Джон Сэк
Заговор францисканцев

Автор выражает свою благодарность Северо-западному литературному институту колледжа Льюиса и Кларка за предоставленную резиденцию Уолдена и дарованное мне время; писателям Синих Гор и читателям Белого Облака за бесценные советы и поддержку; а также graziemolte Франциску, настоявшему, чтобы эта история была рассказана.

Если дьявол существует, судьба ордена, основанного святым Франциском, должна была доставить ему большую радость… Итогом всей жизни святого Франциска стало создание очередного богатого и развращенного ордена, строго иерархичного и преследовавшего всякого, кто превосходил общий моральный уровень или проявлял свободомыслие. Принимая во внимание его собственные цели и характер, невозможно представить себе более горькой иронии.

Бертран Рассел

Не говорите мне, что Франциск потерпел поражение. Дух компромисса захватил и сковал его мечты; он уловил его братьев... и превратил их, как намеревался с самого начала, в добрых, но заурядных монахов. Он завладел его телом и схоронил его в одной из величайших церквей Италии. Он переложил бурную историй) его жизни в подчищенные биографии. Но сам Франциск остался свободен... Франциск победил; поражение потерпели другие.

Эрнст Раймонд

Список персонажей

БРАТЬЯ МИНОРИТЫ (ФРАНЦИСКАНЦЫ)

ГЕНЕРАЛЫ ОРДЕНА (1212-1279)

святой Франциск Ассизский (1212-1226)

Викарии: Пьетро Каэтани (1212-1221)

Элиас ди Бонбароне (1221-1227)

Секретарь: Лео д'Ассизи Джованни Паренти (1227-1232)

Элиас ди Бонбароне (1232-1239)

Секретарь: Иллюминато да Кьети Альберто да Пиза (1239-1240)

Аймо из Фавершема (1240-1244)

Кресчентиус да Иези (1244-1247)

Джованни да Парма (1247-1257)

Бонавентура да Баньореджо (1257-1274)

Секретарь: Бернардо да Бесса Джироламо д'Асколи (1274-1279)

БРАТЬЯ

Конрад да Оффида – из спиритуалов

Федерико – в Ассизи

Лодовико – библиотекарь Сакро Конвенто

Салимбене – и хронист

Фома Челанский – биограф святого Франци

Убертино да Казале – послушник

Дзефферино – спутник фра Иллюминато

ИЗ КОММУНЫ АССИЗИ

Анжело ди Пьетро Бернардоне – торговец шерстью

Данте – старший сын Анжело

Пиккардо – сын Анжело

Орфео – моряк, младший сын Анжело

Франческо ди Пьетро Бернардоне (святой Франциск Ассизский) – брат Анжело

Джакома дей Сеттисоли (Франжипани) – вдовая матрона, приехавшая в Ассизи из Рима

Роберто – управляющий донны Джакомы

Нено – возчик

Примо – крестьянин

Симоне делла Рокка Пайда – синьор главной крепости Ассизи

Калисто ди Симоне – его сын

Бруно – наемник Калисто

Матвей Английский – англичанин

ИЗ ФОССАТО ДИ ВИКО

Джанкарло ди Маргерита – старый рыцарь, бывший подеста Ассизи

ИЗ КОММУНЫ ГЕНУЯ

Энрико – крестьянский сын из местечка Верчелли

ИЗ АНКОНЫ

Розанна – подруга фра Конрада да Оффидо

ИЗ КОММУНЫ ТОДИ

Капитанио ди Кольдимеццо – пожертвовавший участок земли под базилику Святого Франциска

Буонконте ди Капитанио – сын Капитанио

Кристиана – его жена

Амата – его дочь

Фабиано – его сын

Гвидо ди Капитанио – брат Буонконте

Ванна – его дочь

Тереза (Терезина) – его внучка

ИЗ ГОРОДА ТОДИ

Джакопо деи Бенедетти – кающийся

Бенедетто Гаэтани – кардинал

Роффредо Гаэтани – брат Бенедетто

Бонифацио – епископ Тоди, брат Капитанио из Кольдимеццо

ИЗ ВЕНЕЦИИ

Лоренцо Тьеполо – дож Венеции

Маффео Поло – торговец драгоценностями

Николо Поло – брат Маффео

Марко Поло – сын Николо

ПАПЫ (1198-1276)

Иннокентий III – разрешивший создание ордена миноритов (1198-1216)

Гонорий III(1217-1227)

Григорий IX (1227-1241) – Уголино да Сеньи, бывший кардинал-протектор миноритов (1220-1227)

Целестин IV (1241)

двадцать месяцев без папы (1241-1243)

Иннокентий IV (1243-1254)

Александр IV (1254-1261)

Урбан IV (1261-1264)

Климент IV (1265-1268)

четыре года без папы (1268-1272)

Григорий X (1272-1276) – Тебальдо Висконти ди Пьяченца, бывший папский легат в Акре в Святой Земле

Пролог

Ассизи, 25 марта 1230 года

Симоне делла Рокка Пайда не сводил глаз с проулка, из которого должны были появиться монахи. Давайте, идите ко мне, дохлые церковные мыши! Покончим с этим нехорошим делом. Рыцарь выпрямился в седле, тронул меч в ножнах. Во рту пересохло.

Ему не давала покоя толпа. Все утро на площадь стекались зеваки. Им нипочем была ни грязь по щиколотку, ни собиравшийся в небе очередной ливень. Правитель города, подеста Джанкарло, объявил этот день праздничным, и такие мелочи, как весенние дожди и выстроенные за ночь ограждения, не могли испортить горожанам праздничного настроения. Городская стража Джанкарло устроила на площади невысокий вал из блоков мрамора и бревен, приготовленных для недостроенной верхней церкви базилики. Теперь стражники сгоняли за него горожан, словно рыбу в садок, а те, пререкаясь и толкаясь, старались протиснуться в первые ряды. Чем теснее толпился народ, тем громче становился шум. Тщетной была надежда уловить в нем отдаленное пение братии. Каждому оставалось только устремлять взгляды в ту же сторону, что и Симоне.

Наконец из переулка заструился благовонный дым, над ним показалось высокое распятие и круглые шапочки мальчиков, размахивавших кадилами. Шествие вступало на площадь. Теперь уж поздно раздумывать.

Симоне разместил своих всадников у крыльца верхней церкви, лицом к площади. Пора. Он кивнул им и надел на голову шлем, погладив на счастье султан. Пальцы сжали рукоять меча, а колени стиснули бока лошади. Он с усилием сглотнул сухим горлом и медленно тронул коня вперед, в пространство между толпой и процессией.

Под копытами чавкала грязь, обманчиво нежное позвя-кивание рыцарских доспехов сливалось с пением двойной цепочки кардиналов в красных сутанах и мантиях, яркой многоножкой проползавшей вдоль края пьяццы. Ни кардиналы, ни следовавшие за ними епископы в горностаевых мантиях и головы не повернули в сторону приближавшихся всадников. Так же, как горожане, крестившиеся и преклонявшие колена за барьером.

И отчего бы им тревожиться? Ведь это рыцари Рокка Пайда, крепости, стоявшей на холме над городом как часовой, хранящий его от опасностей. Всем и каждому известно, что перуджийцы хотят похитить мощи святого. По крайней мере, Симоне надеялся, что слухи дошли до каждого. Лучший союзник для них – неожиданность.

За епископами шествовала братия, и среди их колонны двигались носилки с гробом. Они пересекали площадь вдоль уступа набережной, ограничивавшей пьяццу с юга. Распятие, кардиналы и епископы уже скрылись на скользкой тропе к нижней церкви и выстроились в ожидании на паперти.

Теперь дело за Симоне. Едва гроб достиг поворота на тропу, рыцарь выкрикнул: «Adesso!»[1] – вонзил шпоры в бока лошади. Боевой конь врезался в ряды монахов, топча людей передними копытами, как выучен был поступать на поле битвы. Монахи с переломанными костями валились на землю, крича от боли; иные, спасаясь из-под копыт, ныряли с набережной. Симоне усмехнулся под забралом и взмахнул клинком. Неторопливо разворачивая коня, он видел, как карабкаются на заграждения городские стражники, торопясь смешаться с толпой зрителей.

– Перекрыть тропу! – крикнул он ближайшему из своих всадников.

Двое из его людей уже нагоняли носильщиков, оттесняя гроб на нижнюю паперть. Сперва монахи сами помогли им, бросившись под защиту святилища и подесты, стоявшего внизу тропы в окружении стражи. Но люди Джанкарло встретили их пиками, и прелаты брызнули врассыпную, теряя плащи, подбирая рясы и расчищая дорогу к гробу. Братия с опозданием сообразила, что попала в клещи капкана.

Симоне направил коня вниз по тропе. Прямо перед ним кто-то из братии с пронзительным криком вцепился в руку стражника. Тот отшвырнул монаха ударом латной перчатки, и лошади Симоне пришлось перепрыгивать распростертое на тропе тело.

Только достигнув подножия холма, рыцарь позволил себе оглянуться. Монашеский куколь слетел с головы упавшего, из-под него выбились длинные черные волосы. Римская вдова! Проклятье! И чего увязалась за монахами? Приподнявшись, она открыла залитую кровью щеку, но сама, как видно, не замечала раны. Блеснув зелеными глазами, женщина погрозила рыцарю кулаком.

– Как ты смеешь, Симоне? – тонко выкрикнула она. – Как ты смеешь красть нашего святого?

Рыцарь с присвистом вздохнул, услышав свое имя. Узнала! Он снова подумал, что подеста мог бы для этого грязного дела нанять военный отряд из чужого города.

Заставив коня развернуться на месте, он поскакал к церковным дверям. Гроб уже был в руках стражников, отбросивших последнего носильщика – малорослого, как ребенок, монаха, из последних сил цеплявшегося за крышку. «Должно быть, карлик Лео», – догадался Симоне. Окружив дощатый ящик гроба, люди Джанкарло выстроились клином. Вслед им летели проклятия священников. Рыцарь соскочил с коня и бросил поводья одному из стражников.

– Гореть тебе в аду, Симоне! – взревел кто-то прямо у него над ухом.

Развернувшись, рыцарь вскинул меч, но епископ Ассизский загородился от удара наперсным крестом. Закусив нижнюю губу, Симоне ринулся в церковь. Подеста не отставал от него. Прямо за дверью ждал торговец шерстью, и с ним – синьор из коммуны Тоди.

– Поставьте гроб! – крикнул своим Джанкарло и взмахом руки отправил их наружу – защищать вход.

Выпустив стражников, он вместе с рыцарем подпер дверь тяжелым брусом. Подеста, задохнувшись, привалился плечом к резной панели. Симоне снял шлем и вытер вспотевший лоб рукавом стеганого кафтана, поддетого под доспехи. Только вкладывая меч в ножны, он заметил алую струйку, засохшую на клинке. «Час от часу не легче», – мрачно подумал рыцарь.

Темнота преддверия и приглушенный гвалт, доносившийся из-за тяжелой двери, успокаивали его. Он обвел взглядом бледное лицо синьора из Тоди, вздувшиеся желваки на скулах подесты, недовольно поджатые губы купца, гадая, что заставило каждого из них ввязаться в это святотатственное предприятие. Впрочем, купец, надо думать, не погнушается распродать святые мощи, хотя бы и останки родного брата, по косточкам.

Из нефа донесся голос:

– Торопитесь. Несите гроб сюда.

Двое братьев, главный зодчий фра Элиас и его прислужник, ожидали, стоя по сторонам главного алтаря. Факелы, пылавшие на колоннах за их спинами, напомнили Симоне обещанное ему епископом адское пламя. От их света тень фра Элиаса протянулась через всю церковь, во много раз превзойдя ростом щуплого заговорщика, устроившего похищение. Лицо у Симоне разгорелось, хотя в церкви гуляли холодные сквозняки. Он задумался, не даст ли ему Элиас отпущение, пока они еще в церкви. Впрочем, грех они разделили поровну. Симоне, имея на душе смертный грех, боялся встретиться с разъяренной толпой, ожидавшей снаружи.

Четверо вступили в неф и увидели, что алтарь сдвинут с основания, а под ним в камне зияет глубокая яма. Мужчины поставили гроб на веревки, разложенные параллельно краю, и с помощью братьев опустили его в саркофаг. Концы веревок скинули следом. Затем Элиас потянул одну из миниатюрных витых колонок на алтаре. Раздался щелчок, и тяжелый каменный блок со скрежетом повернулся, закрыв отверстие. Монах ногой разровнял землю вокруг мраморного основания и разгладил следы подошвой сандалии.

– Рабочие уже начали мостить апсиду, – сказал он. – Завтра здесь уложат плиты. Следов не останется. Никто не узнает, где он покоится.

Монах упал на колени перед алтарем, склонил голову перед невидимым уже саркофагом.

– Ни следа, отец Франческо, – повторил он шепотом, с довольством человека, хорошо исполнившего свое дело. – Ваша тайна принадлежит вам.

Симоне вспомнилось собрание во дворце Джанкарло. Как этот брат Элиас доказывал, что мощи следует скрыть даже от истинно верующих, чтобы защитить от охотников за реликвиями. Он уже тогда усомнился в его искренности. Рыцарь скорее готов был предположить, что Элиас так и не простил своего поражения на выборах после смерти святого Франциска. Братство пожелало видеть генералом ордена другого брата, человека возвышенной души, но не обладающего и той долей административного таланта, какая у фра Элиаса крылась в одном мизинце. Впрочем, его поражение превратилось в победу, когда папа обратился к нему с личной просьбой построить эту базилику. А теперь Элиас обратил свой утешительный приз против обидчиков, скрыв самые почитаемые орденом реликвии так, что их уже не найти. В другой раз братья дважды подумают, прежде чем голосовать против него.

Разгладив землю, Элиас обратился к своему прислужнику:

– Принеси сундучок, фра Иллюминате.

Юноша скрылся в тени трансепта и почти сразу возвратился с маленьким золотым ковчежцем. Подняв крышку, Элиас достал оттуда перстни, украшенные резными голубыми камнями. Один он надел себе на палец, пока его помощник раздавал такие же перстни остальным.

– Сегодня основано Compari della Tomba – братство Гробницы, – произнес Элиас. – Поклянемся же под страхом смерти не выдавать, где лежат его кости.

– И смерть также всякому, кто откроет это место случайно, – сумрачно добавил Джанкарло. – Господь нам свидетель.

– Господь нам свидетель, – повторили за ним все. Они вскинули украшенные перстнями кулаки к свету факела, сдвинули руки. Каждый пальцами обхватил запястье другого.

– Аминь. Да будет так, – провозгласили они в один голос.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГРИФОН

1

Феста ди Сан-Ремиго, 1 октября 1271 года

Поднявшись по извилистой тропе к своей хижине, брат Конрад нахмурился. Беличий хвост, свесившийся с оконного карниза, и сердитое цоканье предупреждали его, что явился гость и что он не из людей Розанны.

– Тс-с, серый братец! – упрекнул он, сваливая с плеча вязанку хвороста. – Незнакомца встречай, как встретил бы меня. Быть может, это один из ангелов Господних.

Отшельник взял белку в ладони и легонько подбросил на темный ствол ближайшей сосны. К тому времени, как Конрад вошел в дверь, зверек успел взлететь до самой вершины.

Равнодушный к беличьей брани посетитель спал, уронив голову на стол. Лицо его было скрыто куколем. Конрад одобрительно хмыкнул. Если уж придется из вежливости поддерживать беседу, хорошо, что собеседник способен говорить о духовном. Кожаные сандалии гостя и его новенькая серая ряса понравились ему меньше. Скорее всего, конвенту ал, из тех, что живут в монастыре, как черные монахи, а не лишенный корней сын святого Франциска. Жаль, если беседа сведется к старому спору о природе истинной бедности. Конрад устал от этих ссор и научился их остерегаться: они не приносили ему ничего, кроме боли.

Он притащил в хижину собранный с утра хворост, держа вязанку за жгут из тонких лозин. Осенью солнце рано прячется за вершины Апеннин, и к ночи в горах холодает. Отшельник принес несколько горстей сухой листвы, сосновых шишек и опавшей хвои, сложил растопку в очаге, выложенном плоскими камнями посреди комнаты. В ответ на стук его огнива из угла донесся сонный голос:

– Брат Конрад да Оффида?

Голос был на удивление высоким, как у мальчика-певчего до того, как созревание сделает его хрипловатым и неуверенным.

Как видно, гость был послушником, притом совсем юным. По уставу орден не принимал кандидатов моложе четырнадцати лет, но власти часто забывали об этом запрете.

– Да, я брат Конрад, – отозвался он. – Мир тебе, юный брат.

Он так и стоял на коленях перед разгорающимся огоньком.

– И тебе. Меня зовут Фабиано.

Ребенок утер нос кулаком, отчего слова его прозвучали невнятно.

– Хорошо, Фабиано. И добро пожаловать. Когда огонь разгорится, я сварю суп. В котелке у меня замочены бобы фавы.

– Мы тоже принесли еду. Сыр, хлеб и виноград. Мальчик ткнул большим пальцем в сторону подвешенного к стропилам мешка.

– Мы?

– Меня привел сюда слуга моны Розанны. Хозяйка прислала к ним еды про запас – на случай, если у вас не хватит на себя и на гостя.

Конрад улыбнулся:

– Эта дама неизменно любезна и заботлива.

Шишки горных сосен уже громко трещали в огне, наполняя комнату смолистым ароматом. Дым плавал под почерневшей дранкой крыши и неспешно уходил в отверстие дымохода. Языки пламени отразились в темных глазах гостя, спелыми оливками блестевших из глубины куколя. Конрад поставил на огонь котелок и отвязал мешок с припасами. Розанна, благослови, Боже, ее щедрую душу, прислала и несколько луковиц. Одну он разрезал, чтобы съесть сырой с хлебом, остальные покрошил в суп.

– Кто послал тебя к моне Розанне?– спросил Конрад.

– Мои наставники из Ассизи. Они велели мне найти ее в Анконе, а под Анконой я встретил двух братьев, которые рассказали, как отыскать дом синьоры. Мне показалось, ей стало очень любопытно, когда я сказал, что меня послали к вам...

Замечание повисло в воздухе, как невысказанный вопрос.

– Мы вместе росли, – объяснил Конрад, – почти как брат с сестрой. Она... то есть они с мужем до сих пор помогают мне, когда могут.

Обрывки воспоминаний проплыли в сознании: двое детей, деливших пополам галеты, сидят на конце мола, болтая ногами над водой. Картина сразу распалась на куски, как дробились в воде их отражения тем давним полуднем, потому что гость продолжал болтать.

– Вы сирота? Поэтому жили в их семье? Конрад раздул щеки, потихоньку отдуваясь.

– Что было, то прошло, – строго сказал он.

Вот тебе и беседа о духовном! Он бы не замедлил оборвать этот разговор, но у Фабиано был такой разочарованный вид, что отшельник добавил:

– Да, мой отец был анконским рыбаком. Бог забрал его, послав бурю, когда я был совсем мал. Родители моны Розанны взяли меня к себе. Они сочли, что мне следует дать образование, и в пятнадцать лет передали меня братьям. Теперь, четырнадцать лет спустя, я здесь, и это – вся моя история.

Он помешивал суп, и глаза немного слезились. Он вытер их рукавом и собирался сказать что-то о луковом запахе, но мальчик опередил его.

– А мать ваша где была?

– На небесах, несомненно. Отец рассказывал, что, дав мне жизнь, она умерла, призывая Благую Деву.

Запах вареных бобов наполнил хижину. Мальчишка глубоко вдохнул и поскреб в затылке.

– Мне нравится слушать рассказы о жизни людей. Я бы хотел всегда странствовать по миру, собирая такие истории, как фра Салимбене. Вы знаете фра Салимбене?

Конрад поджал губы.

– Не этого брата тебе следовало бы почитать примером, – промолвил он. – Скажи-ка лучше, зачем ты меня искал?

Он заглянул в темные глаза, в которых вдруг сверкнули слезы сочувствия, и все понял.

– Брат Лео? – сам ответил он на свой вопрос.

– Да.

– Он умер в мире?

– Воистину, в той самой хижине, где скончался святой Франческо.

– Должно быть, его это утешило.

Отшельник присел на пятки. Кончина друга и наставника не была неожиданной. Как-никак, Лео прожил больше восьми десятилетий. И все же его смерть была ударом.

Кто в силах проследить промысел Божий? Лео молил забрать его вместе с учителем, святым Франциском, однако Господь послал ему еще полвека жизни трудов и писаний. Маленький инок стал для основателя не только учеником, но и сиделкой: сам менял повязки и втирал мази в язвы, проступившие на руках, ступнях и на боку после видения на Монте Ла Верна. Он же был и секретарем, и исповедником святого, и если бы стремился к власти, то стал бы самым влиятельным лицом в ордене. Но Франциск избрал его спутником именно за чудную простоту. По излюбленной привычке давать прозвища, он перекрестил Лео-льва во fra Pecorello di Dio – Ягненочка Божьего.

Даже молодые братья, каким был Конрад, слышали о его знаменитой стычке с Элиасом после смерти Франциска, когда Лео разбил огромную вазу для пожертвований, собранных генералом ордена на строительство новой базилики. За непокорность Элиас приказал бичевать его и изгнать из Ассизи. Лео удалился в глушь и там писал трактаты, обличая слабости и пороки братии. Он стал совестью ордена, хранившей устав и заветы святого Франциска, и тем внушал ненависть партии конвентуалов.

Конрад задумался, способен ли фра Бонавентура, нынешний преемник Элиаса, подняться над старой ссорой.

– Генерал достойно похоронил брата Лео? – спросил он.

– О да. В базилике, рядом с его товарищами. Говорят, эта высшая честь.

– И он ее заслужил, – добавил Конрад.

Пока Конрад мешал похлебку, мальчик откинул капюшон. Черные, коротко остриженные волосы едва прикрывали мочки ушей. В миндалевидных глазах застыла настороженность испуганного олененка, а длинные ресницы еще подчеркивали это выражение. Молочно-белая кожа на щеках и на висках была такой прозрачной, что даже в полумраке Конрад различал узор жилок. Мальчик широко улыбнулся, дрогнули ноздри прямого длинного носа. « Благородный нос, – подумалось Конраду. – Малыш явно слишком миловиден, чтобы жить среди старших братьев, в особенности тех, что избрали образ жизни черных иноков. Одному Богу известно, какому множеству монашеских пороков они научились подражать».

Увидя, что Конрад перестал мешать варево, мальчик достал из-под стола свой мешок и извлек из него скатанный пергамент.

– Мой наставник в послухе велел передать вам это письмо. Фра Лео настаивал, чтобы оно непременно было вручено вам после его смерти.

Отшельник развернул перед огнем свиток выделанной овечьей кожи и несколько раз просмотрел.

– Что там говорится? – спросил Фабиано.

– Письмо не запечатано. Меня удивляет, что ты его не прочел. Разве наставник не обучил тебя грамоте?

– Немного. Я сумел разобрать только несколько слов. Я попросил прочитать его братьев, которых встретил по дороге, но те сказали только, что там... ничего интересного.

Конрад возвел глаза к небу. Мальчик совершенно лишен скрытности. И может быть опасен в своей наивности.

– Те братья назвали себя? – спросил он.

– Нет. Но один из них был стар, как само время, а у второго светлые волосы, если вам это о чем-то говорит.

Конрад прикусил губу.

– Ничего не говорит.

Оставалось только надеяться, что ребяческое недомыслие посланца не приведет к беде. Он еще раз просмотрел пергамент.

– Может быть, ты мне скажешь, интересно это письмо или нет, – обратился он к мальчику. – В нем содержится добрый совет, какой мог дать и Лео, но брат, которого я знал, написал бы иначе. Повернув пергамент к свету, он прочел вслух:

– «Конраду, брату моему во Христе, фра Лео, его недостойный сотоварищ, шлет должное почтение во Господе». Пока это похоже на Лео. Но слушай дальше: « Вспомни, как мы наставляли тебя изучать и познавать. Прочти глазами, восприми разумом, ощути сердцем истину легенд. Servite pauperes Christi».

Конрад повернул пергамент к Фабиано.

– «Служи беднякам Господа»?

Он помолчал, давая мальчику осознать значение этих слов, потом, махнув рукой, закончил чтение: «Писано в Ассизи на четырнадцатом году правления Бонавентуры да Баньореджо, генерала ордена братьев миноритов».

Отшельник поскреб ногтями затылок.

– Лео никогда не посоветовал бы мне «изучать» даже описания жизни святого Франциска, если их он подразумевает под «легендами». Франциск проповедовал, что ученые даром тратят время, которое лучше было бы отдать молитве. Что до служения бедным, то сам Лео и отослал меня в эти горы. А теперь советует посвятить себя служению? Мне это кажется странным. Он чиркнул ногтем по пергаменту.

– И даже почерк не его. Буквы крупные и кривые. Лео писал тонко и изящно.

Отшельник последний раз повернул пергамент к огню. Буквы окружала овальная рамка, но тусклый свет не позволял разглядеть тонкостей узора. Лео не стал бы требовать непременной доставки пустого послания, однако прочтя письмо, Конрад невольно согласился с мнением странствующих братьев.

