятых рядом со скульптурой Родена, которую установили в галерее накануне. Статья была немногословна и включала заявление полиции о том, что Боггс был убит и что дальнейшие детали сообщат по ходу расследования, проводимого полицией Большого Лондона. Мужчина положил сумку и шляпу на стул перед собой, откинулся на спинку и отхлебнул кофе. В помещении было холодно.

Человек этот был довольно крупным: широкие плечи, длинные руки с толстыми пальцами, большое, красивое лицо. Темно-русые волосы со светлыми прядями зачесаны за уши. Полные губы и широкий подбородок с ямочкой, но не посередине, отчего казалось, что одна половина лица шире другой. Мужчина поднял голову и посмотрел на электронные часы над кассой: четырнадцать минут второго. Опустив взгляд, он увидел женщину с подносом, которая только что расплатилась и повернулась, оглядывая зал. Одета она была просто – свитер и брюки, миловидное лицо обрамляли темные волосы, из косметики – только розовая помада. Астрид Харальдсен была готова к путешествию: удобно, просто, инкогнито. Она подошла к соседнему столику и отодвинула пустые чашки и пепельницу.

– Не хотите присесть сюда? – спросил мужчина грудным голосом, нараспев, что выдавало его скандинавское происхождение. – Ваш столик очень грязный.

– Norsk?[1] – спросила она.

– Ja,[2]– улыбнулся он.

Она поставила свой поднос на его столик и села. Они дружески поболтали несколько минут на смеси норвежского и английского. Соседний столик заняла молодая пара. Они хихикали, обнимались и целовались. Астрид понаблюдала за ними, потом взглянула на другие столики, на людей у кассы. Улыбка исчезла с ее лица.

– Ты выглядишь уставшей, – не меняя интонации, сказал он. И продолжил по-норвежски: – У тебя волосы торчат из-под парика. Поправь, пока никто не заинтересовался.

Она нащупала край темного парика, прикрывавшего ее собственные, светлые волосы, и натянула его на лоб.

– Ты что-то бледная, – заметил он. – Хорошо себя чувствуешь?

– Зачем ты это сделал? – спросила она слабым голосом, проигнорировав его вопрос. – Зачем, Педер?

Человек, которого она назвала Педером, положил черную сумку себе на колени и уперся в нее руками.

– Из-за этого хранителя у нас могли быть неприятности. После того как я обработал картину, он вошел в галерею. Я уверен, что он почувствовал запах.

Она покачала головой:

– Нет. В том зале сильно пахло краской. Ты же слышал, там говорили, что в то утро покрасили потолок. – Она нервно потерла руки. – Чудо, по твоим словам.

– Я сказал, совпадение. Но это было вовсе не чудесно, когда ты начала спрашивать о какой-то картине. Ты не должна была ни с кем разговаривать.

– Я всего лишь задала невинный вопрос.

– А он ответил. И пристально на тебя посмотрел, а потом и на меня. А потом он возьмет и вспомнит нас обоих. И этот чертов фотограф тоже вспомнит. Он снимал все, что движется!

– Но я была в этом. – Она запустила руку в темные волосы. – Кого они будут искать, так это секретаршу Мюллер из Копенгагена.

– Но я-то был не в гриме, – возразил Педер.

– Ничего не случится, – успокаивала его Астрид.

– Одна хорошая фотография может стать одной большой проблемой.

– Ты уверен, что это хорошая фотография?

– Найду фотографа, узнаю, что он нащелкал.

– А ты можешь это сделать?

Он кивнул:

– Я должен.

Глаза Астрид блеснули. Она взглянула на газету и поводила пальцем по фотографии Кларенса Боггса.

– Не надо было его убивать.

– С ним произошел несчастный случай, – нервно сказал он.

– Ты же говорил, никто не пострадает.

– И еще фотограф снимал. Это все меняет.

Он нагнулся к ней и сказал тихо, но твердо:

– Для тебя есть поручение, и ты должна его выполнить.

Три американских бизнесмена сели за соседний столик, громко поздравляя друг друга с успешной поездкой.

Педер взглянул на них и продолжил по-норвежски:

– Когда ты снова увидишь Ллуэллина?

Она едва заметно улыбнулась:

– Сегодня вечером я позвоню ему из аэропорта и договорюсь о встрече.

– Он живет один? У такого богача должна быть прислуга.

– Там живет еще человек. Его зовут Фрейзер. И все. Я узнала это у рассыльного. Кажется, Фрейзер старше Ллуэллина, мальчик сказал, что он смешно говорит и что он сильный.

– Думаешь, этот человек охраняет картины Ллуэллина?

– Возможно. Еще есть пес, – добавила Астрид. – По словам рассыльного, из тех, что все время лают.

Педер барабанил пальцами по сумке.

– Я хочу, чтобы ты узнала о картине все. Измерь, если сможешь, посмотри, что за рама, какой задник, есть ли сигнализация, если да, то какая. Трудно ли будет вынуть картину из рамы, какие инструменты понадобятся. Большинство автопортретов Сезанна маленького размера.

– Насколько я поняла со слов Ллуэллина, картина в очень большой, богатой, красивой раме.

Педер подался вперед:

– Узнай все. Мне не нужны догадки или неточная информация. Ясно?

– Я узнаю все, что хочешь, и даже больше и о Ллуэллине, и о картине, и о старике, и о псе. – Она посмотрела на Педера почти вызывающе. – Сколько у меня времени?

– Планы изменились. В январе будет проходить большая выставка Сезанна на юге Франции, в Экс-ан-Провансе. Мне сообщили, что Ллуэллин согласился выставить свою картину и что он собирается сам привезти ее. В таком случае картину легче всего будет украсть во время перевозки. – Он взял ее за руку. – К этому времени вы должны стать близкими друзьями.

– Думаю, где будет Ллуэллин, там будет и его пес,– усмехнувшись, сказала она – И чем лучше он знает меня, тем больше будет лаять. Это глупо, но это проблема.

– Я могу тебе помочь.

Педер Аукруст расстегнул черную сумку. В ней были медицинские принадлежности врача-гомеопата В ячейках находились четыре стеклянные бутылочки по две унции, шесть по три драхмы, десять по шесть драхм, двенадцать по одной унции. Всего более тридцати гомеопатических средств. Там имелись отделения для скальпелей, игл, стетоскопа, пластыря, бинтов и тому подобного. На сумке золотом были выгравированы инициалы: Ч. М. В британском паспорте значилось, что он Чарльз Мецгер, доктор; визитная карточка сообщала, что он занимается гомеопатией, и указывала его лондонский адрес. Но Астрид называла его Педером. Норвежский паспорт, лежавший во внутреннем кармане пиджака, принадлежал Педеру Аукрусту; во французской визе значился адрес в Каннах.

– Это тебе. – Из одного кармашка сумки он достал губную помаду и показал ей. – Это не просто помада. – Он снял колпачок. – Сейчас покажу. Покрутишь вправо – будет помада. Называется «Страстный розовый». Он ухмыльнулся. – Покрутишь влево – ничего не будет. Но если прижмешь к лапе этого пса, выскочит игла, впрыснет ему два кубика, и он заткнется… навсегда.

Астрид несколько секунд смотрела на помаду.

– Но я не хочу его убивать.

– Это всего лишь собака, – равнодушно сказал он.– Мы не можем рисковать.

Она закрыла помаду и бросила ее в сумочку.

– Я хочу, чтобы ты поехал со мной.

– Не могу. Нужно уладить кое-какие дела, пока ты будешь в Бостоне. – Он улыбнулся так, будто был очень собой доволен.

– Педер, – заговорила она, избегая его взгляда, – когда это все начиналось, ты говорил, что мы уничтожим три картины. А теперь их четыре.

Он решительно тряхнул головой:

– Мир прекрасно обойдется без нескольких полотен Сезанна. Кроме того, каждая оставшаяся подскочит в цене.

Он снова взялся за сумку, вытащил из нее коричневый конверт и передал ей.

– Здесь пять тысяч долларов. Я еще пришлю банковский чек. Через неделю.

Она положила конверт в сумочку.

– Я позвоню тебе в воскресенье в то же время, – сказала она. Посмотрев на него, Астрид на секунду закрыла глаза, встала и пошла к входу в терминал.

Педер проследил за ней взглядом и продолжал смотреть туда, где она исчезла среди пассажиров. Под его рукой лежала газета с фотографией Кларенса Боггса. Он сердито нахмурился.

– Чертов фотограф.

К столику подошел мужчина, поставил поднос и сел. Аукруст повернулся к нему, молча кивнул, взял газеты и сумку и направился к стоянке такси.

Глава 5

Темза, наверное, самая известная из коротких рек в мире. Всего двести миль в длину, она знаменита своей немыслимой шириной: триста ярдов у Лондонского моста, а в устье на востоке Лондона берега разделяют около шести миль. Из-за больших повреждений, нанесенных бомбами во время Второй мировой войны, а также из-за того, что кардинально изменились способы, какими товары доставлялись в Лондон и вывозились из него, большие участки реки десятилетия пребывали в запустении. Возрождение этой великой реки началось с реконструкции Острова Собак, события, которое кто-то прославлял, а кто-то проклинал. Для разработчиков этот проект обернулся финансовой катастрофой.

Изменилось и движение на реке. Вместо огромных контейнеровозов стали ходить маленькие грузовые и прогулочные суда. Под мостом Альберта, там, откуда начиналась Ройял Госпитал-Роуд, располагался пирс Кадоган, ставший родным домом для огромного количества частных судов и тех, что можно было взять напрокат. Среди них был отреставрированный сорокалетний буксир, корпус которого выкрасили в черный цвет, а леерные ограждения и рубку – в ярко-желтый и зеленый. На буксире красовались несколько вымпелов и два флага: выцветший британский и новенький греческий. На полированном дереве золотыми буквами светилось имя судна: «Сепера».

На палубу вышла женщина и обратилась к тучному мужчине, стоявшему у ограждений:

– Не пора ли, Никос?

Он ответил:

– Придет какой-то новый, а в первый раз все опаздывают.

– Его имя, – сказала женщина, – не японское. – Она покачала головой. – Как его? Меццер? Я правильно произношу?

– Это не греческое имя, – ответил Никос. – Кажется, доктор Мецгар. – Он повернулся к ней. – Сегодня тебе ничего не придется делать. Просто приготовь большой салон и отведи его туда.

Его черные брови напоминали двух мохнатых гусениц, столкнувшихся на переносице над широким, упрямым носом. Густые усы были аккуратно закручены и подстрижены. Никос затянулся напоследок сигарой и бросил ее в воду.

– Мы должны будем направиться к плотине, а потом повернуть обратно у Гринвича. Всего лишь часовой рейс, как мне сказали. Никак не больше.

– Я бы лучше сготовила что-нибудь, – возразила она. – Так скучно ничего не делать.

Ее волосы были черными, а глаза синими, как небо в этот вечер. Кожа ее имела цвет оливок, а звали женщину София. Никос был родом из Патр, что на северном берегу Пелопоннеса. Мать Софии была из Сицилии; София родилась в Италии и в юности успела пожить в пяти средиземноморских странах. Отец семейства очень любил вино и никак не мог удержаться на работе ни на одной из верфей, где строили небольшие лодки.

То, как Никос и София стали капитаном и старшим помощником на возрожденном буксире, заслуживает отдельного рассказа. Прошлым летом они входили в состав команды из одиннадцати человек на одной яхте, которая пришла в Портофино и оставалась там, пока ее владелец развлекал коллег на итальянской Ривьере. Никос был вторым помощником капитана, а София работала на камбузе и прислуживала жене хозяина. Тогда-то один из гостей и предложил им судно, жалованье и возможность начать собственный прокатный бизнес на Темзе в Лондоне. Прежде они никогда не бывали в Англии, почти не говорили по-английски и ничего не знали о Темзе, о переменах, происходивших на Острове Собак, и о навигации на этом иногда коварном водном пути. Но им были обещаны визы, лицензии, разрешение на работу, и в первый год, пока они учили язык и приспосабливались к новой жизни, их благодетель пообещал пользоваться их услугами. Он позволил назвать буксир, как им заблагорассудится.

