Кристофер Грант, Натали О'Найт
Время жалящих стрел

«БЕСЕДЫ МАГИСТРА ГВАЛТЕРА ИЗ ЛОРНЫ С ЕГО УЧЕНИКОМ АСЕЛЭНОМ ГАЛЬКОНСКИМ»
(выдержки из глав с XXXVI по XLIV включительно)

О ЧУВСТВАХ

Аселэн Гальконский: Так вы утверждаете, любезный магистр, что истоки этой истории следует искать в летописях Хаурана?

Гвалтер из Лорна: Истинно так, мой друг, ибо там впервые познакомились Конан из Киммерии, будущий император Аквилонии, и Валерий Шамарский, наследник Антуйского Дома. Более подробные сведения об этом можно почерпнуть из переписки Астриса Оссарского и Алкхидха из Немедии.

Аселэн Гальконский: А шамарский принц, который, в поисках приключений, служил простым наемником в Хауране, не мог примириться со славой Конана?

Гвалтер из Лорна: Валерий домогался любви королевы Тарамис, но она не приветила отважного юношу, и тому пришлось вернуться обратно в Аквилонию, страдая от любви и зависти.

О ВЛАСТИ

Аселэн Гальконский (смеясь): В ту пору наша держава погрязла в распутстве и лени. Король Вилер, сын короля Хагена, был достойным сюзереном, он даже сумел раздвинуть наши южные границы и присоединить Пуантен, которым тогда, если мне не изменяет память, правил некий граф Троцеро. Но Вилер не понимал, что рано или поздно аквилонцы затоскуют о былой славе и захотят снова взять в руки меч.

Гвалтер из Лорна: Увы, мой юный друг, это так! И заговор в Аквилонии замышлял никто иной, как немедийский посланник Амальрик барон Торский. Он сумел опутать своей паутиной всю страну. И помогала ему в том ведьма Марна, прячущая свое лицо под кожаной маской.

Аселэн Гальконский: Та самая Марна, которая звалась…

Гвалтер из Лорна: Принц Нумедидес, кузен Валерия, также имеющий права на трон после смерти Вилера, желая похвастаться своей отвагой на охоте перед дамами, случайно разбудил от векового сна валузийского Зверобога Цернунноса. Тот покарал дерзкого и помутил его разум. Но Нумедидес стал лишь коварнее и злее, чем прежде!

Аселэн Гальконский: А что Амальрик? Какая ему корысть в перевороте?

Гвалтер из Лорна (улыбаясь): Друг мой, немедийский посланник хотел с помощью Марны убить Вилера и посадить на его место марионетку Нумедидеса, чтобы после развязать войну в Хайбории. Он надеялся стать императором, тщась повторить подвиг древнего Кулла.

О ЧЕРНОКНИЖИИ

<… >

Аселэн Гальконский: В хрониках упоминается некто Ораст, не так ли, любезный магистр? Кто это?

Гвалтер из Лорна: Бывший жрец Митры. Изгнанный из Ордена за чернокнижие. Безумец, надеявшийся расшифровать труд пифонских мудрецов – Скрижаль Изгоев!

Аселэн Гальконский: И он преуспел в этом?

Гвалтер из Лорна: По счастью, совсем немного! Он прочитал самую малость и, желая проверить действенность заклинаний книги, навел чары на девицу Релату, дочь барона Тиберия, владыки Амилии.

Аселэн Гальконский: Амилия? Это, кажется, провинция к югу от Тарантии? Я припоминаю, что ее владетель прознал о заговоре и сообщил о нем принцу Нумедидесу, надеясь, что тот передаст это королю Вилеру?

Гвалтер из Лорна (скорбно): И пал жертвой его коварства. Злобный принц побоялся, что Тиберий прознает о его связях с мятежниками, и решил избавиться от него чужими руками. Для чего нанял Конана-киммерийца с его отрядом, солгал тому, будто Тиберий занимается чернокнижием, дабы вынудить варвара сровнять Амилию с землей.

Аселэн Гальконский: А что жрец Ораст, сумел он воспользоваться плодами приворота? Девица отдалась ему?

Гвалтер из Лорна: По роковому стечению обстоятельств, дочь Тиберия полюбила принца Валерия. А Ораст, содрогнувшись от содеянного, отдал Скрижаль Изгоев Марне, в надежде, что она сумеет разрушить последствия приворота.

<… >

О ЖЕНСКОЙ ДУШЕ

<… >

Арселэн Гальконский: А девица и вправду была приворожена или просто отдалась шамарцу, рассчитывая в будущем на корону?

Гвалтер из Лорна: Кто их разберет, этих женщин? Асуриты утверждали, что у них нет души, и я склонен с этим согласиться.

<… >

О НЕИЗБЕЖНОМ

<… >

Аселэн Гальконский: Таким образом, Нумедидес плясал под дудку Амальрика Торского?

Гвалтер из Лорна: Летописцы утверждают, будто впоследствии он начал собственную игру…

<… >

ВРЕМЯ ИЗМЕНЫ

Угрюмый дом Тиберия Амилийского, похожий на мрачный горный утес, был погружен во мрак. Его приземистый силуэт чернел на холме, точно вырастая из недр земли. Тяжелое осеннее небо давило на него, еще сильнее прижимая вниз. Он был обнесен высокой крепостной стеной и внешним рвом и когда-то, должно быть, считался неприступным, однако со временем ров высох и никто не потрудился вновь заполнить его водой, расчистив ведущий к реке канал, и ныне он превратился в пологую ложбину, заросшую колючим дроком.

Мост больше не подымался, окончательно проржавели державшие его цепи. Да и охрана в замке была уже отнюдь не та, что в былые времена: молодежь все больше просто баловалась с оружием, не умея владеть им по-настоящему и не желая тратить время, обучаясь воинскому искусству.

У ворот стояли несколько стражников, но их сонный вид, плохо начищенные латы и тупые мечи красноречиво говорили о том, что они вряд ли сумеют остановить даже ватагу деревенских сорванцов, не то что отряд вооруженных латников..

Такой предстала Амилия перед Вольным Отрядом.

Разумеется, нельзя было списывать со счета самого барона и двоих его сыновей, – как положено высокорожденным, они отлично владели мечом и кинжалом. Однако старый нобиль, если верить словам Нумедидеса, был прикован к постели, так что, в общем, предприятие их обещало быть не сложнее загородной прогулки.

Вот если бы еще кошки не скребли на душе…

Небольшой отряд наемников под предводительством киммерийца выехал на дорогу, что, петляя по холму, поднималась к замку. Развернув потертую орифламму, доставленную утром посланцем принца, Конан нацепил ее на свою короткую пику. На синем фоне был вышит красный квадрат, в центре которого гарцевал серебряный единорог. Полоска ткани дергалась и хлопала на пронизывающем ветру.

Одному Эрлику ведомо, откуда их наниматель сумел раздобыть штандарты и доспехи Антуйского Дома, но варвар предпочитал не задумываться об этом.

Бодрой рысью они подъехали к воротам. Копыта глухо простучали по дощатому настилу моста. Двое стражников, лениво отложив в сторону кости и бутыль с вином, поднялись им навстречу, даже не подумав обнажить мечи.

– Кто такие и чего вам нужно в замке барона Амилийского? – лениво поинтересовался старший, седеющий ветеран, заметно прихрамывающий, как видно, от застарелой раны.

Киммериец вскинул голову и заговорил повелительным тоном, так что у стражников вмиг отпало всякое желание спорить с надменным молодым офицером:

– Посланцы Валерия, принца Шамарского. Нам нужно видеть барона по срочному делу.

Стражник задумчиво почесал в затылке – на нем даже не было шлема! – и отступил в сторону, давая отряду проехать. На миг в глазах его мелькнуло смутное подозрение при виде непривычно большого, для простых гонцов, числа всадников и их свирепого вида, однако привычная лень пересилила. Двадцать лет прошло с тех пор, как он в последний раз брал в руки меч, – когда ходил с бароном на юг, в один из последних походов против Пуантена. С тех пор все, что он знал, – это неспешная, унылая служба в замке, где самым большим происшествием могла считаться случайная пьяная свара или появление в соседней деревне конокрадов.

С утра сегодня, правда, барон поднял шум, когда пропала его дочка, красавица Релата, и весь замок переполошился, точно курятник, куда забралась лиса. Нескольких ратников даже выслали на поиски – но пока безрезультатно. Сам же Тиберий заперся в своих покоях с обеда, и так оттуда и не выходил.

Возможно, эти парни привезли какие-то вести о похищенной девушке!

Стражник обернулся к своему напарнику, туповатому толстяку, безразличному ко всему на свете, кроме игры в кости, – который не потрудился даже подняться с места при виде нежданных гостей.

– Андрис, иди найди месьора Дельрига или месьора Винсента – он должен быть на конюшне – и скажи, чтобы шли сюда поскорее. Прибыли гонцы от принца Шамарского! Да пусть месьора барона известят – может, он сам пожелает спуститься!

Отряд неспешно въехал во двор замка. Копыта лошадей зацокали по камням, поросшим травой.