Он бросил пергамент на стол, позволив ему снова свернуться в трубочку. Быть может, пустословие одряхлевшего старца? Но в голове Лео хранилась не одна тайна. Приняв во внимание незнакомый почерк, можно даже предположить, что письмо подделано Бонавентурой, но с какой целью? Однако мальчик явился из Сакро Конвенто, главной обители ордена, и одного этого было довольно, чтобы наполнить Конрада опасениями.

– Давай-ка накормим тебя и уложим спать, – предложил он наконец. – Ты проделал утомительный путь.

Ночью он сможет поразмыслить над письмом в надежде, что рассвет прояснит его разум.

Он наполнил из котелка две деревянные миски. Тем временем Фабиано медленно расчесывал пятерней черные пряди, отчего они встали дыбом, как ежовые иголки.

– Вам жаль было с ней расставаться? – спросил он наконец.

Но Конрад не собирался бередить старую рану. Он приложил палец к губам.

– За едой нам следует соблюдать молчание, маленький брат. Наш основатель наставлял братьев хранить молчание с вечера до рассвета. Для одного дня разговоров уже достаточно.

Лео, хитрый ублюдок, знал с самого начала. Все эти сорок пять лет просидел на тайне, как наседка на яйцах, так мог бы теперь унести ее с собой в могилу, как порядочный человек. Но нет, понадобилось передать свою протухшую кладку такому же мятежному отшельнику.

Фра Иллюминато прихлопнул севшего на руку комара и пожалел, что нельзя так же просто избавиться от отшельника. Придержав ослика, он промокнул лоб рукавом. Даже октябрьское солнце высасывает у путника силы, особенно если путник не первой молодости. После смерти Лео он последний из поколения братьев, знавших святого Франциска при жизни.

– Мне нужен отдых, фра Дзефферино, – обратился он к спутнику. – Мои хрупкие кости не выдержат больше дорожной тряски.

– Как пожелаете, падре.

Младший инок перекинул ногу через холку осла и встал на землю, после чего помог сойти старику.

Иллюминато уперся кулаками в бедра и выгнул спину, потягиваясь, как старый кот. Передернул плечами и, хромая, прошел несколько шагов до гребня подъема.

– Какое великолепие, – проговорил он, взмахом руки охватывая долину, выточенную в холмах рекой Тесио.

Гордые ломбардские тополя рядами выстроились вдоль дороги, как часовые, в золотых шлемах осенней листвы. Среди вечной зелени окрестного леса виднелись буроватые пятна горных дубов. У подножия холма кирпичную колокольню церкви обступили деревянные домики, и где-то между их стенами скрывалась развилка: на северо-запад уходила дорога в Губбио, на запад – в Ассизи.

Спутник Иллюминато держал в одной руке поводья обоих осликов, а другой отмахивался от мухи, нацелившейся на его окруженную соломенными волосами тонзуру.

– Будем сегодня спать в Фоссато ди Вико? – спросил он. – У меня в тамошнем соборе приятель каноник.

– Спать? Нет, Дзефферино, – отозвался монах. – До завтра тебе спать не придется.

Дзефферино удивленно скосил на старика голубой глаз.

– Нам нельзя терять времени, – пояснил тот. – Не жди меня, поезжай в селение. На холме против церкви увидишь палаццо. Спроси там синьора Джанкарло и скажи, что вечером с ним будет переписчик.

– Переписчик?

– Он поймет. Еще попроси его, ради того же имени, заменить твоего осла на свежего коня, по возможности быстроногого. – Старый монах кивнул на развилку дорог под холмом. – Скачи как сумеешь скоро по северной дороге в обитель братии в Губбио. Передай синьору настоятелю, что если с гор спустится отшельник Конрад и остановится у них на отдых, его надо задержать – силой, если придется. Я продолжу путь в Ассизи и предупрежу генерала ордена.

– Как настоятель узнает этого отшельника? Иллюминато потер поросший волосами нос, глаза его блеснули.

– Ба! Он фанатик, один из вонючих изуверов, в своей гордыне подобных Нечистому, который никогда не моется. Они узнают его по запаху прежде, чем увидят. К тому же он отрастил черную бороду, словно безбожный сарацин, и косматую гриву там, где прежде была монашеская тонзура.

Он с отвращением сплюнул в дорожную пыль и прибавил:

– Еще с ним может быть мальчишка, но тот не доставит хлопот. Пусть настоятель задержит и его.

Иллюминато взял из рук спутника повод.

– Иди же, брат, да направит тебя Господь. Каждому из нас воздастся за эти труды.

Он проводил взглядом Дзефферино, погонявшего осла вниз по склону, пока и всадник, и скакун не скрылись за поворотом дороги. Сам он начал спускаться более умеренным шагом, ведя ослика за собой. Его жилистые бедра и тощие ягодицы могли бы потерпеть еще, однако старик счел, что его плоть претерпела на сегодня достаточно страданий. Не предупреждал ли он Элиаса много лет тому назад не спорить с этим докучливым недоростком Лео? Пусть себе брюзжит, говорил он. Но то было в 1232-м, когда Элиас, опьяненный новой властью – наконец-то стал генералом ордена! – вышиб Лео из Ассизи и тем же ударом создал раскол, зияющий теперь, как адская бездна, готовая поглотить обе партии ордена.

Монах стиснул обломки зубов, скрипнул ими во вспыхнувшей заново злобе на Лео и – неожиданно – на самого себя. Надо было просто отобрать у мальчишки письмо. К старости он стал туго соображать. В палаццо он попросит у старого синьора пергамент. Надо переписать письмо, пока еще не все стерлось в памяти. Старый Джанкарло носит перстень братства; он не пожалеет усилий, чтобы погасить возникшую их тайне угрозу.

2

Конрад и Фабиано закутались в свои плащи и улеглись, свернувшись, по разные стороны очага. Отшельник лежал, глядя, как цвет потолка сменяется с зеленоватого на серый, и слушая ровное, легкое дыхание мальчика. По углам шуршали мыши, вышедшие на поиски хлебных крошек. Ночные охотники покрупнее бродили в зарослях за стеной, а с дальнего пруда доносился непрестанный лягушачий хор. От холодного порыва ветра Конрад вздрогнул. В иные ночи глубокий сон мешал ему заметить сквозняк и шорохи ночных тварей.

Но сегодня ему не спалось. Мысленно он снова и снова перечитывал послание Лео. Все в нем было не так – почерк, слова, даже желтоватый, как свежие сливки, пергамент, на котором оно было написано. Лео почитал мадонну Бедность не менее страстно, чем сам святой Франциск. Будь у него деньги, он не стал бы тратить их на дорогую кожу ягненка. Нет, он отдал бы их какому-нибудь бедняку.

К тому же Конрад не знал, что думать о посланце. Ему не верилось, чтобы Лео доверил важное послание бесенку из Сакро Конвенто. Никому из главной обители наставник его не доверял. В последние десятилетия он тщательно скрывал свои трактаты от других братьев из страха перед конфискацией. Даже Конраду, которого считал своим духовным сыном, отдал всего один свиток. Остальные Лео хранил в монастыре Бедных женщин в Сан-Дамиано. Туда не было ходу ни одному мужчине, кроме отца-исповедника, и рукописи там были надежно скрыты от ищеек Бонавентуры.

С другой стороны, Фабиано выдержал опасный переход через Апеннины и сумел отыскать отшельничью хижину Конрада. Способный мальчуган. И он говорил как о знакомом о брате Салимбене, хотя Конраду не понять, что общего у этого головастика с той старой жабой.

Он припомнил жирного хрониста, посетившего Сакро Конвенто среди своих бесконечных странствий. Целый день вокруг Салимбене толпились любопытные братья, жадно слушавшие его хвастливые россказни. Конрад с отвращением вспоминал его тучное брюхо, свисавшие на плечи щеки и потную розовую лысину – плоды обильных пиршеств при дворах знатных синьоров.

Переведя взгляд на остывающие угли очага, отшельник заметил, что юный Фабиано тоже дрожит. Ребенок, конечно, не привык к холодным ночам высокогорья. Повернувшись на бок, Конрад принялся раздувать тлеющие угли, пока вверх не взлетела россыпь ярких искр. Тогда он подбросил хвороста и развел новый костерок.

– Не надо! – вскрикнул вдруг Фабиано. Конрад опешил. Чем он мог напугать мальчика?

– Чего «не надо»? – тихо спросил он.

Послушник не отозвался, и Конрад понял, что тот кричал во сне. Кошмар приснился. Ноги мальчика дергались под плащом – спящий убегал от невидимой опасности.

Конрад склонялся над мальчиком, пока тот не затих. Только тогда и отшельник закрыл глаза. Раздражение, от которого сводило внутренности, отступило, сердцебиение успокоилось, встревоженные мысли улеглись.

Он не сознавал, много ли прошло времени, спал он или бодрствовал, когда под веками у него стало разрастаться голубоватое сияние. Два инока, одетых в лохмотья, окутанные сапфировым светом, склонились над ним. Младший из братьев опустил изъязвленную руку на плечо старшего.

– Конрад, – позвал его тот, чья тонзура белела сединой.

Губы говорящего не двигались. Голос был полон нежности и любви, от которых зазвенела каждая жилка в теле отшельника. Он узнал своего наставника, а рана на руке второго подсказала, кто его спутник.

– Брат Лео! Брат Франческо!

Он хотел заговорить, но ни звука не слетело с его губ.

– Открой истину в легендах, – повторил Лео суть своего послания.

Слова его эхом отдались в мозгу Конрада, хотя старик, казалось, скорее думал, чем говорил.

– Так это ваше письмо? Оно так не похоже...

– Не обижай гонца. Она исполнила трудную задачу. Будь снисходителен к ее незрелым летам. Тебе еще понадобится ее помощь в грядущих трудах.

– Она?! Ее помощь?

Он сел рывком и уставился через очаг на Фабиано, обратившего к огню узкую спину. Как он прежде не заметил изгиба бедер?

К видению святых следует относиться серьезно. Голоса, услышанные в молитвенном экстазе или в глубоком сне, всегда вещают истину. И теперь они объявили, что ему нельзя оставаться в одной хижине с Фабиано. Ибо разве не предостерегал святой Хризостомо: «Через женщину проникает дьявол в сердце мужчины»?

Конрад положил в огонь последнюю сухую ветку, накинул свой плащ на сонную фигурку и на цыпочках прокрался по соломе к двери. Мыши разбегались у него из-под ног.

Холодный воздух ужалил щеки и уши. Отшельник прижался к стене у дверного проема, обхватил руками колени и возвел глаза к ясному морозному небу. «Лео, что вы делаете со мной? Вы ведь знаете, я не имел дела с женщинами!»

Он был подростком, когда покинул семью Розанны, и с тех пор едва ли хоть раз заговаривал с женщиной. В то последнее лето у него даже от ее загадочной улыбки, от намекающего блеска темных глаз стучало в висках и заходилось сердце. За прошедшие с тех пор годы он привык благословлять боль разлуки как посланную ему Господом во спасение. Им даже не дали попрощаться. В тот день, когда отец Розанны так внезапно отправил его в обитель братьев в Оффида, девочка, по словам ее матери, была нездорова и не могла выйти к завтраку.

Сияющие глаза молодой лани вспыхнули в нескольких шагах от хижины.

Чара – так он назвал ее еще олененком за необыкновенную легкость порывистых движений. Впервые с тех пор, как прочел письмо Лео, Конрад улыбнулся, радуясь, что хоть что-то осталось неизменным.

Он протянул руку, и лань подошла к нему. Отшельник почесал жесткую гривку на шее, из которой каждую неделю извлекал клещей, потом мягко оттолкнул животное. Вот единственное создание женского пола, в обществе коего пристало находиться брату-отшельнику. «Храни меня, Боже, от общества женщины», – молился он, пытаясь снова задремать.

Обычно Конрад радовался рассвету – времени, когда он вдыхал чистый прохладный воздух и присоединял свои молитвы к хору просыпающихся воробьев и воркованию горлиц. Но сегодня, едва первые лучи рассвета просочились сквозь осеннюю листву, мысли его вскипели ключом.

«Если Фабиано девица, – он, – объясняет его беззастенчивое любопытство. Но как мог Лео сказать, что ему понадобится помощь этого любопытного и болтливого создания? »

Он вспомнил: Лео любил и почитал святую Клару. Основательница обители Бедных женщин выказала несокрушимую стойкость, придерживаясь после смерти Франциска доктрины бедности тверже, чем иные братья. Прикованная к постели, истощенная постом и умерщвлением плоти, она держалась за жизнь еще тридцать лет, пока святой отец не одобрил наконец составленный ею суровый устав Бедных женщин. Спустя два дня после того Лео преклонил колени у ее жесткого ложа в Сан-Дамиано и горестно наблюдал, как она поцеловала папскую грамоту и отпустила наконец усталую душу. Но этот блуждающий огонек, Фабиано, эта сопля, что у нее общего с блаженной Кларой, кроме, разве, принадлежности к тому же полу?

Лео рассказывал и о другой женщине – о богатой вдове, которая ухаживала за святым Франциском на смертном ложе. Много лет после того она помогала и Лео, жертвовала ордену деньги на облачение; после того, как его ряса превратилась в лохмотья, давала ему приют в годы изгнания. Донна Джакома дей... словом, из какого-то предместья в ее родном Риме.

Конрад потер замерзшие щеки, обдумывая новую догадку. Донна Джакома, покровительница Лео, конечно могла, и даже с радостью, снабдить его всем, потребным для письма, если она еще жива. Она, должно быть, одних лет с Лео – со святым Франческо она встретилась уже вдовицей. Да, если пергамент – ее дар, дело кажется не таким сомнительным.

Конрад услышал, как послушник – или послушница? – зашуршал внутри хижины соломой. Он спрятал голову и притворился спящим. Фабиано показался в дверях и тут же скрылся за кустами. Конрад устоял перед искушением проследить за ним глазами и проверить, присел ли его гость на корточки или остался стоять.

Был еще один способ проверки, но Конрада он ничуть не привлекал. Как всякий семинарист, он читывал «De Соп-temptu Mundi»[2] папы Иннокентия и еще помнил пассаж, выражавший отвращение понтифика к менструальной крови: «Зерно, коего она коснется, не взойдет, кусты увянут, трава засохнет, деревья уронят плоды, и пес, лакавший ее, взбесится». Если Фабиано девица, и если она уже достигла зрелости, и если, на удачу, у нее как раз теперь месячное кровотечение, ему довольно будет потом осмотреть то место.

При одной мысли об этом к горлу отшельника подступила кислая тошнота и в животе все перевернулось, точно как в тот день, когда он впервые услышал от Розанны об этом проклятии женщин, и позже, когда столкнулся на юге с ведьмой, которая, по слухам, примешивала месячную кровь к приворотному зелью. Ему как раз исполнилось одиннадцать, когда Розанна – она была годом старше – объяснила, почему сегодня не может бежать с ним взапуски до вершины холма. Она словно за одну ночь повзрослела тогда, и с тех пор он всегда смотрел на нее снизу вверх.

Конрад решился. Он не станет пачкаться с этим скотским проявлением женственности. Поднявшись на ноги, он сам удалился от хижины – в противоположном направлении. Выяснить, что представляет собой его послушник, придется каким-нибудь другим способом.

Когда они столкнулись в дверях, Фабиано кивнул ему довольно сумрачно. Кивком пригласив гостя к столу, Конрад потянулся за плетенкой с припасами. Он налил воды из глиняного ведра в две чашки, разрезал пополам лепешку и положил на каждый ломоть сыра и виноград. При этом он непринужденно обратился к Фабиано:

– Что, послушников в Сакро Конвенто по-прежнему наставляет брат Хиларион?

– Что, теперь уже можно нарушить молчание? Кажется, вопрос отшельника не столько удивил, сколько обидел Фабиано.

– Фра Конрад, если вы хотите что-то узнать, просто спросите меня. Ясно, вы уже поняли, что я женщина, так к чему эти неуклюжие ловушки?

– О чем ты? – спросил Конрад, отчего-то сильно смутившись.

– Я просыпаюсь и вижу на себе второй плащ, а вас – спящим на улице. И что я должна думать? Великодушный мужчина догадывается, что делит ночлег с женщиной, и отдает ей свою накидку. За что я ему благодарна. С другой стороны, безмозглый мужчина готов закоченеть в страхе заразиться, словно оспой, женскими несовершенствами, и спасается бегством, оберегая свою чистейшую душу. За что позвольте не благодарить!

Она зубами впилась в ломоть лепешки, словно сожалея, что не может укусить собеседника.

– Я вас правильно поняла?

Бледная кожа ее щек и шеи порозовела, и глаза угрожающе вспыхнули. У Конрада тоже загорелись щеки. От такой прямоты он потерял дар речи. Она разгадала его нехитрую уловку – ну что ж! – но где в ее упреке почтение к иночеству? Право, ему следовало бы рассердиться – если не за себя, то за свой сан.

– На самом деле меня зовут Амата, – продолжала она, не дав ему возмутиться. – Фабиано зовут – или звали – моего брата.

За едой она вертела присланный Лео пергамент, не прекращая жевать и болтать.

– Следовало бы сказать – сестра Амата. Я сестра-служка в Сан-Дамиано. Управляющий знатной дамы прислал в обитель это письмо, и мать настоятельница доверила его мне. Я часто исполняю ее поручения. – Она гневно сверкнула на него глазами. – Представляете ли вы, брат, как опасно даже мужчине, даже монаху в одиночку пересечь эти горы? Если банда разбойников поймет, что им попалась женщина... а не просто кошель серебра или пара новых сандалий, лучше бы мне вскрыли глотку, как крепостные ворота! Жизнь была бы тогда хуже смерти, хуже даже вечной погибели.

– Остерегись, дитя. Ты богохульствуешь, – остановил ее Конрад. – Ничто не может быть хуже, чем лишиться навеки видения Благодати.

Амата ехидно скосила на него взгляд.

– Я знаю, о чем говорю, брат, а насчет вас не уверена. Сколько лет вы не видели настоящей жизни? И не зовите меня «дитя»! Мне скоро семнадцать. Если бы я не попала в монастырь, у меня бы уже не один малыш за юбку цеплялся. – Она улыбнулась, но улыбка была не из приятных. – Ваша Розанна в мои годы ведь была уже замужем?

Теперь покраснел Конрад. Лучше бы она не задевала Розанну. И так ей слишком много известно.

В самом деле, его подруга припозднилась с замужеством – ей тогда было шестнадцать. Он уже два месяца жил с монахами, когда пришло известие. Родители обручили ее с купцом Квинто, писала она и просила молиться за нее и благословить. Он несколько дней постился, наказывая себя за мысли, которые пришли ему в голову над тем письмом. А молиться смог только много времени спустя.

Амата локтем развернула на столе пергаментный свиток, в то же время свободной рукой запихивая в рот виноградины. И озадаченно вздернула брови. Гнев ее растаял мгновенно, как высыхают слезы у младенца, которому показали новую погремушку.

– Тут что-то написано? – спросила она, ведя пальцем по кайме, окружающей послание Лео. – Вот, по-моему, М, а здесь А?

– Где? Дай взглянуть.

Конрад выдернул у нее из-под локтя пергамент и бросился к двери. На свету стало видно, что рамка состоит из крошечных буковок, и в этих мелко написанных словах Конрад узнал руку Лео. Он поворачивал лист, отыскивая, откуда начать чтение, но отрывочные фразы не складывались в связное послание. Первым, кажется, шел приказ, которым оканчивалось письмо: «Servite pauperes Christi».

Конрад бормотал себе под нос, разбирая почерк:

– «Служи беднякам Господа. Фра Джакоба знает, что есть истинное послушание. Кто искалечил спутников? Откуда серафим? Первый Фома отмечает начало слепоты; «Завет» проливает первый луч света. В ладони мертвого прокаженного гвоздь истины. Servite pauperes Christi».

Он прошел полный круг по краю письма, но смысл его оставался так же темен, как при начале чтения.

– Зачем он пишет загадками? – спросила Амата.

– Думаю, если письмо непонятно мне, его не понял бы и Бонавентура, попади оно в его руки. – Отшельник скатал свиток и сунул за пазуху. – Это как раз понятно. Нужно просмотреть легенды и «Завет», которые упоминает здесь Лео, а значит, мне нужно в библиотеку Сакро Конвенто.

Всего лишь произнося эти слова, Конрад похолодел. Таких иноков, как он, существовавших в полной нищете, в монастыре отнюдь не принимали с распростертыми объятиями. Еще молодым монахом, оставаясь в обители, он нажил серьезные неприятности, заметив, что братия неправедно «приобретает».

– «Да не приобретут ничего в собственность, будь то дом, или земля, или что иное», – цитировал он «Правило жизни» святого Франциска. – Взгляните на нас в наших мягких одеяниях, с лоснящимися лицами и сладкой пищей. Мы владеем книгами. Мы владеем этим богатым монастырем. Нам недостает только жен!

То было семь лет назад, в 1264 году. Он тогда недавно вернулся из Парижа, а брат Бонавентура сменил прежнего генерала ордена, Джованни да Парма. Бонавентура не отличался терпимостью к ропщущим братьям, тыкавшим стрекалом в больные места. Он немедленно ознакомил молодого инока с сырыми подземельями, отрытыми глубоко под Сакро Конвенто. Если бы Лео не убедил Конрада дать обет жить уединенно и воздержаться от проповедей, он бы гнил там и посейчас – как тот же Джованни.

– Джованни да Парма – живой мученик, – Конрад.

Он привык беседовать сам с собой или с хвостатым приятелем, которого прозвал Серым Братцем, и забыл о сидящей у стола Амате. А когда поднял взгляд, то увидел, что она застыла, насторожившись, как встревоженный зверек.

– Все будет по воле Божьей, – проговорил он, словно поясняя свои слова. – Я должен отправится в Ассизи, сестра. Нынче же утром.

– Позвольте мне идти с вами? Вдвоем дорога безопаснее.

Конрад замешкался. Новая головная боль. Святой Франциск наставлял своих последователей никогда не путешествовать с женщинами и даже не есть с ними из одной посуды, как было заведено у знати. Поев с ней за одним столом, он, быть может, нарушил устав.

– Обещаю, я буду скромнее скромного, – добавила Амата, выпятив нижнюю губку, но Конрад заметил искорки, плясавшие у нее в глазах.

«Девчонка смеется надо мной, – подумал он. – Но она права – вдвоем безопаснее».

Теперь отшельник вспомнил другую версию устава Франциска, где говорилось, что не следует путешествовать с женщинами, «дабы не возбуждать подозрения». Но кто заподозрит монаха, путешествующего с послушником по имени Фабиано? Воистину святой даже приказывал своим братьям путешествовать по двое; одинокий странник-монах как раз и возбуждает подозрение, и два брата, которых Амата встретила по пути, не могли не заподозрить недоброго. Ему же не пришлось бы нарушать даже дух устава, потому что его нисколько не привлекала эта дерзкая на язык, непочтительная кроха. Опасаться плотского искушения не приходится.

– Смотри же, сдержи слово, – сказал он и огляделся, раздумывая, что взять с собой, а что прибрать перед уходом. И снова остановился в раздумье: – Ты не приметила – брат, которого ты просила прочесть тебе письмо, читал рамку?

– Мог. Старший поворачивал пергамент в руках. Я плохо сделала, что показала ему письмо?

– Боюсь, что так. Я не знаю, может ли оно навлечь на нас опасность, потому что не понял его. Но конвентуалы полагают, что всякое писание Лео ведет к мятежу, и кто знает, не правы ли они.

Он повозился в темном углу за столом и вытащил из-под лавки кувшин-урну.

– Тебе следует знать, где искать свиток – на случай, если мне не придется сюда вернуться.

Сняв крышку, он извлек наружу продолговатый сверток. В комнату просочился запах тухлой рыбы – утешительный запах для Конрада, которому он всегда напоминал об отце и доках Анконы. Осторожно сняв обертку из промасленной кожи и размотав несколько слоев бесцветного холста, отшельник наконец докопался до рукописи и расправил ее на столе. Амата пощупала пальцами материал.

– Это называется «бумажный свиток», – Конрад. – Брат Лео рассказывал, что этот новый материал завозят из Испании – для той же дамы, которая, как я догадываюсь, передала свиток в Сан-Дамиано. Ему понравился. Не надо выскребать, как пергамент, и глаже, и страницы всегда в порядке. Он прислал мне его прошлой весной, поняв, что ему осталось немного времени. Просил сделать копии этой хроники для братьев-спиритуалов, скрывающихся в Романье и в Маршесе. Нас всего горстка, но только мы храним живую истину.

– Какую истину?

– Истинную историю братства миноритов после смерти святого Франциска. Как ни печально, наш орден стал подобен чудовищному грифону. Наполовину орел, он расправляет крылья святости и ревностного служения. Я мог бы назвать десятки братьев, вознесшихся на этих крыльях. Но другая половина его львиная и скрывает когти жестокости и несправедливости. Лео был свидетелем тому, что пришлось вынести братьям, оставшимся верными уставу. Эли-ас, став генералом ордена, многих из них заключил в тюрьму и подверг пыткам, и даже лишил жизни брата Цезаря Спирского; Кресчентиус же, пришедший вслед за Элиасом, рассеял их партию. Иных он послал на мученичество в Малую Армению. Бонавентура...