Холодало, с воды поднимался туман и окутывал набережную. Рядом с маленькой пагодой у дока возникла какая-то фигура. Никос увидел, как высокий человек миновал суда, пришвартованные рядом с «Сеперой»; на плече у него висела сумка. Он замедлял ход у каждого судна, как будто высматривая что-то. Дойдя до «Сеперы», мужчина остановился. Оглянувшись, он приблизился к неуклюжему старому буксиру. Никос приветствовал его:

– Доктор Мецгар? Правильно?

Педер Аукруст пристально посмотрел на Никоса, на Софию, кивнул и сказал, что да, это он.

София шагнула вперед и дружелюбно улыбнулась.

– Пожалуйста, пойдемте со мной, – сказала она и указала на открытую дверь. Трап вел наверх в небольшое помещение, где стояли стулья, столы, телевизор и книжный шкаф. София открыла узкую дверь. – Ступеньки очень крутые, – предупредила она.

Они спустились по трапу, задержались на решетчатой площадке, потом преодолели еще один пролет. Она подождала его внизу, в помещении четыре на четыре фута, толкнула какую-то дверь, и он увидел другое помещение, которое занимало всю ширину судна, имело тридцать футов в длину, двадцать футов в высоту и деревянную палубу.

– Это большой салон, – старательно выговаривала она слова. – Здесь есть все, что нужно.

Рядом с дверью, в которую они вошли, находились два встроенных в обшивку красного дерева шкафчика, и каждый имел бронзовые петли и замочки. София открыла левый шкафчик. Внутри был полный бар, отделение для вина и отделение для льда. Другой оказался маленьким, полностью оборудованным камбузом.

– Что я могу для вас сделать? – произнесла она с приятным акцентом.

Он взглянул на батарею бутылок перед ней.

– Шотландское виски с водой, – попросил он. – Виски чуть-чуть.

София приготовила напиток с профессиональной скоростью и подала ему. Все так же улыбаясь, она развернулась и вышла. Забряцала щеколда. Он остался один.

Большому салону вполне подходило его название. Обшитые темно-красным деревом борта не имели иллюминаторов. Вдоль бортов стояли кожаные диваны, почти такого же темного цвета, как полированное дерево. Палуба из широких досок, соединенных деревянными штырями, имела тот же возраст, что и само судно. В палубу рядом с входом была врезана аккуратная бронзовая табличка, на которой значилось: «Король Вильгельм, 12 мая, 1909, Кроуфорд-Ярдс». На переборке напротив двери ничего не было, кроме большого телевизионного экрана. Центр салона занимали четыре огромных кресла, и Аукруст удивился, как их умудрились притащить по такому крутому трапу. Возле кресел стояло по маленькому рундучку, на каждом из которых лежала кожаная папка с блокнотом и ручкой внутри. Одно из кресел было больше остальных, и он подумал о нем как о «важном» кресле. Рядом на рундучке стояла лампа и телефон.

Заработал дизельный двигатель, буксир ощутимо затрясся. Когда он двинулся, Аукруст почувствовал равномерное покачивание; двигатель утробно замурлыкал. Телевизионный экран вспыхнул, и появилась картинка. Установленная где-то наверху камера снимала суда на реке и свет от автомобилей, проезжавших по набережной, затем показались четыре кремово-желтых столба дыма электростанции Баттерси. Аукруст попытался открыть дверь, но, как он и предполагал, бряцанье щеколды означало, что дверь заперта. Он неспешно обошел салон, осматривая панели, и пожалел, что не может открыть их. Двигатели в корме, но отсюда в машинное отделение было не пройти. Он сел в «важное» кресло, взял виски и уставился в экран.

Раздалась серия хлопков: три коротких, затем еще три. Последние хлопки донеслись из колонок над экраном. Воцарилась тишина, но ее тут же разорвал пронзительный свист. Опять тишина. Потом шум, как при переключении каналов. Наконец слабое жужжание, которое стихло, и Аукруст услышал мужской голос:

– Педер, друг мой, прошу прощения за то, что не смог к тебе присоединиться, но я подумал, что, если на первый раз ты посетишь «Сеперу» один, это послужит нашим общим интересам. Никос и София к твоим услугам, и, когда ты прослушаешь эту запись, дверь уже будет отперта, и ты сможешь осмотреть судно, если захочешь.

Педер Аукруст ничем не выдал своих чувств. Голос так не соответствовал изображению на телеэкране. Если что-то и отразилось на лице Педера, так это удивление, может, даже восхищение. Он узнал голос – его владельца он знал очень хорошо.

– Конечно, нам нужно разобраться с чрезвычайно важным делом. – Неторопливые мягкие интонации внезапно изменились. Теперь этот приятный, рафинированный голос приобрел деловитый тон. – Ты хорошо поработал: три картины за восемь дней. Я сомневался, что это возможно, особенно в Национальной галерее. Однако неприятности в Суррее и тот хитрый способ, каким ты избавился от Боггса, могли бы вызвать слишком много осложнений… слишком много следов для полиции.

Аукруст отхлебнул виски, не отрывая взгляда от экрана, на котором теперь появилась яхта, вероятно возвращавшаяся с прогулки по проливу.

– Также, насколько я понимаю, есть еще одна досадная неприятность. В галерее был фотограф.

Аукруст взорвался:

– Дурацкое недоразумение, с этим что-то надо делать!

Голос продолжал:

– Его зовут Шелбурн, и он иногда работал в галерее. На одной из фотографий можешь оказаться ты или Астрид. Чтобы исключить такую вероятность, предлагаю тебе наведаться к нему в фотоателье и уничтожить снимки и негативы. Я прослежу, чтобы Шелбурн получил предложение, которое на неделю заставит его уехать. Его фотоателье находится на главной улице в Райгите, но ты вряд ли столкнешься с сигнализацией, так как Иан Шелбурн поразительно беспечен в этих вопросах.

Раздался слабый щелчок, затем, как будто пошла новая запись, голос сделался веселее.

– Полагаю, ты выбрал самое большое кресло в центре. Рядом стоит рундучок, в нем три конверта. Пожалуйста, открой тот, что побольше.

Это был толстый конверт из манильской бумаги, запечатанный при помощи металлического зажима В нем лежали три маленьких конверта. В первом находились английские фунты, во втором – французские франки, в третьем – американские доллары. Аукруст быстро перелистал банкноты, но не стал пересчитывать. Он улыбался.

– Во втором конверте дополнительная сумма на расходы для Астрид Харальдсен в Нью-Йорке и Бостоне. У меня есть серьезные опасения по поводу ее поездки в Бостон. Ты должен понимать, – голос сделался строже, – что, если ей не удастся выполнить задание или, хуже того, если она попадется, наши отношения прервутся и ты более не получишь ни денег, ни защиты.

Аукруст вскочил с кресла.

– Ты глубоко увяз в этом! – крикнул он телеэкрану. – Ты не можешь просто так выкинуть меня.

Голос спокойно продолжал:

– В третьем конверте находится чек из «Грэнд Нэшнл Бэнк» в Люксембурге, подтверждающий номер вашего счета – эр-эс одиннадцать ноль четыре.

Аукруст просмотрел чек, сложил его и спрятал в сумку. Туда же он убрал и деньги.

– Наконец, я должен сказать о портрете Девильё. Только он и тот, что принадлежит Ллуэллину, находятся в частной собственности, в небольших коллекциях. В Гонконге, Америке или Японии найдутся богатые коллекционеры, готовые за каждый выложить огромную сумму. Астрид должна осознать важность тесных отношений с Ллуэллином. Только если он будет доверять ей полностью, у нас появится доступ к картине. Что касается мадам Девильё, она недавно овдовела и, хотя дама уже пожилая, будет польщена тем особым вниманием, которое, как я надеюсь, ты ей окажешь. То небольшое предприятие, которое я просил тебя открыть в Каннах, тебе поможет. Так же как Астрид должна завоевать расположение Ллуэллина, ты должен добиться доверия со стороны мадам Девильё.

Аукруста развеселило такое задание.

– Я присоединюсь к тебе в следующий раз, когда ты посетишь мой уединенный уголок на воде, – продолжал голос, – тогда мы обсудим наши успехи и разработаем планы на будущее.

Затем вместо прощания из колонок послышался слабый шум, и наступила тишина.

Аукруст сел. Взглянув на экран, он увидел постоянно меняющиеся геометрические узоры. В центре был круг, который увеличивался и завораживающе пульсировал. Аукруст сидел в задумчивой, расслабленной позе и смотрел в одну точку. Он мог отключаться от реальности, что сейчас и сделал, вначале выбросив из головы все звуки и картинки, которые его окружали, затем пропустив через сознание поток избранных эпизодов из прошлого. Он вспоминал случай или поступок и отделял себя от какой бы то ни было ответственности за последствия. Это была форма очистки, и Аукруст пользовался ею постоянно. Теперь он начал извлекать из памяти случаи, которые усилием воли заставил себя забыть, то, что произошло с ним много лет назад в Осло.

В университете Копенгагена Аукруст получил степень по фармакологии и, помимо этого, степень по биохимии, в которой был особенно силен. Четыре года он проработал фармацевтом в больнице. После того как Аукруст в одиночку разоблачил группу преступников, которые проникли в сеть поставщиков барбитуратов и амфетаминов, его взяли в Норвежское правительственное отделение внутренней безопасности. Педер имел жетон, был наделен полномочиями и прославился тем, что мог получить признания и информацию о поставке партий наркотиков и операциях по отмывке денег. Методы его были неприятны, но эффективны. Начальство закрывало на это глаза, довольное результатами. Когда один свидетель отказался сотрудничать, Аукруст начал убеждать более строго. Сила обернулась насилием, и с потенциальным осведомителем, по словам Аукруста, произошел несчастный случай. Его нашли мертвым, со сломанной шеей. Шума не было, но через полгода Аукруста перевели на рутинную работу без всякой надежды на повышение по службе. Хотя он и был виновен в смерти человека, сам он этого никогда не признавал. Зачем? Ему никогда не предъявляли обвинений. Закон молчал, и Аукруст был искренне убежден, что ничего не случилось, ничего такого, про что можно было бы сказать, что он в этом виновен или не виновен.

Аукруст медленно отвел взгляд от экрана. Поднялся, подошел к двери и взялся за ручку. Как ему и обещали, дверь была отперта.

Глава 6

Харальдсен задержалась в женском туалете ровно настолько, чтобы вновь стать светловолосой норвежкой, какой была на фотографии в паспорте. Самолет приземлился в аэропорту Кеннеди в 2.43 пополудни. Астрид прошла таможню и, везя за собой сумку на колесиках, направилась к телефонам. Она позвонила в отель «Уэстбери», чтобы узнать о звонках за последние пять дней. Услышав имя Ллуэллина, Астрид улыбнулась. Она набрала его номер.

– Это Астрид. Вы просили меня позвонить. На неделе.

– Я боялся, что вы забудете. Мне сказали, что вас нет в городе.

– Я только что вернулась. Звоню из аэропорта. – Она замолчала, ожидая его реакции.

– Я сегодня вечером свободен. А вы? – спросил Ллуэллин.

– Боюсь, что усну прямо при вас.

– А мы начнем вечер пораньше. Зайдите, что-нибудь выпьем и перекусим. Мы чем-нибудь вас побалуем.

Она согласилась и отправилась искать такси.

Апартаменты Ллуэллина находились в доме на Шестьдесят пятой улице между Парк-авеню и Лексингтон-авеню. Дома здесь продавались за два миллиона долларов, а некоторые даже за восемь. Несмотря на сворачивание производства и перетряски в финансовом мире, многие состоятельные молодые мужчины и женщины не скупились на семизначные суммы, чтобы приобрести подходящий домик на подходящей улице в районе Ист-Сайд. Ллуэллин, однако, обходился унаследованным богатством и если только не хотел трогать основной вклад, то был вынужден довольствоваться фиксированным доходом, который в прошлом году составил чуть меньше полутора миллионов. Выплата содержания двум женам являлась основной частью его расходов. Первая жена наконец вторично вышла замуж в этом году, а адвокат второй жены потребовал увеличения содержания на том основании, что его клиентка не может вести привычный образ жизни на четверть миллиона в год. Кроме того, на содержание первой жены денег больше не требовалось, поэтому…

Дом построили в девяностых годах девятнадцатого столетия, и, как и все дома в округе, он был длинным, узким и имел пять этажей. В 1932 году отец Ллуэллина оборудовал гараж – рискованное вложение денег, однако со временем оправдавшее себя. Рядом с гаражом был длинный коридор, который вел в спальню, маленькую столовую и кухню, соединенную с патио – здесь жил слуга Ллуэллина.