Конан слышал, как нетерпеливо переминаются, всхрапывают лошади у него за спиной. И всадникам их, должно быть, также не терпится броситься в бой…

Однако, чем больше смотрел Конан по сторонам, тем труднее было ему поверить в то, что говорил об Амилии принц Нумедидес. Должно быть, кто-то намеренно ввел наследника престола в заблуждение – кто-то, кому не угодил старый барон.

Но, кому бы там ни насолил Тиберий, то, что в доме его никто не занимался чернокнижием, ясно было с первого взгляда.

Киммерийцу достаточно приходилось на своем веку иметь дела с колдунами. Он приучился кожей ощущать запах магии. Грязное это занятие не могло не запятнать любое место, где им занимались. Точно ушат помоев выливали на землю с каждым заклятьем…

Но здесь, в Амилии, он не чуял ничего подобного.

Самый обычный замок, каких много. Жилище обедневшего, но гордого рода. Дом, где рождаются ратники и преданные слуги короля. Где ценят богатство, но еще больше – труд, где чтут традиции, а преданность и честь не считают понятиями, вышедшими из моды. Будь Конан правителем державы – он не нашел бы подданных лучше!

И Нумедидес хотел заставить его поверить, что этот замок стал приютом для ведовской скверны?! Требовал, чтобы они, не разбирая правых и виноватых, предали огню и мечу все вокруг?

Киммериец сдвинул брови. Нет, будь что будет, но такой приказ он выполнять не станет! Убивать этих ветеранов давнишних походов, что завершились, еще до его рождения? Этих старых преданных псов, мирно доживающих свой век у очага? Или потрошить служанок и конюхов, допытываясь, не зломышляют ли они против Рубинового Трона?!

Нет, довольно будет просто поговорить с бароном. Пусть знает, какие обвинения выдвинуты против него. А там уж пусть королевские судьи решают, что делать с ним. Он, Конан, не станет подменять собой меч правосудия. Сегодня он не чувствовал за собою нрава на это!

Тем временем, о появлении их, как видно, известили самого Тиберия. Торопливо, придерживая руку на перевязи, барон спешил навстречу ратникам.

Конан едва успел открыть рот, чтобы приветствовать его, как владетель Амилии воскликнул взволнованно, с неподдельным облегчением в голосе:

– Месьоры! Наконец-то! Скажите, я не ошибся? Не разочаровывайте убитого горем отца… Вы привезли известия о моей дочери?

Киммериец в изумлении воззрился на старика. Кром! Это что еще за нелепица?

– О вашей дочери, барон? – переспросил он. Старик часто закивал головой. Слуги, толпившиеся поодаль, перешептывались и толкали друг дружку локтями, но лица у всех были встревоженные.

– Да, о моей дочери. О Релате!

Он, летевший к гостям, как на крыльях, в уверенности, что наконец получит утешительные известия, которых ждал так долго, внезапно осознал, что тешил себя иллюзиями. Враз постаревшее, осунувшееся лицо его побледнело, тяжелые веки опустились, точно смотреть на мир сделалось Тиберию невыносимо.

Конан спешился, бросил поводья своего каракового гирканца Жуку, услужливо подхватившему их, и встревоженно склонился над бароном.

Похоже, у Тиберия какое-то горе…

А тут еще они с обвинениями в колдовстве! Выдержит ли у старика сердце? Киммериец недовольно мотнул головой с черной гривой непокорных волос. Ох, и не по душе же ему вся эта затея Нумедидеса!

– Нам лучше бы поговорить наедине, месьор, – произнес он негромко. – Пусть мои люди подождут снаружи. Пойдемте в дом. Там я скажу, зачем мы прибыли!

Он говорил спокойно, не желая тревожить старого воина раньше времени, однако тот все равно почуял неладное. Взгляд его, устремленный на киммерийца снизу вверх, был полон затаенной тревоги.

Они вошли замок и, поднявшись по широкой, потемневшей от времени лестнице со скрипящими ступенями, прошли в большой парадный зал, строгий, скупо обставленный, единственным украшением которого служили старые штандарты, развешанные по стенам. Серебряная нить от времени потускнела, кое-где виднелись пятна и проплешины, но, несмотря на это, знаки воинской доблести еще хранили свой гордый вид.

Конан одобрительно цокнул языком.

Придерживая больную руку, барон опустился в потемневшее простое кресло и указал воину место напротив.

– Вот так-то, – произнес он, точно продолжая какой-то давно начатый спор. – Что тут говорить! Нравы уж не те, месьор. Испортились нравы, измельчали вконец. Вы вон, тоже молодой человек, да видно что умеете держаться в седле, да и постоять за себя, в случае чего. Но таких-то все меньше и меньше. В наше время юноши сызмальства приучались к мечу, а дочери нобилей чтили честь рода. А нынче только увальни да вертихвостки и остались. Столицы им подавай! Чтоб вдосталь денег и роскоши. Девицам, чтоб ухажера найти с достатком, а юнцам – баб, да вина побольше. Не думал, что доживу до этого… А им – все нипочем, то, какими глазами на отца станут смотреть теперь – об этом даже не думают!

Он вздохнул, тяжело и с надрывом. Киммериец не понимал ни слова из его сетований, но слушал молча, не перебивал, чувствуя, что стариком владеет неизбывное горе.

– Забыть долг гостя перед хозяином – откуда это у них? – продолжал сетовать Тиберий. – Что, скажите, за напасть такая! Чтобы под тем кровом, где ел и пил, где дали тебе постель… Э-эх – да что говорить!

Он помолчал.

– Ну да ладно. Сделанного не воротишь. Скажи лучше, парень, с чем прислал тебя хозяин? Я понял, что гнева отцовского он страшится, раз прислал такую ораву ратников – но что велел передать? Вернет ли он честное имя моей дочери?

Конан смотрел на Тиберия во все глаза, не понимая, о чем идет речь. У него мелькнула сперва мысль, что это Нумедидес обманул его, послал с подложным поручением, надеясь под шумок обстряпать какие-то свои темные делишки – но это предположение звучало слишком нелепо. Зачем принцу…

Киммериец покачал головой.

– Я не знаю, барон, о чем вы говорите. Я никогда не видел вашу дочь, и прибыл в Амилию совсем по другому поводу.

Тиберий в изумлении уставился на Конана. Несколько мгновений он силился обдумать сказанное.

– Но… но что же тогда Релата? – выдавил он наконец, но, видя недоумение в синих глазах северянина, спохватился и забормотал: – Если ваши слова правдивы, месьор, тогда мне впору молить прощения и у вас, и у вашего господина! Я заподозрил его в недобром умысле – но, похоже, отцовские чувства завели меня слишком далеко. Поверьте, тревога за дочь и ничто более стала причиной этого недоразумения. Я готов любым образом загладить свою вину перед вами! А теперь, когда я принес извинения, расскажите, с чем вы приехали в наш скромный дом. И я сам, и все мои домочадцы окажут вам посильную помощь!

Конан понял, что старику было неловко. И за всей этой болтовней он прятал смущение.

Вон даже заговорил почтительно, как с равным.

Конан мог лишь гадать, что могло случиться с дочерью Тиберия – но это оказалось ему на руку. Теперь, пристыженный недавним конфузом, барон сделается посговорчивее.

– До принца дошли тревожные слухи, – произнес киммериец внушительно, намеренно не подчеркивая, о каком именно принце идет речь, ибо теперь, когда он самовольно отказался следовать полученным от Нумедидеса приказам, цвета, в которые одеты были наемники, ставили его в неловкое положение.

– Кто-то сообщил принцу, что вы якобы укрываете в Амилии чернокнижников. И дом ваш стал для них убежищем. Что скажете на это, барон Тиберий?

Старый воин застыл, пораженный. Рот его раскрылся, он пытался что-то ответить, но ни звука не слетело с языка.

Наконец он вскочил, как видно, задев при этом больную руку, ибо лицо его исказила гримаса боли.

– Да что же это… Да откуда…

Видно было, что возмущение его неподдельно. Он задыхался от гнева.

Конан пожал плечами – в своей жизни он слышал обвинения и похуже. Подумаешь – чернокнижники! Не самый большой повод для беспокойства.

Старый воин, наконец, совладал с собой и превозмог душившую его ярость. Взгляд его посуровел.

– Нет, воин! – повернулся он к Конану. – Мне неведомо, кто возвел этот поклеп на меня, кто тот злодей, что пытался очернить меня в глазах Короны, и я не прошу тебя открыть мне это. Пусть отсохнет его ядовитый язык! Но слова – это только слова! И неплохо проверить их правдивость. Пойдем, я сам покажу тебе дом, и ты убедишься сам, что я говорю правду. Я слишком долго служил государю, чтобы устраивать в своем поместье рассадник скверны! Знать бы, кто очернил меня, клянусь, прикончил бы негодяя на месте!

Вдруг его лицо пошло багровыми пятнами. И он схватился за сердце.

Конан понял, что со старым воином неладно. Жаль старика. А все этот проклятый Нумедидес! Наболтал невесть чего, Нергал его забери. Он повидал на своем веку немало колдунов, но они никогда не выглядели так, как этот старый нобиль.

С трудом ему удалось усадить взбудораженного барона на стул, но прошло еще немало времени, прежде чем волнение хозяина Амилии улеглось настолько, чтобы он смог говорить спокойно.