– Но ведь фра Элиас построил базилику! – перебила Амата, – и целый свет стекается в Ассизи, чтобы увидеть ее!

Конрад медленно выдохнул и напомнил себе о добродетели терпения. Как видно, эта Амата мало что знала о расколе ордена. Ей многому следовало бы научиться, прежде чем она сумеет оказать обещанную Лео помощь. Конрад заговорил снисходительно, как школьный учитель:

– Хотя Элиас был из всех братьев, кроме Лео, наиболее близок святому Франциску, он не постиг главного в жизни основателя. Франциск в своем смирении просил похоронить его за городской стеной, на Колле д'Инферно, куда вывозят городские отбросы и тела казненных преступников. И что же сделал Элиас? По его настоянию весь склон холма был пожертвован ордену – ордену, который ничем не владел при жизни своего основателя, – и он выстроил там самую величественную базилику христианского мира – колоссальный мавзолей для того, кого в народе звали il Poverello – Беднячок Божий! Вот до чего скудно было его понимание!

Амата оживилась.

– Да, и я знаю про Колле д'Инферно! – воскликнула она. – Мой дедушка Капитанио был среди тех, кто отдал склон брату Элиасу.

Конрад недоуменно уставился на диковинку, восседавшую на дальнем конце стола. Сперва оказывается, что она знакома с таким мирским братом, как фра Салимбене, а теперь эта служанка беззастенчиво уверяет, будто ее семья пожертвовала земли для великой базилики.

Амата обеими руками расправила свиток.

– Не лучше ли забрать его с собой? Мать настоятельница его бы спрятала.

– Нет, если нас с ним задержат, мы станем дровами для костра инквизиторов, а свиток пойдет на растопку. Я схороню его в этой урне. Только ты да я знаем, где он лежит, и если я не вернусь...

– О нет! – Амата замахала руками, как хозяйка, отгоняющая мух от котла сваренного пива. – Тут я не смогу вам помочь. Мне ведь не позволено бродить, где вздумается. Я единственный раз перебралась за горы.

– Один Бог знает, что вовлекло тебя в это дело, сестра, но если Он пожелает сделать тебя своим орудием, то даст тебе и средства.

Чтобы снова вложить манускрипт в урну, Конраду пришлось сначала извлечь оттуда холщовый сверток, перевязанный травяным жгутом. Сверток выскользнул у него из пальцев и развернулся на соломе. По полу разлетелись перья, рог для чернил, пемза, линейка, стилос и мелки. Покраснев от досады на свою неуклюжесть, Конрад нагнулся, собирая свои богатства.

– Как видишь, для изготовления копии у меня есть все, кроме пергамента. Я собирался просить мону Розанну каждый раз присылать мне с едой несколько листов.

Амата громко рассмеялась, но не над его неловкостью, как подумалось Конраду.

– И вы называете ученость тратой времени? Уж конечно, вы так не думаете!

– Вот как? И как твоя мудрость пришла к такому выводу?

– Видели бы вы свою рясу! Седалище и локти лоснятся куда сильней, чем колени. Вам так же привычно сидеть на заду, как любому писцу за конторкой.

Конрад не знал, смеяться ему или оскорбиться. И все-таки рассмеялся.

– Признаюсь, – сказал он, – я учился и участвовал в крупных диспутах в Париже. И собственные затевал. Мы, студенты, воображали, что где-то в хитроумных силлогизмах и схоластических спорах откроем ключ к мирозданию. У меня болит голова при одной мысли о том времени.

Он ухмыльнулся, выходя в огород за лопатой. «Я так и не узнал, сколько бестелесных душ могут уместится в суповой миске», – припомнилось ему.

– Подождите немного снаружи! – крикнула ему в окно Амата. – Мне надо заняться... женскими делами.

Конрад немедленно обратил к хижине спину. Опять женские дела! Он и так сегодня испортил себе аппетит, размышляя о них.

Он воспользовался передышкой, чтобы обратить взор в лес, где роса еще блестела миллионами крошечных огней.

Сейчас он понимал, как будет тосковать по этому лесу. Амата возилась целую вечность, но он уже не спешил отправиться в путь. Отшельник понимал, что полюбил эти места, как предчувствие небесного блаженства. Ему хотелось напоследок впитать в себя тишину, торжественность, которую он всегда ощущал здесь. Он решил, что дверь хижины надо будет оставить открытой на случай, если его лесным друзьям понадобится убежище. И задумался, станут ли они скучать по нему и не впал ли он в ересь, приписывая бессловесным созданиям человеческие чувства.

– Я готова! – наконец крикнула Амата. – И кувшин ваш тоже собрала заново.

Отшельник выкопал яму в углу, где стоял стол. Амата не сводила с него глаз, пока он опускал в углубление урну и забрасывал ее соломой. Она даже помогла придерживать на месте крышку, пока он собирал землю и утаптывал ее. Отмывая свой деревянный заступ, Конрад поразился, какая решимость отобразилась в ее лице. Прежде он в ней этого не замечал. Возможно ли, чтобы эта суетная сестра, при всей своей неуместной болтливости, обладала некоторой долей мужской отваги и твердости? И то и другое понадобится ей, решил отшельник, чтобы выстоять в приближающейся буре. А бурю он предчувствовал с такой же неизбежностью, как приближение зимы.

На миг ему представился образ отца, захлебывающегося в пенных гребнях темных валов.

«Помилуй Боже всех нас», – взмолился он.

3

Орфео Бернардоне промокнул лицо широким рукавом арабской туники, поскреб ногтями облепленный волосами загривок и поправил красную левантийскую шапочку, пустым кошельком свисавшую на одно ухо. В порту Акры солнце палило безжалостно, а этим утром еще и с моря не тянул обычный бриз, так что Святая Земля больше напоминала выжженную пустыню, чем Землю Обетованную. Моряк, щурясь, взглянул на ослепительно белые стены мавританских домов, на далекие купола дворцов и мечетей. Высокие пальмы шуршали и постукивали пучками листьев на верхушках тонких стволов, словно жаловались, что приходится тратить скудную тень на притулившихся внизу человечков.

– Ты просто чудо, Марко, – обратился он к своему приятелю. – Коиф сухой, будто только сейчас повязан. Вот только, – он потянул за светлый локон, показавшийся из-под покрывавшей голову молодого Поло темной ткани, – теперь не каждый волосок к волоску.

Паренек оттолкнул его руку.

– Начинающий купец должен сохранять хладнокровие, – заметил он. – Увидят, как ты потеешь, – считай, проиграл торг.

Они прошли под затененным навесом к пересекающимся базарным рядам. Орфео глубоко втянул в себя запахи чеснока, муската, корицы, индийского имбиря и тибетского мускуса. В Риме князья церкви, и светские тоже, отдавали целые состояния за эти пряности, а он здесь мог наслаждаться их ароматами на каждой утренней прогулке. Что за чудо Восток!

По базарной площади шныряли оборванные ребятишки; застенчивые женщины, кутавшие лица в чадру, несли на головах кувшины с водой, напоминая ему хозяек в родной Умбрии, так же носивших воду в селения на вершинах холмов. Только в сравнении с Акрой Умбрия была холоднее обетов девственницы. На припортовых улочках крестоносцы сталкивались локтями с сарацинами, черные мавры и евреи вели торг с армянами и христианами несторианского толка – всё, словно спицы в колесе, сходилось здесь к одному центру – деньгам. Подобно морякам, выброшенным на остров лотофагов, самые различные расы и народы скоро забывали здесь свои священные войны и джихады, забывали и родину, желая одного: вечно пребывать на этом блаженном берегу.

Орфео дивился не столько пестроте населения, сколько терпимости горожан. В его родной Умбрии человека могли отправить на костер за то, что его лохмотья оскорбляли какого-нибудь богатого епископа, или за то, что он в теологическом рассуждении уподобил Небеса кругу сыра. Но в Акре находилось место всякому учению и философии. Минареты, с которых муэдзины призывали к молитве ревностных мусульман, стояли бок о бок с бастионами замков европейской знати, башнями графини Блуа и короля Генриха Второго, госпитальеров, тамплиеров, тевтонских рыцарей и – там, где городская стена спускалась к гавани, – с замком патриарха Акры и папского легата, Тебальдо Висконти ди Пьяченца. В лабиринте улиц и переулков Орфео встречал греков, норманнов, арагонцев, курдов и, само собой, купцов из Пизы и Генуи. Именно на случай встречи с соотечественниками оба юноши нацепили перевязи с мечами поверх одежды.

Сегодня они направлялись через базар в один из извилистых переулков, уводивших вдаль от торгового центра города. В верхнем его конце стоял домик, где музыканты наигрывали зазывные переливчатые мелодии на струнах своих цитр и две куртизанки ждали их прихода.

«Еще разок, пока мы не отчалили в Лайясу», – пообещали им вчера итальянцы. Предстоящее приключение манило их не меньше последней встречи с горячими и нежными сестрами.

– Марко, почему ты молчишь? Что сказал твой отец? – спросил Орфео, протискиваясь между прилавками. – Ну, могу я тоже считать себя начинающим купцом?

Лицо Марко превратилось в непроницаемую маску.

– Он деловой человек, amico![3] И рассудительный. – Маска превратилась в трагическую личину в попытке передать мину старшего Поло. – Орфео – гребец. Он никогда не учился владеть оружием, стычки с генуэзцами в счет не идут. К чему нам такой охранник? Он хоть на коне-то усидит, не то что на верблюде? Да вся Татария станет смеяться над нами, если мы назовем его всадником!

Мрачность с лица Марко перешла в душу Орфео. Этого он и боялся. С тех самых пор, как нанялся гребцом на стройную венецианскую галеру Поло, он мечтал пойти с ними дальше, отправиться вместе с торговым караваном через Великую и Малую Армению, через Турцию и Катай[4] ко двору самого Хубилай-хана. Господи, что за приключение! Он несколькими годами старше Марко, а мог бы вернуться богачом, таким же богачом, каким уродился его приятель. И мог бы жить такой же богатой приключениями жизнью. А теперь, услышав суровый приговор Николо Поло из уст его сына, Орфео понял, что обречен быть моряком. Ему в жизни не скопить столько, чтобы отправиться с купцами, а с отцом и братьями он порвал раз и навсегда – в их торговом предприятии его доли больше нет. Повесив голову, Орфео разглядывал носки своих сандалий, разгребающих уличную пыль.

– Да, и еще одно он сказал напоследок, – продолжал Марко. – заключение речи приговорил: «Но при всем при том он твой друг, сын мой. И раз ты его любишь, мы как-нибудь найдем для него место».

– Что? Правда?! Марко ухмыльнулся.

– Хвала всем святым отцам! Я отправляюсь в Катай! – выкрикнул Орфео, облапив подростка и целуя его в щеку.

Потом от полноты чувств подкинул его в воздух и стиснул так, что тот крякнул от боли.

– Тебе полагается меня защищать, а не ломать мне ребра, – охнул Марко.

Орфео расхохотался, но тут же оборвал смех.

– Кажется, сейчас и начну, – проговорил он, через плечо Марко мрачно разглядывая трех шагавших им навстречу мужчин, одетых в цвета Генуи.

На вид не великаны, на рынке рабов за них не дали бы сотни драхм. А Орфео сложен, как борец, и недаром хвалится, что сумел бы остановить быка. Годы, проведенные гребцом на галере, преобразили его рыхлую в мальчишестве фигуру. А все же их трое, и похоже, эти больше полагаются на мечи, чем на грубую силу.

То ли перехлестывало через край возбуждение от принесенного Марко доброго известия, то ли он уже вошел в роль телохранителя, но Орфео так и рвался в бой. Едва мужчины приблизились, он громко обратился к другу:

– Правда ли, Марко, что в Генуе живут одни безбожные мерины да бесстыдные девки?

Говоря, он не сводил с генуэзцев задиристого взгляда. Те не отвели глаз, и один тут же огрызнулся:

– Нет, зато верно, что у всех венецианцев – лживые языки, годные только лизать чужие зады.

Марко резко развернулся, так что они с Орфео оказались стоящими перед генуэзцами плечом к плечу. И все пятеро одновременно потянулись к мечам.

– Сиор Поло, сиор Поло! – выкрикнул у них за спиной задыхающийся тонкий голосок. – Идите скорей. Ваш отец велел вам сейчас же возвращаться в лагерь.

– О, сиор Поло, – передразнил один из генуэзцев, подражая пронзительному голосу евнуха. – Бегите скорей к папочке, пока вас не поцарапали.

– Прошу вас. Все уберите мечи, – пискнул гонец. – Дело важное!

– Что такое? – рявкнул Марко, не сводя глаз с противников и их угрожающе наставленных мечей. – Что за важность, будь она проклята?

– У нас новый папа, сиор Поло. Тридцать один месяц без папы, и вот он снова есть!

Тебальдо Висконти ди Пьяченца ожидал Поло со свитой в большом зале своего дворца. Он промокнул виски надушенным платочком. Яркое солнце вливалось в полукруглые окна на западной стороне здания.

Неужто целых два года прошло с тех пор, как Николо и его брат Маффео прибыли в Акру посланниками великого хана? Чем старше он становится, тем быстрей пролетают месяцы. Он не забыл еще первого впечатления, которое произвели на него купцы – люди скромные и благовоспитанные. Они доставили Тебальдо как папскому легату в Акре послание правителя:

«Хубилай-хан, верховный правитель всех татар, просит верховного римского понтифика прислать к нему сто ученых мужей, во всех тонкостях знающих христианскую веру, а также семь искусств, надобных для справедливого и верного доказательства, что боги татар и идолы, которым они поклоняются в своих жилищах, суть злые духи и что вера, исповедуемая христианами, покоится на более очевидной истине, нежели другие веры. Великий хан желает также получить сосуд святого елея из лампад, горящих у образов Господа Иисуса Христа, коего он обещает чтить и почитать за истинного Бога».

Но то был год от Рождества Господа нашего 1269-й, а папа Климент IV скончался годом ранее.

– Престол его все еще пустует, – сказал Тебальдо купцам. – Возвращайтесь в Венецию, повидайте дом и родных и ожидайте избрания нового папы.

Так они и поступили, и тогда Николо узнал, что жена его, которую он пятнадцать лет назад оставил беременной, родила ему сына. Она назвала его Марко в честь святого покровителя города. Узнал Николо также, что сама она, принеся на свет дитя, умерла. И вот, через два года после первой встречи с Тебальдо, братья вернулись вместе с юным Марко. Больше ждать нельзя, сказали они. Их продолжительное отсутствие Хубилай-хан сочтет за оскорбление, и кто знает, как он отомстит подвластным ему христианам.

Как раз когда они готовы были пуститься в новое путешествие, конклав кардиналов подавил ангевинскую фракцию в своих рядах, выдвигавшую папу-француза, и объявил свое решение. Новым папой станет папский легат в Акре.

Тебальдо поднялся с трона из ливанского кедра, услышав в гулком коридоре эхо голосов и шагов. Во главе семейной делегации в зал вошел Маффео Поло. Преклонив колени, он поцеловал перстень на руке Тебальдо.

– Ваше святейшество, – заговорил он. – Какая чудесная неожиданность. Под каким именем мы будем знать вас впредь?

– Я остановился на Григории – Григорий Десятый.

Он снова сел, а посетители остались стоять перед его троном. Они всегда относились с уважением к его званию легата, но новое благоговение, которое читалось теперь на их лицах, смутило его. В самых честолюбивых мечтах он никогда не воображал себя папой. И теперь, когда его наименовали главой всего христианского мира, он охотнее держал в памяти самое скромное из титулований папы: Servus servorum Dei – раб рабов Божьих.

– Новость пришла как нельзя более своевременно, – сказал он. – Еще день – и вы были бы уже на пути к Малой Армении.

Он сделал знак служителю, ожидавшему за приоткрытой дверью, и в зал вошли два представительных монаха-доминиканца.

– Синьоры, я посылаю с вами брата Гульельмо да Триполи и брата Николо да Виченца. Милостью Божьей весть о моем избрании застала их в Акре. Это не сотня ученых мужей, коих требовал великий хан, но они люди грамотные и знающие.

За столь короткий срок он не мог бы собрать больше посланцев и надеялся только, что численность миссии не окажется решающей в деле обращения язычников татар в христианство. Смерив взглядом пышнотелых проповедников, он задумался, вынесут ли они полный трудностей путь до Катая.

Служка, приблизившись к трону, подал Тебальдо пергамент из телячьей кожи, скрепленный его личной печатью.

– Передайте Хубилай-хану, помимо моих приветствий, сию грамоту, которая уполномочивает братьев посвящать в святой сан, назначать епископов и давать отпущение во всей полноте, как мог бы делать это я сам. Благословляю вас всех, и да будете вы здравы и благополучны. Я знаю, что вам придется одолеть льды, пески, потоки, нападения варваров и множество иных опасностей...

Последние слова он произнес ради предостережения доминиканцам и заметил, как иноки беспокойно переглянулись. Возможно, не самый удачный выбор, но сейчас в Акре нет других ученых духовного звания. Разве что отдать Поло своего секретаря?

Покончив с формальностями, Тебальдо позволил себе откинуться на резную спинку трона и глубоко вздохнуть, потирая виски.

– Признаться, друзья мои, я без сожалений покину Акру. Ваша купеческая братия вкупе с крестоносцами сделала жизнь здесь совершенно невыносимой.

Слушатели неловко заерзали, не зная, принимать его слова как упрек или как шутку и надо ли им отвечать.

– Вы, конечно, понимаете, – продолжал Тебальдо, устало улыбнувшись их замешательству, – Мы отправляем на завоевание Святой Земли наших лучших воинов. Между тем Бейбарс Пундуктар со своими мамелюками продолжают отрывать у нас кусок за куском. Уже в этом году они захватили замок тамплиеров в Сафеде и обезглавили всех рыцарей. Они вырезали все население Антиохии: из восьмидесяти тысяч душ уцелели лишь те, кого солдаты Бейбарса поленились добить, – и те обращены в рабство. Думаю, не пройдет и десяти лет, как он подойдет к стенам самой Акры. И, знаете ли, он их возьмет, потому что мы, христиане, так заняты грызней между собой, что не способны объединиться против него. Ваши собратья венецианцы продают Бейбарсу оружие. Тамплиеры и госпитальеры погрязли в кровавых междоусобицах, но дружно препятствуют нашим попыткам вступить в переговоры с сарацинами, отказываясь отпустить захваченных ими в плен мусульман. «Они искусные ремесленники и нужны нам», – говорят они мне. Каждый заботится о собственной выгоде, а не о Божьем промысле, и даже не об общем благе!

Откинув назад голову, он глубоко вздохнул.

– Простите меня, синьоры. Вы всего лишь торгуете драгоценными камнями и делаете все, что можете, для нашего дела. Мои упреки относятся не к вам. Да и мой срок службы здесь окончен. Просто я устал и рад вернуться домой.

Он выпрямился и оглядел собравшихся.

– А, и Марко здесь? Помнится, мне не знаком молодой человек, который стоит с ним рядом? Он тоже ваш сын, сиор Поло?

– Нет, ваше святейшество. Позвольте мне представить вам Орфео ди Анжело Бернардоне – он друг моего сына и отправляется с нашим караваном в числе охраны.

– Стало быть, тоже венецианец?

– Он из Ассизи, ваше святейшество. – И, чтобы разрядить неловкость, Николо добавил: – Он племянник благословенного святого Франческо из этого города.

– В самом деле?

Тебальдо присмотрелся к коренастому юноше. Он гордился своим умением разбираться в людях. Молодой человек держался достойно, и Тебальдо понравилось живое любопытство, светившееся в его карих глазах. Энергичный, сообразительный юноша. Жаль, что он не обучен богословию, подумалось ему, и сейчас же в голове мелькнула еще одна мысль.

– Сиор Бернардоне, – заговорил он, – с позволения синьоров Поло я хотел бы, чтобы вы сопровождали меня в плавании в Венецию. Уверен, что с вами на борту нам обеспечено покровительство вашего святого дяди. Думается, он стоит ближе к Божьему престолу, чем всякий другой святой, кроме только благословенной матери Господа Нашего.

Братья Поло поспешили поклонами выразить свое согласие, а вот на лице ассизца Тебальдо приметил отчетливую тень разочарования и смятения. Кажется, ему не слишком польстило личное приглашение нового папы. Марко насупился и шепнул что-то на ухо другу. Тот кивнул и неуклюже выступил вперед. Он преклонил колени, склонил голову так низко, что лбом коснулся белой шелковой туфли Тебальдо, и поцеловал край его легатского облачения.

– Я слуга ваш и Господа, ваше святейшество. Весь я и все, чем владею, в вашем распоряжении.

4

Выбрав разбитый валун среди старой осыпи, Конрад пристроил дорожный мешок и сел, поджидая отставшую Амату. Солнце еще не достигло высшей точки, но камни уже нагрелись и скоро должны были раскалиться: выдался тот редкий октябрьский денек, который упрямо притворяется летним. После часа подъема по лесной тропе всякая тень осталась позади, зато легкий ветерок, скользивший по склонам, слегка разгонял зной.

Отшельник редко выходил за границу леса, спускаясь в селения долины или забираясь на эти голые высоты. Если ему и случалось вскарабкаться на вершину, то лишь в особо чтимые святые праздники, чтобы помолиться Богу в возвышенном уединении. С утесов открывался величественный вид: хребет за хребтом, голубые и лиловые вершины в снежном облачении, головокружительные пропасти, в которые низвергались водопады, – все говорило ему о величии Творца, перед которым сам Конрад казался себе ничтожным и серым, как паучок, поселившийся в щелке стены его хижины. Горожане, застрявшие в тесной паутине их собственного изготовления, могли мнить себя владыками своего мирка, но перед Господними Апеннинами умалялась всякая людская гордыня.

Он отвел взгляд от небосклона и взглянул на оставшуюся позади тропу.

– Ну как, чувствуешь себя родней горным козам? – спросил он запыхавшуюся Амату.

Девушка устало опустилась на соседний камень, жадно втянула в себя горячий воздух. Грудь ее часто вздымалась. Немного отдышавшись, она заговорила:

– Может, я немного преувеличила. Непривычны мне такие высокие горы.

– Но о том, что не боишься высоты, ты сказала правду?

– Вы, главное, ведите. Я уж не отстану. Если ваша короткая тропа сбережет нам неделю пути, скажу спасибо, как бы ни было трудно!

– Скоро мы выйдем на тропу, выбитую козами в отвесной скале, – объяснил Конрад. – Самое узкое место не длиннее двухсот ярдов, но один неверный шаг – и ты окажешься на дне пропасти в шестьсот ярдов глубиной. – Он рассеянно перебирал мелкие камушки под ногами, нарочно избегая взгляда собеседницы. – Я бы сказал, что лишь невинная душа, которая не страшится Божьего суда, решится пройти там. – Это было дело ее совести, и он не хотел видеть, как душа девушки отразится в ее глазах.

– Если вы не боитесь, так и я тоже, – уверила Амата. – Хотя без этих долгополых одежек лезть было бы куда проще. Я то и дело наступаю на собственный подол. Ходят слухи, что орден намерен вернуться к коротким туникам, какие носили первые христиане. Жаль, что это еще не сделано.

– Первые монахи трудились ради пропитания, как простые крестьяне, – возразил Конрад. – Ты же только этим утром заметила, что нынешняя братия проводит больше времени сидя. Братья из Сакро Конвенто теперь зарабатывают перепиской рукописей, как обычные черные монахи. Я не говорю о том, что даже если бы орден решил ввести короткие туники, тебе и твоим сестрам в обители во имя благопристойности пришлось бы все же носить длинные платья.

– Вот беда, верно?! – воскликнула у него за спиной Амата.

Конрад обернулся к ней. Девушка стояла, улыбаясь ему. Она подоткнула полы своей рясы много выше колен. Отшельник ладонью прикрыл глаза и поспешно отвернулся.

– Сестра! Ради любви Пречистой Девы, прикройся!

– Что такое? – игриво удивилась Амата. – Будь вы пахарем, а я – вашей милочкой, я бы каждый день трудилась рядом с вами в таком виде и тем доставляла бы вам немалое удовольствие.

– Но я не пахарь, и ты тем более не моя милочка! Я инок и духовное лицо, посвятившее себя служению Господу. Случись мне найти хоть минутное удовольствие в созерцании твоих длинных ног, эта минута могла бы стать первой в цепи, на которой меня увлекло бы в бездну. Вспомни, в моей хижине ты обещала держаться скромно.

Он не собирался произносить: «длинные ноги». И смотреть на них не собирался, но увиденное мгновенно врезалось ему в память. Не то чтобы он удивился. Мешковатое одеяние могло скрывать любые женские формы. Просто он до сих пор не задумывался о ее теле или о членах – и о длине ее ног.

Если Амата заметила оговорку, то оказалась достаточно добра, чтобы пропустить ее мимо ушей, отчего он поверил, что девушка ничего не заметила. Конрад успел убедиться, что спутница не упускает случая уколоть его. К его облегчению, когда они снова тронулись в путь, она заговорила о другом.

– Странный вы монах. Ни разу не взялись за требник, а ведь уже скоро полдень.

Конрад улыбнулся. Это дитя ничего не упустит. Не уродись она женщиной, стоило бы учить ее Закону Божьему или гражданскому праву.