Шотландец Колин Фрейзер приходился племянником другому Фрейзеру, который служил у родителей Ллуэллина тридцать лет и практически стал для подрастающего Эдвина дядюшкой. Фрейзер был коренастым, его рыжие волосы уже начинали седеть, а морщины вокруг глаз и у рта придавали его лицу такое выражение, какое бывает у человека, прожившего всю жизнь в горах Шотландии. Он был разведен, имел взрослого сына-врача, который проживал в Глазго.

Еще в доме жил дружелюбный, хотя и шумный нориджтерьер по кличке Клайд, который во время отъездов Ллуэллина держался рядом с Фрейзером, поближе к еде и к патио.

Жилище Ллуэллина имело отчетливые признаки обитания холостяка и ценителя искусства. Вдоль восточной стены, от подвала до чердака, шла лестница. Поднимаясь по ней, можно было увидеть эклектическое собрание ранней мексиканской живописи, майолики, длинный шкафчик с произведениями искусства из Китая и головными уборами индейцев. Самая большая комната на втором этаже выходила на Шестьдесят пятую улицу и была обшита мореным дубом; здесь устраивались бесчисленные приемы и коктейли. Комната поменьше, не имевшая окон, служила столовой, за ней находилась кухня. На третьем этаже располагались спальни. Спальня Ллуэллина такого же размера, как большой зал под ней, была оформлена в серо-голубых тонах. Здесь стояла огромная кровать и имелась просторная ванная комната с джакузи чуть поменьше бассейна. Кабинет Ллуэллина размещался на четвертом этаже. Находиться в кабинете было очень приятно. У стены стоял чудесно инкрустированный стол, стоимость которого составляла шестизначную цифру. Паркетные полы были покрыты восточными коврами. Окна в нишах придавали комнате дополнительную глубину и, казалось, пропускали больше света. Вмонтированные в высокий потолок лампы-подсветки были направлены на картины, висевшие на стенах. На стене позади стола, которым Ллуэллин пользовался как рабочим, в позолоченной резной раме, выделяясь, висел автопортрет Сезанна. Название – «Портрет художника на фоне океана» – было выгравировано на медной пластинке, прикрепленной к нижней части рамы.

Фрейзер встретил Астрид и по ее просьбе провел по лестнице. Она хотела понять, что это за дом. Клайд тявкал и вилял хвостом, Астрид подхватила его на руки, и пес лизнул ее в нос. Она с ним поиграла, и они уже стали закадычными друзьями, когда дошли до кабинета Ллуэллина.

На Ллуэллине были дорогие свободные брюки, голубой пиджак, на шее аскотский галстук.

– Вы куда-то пропали… Куда это вы ускользнули? По делу или так?

– И то и другое. Я ездила домой.

Ложь была произнесена непринужденно и с улыбкой. Клайд залаял, вспрыгнул на диван и соскочил обратно на пол.

– Надеюсь, дома не было никаких проблем? – озабоченно спросил Ллуэллин.

– Нет, что вы. – Астрид по-прежнему улыбалась. Затем одна ложь породила другую, и она сказала: – Просто семейные дела.

– Понимаю, – сказал он. – Лично мне нравится «Конкорд».

– Мне это не по карману, и они не летают в Осло.

– Да, дороговато, – заметил Ллуэллин. – Полет на «Конкорде» ассоциируется у меня с деловым обедом. Я летал на «Конкорде» несколько раз и заметил, что люди, предпочитающие этот самолет, тратят очень много времени и усилий, чтобы сберечь свое ценное время и усилия.– Он смотрел на нее улыбаясь.– Если кажется, что я завидую, то это не так.

Астрид, медленно поворачиваясь, внимательно осматривала кабинет Ллуэллина.

– Мне нравится, – одобрила она. – Я бы все так и оставила.

– А я бы вам и не разрешил ничего трогать. Это мой дом, моя крепость, мой кабинет.

Астрид теперь была в простом светло-коричневом льняном платье с вырезом, на который Ллуэллин не мог не обратить внимания. Она двигалась легко, иногда дотрагивалась до рамы картины или рассматривала фарфоровую вазу, взяв ее в руки. Обойдя кабинет, Астрид остановилась возле Сезанна.

– Красиво, – сказала она.

– Мы полагаем, что это самый поздний автопортрет Сезанна, написанный, возможно, в тысяча девятьсот втором году. И думаем, что он лучший. Заметьте, каким спокойным кажется художник, как будто хочет, чтоб вы считали его обычным человеком, и как будто ему не надо никому ничего доказывать каждый раз, когда он берется за кисть. Отец всегда говорил, что, если бы картина ожила, Сезанн, наверное, сказал бы: «Давай выпьем вина и поболтаем». Мой дед купил картину у агента Сезанна, которого звали Воллар. Это было в тысяча девятьсот третьем году. Он принес ее домой, повесил вот здесь, и с тех пор картина ни разу не покидала этот дом. Даже когда я ее чистил и вставлял в новую раму.

– Понимаю, почему вы храните ее в безопасном месте.

– Я не виноват, что она провисела на этой стене девяносто лет. В завещании деда говорится, что, кто бы ни унаследовал картину, он не может ни продавать ее, ни публично выставлять.

Астрид подошла к картине вплотную.

– Как будто он ее только что написал. Даже вода кажется настоящей, – сказала она, дотронувшись до синей воды на картине. – Почему тогда художники писали столько автопортретов?

– Они всегда экспериментировали с техникой. Не думаю, что это было самолюбованием. Просто когда им нужны были модели, они всегда могли писать с себя.

– Правда, что он написал более двадцати автопортретов?

– Двадцать шесть, включая этот. Кто знает, может, где-нибудь во Франции, на чердаке спрятан еще один.

– Тогда он должен стоить целое состояние, – заметила Астрид.

– Наверное. Особенно теперь, когда несколько уже уничтожены.

Не поворачиваясь, она сказала:

– Это ужасно! Я читала об этом. Кто-то вылил на них краску?

– Лучше бы сделали так. Но они использовали какую-то кислоту, чертовски сильную.

– А картины нельзя отреставрировать?

– Восстановить? Никак. Кислота была слишком сильной. Краски полностью растворились.

– Вы должны быть осторожны с этой картиной.

– Я жизнь за нее отдам.– Он улыбнулся.– Ну, может, так далеко я, конечно, не зайду. Однако я позабочусь о картине, когда повезу ее на выставку на родину Сезанна.

Астрид все еще стояла к Ллуэллину спиной.

– А где это? – тихо спросила она.

– Экс-ан-Прованс, на юге Франции. У одного маленького музея большие планы, и я собираюсь им помочь. Но это пока секрет.

Она обернулась к Ллуэллину и взволнованно сказала:

– Мне бы хотелось увидеть выставку.

– Может, мы это устроим. – Ллуэллину передался ее энтузиазм. Он взглянул на Фрейзера, который только что вошел в кабинет. – Я обещал ужин, и Фрейзер говорит, что ужин готов. Надеюсь, на крыше не слишком жарко, там обычно легкий ветерок.

Глава 7

Смерть Кларенса Боггса потрясла городок Окли, где все друг с другом знакомы и где он жил в течение семи лет. Его знали как добродушного, веселого человека, еще совсем недавно возившегося со своей маленькой внучкой. Миссис Якобсон никак не могла успокоиться: «Он был такой милый. И всегда так добр к детям». Остальные тоже скорбели, потеряв друга. Им не верилось, что Боггс умер такой странной смертью, но немым подтверждением тому служил его старенький седан со смятым крылом. В поисках улик автомобиль осмотрели и пригнали к скромному дому Боггса. Неподалеку было припарковано еще несколько машин, а на крыльце перед дверью стоял молодой полицейский. Джек Оксби устроил в доме временный кабинет. К нему присоединились Энн Браули и Найджел Джоунз, все они сидели вокруг обеденного стола Кларенса Боггса.

Энн никак не могла справиться со своими чувствами и тщетно пыталась скрыть, что чрезвычайно расстроена убийством Боггса и тем, что уничтожены картины Сезанна. Но Оксби уже знал, что эмоции Энн никогда не мешали ей быть объективной в работе. Его забавляло очаровательное высокомерие Энн – черта, которую она, несомненно, унаследовала от матери, все еще не смирившейся с профессией дочери. Энн что-то пометила в блокноте и взглянула на Оксби:

– Мы здесь, чтобы обсудить убийство мистера Боггса или мистера Сезанна?

– Сейчас мы расследуем убийство Кларенса Боггса, Энни, но это весьма остроумно. Возможно, психиатры назвали бы уничтожение автопортретов вторым убийством. Ты готов, Джоунзи?

– Начну с того, каким образом был убит Боггс. Надо сказать, очень хитроумным способом. Хотя и здесь требуется удача.

Найджел Джоунз был высоким и очень худым, и все в нем казалось заостренным. Заостренными были его нос, подбородок, и даже линия волос образовывала треугольник. Он говорил взвешенно и точно и обладал своеобразным чувством юмора. Благодаря своей ненасытной любознательности Джоунз получил широкое образование и имел дипломы медика, фармаколога и химика. На месте преступления он отыскивал улики и работал с ними в криминалистической лаборатории Скотланд-Ярда.

– И что же такого особенного в отравлении? – спросила Энн.

– Это было не обычное отравление. По крайней мере, исполнено оно было необычно.

– Давай по порядку, ладно? – попросил Оксби и начал читать записи, лежавшие перед ним. – Боггс вышел из дому примерно в шесть сорок пять девятнадцатого, в субботу, отправился к газетному киоску, где купил «Спортинг лайф», рядом взял стаканчик кофе, вернулся в машину, прочитал информацию о скачках, обвел собственные ставки, выпил кофе – все как обычно,– так нам сказали. Потом он поехал на восток по Райгитл-роуд, и примерно в миле от Окли его машина замедлила ход, круто повернула влево и врезалась прямо в каменную стену. Видели, как Боггс выбрался из машины и упал на землю. Все это случилось на глазах автомобилиста, который ехал сзади. Он оттащил Боггса с дороги, осмотрел его и, не обнаружив признаков жизни, поехал к телефону и позвонил в полицию.

Оксби положил лист бумаги на стол.

– Это копия отчета местной полиции. В нем говорится, что первым на место происшествия прибыл констебль Вагнер; он установил смерть Боггса; машина «скорой помощи» в семь двадцать семь увезла тело в больницу Олл-Соулз в Райгите. – Оксби посмотрел на Джоунза. – Мы знаем, что произошло. Думаю, ты расскажешь, как это произошло.

Все это время Найджел Джоунз сидел вытянувшись, словно по стойке «смирно», и внимательно слушал.

– Мистер Боггс получил смертельную дозу ДФФ. Химическое наименование – диизопропилфторфосфат из группы цианидов. Смертельно ядовито, военные относят его к нервно-паралитическим отравляющим веществам. Иногда используется в маленьких дозах как инсектицид в сельском хозяйстве. Его производные применяются для лечения некоторых глазных болезней. – Джоунз перевернул страницу. – Мистер Боггс вдохнул пары в замкнутом пространстве – окна в машине были закрыты. Сразу после вдоха произошло сильное сужение зрачков, называемое миозом. Начались сильнейшие боли и потоотделение. Пульс замедлился, кровяное давление резко упало. В первую минуту Боггс непроизвольно испражнился и обмочился. Инстинкт – единственное, что еще оставалось, – заставил его открыть дверь и выйти из машины. Ему удалось сделать несколько шагов, потом он рухнул на землю. – Джоунз положил на стол маленькую коробочку. – Пары ДФФ поднимались из этой самодельной, но очень хитрой штуки. Видите, это обычная коробка из-под косметических салфеток. Но содержимое ее обычным не назовешь. На дне – баночка из-под детского питания, а в ней унция или две этого вещества. Над баночкой закреплен целлофан и ситечко, в котором лежит ложка без ручки. – Джоунз взял пипетку и капнул в ложку мутной жидкости. – Все это находилось под сиденьем водителя в машине жертвы. Как только Боггс сел и машина тронулась, – Джоунз тихонько потряс коробочку, – жидкость пролилась из ложки на целлофан. Вот, глядите, как это было.