Слезящимися старческими глазами воззрился он на рослого воина, невозмутимо, точно скала, восседающего перед ним. Ему показалось, на лице синеглазого северянина мелькнула тень истинного участия, и Тиберий произнес ослабевшим голосом:

– Амилия чиста пред ликом Митры, и скверна чернокнижия не затронула ее, как многие другие вотчины! Тот, кто не верит этому, глупец! Но принц шамарский вправе убедиться в этом, глазами своего слуги.

Конан задумался.

Не было сомнений, что амилиец говорит искренне. Но его вполне могли держать в неведении относительно того, что в действительности творилось в замке. Не зря, в конце концов, такой переполох поднялся из-за его дочери. Возможно, каким-то боком она причастна к заговору колдунов!

Кром, до чего же ему не по душе все эти хитросплетения. Но деньги он получил и честно их отработает. Поэтому не лишне будет пройтись со старым воякой по этой лачуге.

– Я-то верю вам, барон, – проворчал он, – но о таком зря болтать не будут! Может, не вы сами, но кто-то из ваших домочадцев…

– Раз я говорю – нет, значит – нет! – Тиберий гневно стукнул здоровой рукой по ручке кресла, отвергая самую возможность чего-то подобного.

– У меня все на виду! Да и народу в замке – раз, два и обчелся. Я сам, двое сыновей моих, Винсент и Дельриг, да дочь Релата. Слуг, может, две дюжины, все проверенные, наши деревенские. Да десять человек стражи. Вот и все! Живем скромно, уединенно. У нас почти никто и не бывает. Вот разве что…

Барон внезапно осекся. Лицо его вытянулось, приобрело хищное выражение.

– Нет. Не может быть! – прошептал он чуть слышно. Киммериец мгновенно подобрался, чувствуя, что напал на след. Взгляд синих глаз сделался жестким.

– Не может быть – что? Говорите, барон!

– Мальчишка-немедиец, бывший жрец. Третью луну живет у нас, – выдохнул Тиберий. – Слуги шепчутся о нем. Судачат. Я не верил сперва, думал – пустое. Но, видно, зря…

Конан вскочил с места. Барон, поморщившись от боли, также поднялся и повлек варвара за собой к дверям.

– Не будем терять время! – воскликнул он. – Пойдемте прямо к нему!

Он схватил со стены светильник – метнулись длинные тени – и пошел вперед. Киммериец последовал за ним, держа ладонь на рукояти меча.

Выходя, северянин обратил внимание на шум, доносившийся со двора. Кто-то там выкрикивал ругательства, слышался топот ног. Должно быть, наконец отыскали пропавшую дочь Тиберия, подумал он… Но затем они свернули в дальнее крыло замка, куда шум снаружи почти не доносился, и Конан забыл об этом.

Торопливым шагом, так что даже рослый варвар с трудом поспевал за ним, барон шел по коридору. Как видно, обвинения, что посмел кто-то выдвинуть против него, настолько оскорбили старого вояку, что теперь он готов был на все, лишь бы доказать свою правоту. Даже в том, как щелкали его подкованные сапоги по каменным плитам, чувствовалась ярость.

Но вот дверь, ведущая в гостевые покои, оказалась перед ними. Барон устремился вперед – но киммериец властным жестом удержал его. Не хватало еще, чтобы старик первым сунулся в огонь!

Жаль, конечно, не удалось подкрасться к логову колдуна незамеченными – слишком уж громко топал по коридору барон – но делать нечего. Оставалось лишь надеяться, что жрец не заподозрил опасности.

Конан обнажил меч и застыл перед дубовой дверью, силясь расслышать, что происходит в комнате. Но там царила мертвая тишина.

Внезапно решившись, он с силой толкнул дверь. Та поддалась без труда.

Киммериец влетел к комнату, держа меч наизготовку – и замер.

– Птичка улетела!

Он обернулся к барону и, не удержавшись, сплюнул на пол.

Тиберий озирался в пустых покоях, отведенных немедийцу.

– Митра! Чем же он тут занимался, этот бельверусский пес?!

Комната лишь на первый взгляд казалась самой обычной. Глаз хозяина мигом уловил неладное, но и Конан, благодаря своему цепкому уму, мигом сообразил, что так встревожило хозяина замка.

Перед ним были не гостевые покои, но настоящая монашеская келья, и от убранства ее веяло жутью.

Грубо сколоченный деревянный стол и трехногий табурет. Низкая деревянная лежанка, застеленная грубой дерюгой. На стенах, обитых дубовыми панелями, выделялись следы – там еще недавно висели гобелены и какие-то украшения… но они были сорваны безжалостной рукой. Было в нарочитой нищете комнаты что-то бесстыдное, внушающее отвращение.

Но не это привлекло взор киммерийца.

На полу, полузатертые, ясно виднелись контуры начертанной мелом пентаграммы. Опустившись на колени, по углам ее Конан различил потеки красного воска – там, где стояли свечи.

Киммериец потянул носом воздух. Так и есть, в комнате кто-то недавно жег травы.

Он взял у барона свечу и поднес ее к столешнице. На ее деревянной поверхности виднелись несколько длинных девичьих волосков и крохотный обрезок ногтя.

Не говоря ни слова, северянин обернулся к владельцу замка. Тот съежился перед внушающей страх фигурой воина, не зная, куда девать глаза.

– Я никогда – и подумать не мог – да если б только… – бормотал он бессвязно.

На барона было жалко смотреть.

Подозрения Нумедидеса оправдались! Киммерийцу неловко стало, что он мог усомниться в принце. Сурово сдвинув брови, он окинул взглядом пристанище чернокнижника.

– Под вашим носом, барон, творились бесчинства, а вы говорите, будто ничего не знали об этом!

Тиберий побледнел.

– Клянусь вам, месьор!…

– Хватит клятв! – зло перебил его воин. Возможно, он был слишком суров со стариком, но ненависть к любому колдовству была в нем слишком велика. Эти подлые псы, чинящие смуту, сеющие раздор и несущие погибель всему живому! Презренные чернокнижники, обуреваемые жаждой власти, готовые стереть с лица земли любого, кто осмелится помешать их безумным планам!

Сколько раз становился он у них на пути! Сколько рушил их черные замыслы! Но скверны не становилось меньше. Вся Хайбория, казалось, поражена ею!

Конан стиснул челюсти. Ничего! Рано или поздно он перебьет их всех. А начнет с этого осиного гнезда. Проклятый выродок Сета не уйдет от гнева сына Крома!

– Я немедленно снаряжу людей в погоню! – рявкнул он. – А вам, барон, придется убеждать в своей невиновности Суд Короля!

И, не дожидаясь ответа Тиберия, стремительным шагом вышел из комнаты.

Скорее! Этот жрец не мог уйти далеко – должно быть, он бежал перед самым их приходом. Они успеют его нагнать!

Варвар торопливо сбежал по лестнице на первый этаж, бегом преодолел коридор, ведущий наружу, распахнул тяжелую дверь – и оказался в самом центре схватки.

Его парни во дворе замка отчаянно рубились со стражниками барона.

Кто-то подскочил к Конану, замахиваясь алебардой. Киммериец выхватил меч.

– За мной! – прогремел его голос на весь замок. – За мной!

Когда их капитан удалился в замок, в сопровождении старого барона, отряд остался ждать во дворе, как им и было приказано.

Сперва наемники держались настороженно, памятуя о том, что говорил им Конан на выезде из Тарантии. Но этот мирный замок, где на воротах сидели разомлевшие от жары, обленившиеся толстые стражники, где сновали по двору с ведрами, кадками и охапками белья дородные краснощекие молодицы, хихикавшие в кулак при виде суровых конников, и деловито расхаживали, склевывая крошки, индюшки и куры, – замок этот ничем не напоминал мрачное гнездо чернокнижников, и воины понемногу расслабились.

Неторопливо спешившись, все еще поглядывая подозрительно по сторонам, но уже больше для вида, они привязали лошадей у гостевой коновязи, у самой стены, и сгрудились неподалеку, переминаясь с ноги на ногу в ожидании.

Если бы сразу был дан приказ наступать – дело другое! С такой горе-охраной, они овладели бы замком в считанные мгновения.

Но время шло, а капитан как сквозь землю провалился, и боевой пыл их постепенно начал спадать. Двое зингарцев, по всегдашней своей привычке, принялись вяло переругиваться. Немой офирец Сабрий, опустившись на корточки, чертил в пыли узоры острием кинжала. Барх озирался по сторонам, косясь на служанок, то и дело выразительно сплевывая сквозь зубы. Эх, знать бы, что потасовки точно не предвидится – он бы тут развернулся…

– Нергаловы потроха! – процедил сквозь зубы Невус, оправляя кольчугу. Ему было жарко, и он злился на весь белый свет. – Дернул Эрлик киммерийца взяться за это дело! Надо было тащиться в такую глушь, чтобы выставлять тут себя деревенщинам на посмешище!

– Да будет тебе, танасулец, – отозвался примирительно Барх. – Золотых отсыпали – и то дело! Вспомни, когда в последний раз монету в руках держал! Вот то-то…

Удовлетворенный тем, как отбрил вечно недовольного приятеля, он с новой силой принялся подмигивать служанкам.

Офирец по кличке Жук потянулся лениво, подставляя осеннему солнышку свою уродливую физиономию.