– На небеса ведет множество путей, сестра, – пояснил он, снова принимая учительский тон, каким рассказывал ей о базилике Элиаса. – Некоторые избирают телесную тропу, добиваясь спасения действием. Крестоносцы обретают Господа, обезглавливая сарацинов, или через мученическую смерть. Флагелланты бичуют себя ременными кнутами, распевая покаянные псалмы. Амата наморщила нос:

– Ух! Я как-то видела шествие флагеллантов, когда была еще маленькой. Они проходили через нашу коммуну, направляясь в Тоди. У них клочья кожи так и летели от спин. Я закрыла глаза, такие они были мерзкие.

– В последние одиннадцать лет их можно было видеть повсюду. В 1260 году люди ждали конца света.

Конраду снова вспомнился Джованни да Парма, заключенный в карцере. И за что? Только за то, что он уверовал в пророчество ясновидящего аббата Иоахима ди Флора, когда церковные власти уже перестали в них верить. Помолчав, чтобы собраться с мыслями, он продолжил урок.

– Религиозные общины, подобные черным монахам Сан-Беннедетто или иных обителей, проводят жизнь в молитве, свершая песнопения и чтения по книге. – Он достал из-под рясы требник, перелистал страницы. – Семь раз в день и среди ночи, как наставлял псалмопевец. Сам я испытал путь разума, начав с тривиума и квадривиума.

– Это кто такие? Или что?

– Семь искусств, предшествующие изучению богословия: тривиум – грамматика, риторика и диалектика; квадривиум – музыка, арифметика, геометрия и астрономия.

Он замедлил шаг, чтобы перевести дыхание, потому что тропа шла все круче вверх.

– Затем, окончив курс богословия в Париже, – заключил он, – я вернулся в ассизскую обитель и исполнял все требования монастырского устава. Как ни странно, после семи лет ученья и обязательных молитв я ощутил себя все более чуждым не только Господу, но и моим братьям. В монастырской жизни мне чего-то не хватало. И тогда я стал размышлять о братьях-отшельниках и задумываться, не ближе ли они к Богу, чем все мы.

Тема была близка его сердцу. Хоть чему-то он может научить Амату.

– Только в этих горах, сестра, я наконец начал видеть Бога – все еще «сквозь темное стекло», как говорит святой Павел, но, быть может, настолько явственно, насколько дано нам узреть Его на этой земле. Ты спросишь, что я делал для этого? Я сидел. Ничего более, просто сидел. Прислонялся к стене моей хижины и впускал в себя Бога. Если я сидел, закрыв глаза, Он являлся внутри меня. Если я открывал глаза, то видел Его во всякой твари, пробегавшей или проползавшей мимо, в каждом дереве, в каждом кустике, в каждой...

Амата прервала его речь взмахом руки. Она остановилась на тропе, подбоченилась, оценивающе взглянула на него, будто знатная дама, раздумывающая, покупать или не покупать раба.

– Я же говорю: странный вы монах, да оказывается, еще и речистый. Я даже не уверена, что отшельничество – ваше призвание. Может быть, вам стоило вступить в братство проповедников-доминиканцев, а не оставаться с миноритами.

Конрад так и остался стоять с открытым ртом, остановленный посреди речи.

Стоило метать бисер перед этим поросенком! Кому из ученых мужей пришло бы в голову наставлять женщину, тем более простолюдинку!

Между тем они вышли к обрыву, где тропа прерывалась. Далеко внизу блестела среди редкой зелени ленточка реки. Даже перед негодницей Аматой Конрад не удержался от поучения:

– Вот пример отшельнической жизни во всей полноте. Через реку, которую ты видишь внизу, не сумел бы перебросить камень и могучий Геркулес. Деревья, которые представляются тебе кустиками травы, десятикратно превосходят ростом человека. С этой высоты мир виден таким, каким представляется Господу, во всей незначительности. Такое зрелище стоит десяти томов философии. Впитай его, сестра, не упусти случая.

Впитывала она или нет, но больше на эту тему не говорила. Он повел ее по краю обрыва, пока они не вышли к узкому уступу, пересекавшему западную стену плоскогорья.

– Вот наша дорога. Если хочешь, подвесь сандалии к поясу, чтобы надежней цепляться пальцами ног. Мы потеряем всего один день, если вернемся сюда и завтра выберем легкую дорогу, – добавил он.

Амата измерила взглядом козью тропку, оценивая свои силы. Губы у нее шевелились, но Конрад не знал, молится девушка или просто набирается храбрости. Ему пришло в голову предложить ей держаться за его веревочный пояс, но решив, что не следует приглашать ее к телесному соприкосновению, он промолчал.

– Вниз не смотри, – предостерег он, пока она подвязывала сандалии к поясу. – Держись лицом к скале и при каждом шаге нащупывай зацепы для рук. Не жалей времени. Думай только о следующем шаге.

Он посмотрел ей в лицо. Кожа еще бледнее обычного и губа закушена, но в лице та же решимость, которую он заметил утром в хижине.

– Ну что ж. Помоги нам Бог, – помолился Конрад, и они, перекрестившись, друг за другом ступили на тропу.

Конрад, радовавшийся недавно прохладному ветерку, теперь благодарил Бога за неподвижность воздуха. Струйки пота гусеницами ползли у него по спине и шее, соленая влага щипала глаза, но он знал – один сильный порыв ветра из долины парусами раздует рясы и сорвет их с обрыва, как пушинки одуванчика.

Дюйм за дюймом продвигаясь вперед, он сбрасывал из-под ног осыпавшиеся камешки, расчищая уступ для Аматы. Она держалась рядом и производила меньше шума, чем шорох осыпи. Конрад понимал, что пот досаждает ей не меньше, чем ему, если не больше, потому что его старая ряса вытерлась до прозрачности, а ее была новенькая. Отшельник гадал, что творится у нее в мыслях, но молчал, опасаясь отвлечь девушку. А если и заговаривал, то лишь монотонным шепотом, чтобы помочь ей сосредоточиться: «Шаг... Еще шажок...».

Они достигли поворота, отмечавшего половину опасного участка. Конрад знал, что за выступом тропы есть расширение, прикрытое сверху каменным навесом. Там они смогут передохнуть, расслабить напряженные ноги и плечи. Он обернулся, чтобы обрадовать Амату, и увидел, как подался камень под ее пальцами. Девушка вскрикнула и пошатнулась. Конрад успел протянуть руку, поймать ее за рукав и помочь выпрямиться. Над головами у них слышался шорох начинающегося обвала, сверху посыпались мелкие камешки и песок.

– Скорей, надо обогнуть выступ, – сказал он.

Амата словно примерзла к скале. Камни осыпи становились крупнее, каменный дождь превращался в ливень. Булыжник размером с человеческую голову ударил ее по плечу.

Она закричала, но Конрад, обхватив спутницу за пояс и зажав в кулаке собранную в ком ткань ее рясы, уже тащил ее за собой в укрытие.

– Держись! – прикрикнул он. – Не сдавайся! Амата едва волочила ноги. Свободной рукой нащупывая зацепы, Конрад выволок ее на площадку за поворотом. Усадил, прислонив спиной к скале, и сам сел рядом, обхватив за плечи и чувствуя, как ознобная дрожь сотрясает все ее тело. Девушка пыталась что-то сказать, но зубы у нее стучали так, что она сумела только всхлипнуть.

Он уже видел такой лихорадочный страх, когда в хижину к нему, спасаясь от своры собак, заскочила лиса. Она немного обогнала погоню, и Конрад успел захлопнуть дверь перед носом оскаленных гончих. Лисица дрожала, забившись в угол, а он через дверь объяснялся с подскакавшими вслед за сворой охотниками.

– Право убежища! – крикнул он им. – Брат Лис неприкосновенен под защитой отшельника.

Через дырку от сучка он видел компанию местной знати, по большей части довольно зверской наружности, и надеялся только, что его слава блаженного юродивого заставит их призадуматься. Ради обычной лисицы стоит ли навлекать на себя проклятие и подвергать опасности душу?

Они метали на его хижину взгляды – кто презрительные, кто гневные. Они роптали и ворчали, но в конце концов поворотили коней и отозвали собак, ускакав вниз по крутой тропинке.

– Дрожь пройдет, сестра, – утешил он. – Это пляска святого Витта. Храбрейшие воины, случалось, испытывали ее после победы в сражении.

Он тихонько укачивал ее, как отец убаюкивает испуганного сына, и, удивив сам себя, принялся напевать колыбельную. Он словно держал в объятиях кусочек собственного детства и, прикрыв глаза, готов был вообразить, что обнимает Розанну – Розанну, какой она запомнилась ему в шестнадцать лет, а не расплывшуюся тридцатилетнюю женщину, выжившую после восьми беременностей и трех родов, которая раз в неделю посылала еду в хижину отшельника. Ему почудился даже легкий запах рыбы. Так пахла вся анконская детвора. Может, это оттого, что Амата трогала рукопись Лео.

За поворотом склона им открылся новый вид. Конрад указал рукой на дальнюю сторону ущелья. Здесь и там на скалистых отрогах громоздились одна над другой каменные плиты.

– Вот там селение Сассоферато, а правее виднеется Фоссато ди Вито. Южной дорогой мы добрались бы туда четырьмя днями позже.

Чувство, похожее на нежность, наполняло его сердце. Он мог бы ожидать такого, погрузившись в размышление о Святом Дитяти. Но Конрад никак не ждал ощутить теплое чувство к плоти женщины. Отшельник испугался вдруг, что Бог сбросит его в пропасть, если он позволит себе хоть на миг поддаться порыву. Он призвал себе на помощь неприязненное чувство, которое вызывала у него спутница совсем недавно, однако нынешняя ее беспомощность начисто смыла из его души воспоминание о прежних стычках. Да, она злоязыкая и дерзкая девочка, но сейчас она нуждается в его защите.

Наконец она перестала дрожать, и Конрад высвободил руку.

– Думаю, теперь все будет хорошо, – проговорил он, сознательно отсекая другие слова, которые просились на язык. Надо было подумать о другом, и поскорее.

– Как твое плечо? Можешь поднять руку? – спросил он.

И, увлеченный желанием помочь, сам взял ее за предплечье. Вместо мышц и связок пальцы его нащупали под рукавом твердый продолговатый предмет. Амата выдернула руку, поморщившись от резкого движения.

– Не сломано, – сказала она, – но, думается, когда я вернусь в Сан-Дамиано, на жатве от меня будет мало проку. – Она подобрала под себя ноги, собираясь подняться. – Надо двигаться дальше.

Коснувшись предмета, который Амата скрывала в рукаве, он подстегнул ее к действию. Конраду хотелось расспросить, но он решил, что сейчас не время требовать ответа.

– Тебе в самом деле не нужно еще отдохнуть? Мало кто так легко стряхнет с себя близкое знакомство со смертью. Особенно из людей, как ты, привычных к спокойной жизни.

Он хотел подбодрить ее, но девушка вдруг покраснела, и глаза у нее стали как щелки:

– К спокойной? Что вы знаете о моей жизни?

Она отвернулась от него, разглядывая оставшийся участок тропы.

– Иногда вы бываете ужасным дураком, брат, но зато вы напомнили мне, что у меня есть еще одна причина целой и невредимой вернуться в Ассизи.

Она оперлась о землю здоровой рукой, стараясь встать.

– Подожди еще минуту, сестра, – попросил Конрад. – Объясни мне, о чем ты говоришь.

Неловкое извинение. Ему хотелось сказать: «Если бы я знал о тебе больше, не говорил бы столько глупостей».

– Пройдем до конца – скажу, – пообещала Амата. Небо стало темнеть, и на юго-востоке собиралась гроза.

Далекие громады туч казались вздыбленными бурей валами. Мгла росла, надвигалась на них. Такие облака несут дождь. Или, хуже того, остывающий воздух может вызвать восходящий поток, которого раньше опасался Конрад. В самом деле, надо идти.

Он поддержал Амату под локоть, помог встать. Когда она обрела равновесие, развязал веревочный пояс и протянул ей.

– Продень под свой, а потом я снова обвяжусь.

– Вы не боитесь, что я, если сорвусь, утащу вас за собой?

– Что бы ни случилось, случится с нами обоими, сестра. Бог связал нас вместе. Он хочет, чтобы мы продолжали путь или закончили его вдвоем.

– Подходящая речь для священника! – усмехнулась Амата. – В устах поклонника это звучало бы весьма романтично. – И добавила, посерьезнев: – Спасибо вам за заботу. Я вам грубила. Я не испытываю добрых чувств к облачению, которое мы с вами носим, и встречала в жизни очень плохих мужчин. Но вы хороший человек и добры ко мне. Я хочу извиниться, прежде чем мы продолжим опасный путь.

– И я тоже – за недобрые чувства, которые питал к тебе. Она снова улыбнулась, но глаза ее были печальны.

– Мой брат Фабиано говаривал: «Прощальный поцелуй на случай, если я умру».

Конрад видел, что она готова заплакать. Он склонился над ней и коснулся губами ее лба.

– На случай, если мы умрем, сестричка, – сказал он. Амата покраснела и потупила взгляд. Мгновенье она комкала в руке его веревочный пояс, потом связала его со своим.

5

Когда козья тропка вывела на широкое каменистое плато и растворилась в нем, наши путники рухнули наземь. Амата опрокинулась навзничь в сухую пыль, безумно хохоча и размахивая руками. Конрад, все еще привязанный к ней веревкой, растянулся рядом. Теперь, когда можно было расслабиться, сердце у него гулко стучало в ребра.

– О Господи, выбрались! – проговорила Амата.

– Хвала Господу, выбрались, – отдуваясь, поправил отшельник.

Яркая заплата на облаке показывала, куда спряталось солнце, почти коснувшееся уже самых высоких вершин.

– Надо поискать место для ночлега, – он. – сегодня мы достаточно потрудились.

Теперь с плоскогорья им открывался вид не только на юг, но и на север, и на восток. В предгорьях виднелись кое-где селения и редкие огороженные поля. До населенных мест было еще далеко, но назавтра они могли уже встретиться с другими путниками.

– Нам нужно перебраться вон за тот дальний хребет, – сказал Конрад. – Если перед закатом облака разойдутся, посмотри, куда сядет солнце. Туда ляжет наш путь от Губ-био. Мы двинемся к Ассизи по берегу Чьяджио и будем там на второй день, самое позднее на третий.

Амата села, вглядываясь в северные хребты.

– Отсюда виден замок Малатести? Мне хотелось бы на него посмотреть, хотя бы издалека.

Конрад рассмеялся:

– Не выйдет. Он стоит почти на побережье, за много лиг отсюда.

Амата передернула плечами:

– Терпеть не могу знатных синьоров. Особенно старую развращенную злобную знать – таких, как Джанчотто Малатеста.

Конрад знал эту историю. Сплетня была так хороша, что даже слуга Розанны, приносивший еду, не удержался и поделился ею с отшельником. Клан Малатеста из Римини и равеннские синьоры Полента пожелали вступить в союз и устроили брак Джанчотто с Франческой Полента. Невеста, насколько понимал Конрад, была не старше Аматы. Понимая, что ей вряд ли придется по вкусу старый и уродливый жених, Малатеста послали его младшего брата Паоло, прозванного Красавчиком, представлять жениха при венчании. Вскоре после брачной церемонии, как утверждали слухи, Паоло и Франческа читали в саду роман о Ланселоте. Растроганные историей любви прекрасного рыцаря к замужней Гвиневере, они обнялись и поцеловались. И больше в тот день не читали. Как видно, страсть заставила их забыть об осторожности, потому что слуга Джанчотто увидел, что произошло, и донес своему господину. История окончилась трагически, и конечно, все молодые девицы, подобно Амате, находили такой конец невыразимо романтичным.

– Джанчотто не миновать гореть в аду за убийство жены и брата, – сказал Конрад, – но и любовники, несомненно, пострадают за свой грех.

– Грех? Разве любить грешно? Иисус учил нас любить друг друга.

– Любить, как Он любил нас, сестра. Говоря это, Он говорил не о плотской похоти. Кроме того, Франческа была замужем за братом Паоло.

– Как будто ее спросили, когда выдавали замуж! Эти испорченные господа женятся на ком хотят, и никогда – по любви. Брак для них – земли, или деньги, или печать на договоре. Но никогда – любовь. Они берут, чего пожелают, убивают всякого, кто встанет у них на пути. Ненавижу их всей душой!

– Бывают злые господа, и добрые тоже, как бывают злые и добрые простолюдины. Все они часть Господнего замысла.

– Я знаю, что бывают и добрые. – Голос Аматы стал мечтательным. – Мой отец был достойный человек. Но такие, как Джанчотто Малатеста...

Она стиснула зубы так, что все лицо исказилось, сперва в печали, затем в гневе. Теперь она не откажется говорить, почувствовал Конрад.

Отшельник молча разглядывал дубы, сплетавшие ветви чуть ниже по склону. Среди листвы перепархивали темные птахи, голоса их звучали приглушенно и отрывисто.

Конрад понюхал воздух. Если уж он чувствует приближение грозы, то как не чувствовать ее птицам! А первый осенний дождь всегда бывает жестоким ливнем. Хорошо хоть, что у них с Аматой будет вдоволь дров, чтобы согреться. Под деревьями не видно было земли от обломленных ветром ветвей, а дуб горит лучше всяких иных дров.

Он пожевал губами, обдумывая кажущееся противоречие в истории благородного душой крестьянина – никем иным отец Аматы, разумеется, быть не мог. Догадаться нетрудно: возьми десять человек наугад – девять из них будут землепашцами. Опыт подсказывал ему, что и вилланы, и свободные земледельцы были слишком заняты трудами, чтобы задумываться о высоких идеалах. Их вера была не более чем набором чар и заклинаний, отгоняющих хвори и призывающих обильный урожай. Получив отдых от трудов ради святого дня, они проводили его в пьянстве, шумных драках и развратном веселье. Однако как исповедник Конрад мог засвидетельствовать, что бывали и исключения: труженики, превосходившие своих господ добродетелью.

– Твой отец потерпел обиду от своего господина? – спросил он.

Амата вспыхнула:

– Обиду? Мой отец молился своему Господу, безоружный, с женой и детьми в семейной часовне, когда этот дьявол в человеческом облике ворвался в дверь и зарубил его насмерть. Мама прикрыла его собой, и тогда сын того сатаны пронзил своим двуручным мечом их обоих. Мой брат в поисках спасения выбросился в окно часовни...

Она перевела дыхание.

– Падая, он выкрикнул мое имя... а потом замолк. – Она спрятала лицо в ладонях. Плечи содрогались от беззвучных рыданий. – Я даже не знаю, как они похоронены.

Конрад отвел взгляд, устремив его в сгустившуюся тень под деревьями. Задавать следующий вопрос было страшно, но, узнав так много о гибели ее семьи, он должен был услышать все до конца.

– Как же ты осталась в живых?

– Я хотела убежать; но поскользнулась в крови моих родителей. Кровь залила каменный пол часовни, растеклась повсюду. Помню, я подумала, что плитки и кровь почти одного цвета. Это было похоже на дурной сон, в котором земля уходит из-под ног, как будто я скоро проснусь и ничего не было. Я перекатилась на спину и увидела занесенный над моей головой топор. И подумала, что теперь моя очередь умирать. Но мне не судьба была освободиться так просто. Их предводитель крикнул своему рыцарю, чтоб тот удержал свою руку. Мне тогда было одиннадцать, а ему нужна была служанка для дочери. Налетчики увезли меня с собой.

– Дочь – та, что поступила в Сан-Дамиано?

– Да. Ей этот жребий был так же ненавистен, как мне. – Амата выпрямилась и заговорила спокойно. – Я стала частью ее вклада за постриг. И была в восторге, хотя в то время не дала бы гроша за свою жизнь. Но скорее убила бы себя, чем осталась с ее отцом и братьями.

– И погубила бы душу самоубийством, – напомнил Конрад. – Ваши семьи враждовали, Амата? Была между вами кровная месть или давние обиды?

– Нет, все это было ради золота и серебра. Три жизни, а может, и больше, потому что я не знаю, что сталось с нашими слугами, – за проездное мыто. Наше поместье стоит там, где сходятся границы коммун Перуджи, Ассизи и Тоди. Мы называли его Кольдимеццо – «холм посередке». И, конечно, брали плату с купцов, которые проезжали по нашим землям с товаром. Торговцы шерстью из Ассизи – они бранились и грозили нам, но папа и его брат Гвидо только смеялись и отвечали такими же угрозами. Потом моя хозяйка сказала мне, что один из тех торговцев и нанял ее отца, чтобы убить нас.

Девушка не сводила глаз с тени, взбирающейся по склону холма, но Конрад догадывался, что видит она залитую кровью часовню Кольдимеццо. После долгого молчания она повернулась к нему, дернула плечом.

– Вот вам моя «спокойная жизнь».

В голосе ее не было больше ни страха, ни ярости.

«И вот причина, заставляющая ее вернуться в Ассизи», – подумал Конрад. Та самая, по которой он предпочел бы обойти город стороной. Всюду, где люди собираются во множестве, неизбежно разгорается война. Города и страны сражаются за торговые пути и земли. Внутри городских стен зажиточные горожане гвельфы воюют с аристократами гибеллинами из-за верности папе или императору Священной Римской империи. Семьи враждуют из-за обид, след которых затерян во времени, дети убивают родителей и братьев ради наследства. Насильственная смерть привычна для знатных господ, а простым горожанам не дают покоя вечные стычки, похороны и судебные тяжбы. Вокруг полным-полно вдов, вдовцов и сирот, и каждый живет только мыслью о мести. Вендетта – единственная искра, освещающая их погибшие жизни.

– А другие родственники? – спросил он наконец. – Ты ничего не сказала о дяде Гвидо и его семье. Они тоже погибли тогда?

– Нет. Те трусы все предусмотрели. Моя кузина Ванна собиралась замуж за нотариуса из Тоди. Ее мама и папа уехали с ней в город, чтобы приготовить все к празднику. И мы должны были через несколько дней приехать к ним.

Она прислонилась спиной к камню и закрыла глаза. Начала потихоньку напевать какой-то сельский мотивчик. Амата ушла в себя, погрузившись в воспоминания, и Конрад догадался, что больше ничего не услышит.

Девочка, должно быть, много горевала эти пять лет, растила в себе ненависть и обдумывала месть. Наверное, гадала, почему дядя не приходит за ней. А тот мог и не знать, куда она пропала после резни и даже кто были убийцы. Слуги могли разбежаться, а если и остались, не знали имен нападавших.

Отшельник тоже задумался: что же за рыцарь согласился стать убийцей-наемником? И почему Амата осталась в Сан-Дамиано? Почему с опасностью для жизни несла ему послание Лео, когда вполне могла сбежать и по сравнительно безопасным дорогам отправиться в Кольдимеццо? Может, она боялась, что от дома, куда можно вернуться, ничего не осталось? Чем больше он узнавал эту девушку, тем более загадочной она ему представлялась.

Ему так и хотелось взъерошить ей волосы, как мех той перепуганной лисички. Он даже протянул руку, но тепло, хлынувшее к чреслам, заставило его удержаться от прикосновения.

– Мне очень жаль, Амата, – сказал он.

– Помочитесь на свою жалость, – огрызнулась она. – Моих родных она не вернет!

Глаз она не открывала, но он видел, что под веками собираются слезы. Воспользовавшись минутой, когда она не могла увидеть его взгляда, Конрад изучал ее лицо, в надежде обнаружить ключ к разгадке этой загадочной женщины-ребенка. На скулах у нее вздулись желваки, и слезы тихо скатывались по вискам на землю. Она открыла перед ним свою рану, он увидел ее в минуту слабости. Ее грубость в какой-то мере помогла ему освободиться, вернула к действительности. Он в ужасе уставился на свою руку – ту, что так и тянулась погладить ее волосы. Как близок он был к тому, чтобы разрушить все духовные достижения лет, проведенных в глуши!

Мальчишкой он часто нырял в гавани Анконы за губками. Однажды, углубившись в размышления, он мысленно уподобил тем созданиям человеческие души. Губки, высохшие на солнце, становились легкими и воздушными, как человеческие души, открытые слепящим лучам Господней благодати. Он уже надеялся, что и его дух приближается к этому состоянию, когда появилась Амата с письмом. Всего второй день идет с тех пор, а душа его отяжелела и наполнилась заботами, сперва о Лео, затем о девушке, впитывая |в себя давно позабытые чувства. Ему вдруг остро захотелось одиночества. – Я поищу укрытия, – он. – будет сильный дождь. Скоро вернусь. Амата все так же мычала себе под нос тихую песенку. Конрад распутал пояса, поднялся и отряхнул рясу от пыли. Спускаясь с площадки на вершине, он бросил последний взгляд на одинокую маленькую фигурку, затем опустил голову и нырнул в тень деревьев.

Орфео с тоской смотрел, как отлив уносит его друга к устью бухты. Гребцы уверенно вели галеру по гладкой воде.

«До свиданья, Марко, – он. – тебе пути. Я буду думать о тебе, проходя по площадям Венеции, и каждую новую куртизанку посвящу твоей памяти».