Оксби и Энн смотрели, как падали капли, образовывая маленькую лужицу. Целлофан растворился, и жидкость пролилась прямо в баночку. Произошла химическая реакция, и над столом поднялся пар. Оксби сразу же отвернулся, а Энн закрыла лицо руками.

– Нечего бояться, – улыбнулся Джоунз, – это безвредно. Но достаточно для того, чтобы продемонстрировать, как был убит мистер Боггс. Очевидно, когда он вышел за утренним кофе, кто-то открыл дверь его машины и положил коробку под сиденье. Это можно проделать за пятнадцать секунд. Я знаю, потому что сам попробовал и обнаружил, что самое сложное – это поместить ложку в ситечке, а потом заполнить ее хлоридом ртути. Я считаю, что Боггс начал вдыхать пары через полторы минуты после того, как выпил кофе и поехал по Райгит-роуд. Я уже рассказал, что произошло потом.

Энн взяла коробочку, осмотрела ее и положила на стол перед собой.

– Все это можно купить в супермаркете. Даже я могла бы сделать такое.

– Вы бы не нашли ДФФ в садоводческих магазинах, – возразил Джоунз. – На самом деле ДФФ можно достать только у очень немногих химиков.

– Как трудно сделать раствор самому?

Джоунз улыбнулся, понимая, что Оксби проверит все версии.

– ДФФ – это не безобидное вещество, которое можно получить, смешав содержимое бутылочки А и бутылочки Б.

– Предположим, я разбираюсь в химии или служил офицером химических войск. – Оксби пристально смотрел на Джоунза. – Мне будет нужна химическая лаборатория?

– Если знать, как это делается, то нет, – ответил Джоунз. – Будет достаточно несколько специальных приборов. Я должен проверить.

– Обязательно проверь, – велел Оксби, внося что-то в записную книжку. – Так, но если я не могу сам приготовить вещество, где я могу купить его?

– У дистрибьютора химических препаратов или, что более вероятно, у поставщиков лекарств. Как я упомянул, слабый раствор этого вещества используется при глазных болезнях. Например, при глаукоме. Вещество хранится в ампулах по одному грамму, в металлических упаковках.

– Сколько граммов было в машине Боггса?

– Где-то около шестидесяти граммов, примерно две унции. – Джоунз задумчиво почесал нос. – Дорого.

– Насколько дорого?

– Шестьдесят граммов стоят около трех тысяч фунтов, если действовать через обычные источники.

Оксби присвистнул.

– Купить шестьдесят упаковок – это не шутка. Интересно, зачем это было нужно? Есть более простые и дешевые способы.

– Но не такие надежные, как ДФФ, – возразил Джоунз.

– Мне говорили, что у мистера Боггса были серьезные долги на ипподроме, – сказал Оксби. – Если букмекеры потеряли терпение, то они выбрали странную форму наказания.

– Меня уже ничто не удивляет. – Найджел Джоунз встал из-за стола и выпрямился. – Больше в машине ничего не нашли, кроме почти нераспознаваемых отпечатков пальцев, которые мы послали в управление.– Он подвинул коробку с ее содержимым к центру стола. – Это хитроумное изобретение характеризует человека, который все это затеял, но, как справедливо заметила Энн, этим человеком может быть кто угодно. Вопрос в том, почему он выбрал такое сложное вещество? Чтобы запудрить нам мозги, может быть? Необходимо выяснить, как ДФФ попал в руки убийцы. Мы составим список фармацевтических и химических компаний, которые продают составляющие, и, уверяю вас, список этот будет кратким.

Оксби кивнул:

– Семья у Боггса небольшая. Дочь живет рядом. Я с ней повидаюсь. – Он еще что-то записал и встал. – Раз Джоунз говорит, что ДФФ трудно достать, значит, источников тоже мало. Я хочу, чтобы мы вместе над этим поработали. Энни, вы займетесь материком, а Джоунз проверит Великобританию. Но это необходимо сделать быстро. Мы должны найти ответы как можно скорее.

Глава 8

Педер Аукруст положил свой гонорар – около двадцати одной тысячи долларов – в банк, оставив две тысячи на новую одежду и дорожные расходы. На имя Чарльза Мецгера он взял напрокат машину и на следующий после посещения «Сеперы» день, выехав после полудня из Лондона, отправился на юг, в маленькую холодную гостиницу под названием «Утренняя звезда», неподалеку от Тирсли. В тот вечер он сильно напился, вспоминая петербургский Эрмитаж, горящий «дипломат» и искусное представление в Национальной галерее. Он поморщился, вспомнив, как не смог достичь оргазма с Астрид ночью после их визита в галерею Пинкстера, утешая себя тем, что виновата она; он повторял про себя, что она «холодная сука, которую и трахать не стоит». Усугубленные алкоголем эмоции овладели им. Он снова видел, как кладет коробку с ядом под сиденье Боггсовой машины, затем его воображение рисовало смерть Кларенса Боггса, последние мучительные мгновения его жизни. Только под утро он наконец улегся, что-то бессвязно бормоча.

От своего беспокойного сна Аукруст очнулся только в полдень. Было прохладно и пасмурно, и он до обеда бродил по полям за городком и по площадке для гольфа. Вечером он заказал говяжий суп и рулет и, не доев, отправился в свою комнату обдумывать предстоящий день.

Из Тирсли Аукруст поехал на восток, в Райгит. Он оставил машину на главной улице, почти в самом центре торгового района, рядом с кварталом, где располагались цветочный магазин, ателье свадебных платьев и фотоателье, в витрине которого значилось имя Шелбурна. Было уже за полдень. Аукруст миновал цветочный магазин, ателье свадебных платьев и остановился у фотоателье. На двери висело написанное от руки объявление о том, что Шелбурна не будет до понедельника. «Пинкстер свое дело знает, сумел-таки выманить фотографа из города», – подумал он. В двери была прорезь, куда клиенты бросали пленку, когда фотоателье было закрыто. На вывеске надпись: «Проявка в день заказа». В витрине размещались фотографии, сделанные Шелбурном. В основном рекламные проекты, а также несколько портретов. Аукруст заглянул внутрь. Треть помещения занимал проявочный аппарат, а остальное место выделялось под фотоаппараты, объективы, пленку и обычный набор фотопринадлежностей. За отодвинутыми занавесками была видна портретная студия.

Он прошел дальше, мимо трех магазинов одежды, и свернул в узкий переулок позади магазинов. Мимо проехал фургон доставки, поднял столб пыли и остановился. У пустого магазина, который был закрыт на ремонт, двое мужчин выгружали из машины плиты сухой штукатурки. Каждый магазин имел черный ход, две-три урны и небольшой палисадник. Аукруст дошел до фотоателье Шелбурна, поднялся по лесенке к стальной задней двери. Справа в десяти футах от двери было окно с вытяжкой, закрашенное черной краской; за ним, как заключил Аукруст, располагалась фотолаборатория. Аукруст толкнул дверь. Ручка легко поворачивалась, но дверь была заперта на ригельный замок. Сигнализации не было, только безобидная табличка:

«НЕ ВХОДИТЬ! ПОЖАЛУЙСТА, ВОЙДИТЕ ЧЕРЕЗ ПАРАДНУЮ ДВЕРЬ».

Аукруст вернулся к машине и поискал в багажнике инструменты для смены шин. Там был домкрат, два пятнадцатидюймовых стальных прута, при помощи которых можно было снять колпаки с колес и которые служили рычагом домкрата. Он положил инструменты в сумку, запер машину и отправился в город на прогулку. Дважды он останавливался. Сначала зашел в паб «Ройял-Оук», где провел сорок пять минут, съев сэндвич и выпив пинту светлого пива. Потом купил газету, из которой узнал, что солнце в районе Лондона сядет в 6.18. Аукруст вернулся в машину в 5.30 и еще час наблюдал за тем, как один за другим пустеют магазины, гаснут огни и запираются двери.

Небо на западе окрасилось в пурпурно-алый цвет, солнечные лучи отражались в стеклах, и казалось, будто за окнами горят маленькие костры. Затем наступил серый вечер, и еще через полчаса на Райгит спустилась ночь. Аукруст, ничем не выделяясь из окружающей обстановки, проехал четверть мили в сторону машин, которые стояли рядом с рестораном. Он вышел из автомобиля и пешком вернулся к фотоателье. Остановившись у входа в офис агента по недвижимости, Аукруст осмотрел магазины напротив. Он пришел как раз вовремя. Все магазины, кроме одного, самого дальнего, были закрыты, движение стихло, машин было немного, а те, что оставались, сейчас покидали центр города. С главной улицы он быстро свернул в боковую улочку и дошел до переулка. В магазине сувениров все еще горел свет, также был зажжен фонарь у магазина напротив. Аукруст пошел дальше, приготовив стальной прут. Подойдя к двери фотоателье, он всунул прут между дверью и косяком. Налег изо всех сил. Ненадежный замок легко сломался. Аукруст вошел и пробрался в помещение за закрашенным окном. Как ему и говорили, Шелбурн не верил в сигнализацию.

Аукруст нашел фотолабораторию, нащупал выключатели на стене и зажег свет. Тускло загорелись две красные лампы: одна между фотоувеличителем и шкафчиком с фотобумагой, другая над столом с кюветами для проявителя и закрепителя. В светильнике на столе вспыхнула оранжевая лампочка, осветив шкафчик картотеки рядом с дверью.

В верхнем ящике лежали рабочие папки с именами клиентов Шелбурна; три самые толстые были помечены «Галерея Пинкстера». Когда Аукруст проглядывал эти папки, от урны у соседнего магазина отделилась фигура. С крыльца спрыгнул маленький, худой человек и через мгновение вошел в дверь.

В папках находились конверты из плотной бумаги, каждый соответствовал отдельному проекту. Внутри также были негативы, записи, пометки о расходах. Аукруст исследовал каждый конверт. Наконец обнаружил снимки, на которых увидел себя и Астрид.

На столе было стекло с подсветкой. Аукруст разложил негативы на стекле и стал рассматривать контактные фотоотпечатки. Он отобрал нужные и отложил их в сторону.

– Здрасьте, мистер.

В дверях стоял неопрятный мужчина. От этого неожиданного вторжения Аукруст остолбенел.

– Я видел, как вы вошли, и подумал, может, у вас есть для меня работенка.

Аукруст почувствовал животный запах мочи, смешанный с запахом пива.

– Может, у вас найдется для меня немного денег? Уже два дня ничего не ел.

– Денег нет, – пришел в себя Аукруст, – работы тоже. Приходите с утра. Может, мы вам что-нибудь предложим.

Мужчина помотал головой и взглянул на Аукруста:

– Вы говорите, как один мой шведский друг.

Аукруст сделал шаг, указывая ему на заднюю дверь.

Он поднял стальной прут.

– Утром, я сказал. А сейчас уходите.

– Я услышал, как вы вошли, – снова продолжал мужчина как ни в чем не бывало. – Но не тихо, как будто у вас не было ключа.

Аукруст ухватил его за костлявое плечо и развернул к себе. Он увидел бородатое лицо, мясистый нос со свежим порезом, мутные, ничего не выражающие глаза.

– Что вы сказали?

– Я подумал: что это за большой человек без ключа? Друг мистера Шелбурна?

– Деловой партнер.

Широкая улыбка осветила грязное лицо.

– Шелби и мой друг, – похвастался коротышка. – Он меня фотографирует. И платит мне. По два фунта. – Он поднял голову, его прежде унылое лицо сияло гордостью.

В воздухе просвистел железный прут. Глаза и рот мужчины широко открылись, он упал на пол, но, откатившись в сторону, вскочил на ноги. Аукруст схватил его за рукав, но мужчина вырвался, выбежал на крыльцо и спрыгнул на землю, неловко приземлившись. Прежде чем он смог восстановить равновесие, Аукруст настиг его.