– И правда, Невус, – поддержал он Барха. – Не все ли тебе равно, пока деньги платят. Принц не поскупился – и славно. Глядишь, найдется еще работенка. Будет повод мечом помахать. – Он засмеялся. – Не бойся, на твой век хватит!

Наемники расхохотались. Драться уже никому не хотелось, и они были даже рады, что эта странная вылазка, с самого начала не внушавшая им добрых предчувствий, похоже, закончится мирно.

– А как странно получилось! – пробормотал уязвленный Невус. – Ведь мы недалеко отсюда Бернана отыскали! Когда еще с огненными демонами повоевать пришлось… Эй, Бернан, скажи, приятно небось вернуться в родные места?

Солдат обернулся к гандеру, но того и след простыл. Никто не заметил, когда наемник покинул их.

– Куда подевался? – недоуменно огляделся по сторонам Жук.

– Ну, мало ли… – многозначительно протянул кто-то. Все опять засмеялись. Танасулец предложил перекинуться в кости…

Бернан осторожно выглянул из-за угла конюшни.

Нет, пронесло! Никто не заметил его! Эти болваны стоят как стояли. И капитана нет…

Будь Конан на месте, гандер, боявшийся сурового киммерийца пуще грома, побоялся бы и шаг ступить в сторону. Но северянин ушел куда-то с бароном – и искушение оказалось слишком велико.

За те ползимы, что он разбойничал в амилийской чаще вместе с сыновьями Тиберия, гандер неплохо разжился монетой. Амилийский тракт был наезженным, торговцы посещали его часто, и снимать дань с этих жирных гусей было легче легкого – пока сам Змееголовый не поставил у них на пути проклятого немедийца!

По вине этого бельверуского демона Бернан утратил все свои сбережения. С перерезанными сухожилиями у него недостало сил вернуться в их лесное убежище; а затем его подобрал киммериец с отрядом. Он не мог рассказать им о своем прошлом – а значит, приходилось помалкивать и о закопанных в лесу денежках.

Но теперь у Бернана созрел новый план.

В конце концов, разве Винсент с Дельвигом, резвые отпрыски Тиберия, не были его подельниками? Разве не потрошили они вместе проезжий люд на дороге?

Митра велел помогать друзьям в беде – все жрецы долдонят об этом! Так пусть теперь сынки барона раскошелятся. У них и без того мошна полна, от них не убудет. Зато совесть перед Солнцеликим будет у пареньков чиста.

Зорко озираясь по сторонам, Бернан пытался заприметить, куда подевались сыновья Тиберия. Ему показалось, когда они въезжали в ворота, где-то мелькнула знакомая светлая шевелюра…

И все же он вздрогнул от неожиданности, когда рослый, плечистый юноша с изумленным видом вырос перед ним.

– Бернан! Эрлик тебя побери! Откуда ты?

Он хмуро посмотрел на гандера. Помнится, Винсент уверял, что месьор Амальрик с ним расправился. И вот пожалуйста! Оказывается, он целехонек! Да еще как ни в чем не бывало притащился к ним в замок! Зачем он здесь, не для того ли, чтобы рассказать обо всем отцу?

– Что ты здесь делаешь?

Перекошенная физиономия гандера расплылась в ухмылке.

– Вас ищу, месьор Дельриг, что же еще!

Сын барона нахмурился. Он здорово перетрусил, когда их тайна была раскрыта немедийским бароном. Тот грозил, что передаст их в руки королевской страже – и Дельриг вполне верил, что тот способен сдержать слово. Если бы это было в интересах посланника, братья давно болтались бы в петле, воронью на потеху.

Переговорив с Винсентом, они единодушно договорились прекратить свои рисковые игры. Молодецкие забавы, в конце концов, – это одно, но королевская темница – совсем другое. И не хотелось бы, чтобы невинные развлечения окончились каменным мешком и плахой.

Шли дни – и им почти удалось забыть о прошлом. Убедить себя в том, что ничего не случилось, что никакая опасность отныне не грозит им. Гандер, брошенный в лесу, должен был подохнуть, как собака. Чтобы никто не мог показать на братьев как на участников разбоя.

Им так хотелось верить в это!

Но вот проклятый гандер стоит перед ним, невесть откуда взявшийся, с целым отрядом до зубов вооруженных ратников! И еще ухмыляется своей всегдашней мерзкой ухмылкой.

Дельриг похолодел.

Должно быть, он уже донес на них! И солдаты приехали, чтобы по воле короля взять сыновей барона под стражу. Не зря их капитан увел отца в дом – должно быть, хочет, чтобы старик узнал о своем позоре без свидетелей!

Сын Тиберия почувствовал, как черные круги поплыли у него перед глазами. Был бы Винсент рядом – он непременно что-нибудь бы да придумал! Но брат как назло куда-то запропастился…

– Что ты здесь делаешь, Бернан? – повторил он как мог грозно. – Зачем ты с этими молодцами явился в наш дом?

Он ожидал, что кривоносый гандер скажет ему об аресте. Что примется глумиться над ним… Возможно даже, сам пожелает взять юношу под стражу – но физиономия его бывшего подельника приобрела заговорщическое выражение, и подступив к молодому человеку поближе, так что на того пахнуло кислым вином и луком, зашептал:

– Рад вас видеть, молодой господин! Как узнал, что сюда едем, сразу о вас подумал. Негоже, думаю, забывать старых друзей. Кто друзей забывает – того Митра накажет, так жрецы говорят!

Дельриг недоуменно воззрился на разбойника. Тот ни слова не сказал об их аресте – неужели наемники явились сюда не за этим? Но чего же тогда хочет от него Бернан?

– Я не понимаю тебя, – произнес он запинаясь. – Скажи прямо, что тебе нужно, и проваливай!

Глаза Бернана хищно вспыхнули.

– Негоже так со старыми приятелями говорить, месьор, – протянул он с издевательской укоризной. – А то они могут и обидеться! Сами знаете, времена пошли тяжелые. На кусок хлеба порой не хватает – что уж там говорить! А друзья-то живут в сытости… Вот я и сказал себе: Бернан! Дельриг и Винсент – славные мальчики. Они не допустят, чтобы их друг умер голодной смертью! Отыщу-ка я Дельрига с Винсентом, так я себе сказал. Они помогут тебе пережить зиму.

У юноши вытянулось лицо. Лишь сейчас он осознал, что стал жертвой бесстыдного вымогательства. Старший сын барона никогда не славился благоразумием. Вот и сейчас он вспыхнул, точно сухой пергамент.

Этот негодяй, едва не погубивший их с братом, осмелился явиться сюда, к ним в дом, и требовать чего-то! Да как он посмел!..

Дельриг стиснул челюсти, так что на скулах заходили желваки.

Сейчас он проучит его!

Меч оказался в его руке прежде, чем гандер успел опомниться.

– Я тебе покажу, как оскорблять наследного барона Амилийского, пес! – выкрикнул он, размахивая мечом перед лицом ошалевшего Бернана. – Ты забудешь сюда дорогу!

Он не собирался убивать его. Хотел лишь потеснить, изгнать с позором из отцовской вотчины, чтобы этот зловонный ублюдок никогда больше не оскорблял их глаз… Но убивать он не хотел.

Дельригу еще не доводилось лишать жизни человека. Сражаться на турнире – да. Проливать кровь – всего дважды, во время ночных нападений на большой дороге. Но до смертоубийства дело не доходило ни разу.

Он и представить не мог, как это тяжело.

И сейчас, против воли, несмотря даже на владевшую им ярость, клинок его продолжал наносить удары вполсилы.

Чем и не преминул воспользоваться противник.

Острый меч, подаренный ему Конаном при вступлении в Вольный Отряд, уверенно лег в руку гандера. Раз за разом он без труда парировал удары юноши. В пылу схватки он даже перестал чувствовать боль от незаживших ран.

Удар! Еще удар!

На плече Дельрига выступила кровь. По тому, как исказилось лицо юноши, бандит понял, что задел ту самую руку, которая была ранена в схватке с немедийцем. Отлично!

Боль и отчаяние превратили лицо юноши в уродливую маску. Они едва начали драться – а он уже задыхался. Гандер настолько превосходил его в мастерстве, что пытаться одолеть его было все равно что драться с мельничным жерновом.

Сын барона считался неплохим фехтовальщиком. Но он учился этому искусству в тренировочной зале, где превыше всего ставился изящный финт или ловкий маневр. По сравнению с этим, стиль гандера был топорным и грубым – но он был нацелен на убийство.

Последний раз Дельригу с трудом удалось отбить атаку. Но он чувствовал, что силы стремительно покидают его, и, отчаявшись, пронзительно закричал:

– Ко мне! На помощь! Убивают!

И в этот миг клинок Бернана вонзился ему в сердце.

Со злорадной улыбкой бандит вытер окровавленный клинок о камзол юноши. Но когда обернулся – к нему бежали трое стражников.

Не раздумывая ни мгновения, Бернан завопил, призывая на помощь наемников:

– Измена! Сюда! Послышался топот ног.

Заслышав его отчаянный зов, весь небольшой отряд устремился к нему, на ходу выхватывая мечи – и напоролся прямиком на ратников Тиберия. Те, узрев в луже крови тело молодого господина, не раздумывая, взмахнули мечами.