У него не шли из головы рассказы старшего Поло о женщинах Кинсая – самых прекрасных женщинах в мире, проплывающих по улицам в разукрашенных паланкинах, с перламутровыми гребнями в блестящих черных волосах, с нефритовыми подвесками серег, касающимися нежной кожи щек, и о том, как придворные дамы, утомившись игрой с породистыми собачками, сбрасывают одежды и нагими ныряют, хихикая, в озеро и резвятся там, подобные стайкам серебристых рыб.

«Addio, compare![5] – Он в последний раз махнул рукой вслед уходящей галере. – Addio, Cathay»[6].

Он побрел к концу причала, не замечая соленой свежести ветра и кричащих над головой чаек. Там ждал военный корабль англичан, снаряженный для плавания в Венецию. Английский принц Эдуард, новый командующий силами крестоносцев, едва услышав об избрании Тебальдо, вызвался снабдить нового папу свитой и конвоем.

Как моряк, Орфео невольно дивился этому судну. Перекрытия палубы выступали по бортам, укрепленные, по обычаю южан, клиньями, но отношение ширины судна к длине исчислялось как три к пяти, а у стройных венецианских галер это отношение было один к пяти. Ясно, это военное судно выстроено так, чтобы противостоять суровым северным морям, тогда как галера Нико Поло предназначена скользить по спокойным волнам Средиземного моря. И передний, и задний мостик корабля составлены из нескольких уровней, как у сарацинских карак, и единственную мачту венчает надстройка. Лучники и пращники таким образом выигрывали в высоте положения по сравнению с воинами боевой галеры. Корабельный зодчий расположил весельные люки всего на две ширины ладони друг от друга, так что на двух или трех гребных палубах могли легко разместиться две сотни гребцов. При свежем ветре судно могло легко делать двенадцать узлов. Никакой пират не осмелится атаковать флотилию таких кораблей.

Орфео досадливо крякнул. Даже нападение пиратов не оживит плавания. Мрачно упершись взглядом в землю, он поплелся обратно к городу. Отражение высоких стен Акры в водах залива дробилось в волнах и распадалось, подобно миражу. Если избранный папа сразу обретает дар провидения, то слова его сбудутся, и через несколько лет эти могучие стены будут повергнуты в прах. Так или не так – одно Орфео знал наверное: прихотью того же понтифика безнадежно разрушены едва возведенные замки его надежд и мечтаний.

Он задрал голову, разглядывая портовые башни. Высокие, суровые и холодные, башни стояли над ним, как в детстве, отец и старшие братья. Мальчишкой, когда старшие мужчины грозили совсем подавить его неокрепшую душу, он убегал к бабушке. И в последние годы женщины неизменно утешали его во всех невзгодах, причиненных родней, приятелями и товарищами по команде.

Так будет и сегодня. Обратив спину к военному кораблю, Орфео зашагал к дому в переулке, к которому они с Марко так весело торопились утром.

6

– Поганое дерьмо! Поганая бычья задница!

Примо грохнул кулачищем по планке сиденья на передке. Скинув деревянные башмаки, он забросил их на груду дров и слез в грязь, в которой увязли колеса его телеги и ноги по щиколотку. Обругал тяглового вола и жидкую грязь под колесами. Гроза, прошедшая ночью в горах, превратила проселок в трясину.

– У тебя же шкура будет целее, если мне не придется заново разгружать телегу, – обратился он к волу.

Выбравшись из грязной колеи, крестьянин начал свирепо обдирать ветки с придорожных сосен. Настелил гать перед обоими колесами и налег сзади.

– Ха! Тяни, Юпитер! – выкрикнул он, кряхтя и налегая плечом на повозку. – Шевелись, скелетина!

Заскрипела ось, колеса чуть сдвинулись с места.

У него чуть не лопалась спина, пятки тонули в грязи. Ноги скользнули, и он шлепнулся в лужу. Издав протяжный стон, телега скатилась обратно.

– Porco Dio! Putana Madonna![7]

Захватив из лужи пригоршню бурой склизкой глины, он со злостью запустил грязью в сторону пары приближавшихся монахов. Те шагали по колее, оставленной колесами его телеги. У того, что покрепче с виду, через плечо висела дорожная сума, а слякоти под ногами он словно бы и не замечал. Ступил прямо в лужу, между тем как маленький брезгливо подобрал подол и на цыпочках выбрался на обочину. «Дерьмо! Только этих и не хватало. Встретить на дороге священников! Да еще нищенствующих братьев!» В тот день, когда мать слегла в смертельной немочи, Примо как раз повстречал на дороге священника. И нутром, хранившим древние предания, знал, что та встреча и привела к ее смерти. Он трепетал перед духовным сословием не меньше, чем все его односельчане, но, не в пример другим, очертя голову бросался навстречу своему страху. И на подошедших иноков взглянул, не скрывая враждебности.

– Ни жратвы, ни лишних денег нет, и спасение мне без надобности, – первым делом рявкнул он.

Маленький хихикнул, тонким, почти девичьим голоском. Крестьянин с отвращением помотал головой. Не пара священников, а один монах-содомит и при нем постельный послушничек. Сам он был не хуже других мужиков и не упускал в праздничный день прижать девку в темном углу, но с мальчиком, как какой-нибудь язычник грек, ни за что не стал бы!

Примо оперся на обод колеса и встал на ноги. Стряхнул жижу с рубахи, оставив на небеленой шерсти темные бурые полосы. Грязь запеклась и на волосатых голых ногах.

Оба путника остановились в двух шагах от телеги. Маленький вылез первым, пискнув:

– Servite pauperes Christi, отец мой. Прямо как писал Лео!

– Чего это он бормочет? – перебил Примо. – Вздумает надо мной насмехаться – башку расшибу и не посмотрю на послушническую рясу.

– Он говорит, что мы должны тебе помочь, – ответил старший монах.

Примо сдернул с головы круглую шапочку и ею вытер лицо.

– Как? Вы же испачкаете надушенные пальчики! Я думал, вам позволено касаться только святых реликвий да монет.

– Нужна тебе помощь или нет? – равнодушно спросил монах.

Он явно не понимал шуток.

– Простите, простите, падре. Ясно, нужна. На дареного коня не мочись, как у нас говорят.

Он бросил послушнику стрекало.

– Держи, братец. Посмотрим, сумеешь ли воскресить этого одра. А мы, коль падре не прочь, подналяжем сзади.

Монах разглядывал вола.

– Маловат он у тебя.

– Ага. В том-то и беда. Ему всего второй год пошел, да у меня других не осталось. За отходную по моей матери падре забрал его мамашу. Вы же сами из воровской шайки, знаете, как оно бывает.

– Твой духовник имел право на посмертную дань. По старинному обычаю он берет лучшую скотину. – Бесцветные глаза монаха уперлись прямо в лицо Примо. – Человеку, которому нужна помощь, стоило бы придержать язык.

Примо выпрямился в полный рост и собирался послать собеседника куда следует, когда вмешался мальчишка.

– Я готов и жду только, когда вы оба закончите браниться.

Монах не сводил с крестьянина холодных серых глаз. В такие только заглянешь – считай, проклят. Примо теперь не с руки было с ним ссорится, так что он просто повернулся к задку телеги.

– Давайте, падре.

Тот уперся плечом в обод огромного колеса. Мальчишка с криком потянул телегу спереди, свободной рукой погоняя вола. Сосновые ветки затрещали, запах размолотой колесом хвои заглушил душный запах скотины, и телега медленно поползла вперед. Колокольчик на шее вола равномерно позвякивал.

– Толкай-толкай! – крикнул Примо. – Вывезете меня на сухое место – подвезу обоих. Теперь впереди пару лиг будет твердая дорога.

Все трое не жалели сил, и даже вол, казалось, взбодрился, почувствовав подмогу.

– Хорошая скотинка. Умница, Юпитер. Хороший мальчик. Давай, верти колеса!

Выбравшись на край ложбины, монахи радостно вскрикнули. Примо хлопнул старшего между лопаток. Монах покачнулся, однако ответил крестьянину широкой улыбкой.

– Неплохая работенка, – воскликнул он.

Примо забрался на телегу и дружелюбно предложил:

– Ну, кто тут устал? Есть место для одного.

– Нет, нам привычней ходить пешком, – возразил монах, – однако мы благодарим тебя за приглашение.

– Я бы не отказался проехаться, – вздохнул послушник и погладил правое плечо. – До сих пор болит. Ты мне поможешь залезть?

Примо протянул ему обе руки.

– Подсадите-ка парнишку, падре. Паренек весело рассмеялся.

– Слышали, брат Конрад? Подсадите-ка меня.

– Фабиано! Ты забываешься!

Примо фыркнул, дернул хорошенько, и мальчишка оказался у него на коленях. Монах сердито насупился, и отвернулся, когда послушник показал ему язык.

– Надеюсь, тебе не тяжело. Сиденье-то узковато, – обратился он к Примо.

– У меня была раз коровенка – раз в двадцать потяжельше, – добродушно проворчал тот. – Я никогда не садился доить ее у стены. Как навалится, так и вылетишь сквозь стену. – Он прищурясь смотрел на мальчика. – А наставник твой, похоже, ревнует.

И, подмигнув, он принялся беззаботно напевать:

Ехал по лесу Бова, Розабелла с ним была...

– Фабиано, – прорычал вдруг монах. – Ноги у тебя, болят!

– Пусть ваше зеленоглазое чудовище спит спокойно, – хихикнул Примо. – Ваш послушничек меня не соблазняет.

Монах сердито обернулся к нему, но мальчик заговорил первым.

– Ты женат, синьор?

– Нет, хоть и пора бы, раз мама померла. Нам с отцом нужна хозяйка в доме.

– И я когда-то надеялся, – сказал послушник, – повенчаться с кем-нибудь и нарожать малышей.

– Ну, малышей ты и сейчас можешь наделать, коль тебя не охолостили и отпускают из обители, – усмехнулся Примо. – У нас в селе немало ублюдков с голубыми глазами – точь-в-точь как у нашего падре.

И он так хлопнул мальчишку по тощей ляжке, что тот пискнул.

Монах насмотрелся и наслушался достаточно. Он натянул на голову куколь, прибавил шагу и быстро обогнал телегу. Ноги у него разъезжались на скользкой глине, но он не сдавался и не давал этим двоим нагнать себя.

– Эй, погодите, падре, – крикнул ему вслед Примо. – Я вас хочу кой о чем спросить. Серьезный вопрос.

Монах остановился и подождал возчика, но капюшон с головы не сдвинул. Когда Юпитер поравнялся с ним, Примо заговорил:

– Вы слыхали про пляски на паперти? – Он не видел лица монаха, но глухое ворчание из-под капюшона убедило его, что тот слушает. – Ну, был праздник Богородицы, и все наши упились, как мастеровые, плясали на надгробиях и пели. Всю ночь одна и та же песня: «Пожалей меня, милашка». И кое-кто из них жалел-таки нас по темным уголкам. Но, понимаете, шум да гам под окном всю ночь не Дал падре сомкнуть глаз. Угадайте сами, каков он был на утренней службе: глаза красные, и за алтарь цепляется, чтоб не упасть. Вот возвел он глаза к небу, да только вместо: «Помилуй нас, Господи» вдруг затянул: «Пожалей меня, милашка»! – Примо взревел от хохота и снова грохнул кулаком по колену мальчишки. – Каков скандал! Как вспомню, до сих пор слезы на глазах.

Мальчик от боли вцепился в собственную ногу, однако сумел выдавить смешок. А вот старший его спутник, к разочарованию Примо, отказался принять участие в розыгрыше. Он просто молча зашагал дальше.

– Не в обиду вам, падре! – крикнул ему вслед Примо. – Просто когда я сижу здесь, глядя Юпитеру под хвост, всякий раз вспоминаю священника, который увел его мамашу. Вы-то тут ни при чем.

И он снова загрохотал, скрючившись и икая от смеха.

Священник уже обогнал их на добрую сотню шагов, и мальчик начал беспокойно ерзать. В его темных глазах мелькнуло беспокойство.

– Ты слишком далеко зашел, – сказал он. – Теперь он по-настоящему рассердился.

– Ничего, переживет. Шкура у него толстая, а мне после ночного дождика не мешает посмеяться.

Мальчик соскочил с телеги и зашлепал вслед за своим спутником. Когда послушник нагнал наконец старшего монаха, Примо почувствовал себя зрителем в первом ряду.

«Ого, – размышлял он, – теперь головастику достанется головомойка. Э, да он и сам не дает спуску!» Парочка в длинных грязных рясах очень походила на марионеток Панчинелло и его жену, бранящихся над ширмой и размахивающих длинными тощими ручками. Примо с надеждой ждал, что похожий на девочку монашек схлопочет оплеуху, какую его папа закатывал маме, когда она его задевала. Но, видно, монахам не положено драть уши своим милым.

Наконец монахи замедлили шаг и позволили волу снова догнать себя.

– Куда направляетесь, синьор? – пробурчал старший. Примо стянул шапчонку и постарался принять смиренный вид.

– В аббатство Святого Убальдо под Губбио, ваше преподобие. Должен доставить воз дров в аббатство, а уж потом они мне дозволяют рубить в их лесу для себя. К полудню будем у их ворот, если снова дождь не пойдет и Юпитер не сдаст.

– Значит, ты служишь черным братьям Сан-Бенедетто? – спросил монах.

– Хуже того, хоть проповедники и не велят, а я служу двум господам. Не могу сказать, чтобы я любил одного и ненавидел другого, поскольку от обоих не прочь бы избавиться. Первый мой господин – это, значит, будет граф Алессандро – убил одного из нашего села за то, что тот не поторопился убраться с дороги. Просто стоптал его конем. Его, понятно, оправдали, потому как крестьянин был его собственный и все такое, но по церковной епитимье пришлось ему отдать монахам часть пастбищ, половину своего леса и половину меня. Вы теперь видите перед собой полчеловека. Одна половина служит монастырскому управителю, а другая работает на графского надсмотрщика, и не скажу, какой приходится тяжелее. А тем временем собственное мое хозяйство заброшено.

Монах откинул свой капюшон. Он брел рядом с телегой, оставив послушника в нескольких шагах позади. Некоторое время слышался только звон колокольчика, скрип повозки и хлюпанье грязи под ногами.

– Верно говорил святой Франциск, – промолвил наконец монах. – Печален был тот день, когда люди Божьи стали обзаводиться собственностью, и еще печальней тот, когда они ради нее отказались от очищения.

– Ваш святой говорил много верного, хоть сам и был довольно отвратительный нищий. Вы понимаете, о чем я, падре?

И он многозначительно взглянул на инока.

– Да нет, вижу, не понимаете, – продолжал Примо. – Мой дряхлый папаша, а он был тогда не старите вашего послушника, в 1225 году видел святого человека во плоти.

Другой брат вез его на осле, слепого, как летучая мышь, а руки и ноги были замотаны, чтоб прикрыть раны Христовы, знаете ли.

– Нет ничего отвратительного в его слепоте и ранах, – прервал его монах. – Глазную болезнь он получил в Египте, когда старался обратить султана в христианство. Что до стигматов распятого Христа, то была величайшая милость, когда-либо дарованная Господом человеку.

– Да, все верно, все это так, только вы меня не дослушали. Мой папаша разглядывал его, и тут из кустов вылезает прокаженный, гремит своей погремушкой и протягивает чашку для подаяния. «Подведите брата моего ко мне», – говорит святой и начинает шарить руками, нащупывать голову паршивца. И как нащупал лицо, целует его, словно оно прекрасней прекрасного и слаще сладкого. Ну, вы сами скажите, а по мне так это отвратительно.

– Не ты один так думаешь, – признал монах. – И у меня бы не хватило сил на такое. Святое подвижничество – тоже дар Божий.

Пока Конрад говорил, повозка свернула за поворот размокшей дороги. Среди голубых гор повсюду всплывали перышки легкого тумана. В нескольких лигах впереди поднимались серые монолитные башни аббатства, врезанного строителями в склон горы Инджино. Под его стенами у подножия горы теснились дома Губбио.

– Смотрите-ка, братья, – сказал Примо. – Вон и конец моих трудов виден. И вам хорошо бы добраться туда к ночи. Кухня у дома Витторио что надо.

Как только туман поднялся и растаял, солнце принялось запекать дорожную грязь в хрусткую корку. Вол теперь без труда катил тележку. Уже после полудня и как раз перед вечерней три путника подошли к монастырским воротам.

Конрад остановился преклонить колени, радуясь случаю дать отдых усталым ногам и окончанию утомительного дня, да и тому, что, наконец, избавится от разговорчивого возницы. Впрочем, с обществом Аматы приходилось мириться и дальше. Девица, при полном одобрении Примо, весь день потешалась над Конрадом. Что за испытание послал Бог в ее лице матери настоятельнице и сестрам! Чем скорее он вернет ее в стены обители и окажется свободен, тем лучше для всех, решил отшельник.

Он глубоко вздохнул, наполнив грудь душистым воздухом, еще сладким после дождя. Короткий порыв ветра пошевелил желтые листья и улегся так же быстро, как налетел.

Из сторожки у ворот уже поглядывал на них старый монах. За хижиной привратника через один из истоков Чьяджио был перекинут дощатый мостик, а за ним поднимались окованные железом ворота во владения аббатства. Стены с бойницами могли выдержать серьезную осаду. Конрад не удивился бы, увидев за главными воротами крепостную подъемную решетку.

На дальнем берегу ручья копошился в камышах одинокий голубок, изредка склевывая зернышки, сбитые наземь вчерашней грозой. «То же и мне предстоит через несколько дней, – подумалось Конраду. – Рыться в шуршащих пергаментах в надежде найти единственное зерно, ради которого стоило пускаться в такой дальний путь».

Последние несколько часов, когда крестьянину и Амате наконец наскучило острословить, мысли его то и дело обращались к посланию Лео. Конрад с тоской думал, что очень скоро окажется в Ассизи, между тем он по-прежнему не представляет, что искать. «Открой истину в легендах», – сказал Лео. Подсказка не больше тех крупинок, которые склевывал голубь.

– Эгей, Примо, – окликнул привратник. – Долго же ты добирался. Вези дрова к северным воротам, и пусть келарь угостит тебя кружечкой.

Телега укатила прочь, под довольное бормотание возчика, и старый монах повернулся к братьям.

– Мир тебе, брат, – заговорил Конрад.

– И вам также, – ответствовал монах. – Проведете у нас ночь?

Это, конечно, было невозможно. Ввести женщину в стены монастыря было серьезным проступком, и мужская одежда Аматы тут ничего не меняла. Да Конрад и не был уверен, что она сумеет держаться, как должно. Даже если почти не выходить из монастырской гостиницы, все же придется иметь дело с братией.

– Благослови Бог вашу доброту, – ответил отшельник, – но мы, пока еще светло, хотим добраться до Губбио.

Едва Конрад произнес эти слова, земля у них под ногами задрожала. Старый привратник ничем не выказал тревоги и успокоительно махнул рукой в сторону долины, откуда галопом мчались по дороге пять или шесть монахов в тяжелом вооружении. Под ними были не смирные мерины, а огромные боевые кони, ростом в холке до подбородка высокому мужчине. Рядом с ними неслась свора собак, натягивавших поводки, чтобы не попасть под копыта и под вылетавшие комья грязи. Всадники летели прямо на путников. Уже видны были взмыленные морды и прижатые уши коней. Конрад, остолбенев, сумел только закрыть лицо руками. Но в последнее мгновенье передний всадник вздернул морду коня, уперся ногами в стремена, сильной рукой натянув поводья. Он выглядел человеком здоровым и сильным, а богатый крест на широкой груди говорил, что это и есть сам дом Витторио, аббат монастыря Святого Убальдо.

– Добрая встреча, братья! – прокричал он, привстав на стременах и обращаясь к ним словно из кроны дерева, листва которого обрамляла его лысую макушку. – Господь в своей мудрости послал мне вас, чтобы день не был совсем пропащим.

Конрад круглыми глазами смотрел на пики и алебарды, на полные колчаны, выглядывавшие из-за спин всадников, на палицы и арбалеты, подвешенные к их седлам. В таком вооружении не ходят на робкого оленя.

Аббат заметил его взгляд.

– Проклятые перуджийцы, – пояснил он, – растопи Господь их души в адском пламени, наняли банду разбойников грабить наших проезжих, да мы сегодня и следа негодяев не нашли.

Конрад помнил, что аббатству Святого Убальдо принадлежат почти все поля и леса вокруг Губбио, так что его настоятель волей-неволей должен, как подобает владетелю феода, защищать свои земли от хищников и грабителей. «Еще одно проклятье собственности, – он. – еще одна причина быть благодарным своему ордену за поклонение мадонне Бедности или, по крайней мере, за предполагаемую любовь к сей даме».

Дом Витторио взмахом руки отослал своих монахов к монастырю. Под скрежет засовов и звон цепей отворились изнутри огромные ворота. Когда копыта последней лошади отстучали по мосту, он снова обратил взгляд на Конрада с Аматой. Отшельник уже сделал несколько шагов по направлению к Губбио, и девушка неохотно потащилась за ним.

– Постойте, братья! Сегодня вы мои гости!

– Grazie molte[8], преподобный отец, – откликнулся Конрад, – но в Губбио есть дом, принадлежащий нашему ордену. Мы хотели заночевать там.

Про себя он подумал, что в городке есть и монастырь Бедных женщин, где могла бы остановиться Амата, хотя сам он предпочел бы провести ночь под деревьями. Они были уже так близко к Ассизи, что он боялся любых осложнений.

– Чепуха! Я настаиваю, чтобы вы остались. Я хочу, чтобы вы завтра провели службу. Как-никак, это день вашего основателя.

Аббат так отчетливо подчеркнул слово « настаиваю », что стало ясно – его настояниям не противоречат.

«Уже четвертое октября? – удивился Конрад. Как же он мог забыть день святого Франциска, самый важный праздник в октябрьском календаре? «Вот что получается, когда не дружишь с требником», – покаянно вздохнул он про себя и несмело возразил:

– Нам незнакомы ваши обряды.

– Ну, можете хотя бы прочитать урочное бдение. Я сочту это личной услугой.

Сдержанность в голосе аббата означала, что отказ он сочтет за личное оскорбление.

Шах и мат! Как тут отказаться, не объяснив, что последние два дня он держит путь в обществе женщины? Взглядом Конрад молил Амату о помощи. Он надеялся, что сметливая девица сумеет изобрести достойный предлог, что она и в самом деле окажется обещанной Лео помощницей.

Обернувшись к аббату спиной, она лишь состроила Конраду проказливую рожицу.

– Давайте останемся, падре, – сказала она вслух. – Я никогда еще не проводил ночь в аббатстве этого братства.

Она сделала круглые глаза, насмешливо изображая невинный взгляд. В воображении Конрада на миг возникла желанная картина: он лупит девчонку самой толстой жердью, какую сумеет захватить его рука.

Дом Витторио с высоты своего коня галантно склонился к Амате.

– Мы примем вас не хуже, чем кардинала или даже самого папу. И если ваш застенчивый спутник желает продолжать путь, он может продолжить его без вас.

Конрад склонил голову, пряча недовольно поджатые губы. И сдался. Ему ничего не оставалось, как покорно плестись через мост за хвостом аббатского коня. Амата скромно держалась позади. Не мог он уйти, оставив ее без присмотра. Одному Богу известно, что она способна выкинуть, если оставить ее на произвол ее прихотям.

7

Конрад, проследив взглядом цепочку монахов, потянувшихся в трапезную после вечерни, насчитал не меньше ста двадцати мужчин и мальчиков. Они расселись по сторонам установленных на козлах столов, занявших всю длину большого зала. Дом Витторио провел Конрада, Амату и своего управителя к маленькому столу, стоявшему на возвышении в дальнем конце трапезной. Назначенный на неделю чтец, тяжко вздыхая, взобрался по ступенькам к кафедре и завершил процессию.

Желудок Конрада, изголодавшийся за день, предвкушал трапезу, какой бы скудной она ни была. В обителях строгого устава монахам полагалась вкушать главную трапезу в полдень. Впрочем, дом Витторио не производил впечатления строгого настоятеля. Аббату скорее подошла бы роль хозяина сельского замка – одного из гостеприимных пережитков отмирающей феодальной эпохи, доживающих свой век в высоких башнях. Таким, верно, был и отец Аматы. Вкусные запахи, доносившиеся из кухни, подтверждали догадку Конрада.

Вечерний воздух быстро остывал, но брат кухарь позаботился развести в очаге весело потрескивавший огонь. Конрад отметил, что трапезная служила также и монастырской оружейной. Рыжие блики пламени отражались в полированных ложах арбалетов, блестящих щитах, кирасах и клинках оружия, развешанного по стенам. Если судить по наружности, можно было представить себя в обеденном зале герцога Сполето.

По знаку дома Витторио чтец принялся читать житие бенедиктинского святого из некролога ордена. Шепотки за столами тотчас же стали громче. Головы завертелись по сторонам. Конрад заметил, что больше всего взглядов устремлялись на Амату, и хуже того, девица отвечала на них своей широкой зазывной улыбочкой.