– Нет! Нет! – взмолился человечек.

Один жестокий удар по голове над правым ухом убил его, но Аукруст ударил еще. Второй удар пришелся по лицу. Аукруст поднял убитого как большую, грязную куклу, вглядываясь в окровавленное лицо в полутьме.

Из темноты в ста ярдах возникли огни автомобиля. Аукруст побежал, волоча тело. У мусорного контейнера он притаился. Машина все еще ехала сзади. Он услышал радио. Это была полиция – обычное патрулирование. Аукруст замер. Он начал считать про себя.

Аукруст сжимал пальцами шею человека, не ожидая нащупать пульс и не находя его. Он думал только о том, что ему помешали, что он пришел уничтожить несколько негативов, а приходилось избавляться от тела. Аукруст подошел к магазину, где, как он заметил ранее, рабочие разгружали машину. Рядом со зданием стоял мусорный бак, наполовину заполненный обломками старой штукатурки и дранкой. Аукруст сходил за телом, отнес его к баку и закинул внутрь, прикрыв обломками.

Вернувшись в фотолабораторию, к негативам, оставленным на столе, он наконец смог закончить то, ради чего пришел сюда. Вытащив из сумки бутылку, он капнул на негативы растворитель. Через несколько секунд на эмульсии появились маленькие пузырьки и снимки расплылись в темно-серые разводы. Аукруст промыл негативы в раковине, промокнул их бумажным полотенцем и вложил обратно в конверт. То же самое он проделал с контактными фотоотпечатками, положил негативы и снимки обратно в папку, а папку убрал в шкаф.

Затем он платком протер все, к чему притрагивался, уничтожая отпечатки, и, уверенный, что покидает фотоателье в том же состоянии, в каком нашел его, вышел.

Аукруст вернулся к машине. Было уже несколько минут девятого. Он справился меньше чем за час, и это включая неудобство, связанное с коротышкой, который вонял мочой и просил немного денег. Он поехал на север к шоссе М25, а потом на запад к мотелю рядом с аэропортом Хитроу.

Глава 9

Приход Блетчингли в графстве Суррей учредили более тысячи лет назад, и церковь Святой Марии была лишь вполовину моложе. Джек Оксби знал об этой церквушке с башней и кладбищем, надгробия которого были так обветренны, что ничто не могло бы привести их в приличное состояние. Сейчас Оксби сидел в привычной тишине церкви, где его никто не тревожил.

Его мысли вертелись вокруг того момента, когда Кларенс Боггс вдохнул ядовитые пары и умер мучительной смертью. Стало известно, что долги Боггса были весьма значительными. Даже опасно значительными, полагал Оксби. За долги часто угрожали физической расправой, а иногда для устрашения применялась сила. В тех редких случаях, когда совершалась расправа, она была очень жестокой и имела цель впечатлить злостных должников. Но мертвец не может вернуть долг.

В нефе стояли и старые, и новые скамьи. Оксби сидел на старой, у прохода, сняв ботинки и поставив ноги на молитвенную подушку. Раскрытая записная книжка лежала у него на коленях. На спинке скамьи перед ним была вырезана дата: 25 декабря 1715, и слово «Рождество». Неожиданно к нему подошел пастор, преподобный Питер Циммер. У него была большая, круглая голова и толстые щеки цвета земляники.

– Обычно церковь закрыта, – сказал он приятным голосом и объяснил, что вандалы и мелкие воришки принуждают их к этому; но все равно мерами предострожности часто пренебрегают.

Не было ничего удивительного в том, что местный священник знал об уничтожении ценной картины Сезанна, принадлежавшей Алану Пинкстеру, и об аварии Боггса. Он также знал, что Боггс погиб. Они с Оксби дружески поболтали, и преподобный Циммер признался, что завидует бурной жизни полицейских из Скотланд-Ярда, а Джек Оксби припомнил свои многочисленные визиты в церкви, соборы и храмы Лондона и его окрестностей.

– Моя церковь – Вестминстерское аббатство, – сказал Оксби.

Преподобный Циммер удивленно прищурился и поджал губы.

– Вы знали мистера Боггса? – спросил Оксби. Циммер покачал головой:

– Очень мало, он ведь не был членом нашего прихода, вообще-то, я не уверен, что он ходил в церковь. Но Боггс был очень хорошим человеком, как я знаю. Он потерял жену, но у него осталась очаровательная дочь, Джиллиан, кажется. И внучка. Очень умный ребенок. Я помню, что видел мистера Боггса на нашем церковном базаре.

– Когда это было?

– Около года назад. Мы немного побеседовали.

– Насколько я знаю, он много играл на скачках, – сказал Оксби. – Вы что-нибудь слышали об этом?

Пастор вытащил руку из кармана и поднес ее ко рту.

– Совсем немного, только слухи о том, что он ставил и проигрывал. – Он сел на скамью, на спинке которой была вырезана дата, и повернулся к Оксби.

Здесь тихо, – сказал Циммер, медленно оглядывая старые окна и древнюю резьбу. – Даже слишком тихо, как мне кажется. Может, вам удастся оживить нашу жизнь и раскрыть загадку этого убийства, сидя на скамье номер двенадцать. – Он встал и протянул руку. – Оставайтесь сколько хотите, только, будьте добры, заприте дверь, когда будете уходить.

Оксби пожал ему руку и вежливо поблагодарил. Пастор исчез за алтарем и, скорее всего, ушел из церкви. После него остался легкий запах алкоголя, смешанный с ароматом мяты,– несомненно, от конфет, которые пастор потихоньку доставал из кармана. «Наверное, приходил попробовать новое вино для причастия»,– добродушно подумал Оксби.

Его мысли вернулись к Кларенсу Боггсу. Если хранитель так увяз в долгах, что кредиторы отравили его, установить это поможет тщательное расследование. Джимми Мурраторе, используя свои многочисленные связи в лондонском игорном мире, должен был проверить, действительно ли Боггсу пришлось заплатить сполна. Джимми знал кредиторов, букмекеров на скачках, «жучков», у которых всегда можно было купить сведения о скаковых лошадях для заключения пари. Одни были вполне респектабельны, другие имели связи с синдикатами, во главе которых стояли беспринципные люди.

Оксби перевел взгляд на окно и на мягкий свет, струившийся сквозь старый витраж. Он думал об автопортрете и о работе Боггса в галерее Пинкстера. Кто-то побывал в галерее и обрызгал картину. Спустя примерно шестнадцать часов Боггс погиб. Может, разгадка в этом, а не в долгах Боггса? Кто бы ни убил Боггса, он знал его привычки и либо был с ним знаком лично, либо наблюдал за ним в течение нескольких дней. «Странно, – в очередной раз удивился Оксби, – зачем нужно было применять смертельно опасный химикат, который к тому же еще и трудно достать?»

Оксби начал писать. Он исписал несколько страниц, внимательно прочитал вслух все записанное. Он задал сам себе вопросы и выписал на чистом листке те, на которые не смог ответить.

Это напоминало экзамен в школе, и Оксби хотел получить «отлично».

Днем Оксби уже был в маленькой приемной в офисе банка «Нейшнуайд Англия Траст» в Доркинге, в получасе езды от Блетчингли. От директора филиала банка Кита Юстаса Оксби узнал о банковских операциях Боггса за двухлетний период и о том, как Боггс разорился.

– Два с половиной года назад у Боггса было двадцать четыре тысячи фунтов в банке и текущий счет, выдававший в конце месяца баланс – очень приличный. – Юстас послюнявил пальцы и перевернул несколько страниц. У него были черные как смоль волосы и белая кожа, и Оксби решил, что он никогда не бывает на солнце. – В апреле, два года тому назад, Боггс взял из сбережений пять тысяч. И… так-так-так… посмотрим. – Он снова послюнявил пальцы и перевернул страницу. – За исключением декабря, января и февраля, он продолжал снимать деньги со счета, ничего не вкладывая, пока не исчерпал свои возможности.

– То есть до какого времени?

– До этого месяца, последний раз снимал две недели назад.

– Как он снимал деньги?

– Почти каждый раз деньги переводились на его текущий счет.

– А могу я узнать, выписывал ли он чеки на большие суммы?

Юстас посмотрел на Оксби и покачал головой.

– В большинстве случаев он выписывал чеки на себя и брал наличными, как указывается здесь.

– Позвольте мне взглянуть на ведомости, – попросил Оксби.

Юстас хотел было возразить, но потом положил все записи на стол.

– Читайте, – вздохнул он. – Делайте свою работу. Мне нужно позвонить, а вы можете просмотреть бумаги, пока я буду занят.

Оксби благодарно улыбнулся. Он проглядел документы и получил представление о личности мистера Боггса по его затратам. Боггс был вдовцом, поэтому там имелись чеки, выписанные в один и тот же день для кладбища Хайлон и для цветочного магазина в Райгите, расходы в память о покойной жене. Каждый месяц выписывались чеки для прачечной, потом это прекратилось, когда баланс уменьшился. Последние три месяца при переводе денег на текущий счет – а это были крупные суммы – предъявлялся чек на получение наличных на ту же сумму.

Некоторые чеки обналичивала Джиллиан Маккафри, и все они заинтересовали Оксби. Первый был на пятьдесят фунтов, второй на двадцать. Оксби не обратил на них внимания, пока не нашел чеки на ту же Джиллиан Маккафри на большие суммы: двести, полтораста. Он изучил последние выписки, еще не законченные и содержавшие счета, которые должны были туда войти. Всего шестнадцать. На одном чеке, на триста фунтов, выписанном на Джиллиан Маккафри, стоял штамп о погашении, на штампе был виден адрес. Оксби переписал адрес в записную книжку и к возвращению Юстаса положил все на место.

– Нашли, что искали?

– Да, – ответил Оксби. – Мне удалось заглянуть в жизнь мистера Боггса и обнаружить пару интересных фактов.

– Это здорово, – сказал Юстас, собирая бумаги. – Мы можем еще чем-нибудь вам помочь?

– Могу я воспользоваться вашим телефоном?

– Конечно. До свидания. – Юстас пожал Оксби руку и вышел.

Джиллиан Маккафри жила в Ред-Хилл, который вместе с Блетчингли и Доркингом образовывал треугольник. Оператор справочного назвал номер, и Оксби набрал его. Ответил ребенок, маленькая девочка. Оксби попросил ее мать, и через несколько секунд в трубке раздался тихий голос.

– Примите соболезнования по поводу смерти вашего отца, – искренне сказал Оксби. Он представился и спросил, нельзя ли ему встретиться с ней ненадолго. Он подождал ответа и сказал: – Мы обязаны все выяснить. Если кто-то виновен в смерти вашего отца, он должен понести наказание.

– Знаете, его убили, – ответила она.

– Возможно,– осторожно сказал Оксби и быстро добавил: – Можно приехать в течение часа? Просто я сейчас в Доркинге и быстро смогу до вас добраться.

Снова пауза, и она объяснила ему, как найти их дом.

Джиллиан Маккафри жила в старой части города, где дома жались друг к другу, у каждого дома был маленький участок земли. На некоторых участках цвели поздние цветы.

Дверь открыла Джиллиан. Она была одета в синий брючный костюм, теплый не по погоде. Оксби показалось, что ей за тридцать, и было заметно, что она уже начала терять привлекательность молодости. Светловолосая девочка, чьи глаза светились любопытством и серьезностью, распахнула дверь. Оксби спросил, не она ли ответила ему по телефону, когда он звонил.

Девочка энергично закивала и сказала, что ее зовут Меган.

– Вы поможете моей маме? – спросила она не по-детски серьезно.

– Я попытаюсь, Меган.

– Пожалуйста, входите, – сказала Джиллиан и провела его в маленькую, просто обставленную гостиную. – Будь умницей, Меган, поставь чайник.

Меган улыбнулась Оксби и, важно вышагивая, вышла.

– По телефону вы сказали, что вашего отца убили.

– Он никогда бы не совершил самоубийство. Ни за что.