Началась беспощадная, дикая сеча. Первый стражник погиб мгновенно, рухнув на камни с рассеченным надвое черепом. Другой, лучше управлявшийся с оружием, какое-то время сопротивлялся, но и его кровь вскоре пропитала землю меж камней.

На подмогу из замка бросились остальные стражники и слуги, вооруженные первым, что попалось под руку, – но где им было совладать с тренированными, закаленными в боях бойцами. Один за другим они падали замертво, со страшными ранами. Камни двора сделались липкими от крови. Вопли раненых и женский визг разносились пронзительно, оглушительные, точно крики обезумевших чаек.

Именно в этот миг показался в дверях киммериец – и кровавый водоворот захлестнул и его. Он пытался что-то сделать, обуздать неистовствующих безумцев, с ходу осознав, что они стали жертвами какой-то чудовищной ловушки – но яростная стихия страха оказалась сильнее.

С разных сторон на него кидались люди с искаженными от ярости лицами, кто с дубинкой, кто с ножом. Он умело отражал удары, стараясь не убить, но лишь обезоружить их.

Улучив мгновение, когда сеча как будто бы на мгновение затихла, он во всю глотку заорал:

– Стойте! Остановитесь все! Я приказываю!

На миг установилось шаткое равновесие. Все застыли, и казалось, еще немного, и киммерийцу удастся переломить их, остановить чудовищную резню…

Как вдруг Бернан стремительно пронесся мимо него в распахнутые двери замка и, выхватив из стенной скобы пылающий факел, что было силы швырнул его внутрь.

– Пали их, ребята! – завопил он истошно, и Конан увидел, что глаза гандера безумны, как у кликуши.

– Жги колдунов!

Вопль этот подхватили остальные. Точно ветер разнес по двору замка споры безумия, заражая их всех. И не было спасения.

Наемники ринулись в замок, круша все, что попадалось им на пути.

Конан пытался преградить им дорогу – но мощный поток не знающих удержу бойцов сбил его с ног. Он кинулся вдогонку за ними… Ему удалось даже, выкрутив руку Невуса, отнять факел… Но было поздно.

Обезумевшие от убийств и крови наемники рассыпались по всему двору, разбрасывая огненные снаряды. Солома и просмоленная древесина вспыхнули почти мгновенно. Перепуганная челядь бросилась во двор, где их встречали отточенные, не ведающие жалости клинки. Другие наемники бросились в замок, добивая прячущихся там.

Сильно потянуло гарью. Полыхало все, что могло гореть. Занялись занавеси в жилых покоях, шпалеры на стенах. Огонь перекинулся и на мебель.

Во дворе не оставалось никого, кроме солдат и бесчисленных трупов. Нескольким уцелевшим удалось бежать, и их не стали преследовать. Большинство же навсегда остались в замке, что превратился в огромный погребальный костер. Жирный черный дым поднялся до самых небес. Запах крови и паленого мяса вызывал тошноту.

Лишь тогда наступило отрезвление.

Ошарашенные, измазанные копотью и кровью, наемники сгрудились по двое, недоуменно оглядываясь по сторонам, взирая на дело рук своих и не веря тому, что натворили.

Трупы повсюду, изломанные фигурки на камнях, точно куклы, выброшенные жестокой рукой из ящика бродячего шарманщика. Женщина в запачканном мукой переднике, – юбка ее задралась, обнажив непристойно раскинутые ноги. Мальчик, тощий и взъерошенный, подложивший руку под голову, точно прилег вздремнуть на минутку. Лысый толстяк, еще живой, со стоном прижимающий к животу ладони в тщетной попытке удержать вываливающиеся внутренности.

А рядом лопнувшие мешки, черепки кувшинов, куриные перья, разлитое масло.

Рухнули балки замка. Пламя гудело, точно в печи. Налетевший ветер разбрасывал искры. Пламя перекинулось на амбары и конюшни.

Конан отвернулся. Остальные также прятали глаза.

– Колдовство… – прошептал кто-то, и остальные закивали, спеша согласиться.

И впрямь колдовство! Как еще объяснишь это безумие, что охватило их внезапно, без повода и смысла.

– Хороши, – процедил Конан сквозь зубы, не скрывая отвращения. – Отличный у меня отряд, ничего не скажешь! Ублюдки!..

– Это все Бернан! – крикнул кто-то виновато. – Это он заварил кашу!

Конан вскинулся, радуясь возможности воздать виновнику по заслугам.

– Где этот гандер? – прорычал он яростно. – Где он?! Я выпущу ему кишки!

Наемники недоуменно переглядывались. Никто не заметил в пылу схватки, куда подевался проклятый Бернан.

Багровые отсветы пламени плясали на их закопченных, забрызганных кровью лицах. А с клинков скатывались капли, в сумерках казавшиеся черными.

Где-то далеко тревожно загудел набат.

Трупы и пылающий замок – вот все, что оставалось им.

Приказ Нумедидеса был исполнен в точности.

Аой.

ВРЕМЯ ПРОЗРЕНИЯ

Ораст, поджав ноги, сидел на голой земле и медленно покачивался, словно тростник, колеблемый ветром.

Взгляд его был пуст.

Марна, по обыкновению своему, почти не обращая на чужака внимания, копошилась у очага перед входом в лесную хижину, раскладывая на горячих, только что вынутых из огня камнях тесто для лепешек.

Впервые лесная отшельница снизошла до того, что предложила юноше разделить с ней трапезу, но Ораст, чье сердце еще несколько дней назад учащенно забилось бы от подобной чести, сейчас был настолько отрешен от окружающего мира, что не придал этому никакого значения.

Ему казалось, он погрузился на дно черной проруби, где самое ничтожное движение становится невозможным, чудовищная толща водяных слоев обволакивает и приковывает своей тяжестью к илистому, скользкому дну. Кругом все стало одноцветным и безмолвным, замедлилось и утяжелилось.

Листопад прекратился, будто кто-то подвесил серые листья на невидимых нитях. Хотя нет! Если присмотреться, серые листья падают на серую землю. Только медленно-медленно, не больше сенма в луну.

А что за странные серые кусты выросли вокруг очага, похожие на измятые листы пергамента? Неужели это дым? Но почему он не движется, а стоит на месте? Место? То место в лесу… Туда пришла Релата… Релата? Ре-ла-та! Какое странное имя! Где ему приходилось его слышать? Может, так звали его мать? Или одну из сестер?

Нет! Мать так звать не могли… Ре-ла-та! Похоже, это аквилонское имя, а та, что обрекла его на жизнь, была яемедийка! А эта Релата зачем-то стояла на земле. Еще вокруг было много листьев… Листья! Серые листья? А почему серые, ведь совсем недавно они были разноцветные? Багровые как плащаница. Охристые, словно образ Пресветлого. Бурые, будто страницы Скрижали…

Марна повернула безликую голову в сторону окаменевшего жреца. Глупец, похоже, и не подозревает о том, что все колдовские талисманы пьют энергию своих хозяев! Только опытные маги знают, как укротить неведомые силы. Неофит же подобен ребенку, дразнящему демона. Что ж, воистину месть сожженного немедийца Оствальда была достойной…

Теперь его душа на Серых Равнинах могла обрести покой. Ведь его убийца, похититель пифонской святыни, был обречен на смерть куда более мучительную, чем та, что принял он сам. Зловещий фолиант будет высасывать из своего нового хозяина все жизненные соки, словно паук из мухи, до тех пор, пока от того не останется лишь пустая оболочка. Незавидная участь уготована этому неудачливому колдуну! Но видно сам Асура направил сюда стопы этого щенка, иначе его первая ворожба грозила стать последней.

Стоило бы бросить его вот такого – недвижимого и безучастного ко всему, когда его разум плавает в далеких пластах бытия!

Но нельзя! Нельзя!

Жрец должен исполнить то, что ему уготовано судьбой. Колдунья задумалась о том, что увидела в Зеркале Грядущего.

Четверо, что пытаются оживить мумию ахеронского некроманта! Она узнала троих. Амальрика! Валерия! Ораста!

Значит, сам Рок уготовил этому тщедушному бритоголовому неудачнику стать тем, кто поколеблет хайборийский мир. Трудно поверить, что вот этот юнец с мелко подрагивающим кадыком и пузырьками слюны в уголках губ сумеет отыскать Сердце… Но помыслы Небожителей неисповедимы.

Марна сняла подрумянившиеся лепешки с камня. Вот уже много зим только выпеченный хлеб, вода и отвары из трав были ее единственной пищей. Она разломала дымящийся хлеб на мелкие кусочки и стала неспешно жевать их, просовывая в прорезь маски темными сухими пальцами с загнутыми когтями. Как мучительно носить эту жуткую личину, но она обречена на это до тех пор, пока на Рубиновом Троне сидит Проклятый!

Так вправе ли она толкать щенка на верную гибель? Не восстанет ли она против помыслов Бессмертных? Один раз она уже испытала на себе гнев Митры и с тех пор не может смотреть на мир обычными глазами… Не подвергнут ли ее боги наказанию еще более ужасному, чем в тот раз?