Неужели она не понимает, что среди распущенной братии она в одежде мальчика подвергается не меньшей опасности, чем в женском облике? Конрад чувствовал себя Лотом, укрывающим явившихся к нему ангелов от жителей Содома и Гоморры. Правда, Амату самое пылкое воображение не уподобило бы ангелу, но все же он чувствовал, что в ответе за нее. Склонившись вперед, он шепнул:

– Скромнее, брат мой, скромнее!

К счастью для душевного спокойствия Конрада, появилась еда. Вместо жидкой похлебки, хлеба из зерна грубого помола и сухого гороха – легкого монашеского ужина – повар с малым воинством кухарей внес в зал блюда с жареной свининой и ломтями сыра. Один из молодых поварят шествовал впереди с белыми пышными караваями. Другой разливал в кубки сладкое вино, между тем как дом Витторио гостеприимно улыбался гостям.

– Вкушайте, братья. Завтра вам снова в дорогу. Укрепите силы.

Прежний шепот достиг крещендо веселого пиршества, совершенно заглушив бормотание чтеца. Конрад заметил, что охотничьи собаки пробрались в зал и устроились между столами. Временами кто-нибудь из монахов подбрасывал в воздух обрезок мяса или кусок хлеба, и псы, рыча, схватывались между собой, сражаясь за угощение. Послушники на нижнем конце стола забавлялись, норовя подбросить кусок на край соседнего стола, так что соседу приходилось спасать свою порцию от щелкающих челюстей.

Совесть не позволяла отшельнику есть с той же жадностью, что и монахи, но пустой желудок сказал свое веское слово. Конрад прикончил толстенный кусок окорока, доставшийся ему как гостю. Амата тоже ни в чем себе не отказывала, а когда трапеза была окончена, веселилась в компании монахов, пока столы снимали с козел. Пустые жестяные чаши катались по полу среди объедков, но собачий лай перекрывал их звон псы жадно набросились на недоеденные куски. Среди творившегося бедлама Конрад видел, что губы чтеца продолжали двигаться. Наконец монах закрыл книгу и осенил себя крестным знамением.

Ужин был окончен.

Кухонное войско выстроилось вдоль стены, ожидая, пока насытятся собаки, а остальная братия потянулась в базилику на повечерие – последнюю дневную службу.

Войдя в неф, бенедиктинцы заняли привычные места под хорами. Конрад с Аматой нарушили обыденный порядок. Два серых монаха стояли поодаль от других в северном приделе, пока черноризная братия молилась о даровании спокойного сна и обороны от козней дьявола, который, как предостерегал их псалом, бродит кругом sicut leo rugiens – «подобно льву рыкающему». Конрад склонил голову и пожалел, что Амата не знает латыни и не может внять этому предостережению.

Отшельник так давно жил вне монашеской общины, что позабыл, какое гулкое эхо будит под церковными сводами хор мужских и юношеских голосов, слитых воедино. При всем их безобразном поведении, признал он, петь эти братья умеют. В особенности басы рокотом отзывались в его груди. Когда стало смеркаться и вечерний полумрак скрыл молящихся друг от друга, он позволил переполнявшему его сердце трепету пролиться слезами на щеки. Он не знал и не заботился, видит ли эти слезы Амата. В эту минуту он был так же одинок в переполненной базилике, как одинока была она на горном плато вчера вечером.

За гимном последовало время молитвенного созерцания, после чего дом Витторио подошел к братьям и знаком поманил их за собой. Аббат привел их в спальное помещение, примыкавшее к его кабинету.

– Обычно здесь сплю я, – сказал он, – но, к несчастью, наша гостиница теперь как раз перестраивается, и я уступаю свою постель почетным гостям.

Комнату освещала единственная свеча, но даже ее свет открывал куда большую роскошь, чем ожидал встретить в монастыре брат Конрад. Заваленный свитками стол стоял перед окном, закрытым стеклами, а под конторкой для письма виднелась мягкая табуреточка. Каменные стены скрывались за двумя большими коврами. На одном изображен был охотник, пронзающий копьем кабана, на другом – соколятник, снимающий колпачок с ловчей птицы. Однако больше всего потрясло отшельника ложе аббата. Монаху пристало спать на простом тюфяке – полотняном мешке, набитом соломой. Здесь же постель представляла собой деревянную раму, приподнимавшую перину над холодным полом. Занавеси балдахина, укрепленного на столбиках кровати, открывались достаточно широко, чтобы показать зрителю пуховое одеяло и гору подушек, огромных, как мешки с мукой. Задернутые же, занавеси должны были предохранять зимой от сквозняков, а летом от мошкары. Конрад заподозрил, что и перина на этом ложе пуховая, и задумался, случалось ли самому папе почивать в подобной постели.

Аббат подошел поближе к Конраду и сказал негромко:

– Постель достаточно широка для вас обоих, но для вашего послушника можно положить отдельный матрас.

Говоря это, он пристально вглядывался в лицо Конрада, и отшельник понял, что аббат испытывает его.

– О нет, нет! – запинаясь, выговорил Конрад и попятился к двери. – В одной комнате? Не пристало...

Аббат кивнул и вскинул руку.

– Ни слова более. Вы совершенно правы: не следует давать почву для подозрений. Нахождение ночью в одном помещении может быть ложно истолковано. Мальчик будет спать с другими послушниками.

Он обратился к Амате:

– Идем со мной, сын мой.

Амата пожала плечами. «Что я могу сделать? У меня нет выбора» – говорил ее взгляд. Улыбнувшись, она последовала за домом Витторио.

– Постойте! – вырвалось у Конрада.

В спешке он схватил девушку за ушибленное плечо, заставив ее пискнуть от боли. Ее пронзительный визг поразил всех троих. В замешательстве Конрад поспешно заговорил, надеясь прикрыть ее и отвлечь внимание аббата.

– Я забыл упомянуть, преподобный отец, что Фабиано вчера имел несчастье повредить плечо.

Голос у него дрожал, выдавая волнение, но Конрад продолжал говорить.

– Его надо устроить поудобнее, мне же вполне достаточно циновки в монашеской опочивальне. Я привык спать на голой земле.

Дом Витторио с любопытством покосился на Амату и следом за отшельником направился к двери.

– Как хотите, фра Конрад.

Он еще раз оглянулся, выходя из комнаты.

– Пусть тебя не будит звон к бдению, юный брат мой. Отдохни хорошенько. Если утром плечо еще будет болеть, я скажу лекарю, чтобы осмотрел тебя.

Амата поклонилась пожалуй, слишком охотно, как показалось Конраду. Бедняжка не смела заговорить, опасаясь, что голос снова выдаст ее.

Конрад уже понимал, что не будет ему покоя, покуда они отсюда не выберутся. Пока он шел за аббатом в монашескую спальню, у него свело живот: давал себя знать жирный окорок. Стук сандалий дома Витторио и даже шлепанье босых ног Конрада казались непозволительно громкими в темных незнакомых стенах монастыря. Отшельник с беспокойством оглядывался: за каждой освещенной лунным светом колонной ему чудилась притаившаяся тень, скрывающая лицо под куколем. «Прошу тебя, Амата, будь благоразумна этой ночью», – молил он, но она, конечно, не слышала его мольбы, устраиваясь на ночь в пышной постели.

Конрад, привыкший к тишине, нарушаемой разве что царапаньем сосновой ветки по стене хижины, метался на подстилке. Опочивальня была разгорожена на малые кельи для каждого спящего, но низкие дощатые загородки не защищали от какофонии храпа десятков спящих иноков.

Впрочем, будь здесь даже тихо, как на кладбище, беспокойство за Амату не дало бы ему уснуть. Он вздрагивал от каждого шороха соломы, от каждого скрипа половицы. Час за часом его воображению представлялись монахи, покидающие свои ложа и возвращающиеся обратно. Наконец в середине ночи усталость одолела, и он соскользнул в тревожную дрему. Отдых оказался недолгим. Безжалостный ночной колокол объявил, что настало время подниматься к бдению.

Полусонный Конрад пробормотал себе под нос слова псалмопевца, которого накануне цитировал Амате: «Семь раз в день вознесу я хвалу Тебе, и ночью стану взывать к имени Твоему». «Будь проклят царь Давид и его бессонница», – буркнул отшельник и немедленно укорил себя за богохульные мысли и изнеженность тела. Как видно, в лесном убежище он слишком избаловал храм своей души, если даже эти разгульные черные монахи способны его пристыдить. Отшельник протер глаза, потянулся и следом за молчаливыми монахами поплелся в базилику. На ходу он зябко ежился: ночь выдалась холодной, а до восхода солнца оставалось еще пять часов. В церкви братия выстроилась в четыре ряда по обеим сторонам нефа, причем посвященные в духовный сан встали на возвышении у стен, а послушники стояли перед ними на уровне земли. Конрад, не имевший своего места в здешней иерархии, пристроился на нижнем конце одного из монашеских рядов. Аматы не было видно. Вероятно, она последовала совету дома Витторио и решила выспаться.

Отшельник урвал еще минутку сна, пока его сосед раскладывал шелковые закладки в большой псалтырь и книгу антифонов, раскрытых на высокой подставке. Заставив себя наконец разлепить глаза, он с легким удивлением убедился, что все выглядят такими же сонными, как он сам. Даже дом Витторио, как видно, плохо спал. Глаза у него припухли, и голос, когда он пропел первое благословение службы: «Tube, Domine, benedicere»[9], дребезжал, как ржавые цепи подъемного моста.

Один за другим шли, хромая, гимны, псалмы и антифоны, и вот настало время первого чтения. По знаку дома Витторио Конрад поклонился малым поклоном и поднялся на возвышение под кафедрой аббата. Кто-то из монахов уже открыл книгу на нужном месте. Конрад вспомнил монастырский опыт и привычно затянул «Литургию к мученикам». Читая, он все больше преисполнялся гордости за свое место среди этой черной братии, за святого Франциска, столь чтимого даже в чужом, соперничающем ордене. И вдруг, перевернув новую страницу, он онемел. Три раза перечитал заглавие: «Lectio de Legenda Major ministri Bonaventurae»[10].

«He затем ли Господь заставил меня пройти эту ночь мучений?» – задумался он. Следующий текст был отрывком из «Главного предания» – составленного Бонавентурой жизнеописания святого Франциска. Быть может, это хоть какой-то ключ к загадке Лео. Конрад снова повторил про себя отрывок из письма наставника, между тем как руки его бессмысленно стискивали края кафедры. «Прочти глазами, восприми разумом, ощути сердцем истину легенд».

Монахи внизу многозначительно покашливали, напоминая чтецу о его обязанностях. Ряды бледных раздраженных лиц обратились к нему, а дом Витторио снова отчетливо прочистил горло. Конрад поклоном извинился за промедление и снова приступил к чтению.

«Franciscus, Assisi in Umbria natus...» – продекламировал он. «Франциск, рожденный в Ассизи в Умбрии...»

Скоро беглость чтения вернулась к нему. Однако на половине седьмого поучения Конрад снова споткнулся. Здесь описывалось, как за два года до смерти Франциска святому явился серафим с шестью сияющими огненными крылами, запечатлевший на руках, ступнях и боку его раны распятого Христа.

Так или иначе здесь следовало сделать паузу. Явление ангела, запечатлевшего на теле святого Франциска святые стигматы, было самой трогательной и драматической картиной в истории ордена. Всякий инок на его месте был бы растроган. Но, сердцем умиляясь этому видению, мысленно отшельник твердил вопрос Лео: «Откуда серафим?» Не этого ли серафима подразумевал его учитель? Едва ли, ведь ангел, несомненно, явился с небес. Почему нее Лео спрашивал: откуда?

Он рад был бы продлить паузу, чтобы разобраться в сумятице мыслей, но надо было продолжать. Закончив отрывок, он воспользовался передышкой, чтобы прийти в себя, пока монахи пели респонсорий[11] и следующий за ним версикул[12]. Однако тихое движение перед кафедрой снова отвлекло Конрада. Один из послушников, только теперь подоспевший к службе, простерся перед алтарем в раскаянии за свою леность. Однако, поднявшись и заняв место в ряду других, он немедленно шепнул что-то соседу, прикрываясь ладонью, и оба захихикали. Конрад проследил их взгляды, обращенные в темную часть нефа, и увидел входящую Амату. Она встала в ряд послушников лицом к опоздавшему юноше и (возможно ли?), кажется, украдкой улыбнулась ему. Конрад прищурился в полутьме освещенной свечами базилики. Была улыбка, или глаза его обманули? В колеблющемся свете, с высоты кафедры чтеца невозможно было разобрать наверняка.

И снова хор напомнил ему о долге. Монахи кашляли так дружно, что их кашель молено было принять за часть службы. Громче, чем при первой заминке, отметил Конрад, принимаясь за последний урок. Полусонный, одолеваемый вопросами разум повиновался медленно и тупо, как вол насмешника Примо.

Какое ему дело, чем занимается Амата? Выпевая последний пассаж, Конрад вдруг почувствовал накатывающую волну ярости. Описание смерти святого не способно было соперничать с бурей, поднявшейся в его голове.

«Праведен ли мой гнев?

Как-никак, я за нее в ответе.

Не так. Бог дал ей свободную волю, как всякому человеческому существу, и к тому же ей не пришлось бы оставаться здесь на ночь, если бы не ее собственные хитрости.

Но женщина – сосуд скудельный. Ей нужна была моя сила. Я должен был найти способ стеречь ее сон».

Он сам не знал, как сумел довершить чтение и спуститься с кафедры. И тут тоненький голосок в голове шепнул: « Уж не ревнуете ли вы, брат Конрад?»

Что за вздор! Проходя мимо Аматы на пути к своему месту, Конрад послал девушке свирепый взгляд. Краем глаза он заметил, что она смутилась, но отшельник уже не смотрел на нее.

Заняв свое место в хоре, Конрад опустился на скамью и уставился вниз, на склоненную стриженую головку в ряду послушников. Тонкая шейка жарко покраснела, а узкие плечи заметно вздрагивали. Под заключительный хорал Конрад благоговейно обратил взгляд на золотую скинию, стоявшую на алтаре.

«Прости меня, Господи, – взмолился он. – Я несправедлив к ней. Ужасно несправедлив».

8

– Конрад, понесите еду! Мое плечо не выдержит! Амата с отшельником едва перешли мост перед монастырскими воротами и не скрылись еще с глаз привратника.

– Прости, сестра. Будь терпелива. Нам надо убедить дома Витторио, что тебе лучше, не то он обязательно пошлет тебя к лекарю.

– А вот и не пошлет, – уверенно возразила девушка.

– Почему ты так решила? Разве не слышала, что он сказал вчера?

– То вчера, а сегодня ни за что бы не послал! И все равно мы уже вышли из аббатства.

Она поморщилась, скидывая с плеча мешок и передавая его Конраду. Келарь не поскупился, снабжая их припасами на дорогу.

Там, где тропа уходила вниз, к городку, Амата остановилась и обернулась на обитель святого Убальдо, черной глыбой заслонявшую розоватое рассветное небо. Над аббатством серые утренние пуховки облаков разгорались утренним сиянием.

– Вам не кажется странным, – девушка, – что солнце всегда восходит на востоке?

– Что? При чем тут...

– Никогда не задумывались? Каждый вечер солнце уходит за западный край мира, но к началу дня возвращается туда, откуда пришло накануне. Вы никогда не удивлялись?

– Нет. Я знаю, что для Бога нет ничего невозможного, и мне довольно этого понимания.

– А ведь в то время, когда мы пели гимны в темноте, солнце уже грело нашего нового папу. Дом Витторио говорил, что он сейчас уже должен быть в море, плыть в Венецию от Земли Обетованной. Вы помолились с утра за его безопасное плавание и за всех молодых моряков?

– Я и об избрании услышал, только когда мы нарушили молчание после заутрени. И конечно пожелал святому отцу Божьей помощи. Да... И тем, кто плывет с ним, тоже.

Амата улыбнулась с притворным смирением, к которому Конрад успел привыкнуть за время пути. После окончания бдения он старался быть снисходительным, искупая недостойные ночные подозрения. Девушка не выказывала удивления такой переменой, но открыто радовалась ей. Однако от вопросов о том, как прошла ночь в спальне дома Витторио, предпочитала уклоняться. Конрад заподозрил, что девица нарочно дразнит его, и полагал, что, подумав о ней плохо, сам заслужил такое обращение. Про опоздавшего послушника он и спрашивать не стал, понимая, что не добьется ответа.

Снизу по извилистой тропе к ним долетел слова утренней молитвы, возвещавшие время открытия ворот.

Губбио раскинулся на пыльном дне долины. Очертания городка напоминали человеческую ступню, растопырившую толстые пальцы: улицы тянулись в расщелины между горами Кальво и Инджино. За стеной Конрад увидел развалины римского театра. Видимо, Игувиум, как назывался город во времена цезарей, занимал тогда большую часть равнины по берегам Чьяджио, пока века схваток с соседними городами-государствами не загнали его в пределы нынешних стен.

Мучительный визг проржавевших петель сообщил им, что ворота открылись, впуская новый день, вырвавшийся из предрассветной тишины. Конраду вспомнилось, как он в прошлый раз проходил через Губбио – в ту весну, когда получил от Лео рукопись.

– Тебе знаком обычай Corsa dei Ceri[13], сестра? – спросил он.

Амата мотнула головой.

Он остановился, опустил наземь свою ношу.

– Я видел однажды. Каждый год пятнадцатого мая, в канун дня их покровителя, жители Губбио наперегонки бегут в гору Инджино, от тех ворот, что под нами, к аббатству. Три команды по десять мужчин несут каждая три огромных свечи. Высотой свечи в шесть раз больше человеческого роста, тяжелые, как чугун, и на верхушке каждой восковая фигура святого: святой Убальдо, святой Георгий, и святой Антонио Скромник. Удивительное зрелище: мужчины кряхтят на подъеме, святые покачиваются на своих пьедесталах, а весь город бегом следует за ними, подбадривая криками.

– И который святой победил в тот год, когда вы здесь были?

Конрад пожал плечами.

– Понятно, каждый год должен побеждать святой Убальдо, раз он покровитель города. Вторым всегда приходит святой Георгий, и последним – Антонио.

Амата расхохоталась:

– И зачем же тогда состязание? Отшельник уже снова шагал вниз по тропе.

– Ты пойми, сестра, такой обряд существует только ради укрепления веры сельских жителей. Будучи неграмотными, они не могут черпать вдохновение в Писании, как ученые епископы и клирики. Верующим нужен образ или зрелище, к которому они могли бы собираться, так что ежегодная весенняя гонка пробуждает в них дремлющую веру. Для них это то же, что возвращение тепла для их полей.

У ворот они приветствовали стражу и вошли в город. Рядом с ними бежал худенький мальчуган с исцарапанными ногами, погоняя перед собой стадо коз. Бубенчики козлят шумно бренчали, когда малыши скакали вокруг отягощенных выменем мамаш и весело бодались друг с другом. Конрад с неудовольствием посмотрел на скотину. Дружба с дикими тварями, обитающими вокруг его хижины, в том числе и с дикими козами, не мешала ему разделять общее мнение по поводу их домашнеих сородичей. Конечно, не демоны, но что-то сатанинское мерцает в этих неестественно желтых глазах. Их тайное могущество было скорее родственно древним сатирам: выпуклые ребра, завитые рога, тяжелое вымя или мошонка, косматые бороды и кровь, настолько горячая, что, как пишут в бестиариях, способна расплавить алмазы. Проходя мимо, Конрад вздрогнул и перекрестился.

В верхней части города было много каменных домов. Повсюду, где проходили Конрад с Аматой, служанки отворяли двери и ставни, принимались за утренние хлопоты. Они уже спустились на две тысячи футов от монастыря, но улицы уходили вниз так же круто, как горная тропа. Им приходилось осторожно пробираться по не просохшим еще переулкам, опасаясь поскользнуться или наступить в содержимое ночных горшков, выплеснутых из окна.

Конрад хорошо знал город. Он собирался пройти через пьяццу Гранде, спуститься по виа Паоли до пьяццы дель Меркато, пересечь напрямик рыночную площадь и вскоре выйти из города через Мраморные ворота.

Отшельник торопился оставить Губбио позади. Ему было тесно среди множества домов, верхними этажами почти соприкасавшихся друг с другом, и неуютно рядом с их полусонными обитателями. Но Амата, никогда не бывавшая в Губбио, расспрашивала о каждом мало-мальски приметном здании, от необычной постройки собора Святых мучеников Мариано и Джакопо, задняя стена которого Уходила в склон холма, до палаццо Преторио. Глухие стены крепостных башен, принадлежавших знатным родам, врезались в небосклон, в переулках теснились деревянные лачуги простых горожан, и девушка непрестанно вертела головой по сторонам, останавливаясь на каждом углу. К тому времени, как они добрались до пьяццы дель Меркато, многие торговцы уже открыли лавки и начали зазывать покупателей, сметая своими воплями последние остатки утренней тишины.

– Buon giorno[14], братья, – пропела женщина, на голове которой покачивался высокий кувшин.

За ней плелась крошечная девчушка, обнимавшая булку почти с нее ростом. Девочка была одета как монахиня – несомненно по обету, данному родителями. Ее босые ножки покраснели от холода, и Конрад задумался, почему бы обутой в башмаки матери не справить дочери такие же. Может, девочка была не дочерью, а служанкой?

Булочники, по обыкновению, разложили свой товар раньше других торговцев, и у Конрада от благоухания теплого хлеба рот наполнился слюной. Амата послала ему жалобный взгляд и молитвенно сложила ладони, но Конрад только повел плечом:

– Ты же знаешь, сестра, что у нас нет ни динария. И молить о милостыне не приходится, раз еды у нас в избытке.

Она скорчила недовольную гримаску, которой он счел за лучшее не заметить. Что-то она с утра слишком игрива!

Отшельник пробирался по краю площади, держа курс на обитель святого Франциска на дальней стороне. В былые годы он бы задержался в пути, чтобы провести время с братьями-иноками из Губбио, но после долгих лет одиночества опасался почувствовать себя чужим среди них. Когда они проходили под стенами монастыря, по спине у него прошел тревожный озноб, странное беспокойство. Но впереди уже виднелись раскрытые Мраморные ворота, и за ними – пустынная дорога к Ассизи. Он ускорил шаг, словно его подстегивали вопли торговцев. Они уже почти миновали рыночную площадь, когда три пронзительных вскрика трубы разорвали шум площади. «Покайтесь! Покайтесь! – прогремел мужской голос. – Penitentiam agite![15] Близится Царствие небесное. Оно ближе, чем вы думаете!» Ватага мальчишек, раздосадованных неудачной попыткой забросать камнями спасавшегося на крыше кота, поспешно нахватала новых камней и затесалась в толпу взрослых. Обстреливать сумасшедшего гораздо веселее, чем кота. И мишень побольше будет – на две головы выше обступивших его горожан. – Выйдем на дорогу, пока они там заняты, – обратился Конрад к Амате и, не услышав ответа, обернулся, чтобы увидеть, как его спутница устремилась вслед за мальчишками.

Проталкиваясь за ней, он скоро оказался в переднем ряду зевак. Человек, которого горожане называли Джакопоне, взобрался на подножие каменного фонтана и оттуда метал в толпу свирепые взгляды. В домах вокруг площади уже открылись все окна, и на балконах показалось даже несколько бледных благородных донн – редкое зрелище, отметил Конрад. Такие знатные дамы выходили на улицу только ради воскресной мессы, опасаясь загрязнить уличной грязью свои роскошные трены. Обычно на городских улицах попадались только простолюдинки да служанки. Джакопоне вознес руки к небу и медленно повернулся по кругу, обводя зрителей взглядом глубоко запавших светло-карих глаз, подернутых красными прожилками. Острых скул, выступавших на обтянутом кожей черепе, не скрывала даже запущенная борода. На нем была только набедренная повязка да черный плащ из овечьей шерсти с большим красным крестом во всю спину.

– Я пришел из Рима! – провозгласил он. – Я видел папский двор!

Кое-кто неуверенно захихикал, но соседи тотчас зашикали на дерзких. Очень немногие из слушателей могли бы сказать о себе то же самое. Джакопоне не обратил внимания на перешептывания внизу.

– Я хочу рассказать вам о трудовом дне римских кардиналов. Что ни день после папской консистории, где они обсуждают дела королей, и законы, и прочие мирские дела, эти... кардиналы-загребалы жрут и пьют, как жирные свиньи. Затем они валятся на свои ложа и вкушают полуденный сон. После полудня они слоняются по своим покоям, изнемогая от безделья, или забавляются с собачками и лошадьми, перебирают драгоценности да проводят время с благородными племянниками и племянницами.

До сих пор он говорил спокойно, теперь же обратил обвиняющий перст к церкви Святого Джованни Батиста за площадью и прогремел:

– Надо ли удивляться, что франки извлекли из земли ужасное послание – письмо, написанное кровью в глубинах ада самим Люцифером и адресованное с любовью его дражайшим друзьям, прелатам церкви? «Примите мою великую благодарность, – говорится в нем, – за все души, порученные вашим заботам и доставшиеся мне».

Конрад впервые слышал о таком письме. Ужас приковал его к земле, словно злой дух из подземного мира прошел сквозь его тело, оставив после себя смертное оцепенение. Трепет, объявший толпу, был виден простым глазом.

А Джакопо продолжал свою обвинительную речь:

– Не зря так схожи слова «Пилат» и «прелат»! Наши благородные и разбухшие от богатства прелаты распяли бы нищего Христа так же верно, как злодей Пилат двенадцать столетий назад!