– Я не говорю, что он покончил с собой, но иногда обстоятельства меняются, и люди меняются тоже. Те, которые, кажется, не могут причинить себе вреда, становятся самыми уязвимыми. За последний год ваш отец изменился?

Джиллиан промокнула шею и щеки платком.

– Не настолько, чтобы лишить себя жизни, – решительно заявила она.

– У вашего отца были проблемы с деньгами, думаю, вы об этом знали.– Он развернулся, чтобы видеть ее лицо. – Пожалуйста, пусть вас не смущают мои вопросы, но я должен знать, правда ли это.

Джиллиан отвела взгляд, посмотрела на носовой платок, который вертела в руках.

– У нас были ужасные денежные проблемы. Несколько лет тому назад отец начал играть на бегах.

– Он много ставил?

– Раньше он никогда в жизни не играл, но, попробовав, не смог остановиться. У него было накоплено немало денег, я думаю. Но он потерял все, что имел. Все до пенни.

Оксби молчал.

– У нас все было в порядке, у меня и моего мужа Боба. Боб и его партнер купили компанию по производству пластика три года назад. Его партнер заведовал бухгалтерией, а Боб управлял фабрикой. Партнер был надежным другом – по крайней мере, мы так считали. На самом деле все это время он воровал деньги, и когда Боб это обнаружил, было слишком поздно. Тот сбежал, а Боб остался всем должен.

– Ваш отец выручил его?

– Он дал нам в долг. Я сохраняла каждый чек. Он хотел дать больше и поэтому ставил, так он говорил. Он хотел выиграть сразу кучу денег. Именно кучу.

Джиллиан покачала головой и расплакалась. Она вытерла слезы, когда Меган вернулась в комнату и стала подле матери.

– Приготовить чай? – спросила она.

– Может, мистер Оксби предпочитает кофе, – возразила Джиллиан.

– Нет, чай, – поспешно сказал Оксби. – Надеюсь, Меган приготовит его для меня. Я люблю крепкий и с сахаром.

Меган просияла и бросилась в кухню.

Оксби, улыбаясь, проводил ее взглядом.

– Вы можете описать ваши с отцом отношения?

– Мы были очень близки, – задумчиво произнесла Джиллиан. – И еще больше сблизились, когда умерла мама.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Во вторник вечером. Он обедал у нас.

– Он был в хорошем настроении?

– Нет. В то утро в галерее была экскурсия и продлилась очень долго. Он поругался с экскурсоводом, которая останавливалась перед каждой картиной и читала лекцию; по словам отца, она просто хотела показать, что очень много знает. Они и раньше ссорились.

– Это была группа из Дании, – подсказал Оксби.

– Он не говорил откуда, только сказал, что экскурсовод была ужасная. Еще там был фотограф – делал снимки, а еще отец расстроился, когда какие-то мужчина и женщина отстали от группы. Он всегда злился в таких случаях.

– Всегда кто-нибудь копается, – сказал Оксби. – Все записывают, чтобы потом никогда не взглянуть на свои записи. Что еще он говорил о них?

– Он сказал, что у женщины была большая сумка через плечо; отец боялся, что она что-нибудь спрячет в нее.

– И что?

– И ничего. Но отец говорил, что люди воруют друг у друга. Складные зонтики, фотоаппараты, если хозяин рассеянный. Ему показалось странным, что эта женщина отбилась от группы.

– Он еще что-нибудь упоминал о ней? – Оксби подождал и добавил: – Может, описывал ее?

– Он сказал, что она была высокой и миловидной и спросила его об одной из картин.

– Он сказал, в какой части галереи это произошло?

– Думаю, это было в конце экскурсии. Отец хотел, чтобы они поторопились и присоединились к остальным. Он всегда боялся, что кто-нибудь украдет Родена. Скульптура не большая, но очень ценная.

– Значит, это случилось в зале с Роденом?

– Точно не знаю, может быть.

Оксби просмотрел свои записи.

– Вы не против, если мы еще раз обсудим это? Важной может оказаться даже самая незначительная деталь, возможно, вы вспомните еще что-нибудь.

Из кухни вышла Меган, гордо неся поднос с чашкой чая и с блюдцем сахара.

– О, как красиво, – сказал Оксби и положил в чай четыре кусочка сахара. – Я люблю сладкий, – сказал он довольно, и Меган забыла все свои печали.

Джиллиан закрыла глаза, глубоко вздохнула и еще раз рассказала о событиях прошлого вторника, когда ее отец приехал, как обычно, к ним на обед. Оксби не перебивал ее, прихлебывал чай, иногда записывал что-то. Когда она закончила, Оксби попросил ее еще раз попробовать припомнить что-нибудь из слов отца. Наступила тишина, и через две минуты Джиллиан произнесла:

– Он сказал, что больше не будет ходить на ипподром. Что он завязал.

Оксби задал последний вопрос:

– Когда он уходил, как он вам показался? Унылый? В хорошем настроении?

Ответ последовал незамедлительно:

– Когда отец уходил, я поняла, что он снова стал самим собой. Он из тех людей, что сердятся, только пока не выскажутся, а потом они уже в порядке; поэтому он и любил здесь бывать. – Она взглянула на Оксби, в ее глазах снова появились слезы. – Почему его убили?

– Не могу сказать. Но обещаю: мы скоро узнаем.

Он встал, чтобы уйти, потом остановился и посмотрел на Джиллиан. Она крепко прижимала к себе дочь.

– Пожалуйста, просмотрите бумаги и почту отца за последние несколько дней. Позвоните, если решите, что мне нужно что-то знать. – Он дал ей визитку.

Перед тем как выйти, Оксби наклонился к маленькой девочке, стоявшей рядом с матерью.

– Спасибо за чай, Меган. Никогда не пил ничего вкуснее.

Глава 10

Из-за дождя и сильного ветра самолеты в Ниццу прилетали с опозданием. После часовой задержки самолет Аукруста приземлился, и Педер прошел через терминал, наводненный туристами, и купил местную газету. В переполненном автобусе он доехал до автомобильной стоянки, но ему пришлось пробежать под холодным дождем еще сто ярдов, прежде чем он оказался рядом со своим фургоном, одиннадцатилетним «пежо», который не хотел заводиться. Когда машина завелась, Аукруст подождал, пока мотор не высохнет и не прогреется. Он пролистал газету. Ему показалась забавной статья, в которой директор Объединения национальных музеев призывал музеи страны усилить охрану и сообщал, что на свободе опасный преступник, возможно сумасшедший, и что зверски уничтожены три портрета Сезанна.

Аукруст заплатил за четыре дня стоянки и выехал на шоссе А8, потом поехал на запад, по широкой автостраде в Канны. Несмотря на грозу, он добрался до поворота в город уже через двадцать минут. У указателей к пляжам и торговым центрам он повернул на Рю Фор. Через три квартала Аукруст остановился перед мастерской, название которой было вывешено на единственном окне: «ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ, РАМЫ».

В двери было два замка; в один он вставил ключ, во второй – пластиковую карточку. Дверь открылась, и он вошел в темную мастерскую. На стене находилась панель с тремя рядами кнопок. Горела красная лампочка, указывая, что сигнализация включена. Аукруст нажал на кнопки в нужной последовательности, красный свет погас, зажегся зеленый. Он нажал еще на несколько кнопок, и в помещении зажглись лампы. Картины, рисунки и всевозможные художественные принадлежности заполняли полки и шкафы. На одной стене висели пейзажи Прованса, некоторые вполне сносные, но в большинстве своем просто любительские. Витрина с образцами рам занимала стену слева от входа, выставлено было около сотни рам всевозможных цветов и размеров, выполненных из разного материала и в различных стилях.

За прилавком находилась дверь, весьма необычная. Она имела восемь футов в высоту и четыре в ширину, деревянная дверь толщиной два дюйма, обшитая сталью. Коробка тоже была стальной. Один замок размещался над дверной ручкой, расположенной в шести футах над полом, другой – под ней. Третий замок был вверху двери. Аукруст отпер все замки и распахнул дверь. За ней находилась квадратная комната, чуть поменьше, чем помещение перед ней. В центре стоял стол размером с бильярдный, покрытый очень плотной шерстяной материей. Он предназначался для резки стекла, а также использовался для починки и сборки рам. Сбоку от стола была полка со стеклом, а рядом деревянная коробка с осколками и обрезками стекла.

Одну стену от пола до потолка целиком занимали шкафы. Аукруст открыл одну дверцу и сунул в шкаф свою медицинскую сумку. На глубокой и широкой полке стояло множество бутылочек и емкостей любых размеров и форм; на нескольких соседних полках размещались всевозможные аптекарские принадлежности: пробирки, колбы с реактивами, спиртовки, дистиллятор, аптекарские весы, нержавеющие стальные инструменты, центрифуга и лабораторные измерительные приборы. На одной из полок хранились гомеопатические лекарства.

У дальней стены находился старый сейф, больше похожий на несгораемый шкаф, установленный прежним владельцем мастерской. Сейф был массивный, из свинца и стали, – удивительно, что его вообще смогли сюда затащить. Аукруст повертел огромный диск взад-вперед, открыл дверцу и вытащил маленький плоский пакет. Он снял упаковку, – это была картина размером семь на десять дюймов.

Аукруст перевернул картину и аккуратно натянул на новенький деревянный подрамник. Потом положил ее на стол и примерил раму. Завтра он с этим закончит. Сейчас он просто тщательно осмотрел полотно, стараясь не упустить ни одной детали. Аукруст уже почистил эту маленькую картину, возможно, впервые за ее столетнюю историю. Это был портрет молодой девушки с круглыми, пухлыми щеками, изогнутыми губами и светлыми, струящимися на фоне белых и розовых гвоздик волосами.

Картина принадлежала кисти Пьера Опоста Ренуара.

Глава 11

Маргарите Девильё надоело носить траурную ленту, и, одеваясь, она взяла черную ткань с туалетного столика и торжественно бросила ее в мусорную корзину. Всем было абсолютно безразлично, сколько дней прошло с того момента, когда ее муж, Гастон Девильё, не проснулся в свой семьдесят четвертый день рождения. В этот день своего освобождения от траура Маргарита оделась в яркое платье, купленное в Монако неделю назад. В молодости она была хорошенькой, и, хотя ее аккуратно причесанные волосы поседели, а талия чуть пополнела, ее считали величавой и красивой. Ей было семьдесят, но по теннисному корту и по танцевальной площадке она передвигалась с удивительным изяществом.

Из кухни доносился аромат крепкого кофе. Эмили, компаньонка и домработница, уже встала. Хотя Эмили была моложе Маргариты, годы не пощадили эту трудолюбивую женщину, которая терпеть не могла Гастона, но была предана Маргарите. В доме, где не было детей, Эмили стала членом семьи.

Дом Девильё был построен на берегу в Антибе и выходил на Средиземное море; с одной стороны была видна Ницца, с другой – Приморские Альпы. Гастон любил Ниццу, Маргарита презирала ее; это только усугубляло их взаимную неприязнь. Маргарита родилась в Салон-де-Провансе, – между Экс-ан-Провансом и Ар-лем. Ее предки по отцу были родом из Лукки в Италии, где в 1757 году построили завод по производству оливкового масла. Потом, через сто лет, один член семьи поехал в Лурд с сыном-калекой, затем перевез во Францию всю семью и осел в Провансе, посадил новые оливковые рощи и через некоторое время построил тут завод, выпускающий огромное количество оливкового масла.

Многие годы компания процветала и к концу Второй мировой войны стала видным производителем качественного оливкового масла. Маргарита унаследовала бизнес, и Гастон был назначен управляющим директором. Более сорока лет он успешно приводил престижную компанию к разорению, выкачивая из нее деньги. Плохие советы юриста по имени Фредерик Вейзборд вместе с катастрофическими потерями в сфере сбыта привели компанию к банкротству. Несмотря на убытки, которые терпела компания, Вейзборду удалось остаться семейным консультантом и адвокатом.

Маргарита продолжала ходить в соболях, ничего не зная о том, как тает богатство Девильё, пока в конце июля Вейзборд не сообщил ей эту ужасную новость; в середине августа было принято решение продать компанию. К всеобщему удивлению, сразу нашелся покупатель, и сделка была заключена в начале сентября. Только после подписания бумаг Маргарита поняла, что адвокат давно запланировал продать компанию и что чудесным образом нашедшийся покупатель терпеливо ждал звонка Вейзборда.