Но знамений не было! Не было никаких знамений, хотя она не раз просила богов открыть ей Истину. Значит, все ее действия предопределены свыше? Видно, так оно и есть! Что ж, придется снова стать орудием воли Бессмертных и вернуть душу несчастного в этот мир…

Она стряхнула крошки с рук и подошла к Орасту. Тот не изменил позы и никак не отреагировал на приближение ведьмы. Марна вздохнула и начала шептать певучие заклинания, водя руками над головой юноши.

Atero monaa soono
Atero monaa soono
Atero monaa soono

Жрец сидел не шелохнувшись. Утерянные чувства начали постепенно возвращаться к нему, и разум стал медленно оттаивать. Он не мог с уверенностью сказать себе, что все происходит наяву. Застывший лес, который выглядит точно грубо намалеванная декорация в балагане: кажется, пройди пару шагов – и упрешься в грязную холстину. Дробь дятла, приглушенно-гулкая, словно удары цепами в молотьбу. Даже закатный свет, и тот чудится нереальным, местами неестественно густым, местами блеклым, подобно протертой до основы, готовой прорваться ткани. И сам он ощущает себя каким-то ненастоящим, как бывает, когда спишь, понимаешь, что это сон, но никак не можешь проснуться…

Воспоминания возвращались к нему, внутри головы покалывало, чувство сродни тому, когда отсидишь ногу, а затем резко поднимешься. Встреча с принцем, бегство из замка, ночной лес, Марна, вышедшая ему навстречу – все сливалось в мутном водовороте нескончаемого кошмара, он словно тонул, с каждым мгновением уходя все глубже под воду, отчаянно чувствуя, как не хватает воздуха, и черные круги перед глазами растут, вертятся бешено, кровь стучит в ушах и подступает безумие… Мгновениями он был уверен, что давно уже сошел с ума.

Atero monaa soono
Atero monaa soono
Atero monaa soono
Ghoa!

Выкрикнув последнее слово, ведьма резко сжала кулак над теменем юноши. Вдалеке громыхнул гром. Марна знала – в это самое мгновение где-то скончался неведомый младенец, к которому перешла отравленная энергия жреца.

Кем был он? Луноликим гирканцем, прикрытым засаленной кошмой, или сероглазым бритунцем, испустившим свой первый вздох на руках у повитухи, а может, дарфарцем, похожим на лоснящийся свежесорванный баклажан? Кем мог он стать? Воителем, под чьей железной десницей содрогнулся бы мир? Мудрецом, которому суждено открыть эликсир Вечной Жизни? Прекрасной Девой, ради любви которой пошли бы войной друг на друга цари двух держав? Даже боги не ведали ответа…

Ораст вздрогнул. Туман, доселе окутывавший его мир, развеялся так стремительно, что он невольно вскрикнул и на миг прикрыл глаза рукой от ослепившего его неяркого вечернего света. Словно он выбежал из темной комнаты на залитый солнцем двор… Ораст невольно встряхнул головой, пытаясь прийти в себя. События последних часов всплывали из темноты. Поначалу бесформенные, расплывчатые и нечеткие, словно глубоководные твари, они постепенно обретали ясность и осознанность. Он начал вспоминать, что говорила и делала ведьма за это время.

– Ты приманивала ворона! – прошептал он и закашлялся. – Зачем?

Женщина усмехнулась – даже под маской он ощутил это.

– Похоже, щенок, в тебе опять проснулось любопытство. Что ж, мы ответим тебе! Этот ворон – наш гонец. Он послан к твоему повелителю!

Что-то в словах ее встревожило Ораста.

– А что с моим… – он запнулся и покраснел, ему почему-то страшно не захотелось называть так Амальрика.

– Что с бароном? – поправился он.

От Марны не ускользнуло его замешательство.

– Не хочешь считать немедийца своим хозяином? Это верно! Отныне ты слуга Рока! Наш гонец поведает ему о том, что случилось, и, Асура ведает, может быть, он успеет…

– Но что же случилось, госпожа? Она недолго помолчала.

– Случилось многое, – отозвалась она наконец. Голос ее звучал глуховато и отстранено. – На пороге – Время Жалящих Стрел! И первая из легкоперых уже выпущена Кровавым Лучником. Цернуннос грядет! Тяжела его поступь. От копыт его делаются трещины в земле, откуда брызжет пламя Подземного Мира. Недаром мы видели кровь в огне, а лесные птицы принесли весть о большом пожаре.

– Пожар? Где-то в лесу? И только-то? – Ораст недоуменно воззрился на колдунью. Но та покачала головой в ответ.

– Пожар знаменует начало Времени Жалящих Стрел! Оно начинается, и многим из нас не дано пережить его…

С этими странными словами она ушла в дом, а когда вернулась, в руках ее был небольшой сверток, завернутый в промасленную кожу, в очертаниях которого жрец угадал свою книгу. Положив его на землю, она села рядом, аккуратно расправив свое пестрое платье, и указала Орасту на горячие лепешки.

– Ешь.

Он безмолвно повиновался. Лепешки были пресными, чуть суховатыми и совершенно несолеными, однако, попробовав одну, он почувствовал вдруг, что не в силах оторваться, и не успокоился, пока не съел все. Ведьма молча следила за ним, и бурая маска ее показалась ему ликом мертвеца в подступающих сумерках.

Наконец он насытился и утолил жажду прохладной родниковой водой из глиняного кувшина. Колдунья взяла на колени сверток и не спеша развернула, рассеянно поглаживая его левой рукой. Жрец не сводил взгляда с ее пальцев, касавшихся переплета Скрижали Изгоев.

Он не думал, что ему так болезненно будет видеть Книгу в чужих руках. Предполагал, боялся этого – но к такой резкой, нестерпимой боли оказался не готов. Ему хотелось вскочить, вырвать Скрижаль из рук слепой ведьмы, убить ее за то, что касанием своим осквернила святыню… Он удержался лишь с трудом. Она подняла голову.

– Да, знаем, – произнесла Марна негромко, точно про себя. Ораст с ужасом понял, что она вновь прочла его мысли. – Это тяжело. И время от этого не лечит. Единожды приникнув к источнику, лишенный его, ты будешь страдать вечно.

В словах ее были холодные осенние сумерки и чувствовалась неотвратимость зимы, и Ораста против воли пробрала дрожь.

– Но что же это за книга? – воскликнул он в отчаянии.

Обычный пергамент с начертанными – пусть хоть трижды магическими знаками – как могла Скрижаль изъесть его душу, незаметно сделать своим рабом, так что теперь он испытывает все муки преисподних от невозможности коснуться ее страниц. Точно женщина, желанная, вожделенная, что с радостью отдается другому на глазах у отвергнутого возлюбленного… Он и сам не заметил, как Скрижаль и Релата сделались для него одним. – Как возможно такое?

Отшельница не отвечала так долго, задумчиво водя слепыми пальцами по корешку книги, что Ораст уже готов был повторить вопрос, уверенный, что она не слышала его.

– А ты думаешь, Скрижали напрасно даровано было Ее имя? – отозвалась она наконец. – Если так – то ты куда больший глупец, чем мы полагали. Впрочем, ты и впрямь еще щенок и не ведаешь, что творишь…

Она помолчала немного. Слова ее ранили больно, но он принял их как должное.

– Ни один маг, даже владеющий всеми искусствами защиты, что даруют своим адептам Темные Боги, не дерзнул бы листать эти страницы, если только речь не шла бы о жизни или смерти… да и то, мы знали многих, что предпочли бы смерть. Взгляни!

Колдунья положила закрытую книгу перед собой на камень, хранивший еще тепло очага, и сделала несколько пассов над ней. Скрижаль сама раскрылась, на глазах у пораженного Ораста. Страницы с шуршанием перелистывались, изгибаясь и заворачиваясь. Затем все прекратилось, и жрец узнал – он узнал бы ее из тысячи! – страницу, откуда он взял то злополучное заклинание.

Пальцами левой руки ведьма уперлась в пергамент, установив их строго в определенных точках, раз или два изменив положение, когда что-то не понравилось ей. Орасту показалось, некоторые буквы стали чуть ярче… впрочем, в полумраке он мог и ошибиться. Но когда колдунья принялась водить над книгой правой рукой, тут уже ошибки быть не могло. Розоватое сияние облачком поднялось над пожелтевшими страницами, золотистые искорки замелькали внутри.

Темная маска Марны напряженно вперилась в светящуюся туманность, где причудливыми иероглифами свивались и закручивались радужные вихри. Лес вокруг них притих, – или то только показалось оробевшему жрецу, – как вдруг протяжное шипение нарушило безмолвие. Он не сразу понял, что странный звук этот доносился из-под маски ведьмы. Она отняла руку от пергамента, и сияние над колдовским талисманом исчезло.

Продолжая шипеть, точно рассерженная кошка, Марна потрясла в воздухе обожженными пальцами. Ораст сжался в комочек, словно пытаясь раствориться во влажном сумраке ночи, ибо не сомневался, что гнев чернокнижницы обрушится сейчас на него с новой силой. Но та лишь внезапным резким, почти брезгливым движением отшвырнула Скрижаль прочь, и она, закрывшись, рухнула на прелую листву у ног ворожеи, словно простая амбарная книга.