Он выдержал паузу, давая слушателям время усвоить его мысль, и в эту паузу ворвался пронзительный женский голос. Одна из благородных дам в алом платье дрожащим голосом выкрикнула из своего окна:

– Ты лжешь! Не был ты в Риме, не то не стал бы говорить непочтительно о святых людях!

Она прижала ладонь к своей выдающейся груди, поглаживая приколотую там драгоценную брошь. За ее спиной появился на балконе слуга и набросил на нагие плечи хозяйки зимнее mantello[16], отороченное черным мехом.

– Говори, Джакопо! – выкрикнула женщина из толпы. – У нее самой дядя из тех жирных кардиналов!

Джакопо стянул шерстяной плащ на тощей груди, бросил короткий взгляд на балкон и прикрыл глаза.

– Я расскажу вам о женщинах, о суетности женской – vanitas feminorum[17]. – Он пропел эти слова, не открывая глаз, словно исполнял наизусть песню или поэму. – Женщины, вы обладаете силой причинять смертельные раны. Ваш взгляд смертоносен, как взгляд василиска, но тот никому не причинит вреда, если человек не встанет на его пути, вы же открыто расхаживаете повсюду, отравляя все своими взглядами. «Мы раскрашиваем лица, чтобы угодить своему мужу», – говорите вы – и лжете. Он не радуется вашей суетности, зная, что вы стараетесь для другого. Но вы хитры, дьявольски хитры. Высокие подошвы дают вашим мелким телам статность и важность. Вы превращаете свою бледную кожу в лепестки роз, а свои темные волосы в светлые посредством мерзко пахнущих притираний. Вы разглаживаете лица, покрывая их мазью, больше подходящей для старых скукоженных сапог. Если вы производите на свет девочку с некрасивым носом, вы ущемляете носик младенца, пока он не обретет угодную вам форму. Вы слишком слабы, чтобы сражаться, но слабость ваших рук более чем восполняется резвостью языка.

Лицо Джакопо стало суровым, и он не открыл глаз даже тогда, когда женщина на балконе вскрикнула:

– Он сумасшедший! Гоните его из города!

Один из мальчишек воспринял ее крик как призыв к действию.

– Pazzo! Pazzo![18] Сумасшедший! – завопил он и собрался запустить в проповедника камнем, но Конрад перехватил его руку, и камень, не задев проповедника, ударился в основание фонтана.

– Он не сумасшедший. Он святой bizzocone, – сказал Конрад, называя проповедника словом, обозначавшим кающегося паломника. – В его словах есть мудрость, которая пригодилась бы даже безмозглому мальчишке.

Джакопо открыл глаза и как будто впервые увидел Конрада и Амату. По его лицу медленно разлилось сожаление. Он склонил голову и снова запел, но теперь в голосе его звучала глубокая печаль плакальщика.

– Брат Ринальдо, куда ты ушел? В сияние славы или в жаркое пламя? Теперь ты там, где видна истина, хорошие и дурные карты выложены на стол. Поздно сочинять софизмы, в стихах или в прозе. В Париже ты заслужил докторскую степень. Велика честь, но велика и цена, а теперь ты мертв, и начинается последний экзамен. И всего один вопрос зададут тебе: не думаешь ли ты, что выше была бы честь оставаться бедным нищим иноком?

Конрад остолбенел. Одно дело – обличать женскую суетность, но совсем другое – обличать покойного брата.

– Вы оскорбляете память хорошего человека, сиор Джакопоне! – крикнул он. – Мы с братом Ринальдо вместе учились в Париже. Он никогда не искал почестей из себялюбия. Господь наделил его природным даром.

Джакопоне не ответил, а только снова закрыл глаза и застыл в молитвенной позе. К изумлению Конрада, из горла кающегося послышался голос, чрезвычайно похожий на его собственный.

– Я монах. Я изучал Писание. Я молился, терпеливо выносил немочи, помогал бедным, хранил обет послушания, и бедности тоже, и даже целомудрия... – Джакопо приоткрыл один глаз и подмигнул Амате. – Если то было в моих силах, терпел без ропота голод и холод, рано вставал к молитве, на славословия и бдения... – Голос проповедника вдруг стал грубым и лицо его покраснело от гнева. – Но стоит кому сказать мне обидное слово, и я уже изрыгаю огонь. Судите сами, много ли проку в этом монашеском одеянии. Если я слышу слова, которые мне не по нраву, как мне забыть и простить?

Джакопоне равнодушно уставился на Конрада. Народ вокруг улюлюкал. Кто-то пнул монаха в спину, вытолкнув на открытое место, лицом к лицу с проповедником.

– Я сочинил новую хвалу – хвалу смирению, – шепнул тот ему в самое ухо. – Хочешь послушать?

Конрада трясло от злости, в горле встал такой ком, что он ни словом не мог ответить на издевку. Чья-то рука подхватила его под локоть и потянула обратно в толпу.

– Он, знаете ли, прав, падре, – заметила Амата. – Очень уж вы вспыльчивы.

Девушка улыбнулась, желая задобрить его. Конрад наконец разжал кулаки и позволил увести себя назад.

Дальнейшего он почти не слышал. Его грызли слова, сказанные Джакопоне и Аматой. Люди вокруг начали рыдать и бить себя в грудь, вымаливая прощение у Господа и друг у друга, между тем как Конрад молча молил простить ему гордыню. Вопли достигли высшей точки и вдруг смолкли, точно оборвались.

Джакопоне устало присел на край фонтана.

– Идите, дети мои, – махнул он рукой. – Я теперь устал. Идите с миром и служите Господу.

Зачерпнув горстью воды, он стал лакать ее языком. Горожане расходились по торжищу куда более молчаливые и задумчивые, чем были в начале его речи.

Когда центр площади очистился, Конрад приблизился к кающемуся.

– Простите меня, сиор Джакопоне. Не знаю, что на меня нашло. Я много лет так не выходил из себя. Мне еще предстоит много трудиться над собой.

Легкий смешок прервал его извинения. Амата, подбоченившись, встала перед ним.

– Брат Конрад, – сердито заговорила она, – вас много лет просто никто не выводил из себя.

Обратившись к Джакопо, она устало закатила глаза.

– Я только что стащил его с горы.

– Ты отшельник? – спросил Джакопо. Конрад кивнул.

– И решил вернуться в город?

– На время. У меня важное дело в Ассизи. Не знаю, сколько времени оно займет.

– Я сам хотел бы стать отшельником, но кажется, обречен на публичную жизнь. Ты же, брат Конрад, должен помнить, что если человек поступает хорошо, то Бог с ним и в нем везде, где бы он ни был: на улицах и среди людей, так же как в церкви и в пустыне или в келье отшельника. Он живет лишь Богом и мыслит лишь Бога, и все и вся для него – Бог. Никто не может нарушить спокойствия его души, взыскующей одного лишь Бога. Если же человеку приходится искать Его особыми средствами или в особых местах, значит, такой человек еще не обрел Бога.

Конрад склонил голову и покраснел, как мальчик, слушающий выговор учителя.

– Я и есть такой человек – признался он.

– Как и все, кого я знаю, как и я сам, – сказал кающийся.

– Куда ты пойдешь отсюда? – спросил его Конрад. Дажкопоне пожал плечами.

– Никуда. Куда угодно.

– Тогда идем с нами. Я изголодался по духовному наставлению.

– Как пожелаешь. Кажется, Господень промысел на этот день еще не свершен.

Он тяжело поднялся, подобрал складки тяжелого плаща. Все время разговора с них не сводил глаз светловолосый подросток. Увидев, что они собираются уходить, он застенчиво подошел ближе и молча встал перед ними.

– Мир тебе, сын мой, – ободрил его Конрад. – Чего ты хочешь?

– Меня зовут Энрико, – сказал тот и снова замялся, словно уже сказал больше, чем собирался. Сглотнув слюну, паренек заставил себя начать заново: – Вы сказали, что идете в Ассизи?

– Так и есть.

– Нельзя ли мне пойти с вами? Я тоже туда собирался – вступить в братство Сакро Конвенто.

9

Энрико вытащил из пояса свиток пергамента.

– У меня письмо от епископа Генуи к генералу ордена. Он просит принять меня послушником.

– Я так и знал, что ты северянин, – заметила Амата. Мальчик ухмыльнулся уже не так натянуто и взъерошил себе волосы.

– Да, из прихода Верчелли. У вас в Умбрии, небось, таких соломенных голов не водится.

Она ответила на улыбку.

– Да уж, встречаются не чаще, чем новые папы. Хотя мне только четыре дня назад попался еще один светловолосый и голубоглазый.

С виду парень понравился ей. Мягкие сапожки, короткая шерстяная туника и капюшон с пелериной выдавали сына крестьянина. Он явно знаком с тяжелой работой: стоит только взглянуть на его обветренные руки и крепкие икры. И, как часто бывает у северян, высокий и крепкий костяк. Когда наберет полный рост, будет таким же здоровяком, как дом Витторио. Улыбка тоже приятная, разве что слишком быстрая. Но больше всего девушку притягивали лазурные глаза, красивые и ясные. Хотя чего-то в них недостает, может быть, живости. Без этой искорки человек кажется робким. Да, податливая воля рожденного быть вторым.

«Мягкие голубые глазки маменькина сынка, – подумалось ей. – Ему всегда будет нужен кто-то, кто распорядится его жизнью. А если он оставит орден, муж из него выйдет самый ненадежный».

Амата улыбнулась собственным мыслям: «Парень через два дня станет монахом, а я примериваю его в мужья».

Конрад возвратил мальчику письмо.

– Мне нет нужды читать его. Конечно, мы с радостью примем тебя в спутники. По дороге можем поговорить об ордене. Тебе следует знать, что Ассизи, пожалуй, не лучшее место, чтобы жить по уставу святого Франциска.

Амата зевнула. Добрый старый Конрад. У него одно на уме: дай только волю взгромоздиться на кафедру и без конца проклинать раскол между монастырской братией и спиритуалами. Джакопо не отстает от них и слушает с интересом, а вот она заскучала. Едва они вышли из города, Амата пропустила мужчин вперед. Вместо того чтобы слушать их, она смотрела, как распускается утро, как берутся за работу селяне в виноградниках. Дети мелких арендаторов сегодня, как видно, не торопились накормить длиннорогих быков – забытые животные басовито мычали. На полях душистое свежескошенное сено сгребали в пирамиды стогов и прижимали зелеными ветками. На крышах дозревали тыквы-горлянки, на деревьях были развешены на просушку снопы. Издали доносились удары деревянных цепов и сердитые крики крестьян, отгонявших оленей от своих полей. Скоро придет зима. Как сказал бы о ней отец? Время, которое разделяет осеннее довольство и весеннее нетерпение.

Устав глазеть по сторонам, она воспользовалась своим положением замыкающей, чтобы разглядывать и сравнивать три мужские спины, скрытые под одеждой. Джакопо под своим плащом – настоящий скелет, тощий, как рубашка нищего. Тут не было воли воображению – набедренная повязка позволяла гадать разве что о том, что скрывалось под ней – такое же оно длинное и тощее, как остальное тело? Если так, там есть на что посмотреть! А вот Конрад невелик собой: может, на палец выше, чем Энрико, и вряд ли тяжелей. И наверняка девственник, хоть и дружит с моной Розанной. В походке ни капли мягкости, свободы: ноги переставляет, как палки. Да он, пожалуй, и думать забыл, что у него есть тело. А вот Энрико! Она любовалась его крепкими ровными икрами и мысленно продолжала обзор – до гладких бедер и подтянутых ягодиц – увлекательное фантазирование.

Еще день – и она снова в Сан-Дамиано. Снова «сестра Амата». От этой мысли ее одолевала тоска. С Конрадом, хоть он и вспыльчив, и зануден, все равно лучше. И компания троих мужчин была ей по вкусу, пусть даже они оставили ее позади и ни разу не оглянулись, занятые скучными рассуждениями. Мужчины казались совершенно нечувствительными к тем мелким невзгодам, от которых ее сестры в монастыре целыми днями плакали и жаловались матери настоятельнице. Если бы не дар речи, они вполне сошли бы за добродушных крестьянских волов, которых обгоняли по дороге.

Господи, как ей хотелось выбраться из монастыря! Правда, она жила вполне вольно, ей не приходилось подвергать себя суровым испытаниям, как сестрам, добровольно давшим обет. Ей и в самом деле некуда податься: ни семьи, ни денег, ни защиты.

Но все равно святость и божественная любовь оставляли Амату вполне равнодушной. Хотелось испытать человеческую, земную любовь – такую, как была у матери с отцом, к какой мать готовила и ее. Настоящую любовь, а не подлые уловки двоюродного дедушки Бонифация и не скотскую страсть Симоне делла Рокка и его сыновей. Дав волю воображению, она сложила прикрытые широкими рукавами ладони внизу живота и трогала себя на ходу. От наслаждения у нее вырвался тихий стон, и сейчас же Конрад остановился, оглянулся на нее. Амата вспыхнула и поспешно отняла руки, но он уже заметил.

– У тебя болит живот, брат Фабиано? – спросил он с искренним беспокойством.

О святая невинность!

– Да, падре, – прохныкала она, – очень болит. В доказательство она жалобно сморщилась.

– Но не задерживайтесь из-за меня. Я могу идти.

Как только они двинулись дальше, Джакопоне вернулся к прерванному разговору.

– Нет, Энрико, – говорил он. – Стихи не просто выражают чувство – они передают опыт пережитого. Ради создания единственной строки поэт должен повидать много городов, множество людей. Ему придется рыть землю, чтобы добыть себе пропитание, как дикому зверю, и воспарять вместе с птицами, и ощущать малейшее движение распускающейся почки. Он должен уйти в давние времена, странствовать по незнакомым дорогам, пережить детские болезни и... простите меня, падре... даже ночи любви, непохожие одна на другую, и увидеть бледную кожу женщины... женщины... уснувшей под простынями.

У него прервался голос. Говоря, он отвернулся от Конрада, и Амата увидела боль, тлеющую в его запавших глазах. Ушли надменность и уверенность в собственной праведности, вдохновлявшие его на площади, и лицо стало бледным, как могильный камень.

«Матерь Божья, – сказал он. – Та женщина на балконе была права: он безумец. Обезумел от любви к женщине». Она подозревала, что Конрад с Энрико ничего не заметили.

Они успели пройти в молчании целый фарлонг, и только тогда Джакопоне откашлялся и заговорил снова. Но теперь слова давались ему с трудом и голос был полон чувства.

– Поэт должен сидеть рядом с умирающим у открытого окна, вслушиваясь в уличный шум и тяжкое дыхание в комнате. И после всего он должен позволить этим воспоминаниям поблекнуть и с великим терпением ждать, пока они вернутся обратно.

– И из этих воспоминаний явятся стихи? – спросил Энрико.

– Не сразу, сынок, не сразу. Только когда они станут плотью и кровью, безымянными мыслями, нераздельной частью тебя самого. И только в этот чистейший, редчайший миг поэт сумеет извлечь из них первое слово стиха.

– «Вкусите и увидите, как благ Господь»[19], – процитировал Конрад.

Амате припомнились рассуждения отшельника в горах, и она улыбнулась, увидев на лице Энрико отражение собственного недоумения. Заметил его и Джакопоне:

– Брат Конрад хочет сказать, что псалмопевец, которого он цитирует, сам будучи поэтом и музыкантом, понимал, что в каждом из этих искусств главенствует опыт. Недостаточно читать о Господе в Писании или слушать речи проповедников. Ты должен испытать Его, ощутить Его сам. Крестьянин может рассказать тебе о необычном аромате своих оливок, но его слова ничего не значат, пока ты не раскусишь хоть одну. Опыт есть суть всего.

«Самое время толковать об этом парню, когда он собрался запереться в обители бог знает на сколько лет, – думала Амата. – Если малый не глуп, они сделают из него схоласта, как пытались сделать из брата Конрада. И что ему тогда доведется попробовать на вкус? Длинные, непроизносимые слова, от которых сохнет язык? Может, лучше бы ему оказаться тупицей. Тот хоть не понимает, чего лишился».

Дорога от Губбио к Перудже шла по гребню гор Гуальдо. Когда колючая изгородь кустов, тянувшихся по сторонам, прерывалась, Амата видела на юге далекий Ассизи. Губбио в общем показался девушке грязным, тусклым и скучным городком, но Ассизи, пристроившийся на отроге горы Су-базио, тянувшемся между долинами Тесио и Чьяджио, казался издалека драгоценным кристаллом на зеленом бархате. Церкви из розового и кораллового мрамора, стены и башни сияли в лучах утреннего солнца. Их теплый цвет казался особенно радостными после мрачного Губбио, да и бальзамический воздух речных долин совсем непохож был на холодные ветры, обдувавшие горную твердыню Губбио. Философы, обсуждавшие необходимость опыта в поэзии, пропустили этот вид. Амата хотела было обратить их внимание на красоты дороги, но Конрад уже вернулся к излюбленной теме:

– В любом случае, Энрико, начни с Сакро Конвенто. Изучи, сколь возможно, наши традиции, научись читать и писать, поезжай в Париж, если они согласятся тебя отправить. Но всегда помни: рано или поздно тебе придется решать стать истинным сыном святого Франциска, жить по его уставу и завету или идти не столь трудной дорогой монастырского инока. И знай, что избирая путь братьев-спиритуалов, ты избираешь жизнь, полную не только совершенной бедности, но и вечных преследований. Уже случалось, что братья умирали за этот выбор.

Амата застонала. Его следовало бы назвать брат Важность! Ей хотелось подхватить отшельника под мышки, встряхнуть как следует и не отпускать, пока тот не поклянется смеяться хотя бы двенадцать раз в день. Случалось, толпа смеялась над ним, и даже он сам, бывало, смеялся над собой, рассказывая о жизни парижских школяров, но стоило коснуться раскола ордена, и всякий свет гас в его душе. Хуже того, мрачность, похоже, нарастала с приближением Ассизи.

Может быть, он просто боится. Может, наставляя Энрико, он просто напоминает себе, что сам уже сделал выбор и готовится встретить последствия.

Мужчины бывают такими странными. То, что для них жизненно важно, за что они готовы умереть, ей кажется таким далеким. Толкуют об опыте, а сами проводят все время во мраке своего сознания. Право, тупые скоты! Впрочем, не все, поправилась она. Джакопоне мыслитель, но он явно успел пожить, и страсти едва не прикончили его. И Энрико должен был кое-что повидать, если не зажмуривал глаза, вылезая из отцовского амбара.

Заглядевшись на спину парня, Амата проказливо улыбнулась. Может, под покровом ночной темноты, где-нибудь в густой роще... Сладкая мысль.

Только сейчас она заметила, что все трое снова остановились, поджидая ее.

– Здесь мы свернем с дороги, – сказал Конрад. – Есть тропинка через Римский мост и дальше по ущелью.

Тропинка, как это свойственно всем горным тропам, оказалась крутой и узкой. Амата втайне веселилась: растянувшись цепочкой, они на время лишили Конрада наслаждения поучительной беседы. Вдобавок, хорошо было укрыться под деревьями, когда жаркое солнце стояло почти точно посреди безоблачного неба. Внизу виднелась река, ставшая мутной от недавнего ливня. На берегах Чиаджио стояли башни Санта Марии ди Вальфаббрика и замок Коккарано. Эти места были знакомы Амате по конным прогулкам с хозяйкой.

Она догадывалась, что отшельник постарается обойти Вальфаббрика – еще одно братство черных монахов – стороной, да и в замок вряд ли заглянет. После Сан-Убальдо волнений ему хватит надолго. Конраду наверняка спокойней будет спаться в лесу, среди диких зверей. Да она и сама была не прочь, лишь бы рядом всю ночь горел хороший костер. В темноте иногда случаются приятные встречи. Она отогнала искушение обнять Энрико за плечи и тем лишний раз поддразнить Конрада. Терпение, Амата. Игра еще только начинается.

Может, это мысль о диких зверях заставила ее остановиться на тропе, вглядываясь сперва в тень под деревьями, а потом назад, на пройденный только что поворот? Ей вдруг померещился чей-то взгляд в спину, но извилистая тропинка не позволяла оглянуться дальше, чем на несколько шагов. Амата вздрогнула и рысцой побежала догонять спутников. Ей почему-то не хотелось больше болтаться позади.

Она надеялась, что, когда тропа выйдет на поляну, Конрад остановится и развяжет мешок с едой, но он, конечно, и голода не желал замечать. Очень уж торопился! Ночь в аббатстве и вправду расшевелила его. Амата только надеялась, что она тут ни при чем. Правда, завтра ей уже не будет дела до того, что он о ней думает. Она вернется в Сан-Дамиано, а он отправится дальше на поиски разгадки таинственного послания.

Господи Боже! Как же ей не хотелось возвращаться в Ассизи! Она и не думала, что так жаль будет снова расставаться со свободой, с дорожными приключениями, какими бы опасностями они ни грозили. Может быть, неизвестные опасности и влекли ее больше всего, придавая жизни остроту, которой она была лишена в Сан-Дамиано.

Она не ошиблась: Конрад прошагал мимо Вальфаббрика не останавливаясь. Энрико с Джакопоне нудили что-то о гражданских законах и делали вид, что понимают, о чем говорят, но отшельник ушел в свои мысли и явно не слышал их. Он вел их вперед до поздней ночи, так что и у Энрико уже громко бурчало в животе. Джакопоне жевал веточку, сломленную на ходу с придорожного куста, но в остальном казался столь же нечувствительным к голоду, как Конрад. Очень может быть, что он, подобно безумным отшельникам, способен питаться медом и акридами – или одним воздухом.

В самой гуще леса, среди сосен и пробковых дубов, Конрад наконец смилостивился.

– Здесь можно отдохнуть, – сказал он. – Я знаю одну пещерку недалеко от дороги. До темноты надо собрать побольше хвороста. – Он с гордостью оглядел спутников. – Мы хорошо продвинулись. Завтра до полудня будем в Ассизи.

– Я начну, – заговорил Конрад, когда они поели. Четверо странников собрались у огня. Невдалеке от пещеры ухали дуэтом две совы.

– Мой пример добродетели – нищенствующий святой...

– Кто же еще? – вздохнула про себя Амата.

– Не брат минорит, как вы могли бы подумать, и даже не монах, – отшельник. – Донато пристыдил всех, кто лишь на словах придерживается обета бедности. Некогда он был богат, но, проникшись жалостью к людям и любовью к Богу, роздал все состояние нищим. Если бы он после того вступил в наш орден, то всего лишь последовал бы примеру фра Бернардо, старшего сына святого Франческо. Но банкир пошел далее того. Он продал себя в рабство и деньги от продажи также отдал беднякам. Я еще не слыхал о подобных ему.

– Я, кажется, слышал, – пробормотал Джакопоне. – Один тосканский ростовщик, Лучесио да Поггибонси.

Кающийся склонил голову. Дым костра плыл прямо на него, но Джакопо не пытался его отогнать. «Он словно сросся с камнем, на котором сидит», – подумалось Амате. Впрочем, напомнила себе девушка, ей сегодня уже попадались треснувшие камни.

– Со стыдом признаюсь, друзья мои, что в прежней жизни я был ростовщиком, – начал он. – Давал деньги в долг под большие проценты, против закона Божьего и церковного – среди прочих грехов. Подобно молодому Лучесио, я желал только приобрести положение в обществе, и деньги, свои и чужие, служили мне ступенями в этом восхождении. Я забрался довольно высоко – занял высокое положение в своей гильдии. – Он с горькой усмешкой оглядел свой плащ. – Трудно поверить, не так ли?

– Однако сиору Лучесио судьба послала счастье, которого не дала мне: он повстречал святого Франциска, и смирение святого тронуло его сердце. Он продал все, что имел, в пользу вдов, сирот и паломников и ушел в дышащие лихорадкой болота, нагрузив ослика мешками с лекарствами. Поначалу жена корила его и называла дураком – как всякая богатая женщина, которую щедрость супруга в одночасье превратила в нищенку. Однако, поняв его намерения, она стала помогать ему в его трудах и сама заслужила титул «buona donna»[20].

«А как ты дошел до такой нищеты? – задумалась Амата. – Лучше бы о себе рассказал». Однако ее любопытство осталось неудовлетворенным, потому что Джакопо снова погрузился в молчание. Он бессмысленно уставился в огонь, и боль, которую она заметила в дороге, снова медленно разгоралась в его глазах.

– Я знаю пример справедливости, – сказал Энрико, подняв руку, как школьник, который рвется отвечать.

– Говори, – кивнул ему Конрад.

– Мой отец служил когда-то привратником в Генуе. Он рассказывал мне, что отцы города повесили за городской стеной колокол жалоб. Каждый, с кем поступили несправедливо, мог позвонить в этот колокол, и магистрат разбирал его дело. За годы службы веревка колокола истрепалась, и кто-то подвязал вместо нее к языку виноградную лозу.