После продажи компании Маргарита обнаружила свое истинное финансовое положение. Выручки от продажи едва хватило на то, чтобы погасить долги Гастона и купить тысячу акций в новой компании, завладевшей делом ее отца. У нее был дом в Антибе, меха, драгоценности и несколько акров земли в пригороде Салона – свадебный подарок ее отца. Несмотря на настояния Гастона, она не перевела это имущество в совместную собственность. Дом в Антибе стоил порядочных денег, но был многократно заложен – еще один неприятный сюрприз, преподнесенный ей Гастоном.

Кроме того, были картины. Хотя Гастон не имел способностей ни к чему, искусство он любил искренне. В этом он и Маргарита были едины, и в течение многих лет они покупали и продавали, пока не собрали маленькую, но ценную коллекцию. Маргарита была очень придирчива, и в конце концов их коллекция составила одиннадцать картин, наименее ценной из которых была небольшая, но великолепная картина Ренуара. Две принадлежали Писсарро, одна – Мэри Кассатт, еще одна – Кайботту; здесь был ранний Пикассо, Коро, два Сислея и две картины Сезанна, имеющие наибольшую ценность. Одна – сельский пейзаж, другая – жемчужина коллекции – автопортрет. Маргарита очень любила пейзаж, изображавший ферму близ Салона. Картина напоминала ей о счастливом детстве.

Теперь, когда период траура закончился, Маргарита не могла дождаться визита нового владельца маленького салона рам из Канн. Маргарита иногда ездила в Канны за покупками и месяц назад в продуктовом магазине познакомилась с высоким норвежцем. Они оба выбирали апельсины, привезенные из Африки, и он помог ей отнести покупки в машину. Маргариту очаровали его выговор, его размеры, почти медвежьи, и ей было приятно, когда он представился и пригласил ее осмотреть его мастерскую. Он показался ей добрым, начитанным и в то же время очень привлекательным. И это взволновало ее. Навестив несколько раз его мастерскую, Маргарита решила доверить ему важное дело.

Она вынула из рамы Ренуара и отдала полотно владельцу салона, попросив аккуратно почистить картину и подготовить новую раму.

На подъездную аллею свернул фургон. Он остановился перед домом, и из него вышел высокий мужчина в светло-коричневом костюме и шапочке с козырьком. Эмили открыла ему дверь и проводила в сад.

Каждый раз Педер Аукруст казался Маргарите все выше и красивее. Она считала, что ему около сорока. Теперь она пыталась повнимательнее приглядеться к нему. Загоревшее под солнцем Лазурного берега лицо, густые брови и постоянно бегающие глаза – он напоминал ей проказливого мальчишку. Ладони у него были огромные, как дыни, и, протягивая свою руку для приветствия, Маргарита испугалась, что он раздавит ее. Его французский был как у простолюдина из-за гортанных скандинавских модуляций.

– У вас красивый дом.

– Спасибо, – просияла она. – Всем нравится вид на воду, но я предпочитаю землю и ее меняющиеся краски.

Эмили внесла поднос с кофе.

– Вы очень удачно выбрали раму, – сказал он, развернув пакет и вынув Ренуара, чтобы она рассмотрела полотно.

Маргарита светилась почти так же, как девушка на картине.

– Давайте повесим ее на место.

Она отнесла картину в комнату, которая раньше была столовой. Два года назад ее переделали в галерею. Окна убрали, а потолок застеклили, чтобы обеспечить естественное освещение; кроме того, над каждой картиной установили дополнительные светильники. Аукруст остановился в дверном проеме и, оглядывая картины, переводил взгляд с одной на другую.

– Вам нравится? – спросила Маргарита.

Аукруст ответил не сразу; он вышел на середину галереи, медленно сделал круг, осматривая каждую картину. Его внимание привлекли два Сезанна, висевшие рядом; Аукруст изучал автопортрет. Тихим голосом он сказал:

– Красивая коллекция, вы выбирали с умом.

Маргарита обрадовалась его сдержанной похвале. Она повесила маленькую картину Ренуара на место, слева от Сезанна.

– Вы довольны? – спросил Аукруст.

– Да, очень. Теперь остальные выглядят очень грустно.

Он улыбнулся и указал на картины:

– Тогда возвращайтесь ко мне в салон и выберите рамы для остальных.

– Только для тех, которые я оставлю. Пусть новые владельцы сами выберут рамы.

– Какие вы оставите?

Она коснулась Ренуара.

– Это мой друг и будет висеть в моей спальне. Это не лучшая его картина, но мне нравится, а остальное не имеет значения.– Она подошла к Писсарро и указала на картину с садом – взрыв красок. – И эту я оставлю. – Она встала перед Коро, двадцать четыре квадратных дюйма сплошного очарования. – Я не могу с ней расстаться, она имеет особенное значение для меня. – Она оказалась перед Сезаннами. – Я знаю эту старую ферму, она в десяти минутах ходьбы от дома, где я жила в детстве.

Она глядела на картину, ее глаза затуманились.

– Это моя любимая. – Она вытянула руку, и ее пальцы нежно коснулись блестящей краски.

В соседней комнате зазвонил телефон. В дверях появилась Эмили и кивком подозвала Маргариту. Та извинилась и вышла.

Аукруст тут же подошел к Сезанну и провел рукой по раме автопортрета. Картина, если не считать тяжелой шестидюймовой рамы, была около двадцати шести на двадцать дюймов, довольно большая для автопортрета Сезанна. Он отодвинул картину от стены и увидел, что защитная темно-коричневая бумага сзади картины была надорвана в нижнем правом углу. Аукруст опустил картину обратно на стену, отошел к Писсарро как раз в тот миг, когда Маргарита вошла в комнату.

Она сказала:

– Я не предупредила вас: на некоторых картинах установлена сигнализация.

На его лице она не увидела удивления. Он спокойно сказал:

– Я не сомневался, что вы их защитили.

– Когда мой муж был жив, мы особенно об этом не думали, но когда я поняла, что Гастон не способен предотвратить даже кражу суповых ложек, я решила, что нам нужна лучшая защита. Гастон обратился к Фредерику Вейзборду, и тот установил сигнализацию на Сезанна и Писсарро. Фредди ужасный человек, не понимаю, что Гастон в нем нашел.

Она подошла к Аукрусту.

– Я отключила звук сигнализации, но когда она включается, в нескольких местах в доме загорается свет.– Маргарита посмотрела ему в глаза. – Свет зажегся.

– Боюсь, это моя вина… Мне стало любопытно, но я не видел датчиков.

– Они внутри рамы, очень маленькие, их трудно найти, – похвасталась Маргарита.

– Но ведь картину можно вырезать из рамы. Воров не интересуют рамы.

– Зачем вообще воровать ценное полотно? Его же нельзя продать, даже в частном порядке. Только если за бесценок какому-нибудь отшельнику в Антарктиде. – Она презрительно поморщилась. – Фредди так дорожил картинами, что в каждую ввел флюоресцирующую краску. Только страховщикам это на руку. – Она вдруг рассердилась. – Со смерти мужа Фредди просто сдурел, беспокоясь о безопасности картин.

– Сигнализация соединена с полицией?

– Да, и они злы на меня. Было слишком много ложных вызовов, и они грозят, что в следующий раз не приедут.

– Покажите мне сигнализацию. У меня есть клиент, который интересуется этими устройствами.

Маргарита сняла со стены картину и показала на то место, где задник прикреплялся к раме.

– Здесь, где скреплено дерево, видите кружок размером с монетку? Под ним устройство и батарея.

– Как сильно нужно двинуть картину, чтобы устройство включилось?

– Можно подвинуть картину, и ничего не произойдет, но если ее переместить на несколько дюймов или снять с крюков, сигнализация включится.

Он потрогал деревянный кружок.

– Устройство остановит новичка, но ничто не остановит профессионала.

– Я согласна, – вздохнула Маргарита, – но я переживаю только за четыре.

– Когда вы продадите остальные?

Она покачала головой:

– Согласно завещанию Гастона, я могу продавать их только на аукционе. Хотя это означает большие деньги, меня больше волнует, кто купит картины, а не сколько за них заплатят. Но для Фредди важны именно деньги, поскольку он получает комиссионные с каждой проданной картины. – Она дотронулась до рамы автопортрета Сезанна. – Это полотно находилось в частной коллекции слишком долго; его следует отправить в музей Гране в Экс-ан-Провансе.

– Вейзборд позволит продать картину музею?

– Он настаивает на неукоснительном следовании завещанию. – Маргарита прищурилась. – Он же его сам и написал.

– Может быть, стоит отправить картину в музей на время?

Маргарита опять покачала головой:

– Он и об этом подумал. Он хочет, чтобы картины продали по самой высокой цене.

– Я могу вам помочь.

Глаза Маргариты заблестели.

– А что вы можете сделать?

Аукруст снял картину с крюков и держал ее на вытянутых руках.

– Попросите меня заменить порванную бумагу, вот здесь. – Он перевернул картину и показал. – Я могу также проверить полотно на наличие плесени или грибка, сменить проволоку. – Он ухмыльнулся. – Да здесь работы на несколько месяцев.

– Конечно. Старые картины и рамы нуждаются в починке, – задумалась она. – Я обещала директору Гране, что они смогут вывесить ее во время выставки Сезанна в январе. Вы могли бы отвезти ее туда. – Она засмеялась.– Фредди будет взбешен. Он твердит, что автопортрет уйдет за рекордную цену.

– Это же Сезанн, так что вполне возможно, – согласился Аукруст.

– Музей Гране предлагает семьдесят пять миллионов франков, этого более чем достаточно.

– На аукционе в Нью-Йорке она принесет вдвое больше.

Маргарита скрестила руки на груди, посмотрела на автопортрет, потом перевела взгляд на пейзаж. Она вдруг поняла, насколько ценно то, что находится перед ней. Ни она, ни Гастон не продавали и не покупали в течение семи лет, они только обменивались, уменьшая коллекцию с тридцати до одиннадцати картин.

Она приняла решение и твердо произнесла:

– Я поговорю с Фредди о завещании. За картины платила я, и я не собираюсь позволять эгоистичному старому дураку говорить мне, как, когда и кому я должна их продавать. А сейчас я оставлю все как есть. – Она улыбнулась. – Теперь о более важном. Я должна заплатить вам за новую раму.

Глава 12

Компания «Лансет Венчурз» занимала тридцать первый этаж Нешнл-Вестминстер-Тауэр, самого высокого здания в Сити, хотя уже не самого высокого в Большом Лондоне, потому что это звание теперь принадлежало Уан-Кэнада-Сквер в районе новой застройки, возникшему из ниоткуда посреди Темзы. Кабинеты «Лансет» были обставлены весьма элегантно и, по мнению некоторых, неоправданно дорого. Громадный конференц-зал выходил южными окнами на Темзу, а западными – на собор Святого Павла. Под огромной люстрой стоял инкрустированный стол из тика, по бокам которого размещались два десятка кресел с высокими спинками, обитые шелком с рисунком в виде орлов, львов и пурпурно-красных роз. На стене висели две замечательные картины – Джексона Поллока и Эндрю Уайета, а по бокам от них были менее известные полотна современных британских художников. Одна – «А без названия», этюд с красными геометрическими фигурами, принадлежала кисти Маргарет О'Рурк, другая, «Номер 3-1954» Джеремайи Тобина, представляла собой обширный голубой холст с пурпурными и зелеными мазками, нанесенными веником по влажной краске.

Совладельцами «Лансет Венчурз» были «Ферст Бэнк оф Нью-Йорк» и компания «Лондон/Вестминстер Секьюритиз». Офисы в Нью-Йорке были точной копией лондонских и располагались на тридцать третьем этаже Всемирного торгового центра на Манхэттене. «Лансет» занималась инвестициями капитала в новые предприятия, и в последние три года компания слишком часто ошибалась; поэтому от исполнительных директоров последовало указание «прекратить это безобразие».