– Вот так! – отчеканила ведьма с неожиданным торжеством в голосе. Ораст лишь сейчас понял, что между нею и этим ахеронским исчадием, должно быть, состоялся некий поединок воли, в котором женщина, если и не вышла победительницей, то, по крайней мере, и не потерпела, в отличие от него самого, поражения. Но он-то отдался этому зловещему тому по собственной воле…

Он ожидал угроз и проклятий – и потому следующие слова ведьмы застали жреца врасплох.

– Тебе никогда не знать женщины, несчастный, – произнесла она с мстительной насмешкой. – Ни той, которой ты так неумело пытался овладеть, ни какой иной. Призванный Скрижалью, ты навеки стал Изгоем. И она станет отныне твоей единственной избранницей.

В ее словах была окончательность вердикта королевского суда, признавшего его виновным без права обжалования, и Орасту даже в голову не пришло возмущаться, спрашивать или жаловаться. Он принял это как должное. Ибо странная, невероятная мысль кольнула его, и он не мог удержаться, чтобы не произнести ее вслух.

– Скрижаль преподала мне урок, – произнес он с благоговейным ужасом, и это не было вопросом. Он знал. – Я должен был сделать то, что сделал, но – почему?

Ведьма словно ждала, пока эта простая истина будет признана строптивым жрецом, и теперь, когда он понял наконец, к чему привела его неуемная жажда власти и познания, торжествовала, как может торжествовать лишь человек, приветствуя собрата по несчастью, угодившего в ту же ловушку, где сам он бьется уже долгое время.

– Да, урок. Урок дерзкому недоучке, что возомнил себя равным Высшим! – провозгласила она, и голос ее, прозвучавший из сгустившейся тьмы, был голосом самой ночи. – Ибо лишь после принесенной жертвы открывает Скрижаль свои тайны адепту. И ты принесешь эту жертву – если не хочешь, чтобы Книга отняла твою душу. И лишь тогда разрушатся чары, которыми опутал ты душу невинной!

Ораст замер, боясь даже вздохнуть, ибо знал уже, что должно последовать сейчас, и мучительно боялся, чтобы это не оказалось правдой. Но ведьма не пощадила его.

– Скажи! – потребовала она хрипло, точно сам пифонский фолиант говорил с ним. – Скажи сам, какова цена знания, которого ты так жаждешь? Скажи – ибо цена ведома тебе одному! Скажи – ибо сама Скрижаль назвала тебе ее.

И, помимо воли, помертвевшие губы жреца прошептали:

– Цена эта – кровь короля…

С усталым вздохом Валерий слез с лошади и, пройдя несколько шагов, остановился у журчащего в траве ручья. Не боясь испачкаться, он опустился на колени, обеими руками зачерпывая ледяную влагу, и с наслаждением плеснул ее себе в лицо, разгоряченное долгой скачкой. Холодные капли потекли по лбу, заливая глаза, по щекам, стекли на шею и за ворот, и он невольно поежился. Зачерпнув еще воды, он напился, чувствуя, как сводит от холода зубы.

Он выехал из Тарантии в такой спешке, что даже не подумал взять ничего поесть, и теперь корил себя за непредусмотрительность. Голод и усталость отрезвили его. И принц Шамарский уже не знал, что за неведомая сила толкнула его нестись, подобно надышавшемуся ядовитых спор берсерку, через пол-Аквилонии, позабыв обо всем, в погоне за смутной мечтой-вожделением, что не имела ни смысла, ни реальных очертаний.

Внезапно он ощутил прилив жгучего стыда, словно целый рой пчел налетел и принялся жалить его изъязвленную душу. За все эти годы он был уверен, что хоть что-то понял, чему-то научился… но нет! Каждый раз все повторялось заново. Каждый раз, стоило некоему призраку, смутному видению, замаячить на горизонте, и он терял голову, устремляясь, точно безумный, в погоню, не имея даже ясного представления, что он, собственно, ищет и что желает получить.

Так было в Хауране, когда любовь к прекрасной Тарамис заставила его потерять голову и пойти на такие безумства, раскаяться в которых, должно быть, не хватит и жизни. Так было прежде, во время его короткой службы в Офире и в Зингаре… Он был уверен, что с возрастом избавился от наваждения, что позволил наконец здравому смыслу возобладать над безумием сердца, но оказалось, даже опыту и усталости не под силу излечить его.

Впрочем, философски сказал он себе, напоив жеребца и садясь обратно в седло, надо благодарить судьбу за то, что на сей раз все обошлось благополучно, и очередная его погоня за фантомом вечной женственности с самого начала оказалась обречена на неудачу. Теперь ему было страшно подумать, что он сделал бы или сказал, если бы ему и впрямь удалось отыскать лесную хижину и обитающую в ней колдунью. Он попытался представить себе их разговор.

…Дорогая Марна, или как вас там… Соблазнив дочь барона Тиберия, я вдруг в одночасье осознал, что жить не могу без вас и желаю вас страстно, хотя даже лица вашего ни разу не видел. Конечно, я еще не настолько безумен, чтобы вновь связаться с ведьмой – видите ли, у меня уже был довольно неприятный опыт, – и тем более, привезти вас с собой в столицу… однако, боюсь, это оказалось сильнее меня, и я приехал, чтобы… Собственно, даже сам не знаю зачем…

Интересно, что бы она ему ответила на это?

Валерий невесело усмехнулся, вспоминая свою безумную скачку, – из Тарантии до Амилии он долетел всего за четыре поворота клепсидры, благо дорога оказалась не слишком запружена. А затем еще столько же впустую бродил по лесу.

В прошлый раз к обиталищу ведьмы его вывел Нумедидес, но он был уверен, что вполне запомнил дорогу, однако впечатление сие оказалось обманчивым. Точно муха, запутался он в паутине лесных тропок, извилистых, прерывающихся, петляющих и кружащих. Они уводили его в чащу и возвращали на то же место, откуда он начал поиски, вынуждали ходить кругами, заставляли плутать и терять ориентацию. Один раз Валерию померещилось, он узнал поляну, где тогда встретился с Релатой – Митра Пресветлый, всего два дня назад это было! – однако, как ни старался, не смог отыскать даже пути к лесному озеру.

Теперь, утолив жажду и позволив ледяной воде слегка отрезвить разгоряченную голову, Валерий явственно осознал, что блуждания его могли иметь лишь одно разумное объяснение, а, стало быть, без колдовства здесь не обошлось. В обычное время он неплохо ориентировался в любой местности, будь то в лесу, в пустыне или в горах, и потому объяснить нынешние его беды можно было лишь одним способом: должно быть, колдунья нарочно наводит на путников чары, не позволяя им приблизиться к своему убежищу.

Правда, в прошлый раз им с Нумедидесом удалось это без труда… Но и это было объяснимо. Проведав об их приезде, ворожея постаралась облегчить им дорогу. Теперь же все было иначе.

Валерий ощутил необъяснимую досаду. Зандра побери всех этих чернокнижниц, гореть им в котлах преисподней до скончания века! Почему и здесь для этого жирного болвана, его кузена, все пути открыты? Почему даже у лесной отшельницы его встречают с распростертыми объятиями, тогда как Валерия оставляют, точно нищего, у запертой двери?! Или даже неграмотная сельская ведьма чует в его братце будущего короля Аквилонии?

Привычная горечь захлестнула сердце Валерия, однако на сей раз к ней примешивалась ярость, и он был уверен, что, окажись сейчас перед ним Нумедидес, он, не раздумывая, придушил бы того своими руками. Подобную ненависть он едва ли испытывал прежде к кому бы то ни было.

Стиснув зубы, он с силой хлестнул лошадь плетью, и даже обиженное ржание животного не отрезвило его. Рискуя сломать себе шею, он погнал коня вскачь через бурелом, сквозь заросли и заломы, и вдруг серебристый блик мелькнул где-то в стороне, едва замеченный, и все же привлек внимание принца. Забыв мгновенно все прошлые сомнения и гнев, он поворотил скакуна. И не прошло и нескольких минут, как озеро, которое он так долго искал все утро, оказалось у его ног.

Принц спешился и, держа коня в поводу, замер в нерешительности. Он был сейчас на том самом месте, куда в прошлый раз пришла за ними Марна, – но что же дальше?

Долго ждать ответа на свой вопрос ему не пришлось. Заросли за спиной у него раздвинулись, подобно тому, как расходятся тяжелые бархатные портьеры на окне, когда тянет за шелковый шнур слуга, и – он едва успел обернуться – слепая колдунья оказалась прямо перед ним.

Она вышла уверенно, словно зрячая, и принц, успевший за эти дни оправиться от шока, вызванного пугающим обликом ведьмы, содрогнулся невольно, заметив ее. После того как бежал с лесной поляны, он старательно убеждал себя, что в колдунье не было ничего особенного и испытанный им ужас был лишь следствием усталости и излишней впечатлительности, именовал ее про себя шарлатанкой, ярмарочной гадалкой, ничтожной лгуньей… пытался обмануть себя самого.

Но стоило лесной отшельнице предстать перед ним во всем своем жутком величии, в первозданной дикости своей и царственной силе, как всякое притворство сделалось невозможным. И он едва удержался, чтобы не преклонить перед Марной колени.