И вот случилось, что некий рыцарь не желал тратиться на корм для своего старого боевого коня и выпустил его за стены, чтобы тот сам искал себе пропитание. Конь так изголодался, что стал жевать сухую лозу, и колокол зазвонил. Явились судьи и решили, что лошадь тоже имеет право жаловаться. Они расследовали дело и постановили, что рыцарь обязан кормить коня, верно служившего ему в молодости. Сам король согласился с ними и пригрозил, что заключит того рыцаря в темницу, если он снова станет морить коня голодом.

Джакопоне поднял на рассказчика покрасневшие глаза и хмыкнул.

– Хорошая история, мальчуган. А вот вам еще пример справедливости и загадка для вас. Послушайте и скажите, как решили бы вы. Один искусный повар однажды привел в суд своего слугу – надо вам сказать, тот отличался довольно большим носом, – привел его в суд, обвинив, будто тот своим огромным носом вдыхал запах его дорогих кушаний и ничего не платил за это удовольствие. Как, по-вашему, должен был слуга возместить убытки или нет?

– Надо было отправить в тюрьму повара, чтобы не тратил чужое время, – высказалась Амата.

Энрико только рукой махнул. Конрад тоже отказался отвечать.

– Я, – признался он, – никогда не мог понять, как действует гражданский суд.

Джакопоне лукавым взглядом обвел слушателей.

– Вот потому одни становятся судьями, а другие нет, – подмигнул он. – Тот судья оказался на удивление мудрым – много мудрее, чем был я, когда учитель впервые задал мне этот вопрос. Он решил дело в пользу повара.

– Не может быть! – возмутилась Амата.

– А я говорю, может, – усмехнулся Джакопоне. – А в возмещение убытков он приказал носатому слуге расплатиться за запах звоном монет, достаточно громким, чтобы повар мог вдоволь наслушаться.

Конрад с Энрико захлопали в ладоши.

– Хорошее решение, – отшельник. – Соломонов суд.

– А вы тоже были судьей, сиор Джакопоне? – спросила Амата.

– Нотариусом, братец, а не судьей. Правда, я тоже принадлежал к уважаемому цеху юристов, но не могу сказать, что был достоин этой чести. – Он поспешил увести разговор в сторону. – А ты не расскажешь ли нам историю?

Амата оглянулась на Конрада, но тут же решила, что спокойнее будет смотреть на Энрико.

– Я приведу пример глупости.

– Глупости? – Амата с удовольствием отметила в голосе отшельника ноту беспокойства.

– Да. Глупости странствующего купца. Я слышал эту историю от брата Салимбене.

– От Салимбене? – эхом отозвался отшельник.

Теперь его беспокойство стало явным. Амата заговорила скороговоркой, чтобы он не успел ее перебить.

– Один торговец долго не был дома. Вернулся из путешествия через два года и застал в доме новорожденного младенца. «Эй, жена, – спросил он, – откуда этот малютка? Он не из моих, это точно». – «Ах, муженек, – отвечала жена, – прости, если я была неосторожна. Однажды зимой я отправилась вечером на прогулку совсем одна. Снежный Король застал меня врасплох и взял силой. Этот мальчик, увы, его сын». Купец не сказал ни слова, но через несколько лет, отправившись в Египет, взял мальчика с собой и там продал в рабство. Когда он вернулся, жена спросила: «Где мой сын, муженек?» – «Ах, верная моя женушка, – заплакал купец. – В тех краях все мы так страдали от жары, что были на краю смерти. Но хуже всех приходилось мальчику, ведь он сын Снежного Короля. Кончилось тем, что бедняжка просто растаял без следа».

Энрико расхохотался.

– И какую же мораль выводил брат Салимбене из этой истории? – проворчал Конрад.

– Что купец был глуп, оставив жену без присмотра на два года.

Конрад неодобрительно заметил:

– Мы здесь рассказываем о примерах добродетелей...

Он оборвал себя на середине фразы. За языками пламени всхлипывал, закрыв лицо руками, кающийся. Амата тронула его за плечо.

– Что с вами, сиор Джакопоне? Неужто вас так огорчил мой рассказ?

Он покачал головой, вытер глаза уголком плаща и, овладев собой, проговорил:

– Простите, братья. Я вспомнил Умилиану де Черчи и хотел рассказать вам пример покаяния.

Он говорил, задыхаясь:

– Она жила в голых стенах задней комнатки в одном из богатейших домов Флоренции. Не прерывала тайного покаяния... постилась и плакала... искупая бесчестную жизнь своего богатого брата, жившего по соседству.

Он снова обвел слушателей горестным взглядом, от которого Амата сама чуть не расплакалась, и рассеянно отмахнулся от дыма, окутавшего его лицо.

– Такой женщиной была и моя любимая жена – святой женщиной! Пока я ростовщичеством копил богатства, пока я распоряжался собственностью и деньгами своих клиентов... неизменно к собственной выгоде, пока я проигрывал нажитое и доставшееся по наследству богатство в кости... притом принуждая эту добродетельную женщину украшать себя суетными нарядами ради моего престижа, она совершала покаяние, в надежде выкупить у князя зла мою заблудшую душу.

– Почему же она теперь не с вами? – спросила Амата. – Где она?

– Ее нет, дитя. Уже четыре года, как умерла. Однажды я послал ее вместо себя на праздник помолвки моих клиентов. Я обещал, что прибуду туда позже, так уж был занят, мостил себе лестницу к власти да считал доходы. Но еще до моего прихода ложа, перегруженная гостями, рухнула и раздавила ее.

Они принесли домой ее изломанное тело. Когда служанка и нянька нашего дитяти раздели ее, чтобы обмыть для похорон, то увидели, что под богатым платьем она носила власяницу. Весь год нашего брака она истязала свою нежную кожу за мои грехи. Я и помыслить не мог, что она так поступает.

Он прикрыл глаза, как утром на площади, и напевно заговорил:

– Я помню женщину с оливковой кожей, с черными как вороново крыло волосами, в роскошном наряде. Память о ней и теперь терзает меня. Если бы я мог заговорить с ней сейчас...

Амата перебралась поближе к кающемуся. Ей хотелось обнять его за плечи, по-женски утешить, но нельзя было. Только Конрад, единственный из этих суровых мужчин, знал, что она не Фабиано. Только словами могла она выразить свое сочувствие.

– Мне так жаль вас, сиор Джакопоне, – пробормотала девушка.

Остальные молчали, пока отшельник не решился наконец нарушить мучительное молчание и отвлечь несчастного от его горя. Он тихо, уважительно заговорил:

– Теперь нам всем нужен отдых, но одному придется стеречь наш сон и поддерживать огонь. Мы можем сторожить по очереди.

После долгого перехода тело Аматы молило об отдыхе, но теперь, когда чары вечерней беседы были разбиты, ей вспомнились дневные мечты – хоть одну ночь провести на укромной полянке, прижавшись к мускулистому плечу Энрико.

– Я еще не хочу спать, – вызвалась она. – Живот все болит. Я посторожу первым.

Ее мечты были бы вдвое слаще, если бы в повадке парня удалось приметить хоть долю страстности Джакопоне.

Путники устроились подальше от искр костра, на подстилке из сосновой хвои. Амата устроила себе гнездышко, а потом проползла к выходу из пещеры, где улегся Энрико.

– Постарайся не заснуть, – шепнула она, выходя. – Я хочу рассказать тебе еще одну историю, но она не для ушей этих стариков.

10

Орфео скатился с койки перед самым восходом. Небо цвета грязного полотенца было слишком тусклым, чтобы осветить палубу. Каюта на заднем мостике, которую он делил с новоизбранным папой и его кортежем, густо благоухала духами: чтобы заглушить вонь, поднимавшуюся с гребной палубы, благовоний не пожалели. Англы, вместо того чтобы нанимать свободных гребцов, таких как он сам, следовали генуэзскому обычаю и сажали на весла рабов-турок. Прикованные днем и ночью к скамье, те задыхались в собственных испражнениях и радовались каждой волне, окатывавшей палубу. Орфео, видя, что моряки короля Эдуарда спокойно выносят такую вонь, укрепился в своем невысоком мнении о северянах.

Он сонно кивнул кормчему, державшему вахту под навесом на корме, и на цыпочках пробрался между рабами. Прошел по всей длине военного судна и взобрался на верхнюю площадку переднего мостика, где свежий ветер с моря наполнял грудь, успокаивая и бодря. Здесь он сел, привалившись спиной к парапету и подтянув колени к груди.

Перед тем Орфео уже два часа ворочался и метался на койке, купаясь в собственном поту. Дышать было трудно. Во сне его теснили безликие фигуры в капюшонах, возникающие из густого тумана и снова скрывающиеся в нем при его беспомощных попытках защититься. Предчувствие опасности не оставило его и наяву. А ведь погода как нельзя тише, ветра едва хватает, чтобы надувать квадратный парус. Три военных корабля – надежная охрана от любых бед. Более спокойного рассвета и желать нечего.

Луч света упал на перила перед его носом. За кормой над восточным горизонтом вставало солнце. К кораблю протянулась светлая дорожка. Орфео поднял ладонь к солнечному лучу и любовался, как кожа из розовой становится сперва коралловой, а затем апельсиновой, словно он окунал руку в отцовские чаны с красками для шерсти.

Орфео вытянул ноги и уперся подошвами в тяжелый абордажный крюк. Снова прикрыл глаза и попробовал вернуть недавний сон. Предсказывал он настоящую опасность, или, может быть, Бог хочет предостеречь его от чего-то иного – скажем, от подлого убийцы, которого он звал когда-то отцом? Не настигла ли наконец старика вечная погибель? Орфео пытался представить себе знакомое лицо, но картина расплывалась перед глазами. За лицом отца одно за другим появились лица братьев, но и они казались туманными и чуждыми сновидению. Он задумался о Марко, прокладывающем путь через Армению в неизвестность, но в душе было по-прежнему холодно. Потом возникло лицо девочки – совсем детское, почти незнакомое лицо. И вот тут-то сердце дрогнуло и часто застучало. Опять она!

Он всего раз видел ту девочку. Она стояла на башенке ворот их фамильного замка и разглядывала его темными миндалевидными глазами. Волосы ее были собраны в длинные черные косички, перевязанные кожаными шнурками. Пока их отцы ссорились из-за назначенной за проезд пошлины, Орфео снял с плеча желтый шелковый платок и скрутил из него куколку. Просунул внутрь пальцы и заставил игрушку отвесить забавный поклон. Когда вслед за куколкой поклонился он сам, девочка поспешно спряталась.

Да, от такого могут сниться кошмары. С каждым днем приближаясь к родной земле, он все ярче вспоминал обстоятельства, заставившие его покинуть дом. Он часто представлял себе, как выглядел замок после налета: пробитые стены, сгоревшие деревянные надстройки, обитатели зарезаны или молят добить их, избавить от мучений. И среди них та маленькая девочка. Человек, нанятый его отцом, Симоне делла Рокка, был столь же дотошен, сколь беспощаден в любом деле, за которое брался.

«Мне снова придется встретить все это? – думал он. – Не для того ли, Господи, Ты разрушил все мои надежды, мои честолюбивые замыслы?» Орфео вздрогнул и свернулся в комок – соленый ветер вдруг стал очень холодным.

Но ведь ему предстояло доплыть с папой только до Негропонта, и оттуда до Венеции, напомнил он себе. Большего святой отец от него не требует. А там никто не помешает ему наняться на галеру, идущую в Левант.

Он вскинул голову, услышав гонг, которым будили рабов. В утреннем сонном ропоте звенели и брякали цепи. Опытный гребец, Орфео хорошо понимал, как трудно поутру разгибаться и разминать затекшие члены. Дорожная скука так утомила его, что он готов был позавидовать рабам – не их жалкому положению, конечно, но их труду.

Жалкие скоты. Они ненавидели весла – символ рабства, а он благодаря веслу получил свободу от прежней жизни. Орфео мог час за часом наблюдать за гребцами: как они дружно склонялись вперед, толкая валек тяжелого весла, а потом все как один откидывались назад, опуская лопасть в воду. Он так любил этот ритмичный танец под звон гонга. Еще до нового года он снова выйдет в море, утешил себя Орфео. Снова будет трудиться, как пристало мужчине, а на второй день, отдыхая в свой черед, засыпать крепким сном усталости, свободным от кошмаров.

Старшие мужчины спали беззвучно. А дома Энрико подолгу не мог уснуть, слушая, как храпят мама с папой. Постель, на которой спали они с братьями, была на вытянутую руку от родительской – в той же комнате, где готовили и ели. В иные ночи храп грохотал так, что он пробирался в калитку, отделявшую жилую половину от стойла, и спал до утра вместе со скотиной.

Энрико выглянул в темноту за устьем пещеры. Где-то там бродил в одиночестве Фабиано. Паренек восхищался отвагой послушника. Братья не раз подначивали его переночевать в лесу, чтобы доказать, что он не трус, но Энрико предпочитал выслушивать их насмешки.

Энрико честно старался не заснуть. Ему хотелось послушать еще один рассказ этого послушника, но сонливость понемногу одолевала, веки стали тяжелыми и уже опустились, когда снаружи послышался голос Фабиано: «Конрад? Сиор Джакопоне?» – тихонько окликнул он и, не услышав ответа, опустился на колени рядом с Энрико, прижал палец к его губам. Энрико перевернулся, приподнялся на локте. Послушник знаком позвал его за собой.

– Подожди здесь, – шепнул он, выводя мальчика из пещеры. – Я подброшу в костер хвороста и сразу вернусь.

От света костра и почти полной луны под деревьями дрожал вечерний полумрак. Листья шуршали, но совсем тихо, колеблемые чуть заметным ветерком. Энрико прислушался, не звучат ли рядом шаги дикого зверя, всмотрелся, не горят ли в кустах хищные глаза. Он с радостью встретил вернувшегося Фабиано. Тот за рукав потянул его от пещеры.

– Разве можно уходить от костра? – шепотом спросил Энрико.

– Я нашел полянку по ту сторону от дороги. Ты что, темноты боишься?

Энрико уклонился от ответа.

– Ты обещал сторожить.

– Мы же рядом будем. Моя история не такая уж длинная.

Поодаль от света костра Энрико стал спотыкаться. Под ногой у него вдруг громко хрустнул сухой сучок. Фабиано замер, обернулся к пещере.

– Потише ты! Не надо их будить.

На поляне послушник обернулся к нему лицом. В лунном свете Фабиано казался совсем маленьким. Они стояли так близко, что послушнику пришлось откинуть голову, заглядывая в лицо Энрико.

– Это история молодого отшельника по имени Рустико и прекрасной девицы Алибек.

– Отшельника, значит, не Конрад звали?

– Нет, уж верно не Конрад, – хихикнул Фабиано.

– Совсем молоденькой, – продолжал послушник, вернувшись к рассказу, – эта Алибек убежала из дома, потому что не хотела, чтоб ее выдали замуж. Она мечтала только о том, чтобы вести святую жизнь в пустыне и молиться Богу. Она шла от пещеры к пещере, упрашивая отшельников наставить ее на путь Господа. Но мудрые старцы, сознавая, что и они не свободны от искушения, давали ей травы и коренья, дикие яблоки и сухари и отсылали за помощью к другому отшельнику. Так она добралась наконец до пещеры Рустико. Тот в своей юношеской гордыне счел, что устоит перед искушением, и ввел ее в свою келью. Однако он скоро понял, что беспомощен перед ее красотой и невинностью, ибо он обнаружил, что девица ничего не знает о мужчинах. И не прошло нескольких дней, как огонь, горевший в его чреслах, растопил его твердость. Он предложил девице встать перед ним на колени, дабы он поведал ей, как отправить дьявола в ад.

Фабиано потянул Энрико за рубаху.

– Встань на колени. Ты будешь играть Рустико. Энрико повиновался, и Фабиано тоже встал перед ним на колени. Под ними зашуршал сухие листья, но Фабиано больше не беспокоился о тишине.

– «Сперва, – сказал Рустико девице, – нам нужно снять с себя всю одежду».

– Мне и это делать? – заныл Энрико. – Без костра холодно будет.

– Слушай, – зашипел на него Фабиано, – если ты будешь все время хныкать, испортишь рассказ.

– Извини. Просто я раньше ничем таким не занимался. Послушник улыбнулся:

– Это и видно.

Энрико стянул через голову капюшон с пелериной и тунику. От ночного воздуха кожа покрылась мурашками, и он вцепился в снятую одежду, бросив умоляющий взгляд на рассказчика.

И чуть не захлебнулся холодным воздухом от увиденного. Ему приходилось прежде видеть голой младшую сестренку, но у той груди были просто бутончиками, вовсе не похожими на спелые плоды, колыхавшиеся теперь перед ним – почти такие же огромные, как у мамы, когда она вскармливала нового младенчика. Он обвел глазами хрупкий очерк тела до крутых бедер и скользнул взглядом ниже, к завиткам густых черных волос, которые так и манили разведать, что скрывается под ними. Ямка пупка в темноте казалась бездонной. Рука его сама потянулась к мягкой коже ее живота, но замерла в воздухе: Энрико не смел испытать реальность происходящего, коснувшись ее. Он хотел заговорить, но девушка снова прижала палец к его губам. А сама, как ни в чем не бывало, продолжила рассказ.

– «Рустико! – Алибек. – это такое, чего нет у меня, поднимается перед тобой, будто купол? – Увы, дочь моя, – отвечал отшельник, – это и есть тот дьявол, о котором я говорил. Господь поразил меня этим зверем, и он мучит меня целыми днями, так что порой мне кажется, я умру от боли. Но ныне Бог ответил на мои молитвы, послав мне тебя. Ибо Он дал тебе нечто, чего нет у меня – адскую дыру, в которую можно погрузить этого беса, облегчив тем мои страдания».

Девушка принялась тормошить Энрико.

– Видно, ты и вправду замерз, – приговаривала она. – Я тоже окоченела, но на меня холод совсем иначе действует.

Она направила его руку к своей груди – к твердому выпуклому узелку соска.

– Я не могу рассказывать без твоей помощи. Ты же слышал, что сказала Алибек. Ты должен подняться, как купол. – Она ободряла его словами. – Ты боишься? Успокойся. Помнишь, что они сказали? Ты должен испытать жизнь. Даже ночи с белокожими женщинами.

Он сжал сосок двумя пальцами, нежно, любопытствуя и опасаясь причинить боль. Дыхание стало прерывистым и коротким, а в висках стучала кровь. Он моргнул, отгоняя пелену перед глазами.

– Так-то лучше, – шепнула она, продолжая поглаживать его. – Тут нет ничего плохого, знаешь ли. Ты ведь еще не давал обетов. Ну вот, теперь куда лучше. Придется мне называть тебя большой Рико. А ты зови меня Амата. Это мое настоящее имя.

Он тихонько засмеялся, уже двумя руками сжимая и поглаживая ее грудь.

– Большой Рико. Прямо как сиор Джакопоне, – повторил он и почувствовал, как замерли ее пальцы.

– Джакопоне? Зачем ты вспоминаешь его в такую минуту?

Парень открыл глаза.

– Джакопоне. Это ведь прозвище, а не настоящее имя. Он мне сказал, оно значит большой Джакопо. Так его прозвали соседи за высокий рост.

Ее пальцы перестали двигаться и сжались так крепко, что парень охнул:

– О-о! Что я такого сказал?

– Какие соседи? В Губбио?

– Нет, не в Губбио. Он говорил, он из Тоди – это в дальнем конце Умбрии.

Девушка села на пятки, обхватила себя руками и заскулила.

– За что? – всхлипывала она. – Почему ты отнимаешь всех, кто мне дорог?

Она сунула в рот кулачок, крепко закусила костяшки, словно готова была закричать, но отчаяние было так велико, что душило крик.

– Что случилось? – удивился Энрико.

Но она забыла о нем. Перекатилась на бок, колотя ногами по лесной подстилке, все так же сжимая свой живот и постанывая. Потом принялась размахивать кулаками, отбиваясь от невидимого врага.

– О, моя драгоценная кузина, какая ужасная смерть! «Она бредит», – думал Энрико. Он забеспокоился, как бы крики не разбудили их спутников. Ему совсем не хотелось, чтобы его застали с ней в таком виде. Парень стал торопливо натягивать одежду. Он подумывал шмыгнуть обратно в пещеру, но тут девушка снова перевернулась на спину.

Ah! Che bella! Che grazia di Dio![21] Ее кожа, чистейшая и безупречная, мерцала в лунном свете, слезы сверкали в глазах как драгоценные камни. Она показалась ему волшебным созданием, лесной нимфой, распростершейся на темной земле. Он стал гладить ей живот.

– Не надо. – Она отвела его руку. – Не могу я сейчас.

– Да что случилось?

Она ответила не сразу. Молчала так долго, что Энрико начал бояться, как бы его не хватились. Наконец, когда он готов был уже уйти, девушка заговорила.

– Синьор Джакопо деи Бенадетти да Тоди, знаменитый нотариус. – Она произносила каждое слово медленно и раздельно. – Так о нем говорили, когда он был в своем уме. Самый знатный человек в Тоди. Когда меня увезли из дома, он собирался обручиться с моей кузиной Ванной. Я никогда не видела его в лицо.

– Энрико, это ведь мою милую кузину раздавило балконом. Она мне была как старшая сестра – самая любимая сестра, она лучше всех меня понимала.

Амата села и рассеянно собрала свою одежду. Энрико молча смотрел, как она одевается, – его заинтересовала не столько одежда, сколько то, что девушка прятала под ней: что-то белое и хрусткое, привязанное к животу, и темный длинный футляр на предплечье. Амата поймала его взгляд.

– Это запись истории одного монаха, – с важностью сказала она. – Завтра я передам ее в Сан-Дамиано. Некоторые наши сестры знают грамоту. Я отдам его переписать. Хочу сделать сюрприз брату Конраду, так что не рассказывай ему ничего.

Потом она дала ему осмотреть руку.

– А этот нож – на случай опасности. – В ее голосе снова звучала гордость. – Последний мужчина, который тронул меня без моего согласия, теперь на пальцах до десяти не сосчитает.

Она уже совсем оделась, опоясалась веревкой и взяла мальчика за руку.

– Прости, Энрико. Я не так собиралась закончить эту историю. Может, в другой раз ты еще дослушаешь ее до конца. Во всяком случае, тебе запомнится сестра Амата и то, что ты видел нынче ночью.

Она невесело улыбнулась.

– Амата, – повторил он. – Любимая. Имя подходит тебе. Я точно тебя люблю.

– Даже не думай! Меня любить – к несчастью. Я не шучу.

Она мрачно уставилась ему в лицо, и улыбка ее растаяла.

– А теперь нам надо возвращаться, – сказала она наконец.

Он пошел за ней к дороге, за которой виднелось дрожащее пятно света костра. Вдруг девушка резко остановилась и знаком приказала ему молчать. Повторяя ее движения, Энрико притаился за деревом.

Беззвучно выругавшись, Амата одними губами прошептала:

– На дороге люди.

Амата насчитала пять темных фигур. Ей вспомнился дом Витторио и дичь, за которой он гонялся – отребье, нанятое перуджийцами, чтобы нагонять страх на путников. Неужели за ними следили от Губбио? Значит, тогда на тропе ей не померещилось? Девушка молила Бога, чтобы люди оказались безобидными прохожими, но в душе понимала, что мольба напрасна. Только воры и головорезы бродят глухой ночью, высматривая добычу по свету костров. Огонь, защищая от зверей и холода, приманивает разбойников.

Люди остановились у тех самых деревьев, за которыми прятались они с Энрико, и стали переговариваться глухими грубыми голосами. Потом растянулись на десять ярдов один от другого вдоль дороги, чтобы приблизится к пещере с разных сторон. Амата видела в их руках пики и дубинки, и догадывалась, что темнота скрывает и другое, не столь долгомерное оружие.

– Они убьют Конрада и Джакопоне, – шепнула она в самое ухо мальчику. – Я должна их предупредить. А ты жди здесь.

По спине у нее бегали колючие мурашки. Девушка прокралась к краю тропы, остановилась и несколько раз глубоко вздохнула, оттягивая неизбежное мгновенье, когда ей придется рывком обогнать пришельцев, выдав им себя. Она вспомнила, как Конрад в горах рисковал жизнью, поддерживая ее на обрыве, и это воспоминание помогло наконец решиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пора! (ит.)

Вернуться

2

О презрении к миру (лат.).

Вернуться

3

Друг (ит.).

Вернуться

4

Современный Китай.

Вернуться

5

Прощай, друг (ит.).

Вернуться

6

Прощай, Катай (ит.).

Вернуться

7

Бог свинячий, мадонна – шлюха (ит.).

Вернуться

8

Большое спасибо (ит.).

Вернуться

9

Тебе, Господи, благодарствуем (лат.).

Вернуться

10

Чтение главного предания министра Бонавентуры (лат.).

Вернуться

11

Песнопение католической церкви, в которой чередуются пение солиста и хоровой рефрен.

Вернуться

12

Жанр григорианского хорала.

Вернуться

13

Бег со свечами (ит.).

Вернуться

14

Добрый день (ит.).

Вернуться

15

Зову к покаянию (лат.).

Вернуться

16

Плащ (ит.).

Вернуться

17

Женская суетность, тщета (лат.).

Вернуться

18

Дурень (ит.).

Вернуться

19

Пс. 33:9.

Вернуться

20

Добрая госпожа (ит.).

Вернуться

21

Какая красота! Милость Божья! (ит.)

Вернуться