Старший управляющий партнер из Нью-Йорка приехал в Лондон, чтобы встретиться с английским коллегой по поводу тревожных событий: самая крупная сделка «Лансета», когда-то многообещающее вложение в сферу изящных искусств, похоже, не оправдывала их надежд. На кону были займы на более чем сто миллионов. Также под угрозой оказалась прибыль партнеров и около трех миллионов долларов, размещенных в государственных ценных бумагах.

Гарольд Самюэльсон по кличке Бад имел тонкие губы и настороженный, проницательный взгляд. Он был невысоким и загорелым, так как регулярно посещал солярий Нью-Йоркского атлетического клуба. Разговаривая, он нервно размахивал руками. Ему было сорок два года, он окончил Университет Миссури и Гарвардскую школу делопроизводства и имел репутацию расчетливого дельца.

Лондонским филиалом управлял Теранс Слоун. Терри Слоуну было сорок пять лет, своего поста он достиг упорным трудом и блестящей работой за границей. Он не принадлежал к старой школе, и у него не было обширных связей, но он добился успеха благодаря силе своего делового ума и старомодному здравому смыслу, кроме того, он имел склонность работать по двадцать четыре часа в сутки.

В течение всего полета на «Конкорде» Самюэльсон готовился к встрече с человеком, которому доверили огромную сумму денег для приобретения коллекции великих полотен и который не смог получить желанной прибыли. Самюэльсон накрутил себя, и лицо его выражало решимость. Он сразу дал выход своему гневу.

– Этот негодяй опять собирается потчевать нас какой-то байкой и требовать еще денег. Вы слышите, Терри? Он захватит инициативу, черт его подери, и выдвинет свои требования!

– Возможно, он все объяснит, Бад. Не забывайте, что он понес большие убытки, а тут еще убийство хранителя коллекции.

– Я сожалею по поводу Барнса, или как его там, и о картине. Я не знал, что у него есть что-то подобное.

– Хранителя звали Боггс, – сказал Терри Слоун, – и это «что-то», как вы выражаетесь, первого класса.

– Это было чертовски глупо с нашей стороны – влезть в такое дело. Нам не отсудить у него денег, тем более что его деньги вложены в основном в картины. И наглости у него на троих хватит.

– Мы сами виноваты, надо было разузнать побольше о рынке искусства.

Больше Самюэльсон не желал говорить о своих ошибках или же об ошибках Терри Слоуна.

– Я полагаю, что картина была застрахована, и на кругленькую сумму.

– Думаю, у Ллойда.

– Вы прекрасно знаете, что он потребует отсрочки.

– А вы бы так не сделали?

Самюэльсон порылся в папке.

– Здесь шесть страниц описи его имущества – все, кроме картины. У него есть деньги. Много денег.

– Он занимает деньги и вкладывает их.

На столике под большой голубой картиной с пурпурными и зелеными мазками стояли напитки и лед. Самюэльсон налил содовой в высокий бокал и вернулся к столу. Поскольку приезжие партнеры обычно сидели во главе стола, Терри Слоун сел справа от Самюэльсона, а блокноты, ручки и телефон были от Самюэльсона слева.

– Он опоздает ровно на десять минут, – предупредил Терри Слоун и сухо заметил: – Это одна из составляющих его обаяния.

В этот момент дверь отворилась и в комнату вошла привлекательная женщина.

– Привет, Бад, – сказала она дружелюбно. – Вы не зашли поздороваться.

Самюэльсон встал.

– У вас там за дверью был какой-то жаркий спор.– Он приподнял свой бокал. – Я и не стал заглядывать.

В ответ она закрыла глаза и покачала головой.

– Вы хотите, чтобы я присутствовала или прослушала беседу?

– Лучше прослушайте, Мэрибет, – сказал Терри Слоун, поднимаясь и подходя к ней. – Алан любит играть на публику, и с ним проще обращаться, если у него нет аудитории.

Мэрибет была адвокатом, притом хорошим. Ее выбрали из пятидесяти двух юристов материнского банка. Сама американка, она была замужем за англичанином и имела двоих маленьких детей. Казалось, Мэрибет была воплощением успеха, но в то же время она оставалась обычным человеком, без всяких отклонений. И это было замечательно.

– Мне жаль этого хранителя; ужасная новость. Я скажу Алану об этом, если будет возможность. – Она помедлила. – Я хочу сообщить вам, что встреча записывается на пленку. Знаю, что вы этого не любите, но так надо.

Мужчины переглянулись, и Самюэльсон сказал:

– Мы объясним ему, что записываем, что это не просто так, дерьмовый треп.

Мэрибет улыбнулась:

– Вы, как всегда, следите за своей речью, Бад.

В комнату вошла секретарь Терри Слоуна и объявила, что мистер Пинкстер прибыл.

Было ровно десять минут седьмого.

Алан Пинкстер и Бад Самюэльсон впервые встретились в Японии в середине восьмидесятых. Пинкстер сотрудничал с одним энергичным нью-йоркским брокерским домом, который расширял свой международный отдел. Самюэльсон был заместителем директора филиала своего банка в Токио. Терри Слоун и Пинкстер познакомились через своих жен, которые когда-то вместе учились. После развода жена Пинкстера продолжала дружить с женой Слоуна; от нее они узнавали подробности знаменитой гонки Пинкстера за богатством.

В зал вошел Пинкстер. Он был заметно возбужден и излучал такую самоуверенность, словно председатель совета директоров, собравший своих подчиненных, чтобы объявить о том, что он собирается разгромить главного конкурента. Его безупречная внешность сейчас была подпорчена сыпью на лбу и щеках, с которой он ничего не мог поделать. Своим отрывистым приветствием он дал понять, что хочет, чтобы обсуждение поскорее началось и поскорее закончилось и он смог бы заняться более важными делами. Он положил свой тонкий «дипломат» рядом с телефоном, отодвинул от стола кресло и сел. Самюэльсон и Терри Слоун стояли, ожидая, пока Пинкстер выпустит пар.

– Давно не виделись, – произнес Самюэльсон и добавил: – Я сожалею по поводу Боггса. Какой кошмар.

Пинкстера передернуло.

– Я потерял двух хороших друзей.

– Боггс – это действительно трагедия. Потеря картины ужасна, но это всего лишь картина, ее можно заменить.

Пинкстер холодно посмотрел на Самюэльсона:

– Только не эту картину. Она незаменима.

– Эти слова характеризуют вас должным образом, -сказал Терри Слоун.

Пинкстер проигнорировал его слова и, глядя на Самюэльсона, спросил:

– Как в этом году дела у «Кардиналов»?

– Тебе действительно интересно?

– Для вас, американцев, бейсбол – только цифры и статистика, – сказал Терри Слоун. – В этом, что ли, весь смысл?

– В Нью-Йорке Алан был фанатом «Янки», – ответил Самюэльсон. – Правда?

Пинкстер кивнул и перевел взгляд на блокнот. Он взял ручку и написал дату на листе вверху.

– Начнем?

Терри Слоун ответил:

– Перед тем как начать, Алан, я хочу предупредить, что наш разговор записывается. Вы получите копию записи. Понимаете?

Пинкстер кивнул.

Заговорил Самюэльсон:

– Для записи, пожалуйста, подтверди, что ты знаешь, что наш разговор записывается.

Пинкстер раздраженно сказал:

– Я знаю, что этот разговор записывается на чертову пленку.

Самюэльсон поправил папки и листки, лежавшие на столе, и посмотрел Пинкстеру в глаза.

– На кону сейчас приличная сумма, и я уверен, что ты, так же как и мы, хочешь, чтобы все решилось по справедливости. Полтора года назад мы вложили в твое предприятие «Пасифик Боул» сорок миллионов долларов. Через полгода – еще двадцать пять и еще сорок в марте этого года.

– Сто пять миллионов,– с раздражением, резко сказал Пинкстер, сидевший с закрытыми глазами. – Я знаю цифры.

– Думаю, для записи мы должны их огласить, – решительно продолжал Самюэльсон. – Годовой процент составляет два с половиной миллиона долларов. Не делалось никаких погашений. Проценты на сегодняшний день составляют шесть миллионов восемьсот сорок тысяч долларов.

– Минус три миллиона.

Пинкстер вручил Самюэльсону чек, оплаченный токийским банком «Сумитомо».

Терри Слоун потер подбородок:

– Этого недостаточно, Алан. Это ничто.

– Черта с два! Этого достаточно, – рявкнул Пинкстер, – и при нынешних обстоятельствах это кое-что, черт вас дери.

Самюэльсон встал и подошел к окну. Обернувшись, он засунул обе руки в карманы и заговорил тихо и отчетливо:

– Алан, я знаю о твоей деятельности в Нью-Йорке и Токио, и я знаю, что у тебя, сукина сына, талант делать деньги. Но даже ты не можешь контролировать события, и ты не можешь контролировать рыночные цены. Ты можешь только знать их.

Пинкстер сидел неподвижно, пристально наблюдая за Самюэльсоном.

– Несколько лет назад в Японии разразился финансовый скандал с самоубийствами и арестами. Жуткое дело. Недавно я узнал, что ты был замешан, что ты входил в число иностранцев, которым предложили частное вложение в «Рекрут Космос», и что ты получил кучу денег.

– Меньше двухсот тысяч, – возразил Пинкстер, – и это не имеет никакого отношения к «Пасифик Боул».

– Мы думаем, имеет, – сказал Терри Слоун.

– Говорю вам, нет, – решительно заявил Пинкстер.

– Скандал с «Рекрут» давно в прошлом, и нас не волнует, сколько вы там заработали. Для нас важно то, что вас взяли в это дело. – Терри Слоун откинулся на спинку кресла. – Мы хотим узнать почему.

Пинкстер нанес на губы бальзам.

– Мне позвонили. Ничего особенного. Я знал многих людей и иногда давал им хорошие советы. – Он нацарапал что-то на листочке. – В том, что я делаю, я лучший, а в Японии за это платят как надо.

– В Токио ты имел дело с самой крупной фирмой, занимающейся ценными бумагами. Через «Номуру» и «Никко», а не через свою компанию. Почему?

– Я заключал сделки для особых клиентов.

– Тебя наняли «Обри и Уикс», а вопросы ты решал через другие брокерские дома? Несколько странно, тебе не кажется?

– С теми клиентами нельзя было обходиться обычным образом.

– Ты сказал, что тебе звонили по поводу «Рекрут». Кто звонил?

– Не могу ответить.

– Конечно, можешь, – сказал Самюэльсон. Он стоял возле кресла Пинкстера, положив руку на высокую спинку. – Мы вбухали в «Пасифик Боул» сто пять миллионов плюс проценты, и все, что, черт возьми, ты делаешь, нас касается.

– Звонок был от председателя «Рекрут». Я помог ему как-то купить несколько картин. Он просто отплатил мне любезностью.

– Да, они мастера в этом: ты – мне, я – тебе.

– Это вполне обычно. И законно.

– Тогда почему всплыло столько дерьма? – спросил Самюэльсон. – Страна просто взбесилась.

– Потому что три кабинетных министра приняли денежные пожертвования от «Рекрут». Это не то же самое, что купить акции. Министры подали в отставку, и премьер-министру пришлось последовать их примеру. Глава «Ниппон Телеграф энд Телефон» также оказался замешанным. Этого довольно?

– И ты, сукин сын, вышел из этого сухим?

– Прежде всего, черт возьми, я не глава японского правительства и не директор крупнейшей мировой компании. И я не принимал пожертвований, мне дали шанс купить тысячу акций, и я купил их. Все вполне законно.

– Что меня смущает, Алан, так это то, что ты оказался внутри всего этого, ты знал всех этих людей.

– Я же сказал, в этом нет ничего дурного.

Самюэльсон покачал головой:

– Ничего дурного, если люди правильные. А ты был знаком с «неправильными».

– Что ты имеешь в виду? – огрызнулся Пинкстер.

– То, что ты был связан с криминальными структурами. – Самюэльсон сел на ручку кресла, скрестив руки на груди. – Ты был связан с убийцами из якудзы.

– Якудза – это не мафия.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Norsk? – Норвежец? (норв.)

Вернуться

2

Ja – Да (норв.)

Вернуться