Что чернокнижница заметила его смятение, Валерий не сомневался. В прошлый раз она ясно дала ему понять, что читает все мысли его, как открытую книгу. И потому он остался стоять перед нею, недвижимый, безмолвный, лишь слегка наклонив голову, ожидая, пока та заговорит с ним, ощущая себя придворным на приеме у королевы.

– Хорошо, – произнесла, наконец, ведьма, и он не знал, отнести ли это к своим думам, к их встрече, или же к чему-то третьему, ведомому лишь ей одной. – Марна позвала, и ты пришел. Хорошо.

Это не удивило принца. Здесь, в этом заколдованном месте, ему казалось, ничто не имело способности удивить его или повергнуть в растерянность. Он был уверен, что знает наперед все, что колдунья скажет ему. Теперь, когда Нумедидес не может им помешать, он был уверен, что услышит от нее немало интересного. И он выжидающе поднял на Марну глаза.

Та, однако, не торопилась приветствовать наследника аквилонского престола, и лишь когда он сделал шаг по направлению к ней, предостерегающе вскинула руку.

– Остановись, принц! – Голос ее прозвучал неожиданно хрипло и пронзительно, точно крик ночной птицы. – Ты откликнулся на наш зов, но мы должны знать, что привело тебя к нам.

Валерий застыл в недоумении. К чему она клонит? А ведьма, тем временем, потянулась к нему и кончиками длинных когтей коснулась левого виска принца… и тут же отпрянула, брезгливо отряхивая руку, точно дотронулась до чего-то невыносимо мерзкого. Как если бы человек, желавший погладить нежную шелковистую шерстку щенка, наткнулся бы вдруг на осклизлую бородавчатую жабу…

– Похоть! – взвыла колдунья. – Так это похоть привела тебя к Марне?!

Принц замер, готовый от стыда провалиться сквозь землю. Он не знал – не предполагал даже, что она узнает. Он не мог и подумать…

Ему хотелось немедленно развернуться, бежать прочь – но, к ужасу своему, Валерий обнаружил, что не в силах даже сдвинуться с места, точно ноги его за это время успели пустить корни, и сумрачный лес завладел им, сделав частью заколдованной чащи.

– Ты не выдержал испытания! – Голос из-под кожаной маски звучал теперь глухо и зло. – Мы хотели знать, что движет тобой – властолюбие, долг, ненависть… Таковы чары, что наложила на тебя Марна. Они должны были возбудить самую яростную страсть из всех, что дремлют в твоем сердце.

Теперь она говорила быстро, захлебываясь, и принц не мог отвести взгляда от ее маленьких, стиснутых на груди смуглых рук. Где-то он видел эти руки… Но это было так давно. И было ли? Может, это ему приснилось?

– Эта страсть должна была привести тебя к нам, чтобы мы поняли, кем ты стал, что за пламень пылает в твоей душе, шамарец! Честолюбию мы готовы были указать путь наверх, мщению вручить меч, алчности – ключ от сокровищницы… Ко всему мы готовились, пока ждали тебя. Но вот ты здесь – и Марне нечего дать тебе. Уходи.

– Постой! – взмолился Валерий.

Он не мог вынести, чтобы она отвергла его. Чувствовал себя на пороге чего-то неизмеримо важного, что могло бы перевернуть всю его жизнь – и вот, по вине досадной нелепости, дверь перед ним захлопнули. От досады он готов был кусать себе локти. Если колдунья и впрямь намеревалась чем-то помочь ему, не может быть, чтобы из-за такой глупости…

– Постой, не гони меня! – воскликнул он вновь. Он был уверен, что она передумает. Невозможно, в конце концов, чтобы все это было зря! Невозможно! Поломается немного, чтобы набить цену, и скажет все, что хотела сказать.

Чувствуя, что ведьма почти готова уступить, он продолжал умоляющим тоном:

– Госпожа, я проделал долгий путь, чтобы отыскать тебя. Если оскорбил тебя хоть жестом или мыслью – прости! На то не было моей воли. Ты не можешь винить человека за то, над чем он не властен. Так не гневайся больше и ответь, наконец. Я хочу знать, что ждет меня в будущем и что означало странное предсказание, что ты сделала мне два дня назад. Я хочу знать, кто займет трон.

Но колдунья лишь упрямо покачала головой. Гнев ее улегся, и голос звучал теперь приглушенно, однако поколебать ее решимость оказалось Валерию не под силу.

– Мы готовы были на все ради тебя, шамарец, но ты предал нас. Ты и сам не знаешь, как предал… Ибо на тебя возложены были большие надежды. Теперь же мы видим явственно, что не тебе суждено их исполнить. Должно быть, иной придет – и из иных рук примет он помощь. Тебе же нечего больше ждать от нас, принц проклятой страны. Уходи!

– Но почему? Почему ты готова была простить ненависть, властолюбие, жажду мщения, всю низость человеческую… но не простила любви?

Ведьма опустила голову в маске.

– Все эти страсти – человеческие, шамарец. В том же, с чем пришел к нам ты, нет разума, нет стремления вверх. Один увидит Марну и узрит в ней путь к трону. Другой – ключ к сокровищнице познаний. Третий – силу, что поможет достичь цели. Но ты увидел в ней лишь тело, и ничего более. Те, другие, обретут желаемое, пусть и не так, как им мыслилось… Но для тебя, шамарец, у Марны нет ничего. – И внезапно закричала пронзительно, так что испуганные птицы, захлопав крыльями, вспорхнули с ветвей. – Уходи прочь! Уходи!

И сама развернулась и решительно двинулась с лесную чащу, ступая тяжело, устало, так что принцу не казалось больше, будто ноги ее не касаются травы. Растерянный, униженный и недоумевающий, он постоял еще немного, глядя колдунье вслед. Затем отвязал коня, вскочил в седло и, со злостью ударив его пятками в бока, понесся через лес напролом и вскоре выбрался на широкую, нахоженную тропу.

В малом тронном зале было натоплено и душно. Король Вилер только что закончил обычный прием подданных, который проводил каждую седмицу. Множество аквилонцев съезжалось со всех концов державы, дабы представить на верховный суд свои жалобы и прошения. Когда он только ввел эту традицию, вычитав о ней в древних списках, это не вызвало большой радости среди вельмож.

«Негоже королю позволять докучать себе всякому сброду», – твердили они, однако, Вилер остался тверд.

«Этот самый „сброд“, как вы изволите выразиться, почтенные месьоры, – мои подданные, и перед Судом Герольда я дал клятву быть им отцом и господином. Творить суд и милосердие – мой долг как верховного правителя Аквилонии, и если взор ваш оскорблен этим, вам лучше будет удалиться от нашего двора».

Речи эти прозвучали неожиданно твердо, даже резко, и напуганные угрозой отлучения от столицы придворные поспешили смириться, лицемерно восхваляя вслух мудрость и справедливость самодержца.

Вилер не слишком обманывался на их счет, и, впрочем, в глубине души позволял себе признать, что и ему самому эти судилища особой радости не доставляют. Отправление правосудия было делом тяжелым и неблагодарным, ибо законов в древнем государстве оказалось великое множество, зачастую противоречащих один другому; как ни суди, одна из сторон все равно уходила обиженной, – а король не мог даже найти привычного утешения в том, что судил по совести, ибо зачастую политические соображения перевешивали, и решения, что приходилось ему принимать, столь же мало удовлетворяли его самого, сколь и просителей.

К тому же, как ни старался, он не в силах был избавиться от презрения, что внушали ему эти грязные, необразованные, забитые вилланы, что являлись сюда, принося с собой запах хлева, озирались в тупом изумлении по сторонам, дивясь на дворцовую роскошь, мямлили что-то неразборчиво, часто не в силах были даже толком изложить свое дело, путаясь в словах, запинаясь, возвращаясь по десять раз к одному и тому же… Нет, речи о долге и справедливости были прекрасны, однако действительность ужасала сверх меры. И все же король терпел.

Однажды в шутку он признался Троцеро Пуантенскому, что видит в этих приемах нечто вроде искупления, однако на последовавший вопрос, за какой грех столь странным образом расплачивается властитель, последовало лишь смущенное молчание, точно король раскаивался, что сказал лишнее. Больше они никогда не заговаривали на эту тему.

Впрочем, с годами пришла привычка, и король Вилер научился даже находить определенное удовлетворение в том, что сперва заставлял себя делать лишь усилием воли, из всепобеждающего чувства долга. Ныне он смог, ни разу не зевнув, битый час выслушивать жалобы кожевенных дел мастера на городского голову, задавившего их цех поборами, и даже не поморщиться ни разу, несмотря на резкий запах, которым пропитана была вся одежда ремесленника, так что, казалось, тронный зал превратился на время в дубильный цех. Он даже вынес решение, которое, хоть и было половинчатым, должно было на время примирить враждующие стороны.

Довольным ушел от короля и мелкопоместный гандерландский дворянчик, судившийся с соседом из-за покосных лугов; и крестьяне Мередиса Тиранского, жаловавшиеся, что нарушено их право сбора сухостоя в господском лесу…

Все эти проблемы, разумеется, были совершенно смехотворны и недостойны того, чтобы их выносить на столь высокий суд, однако за годы правления Вилера аквилонцы успели привыкнуть, что могут прийти к королю за справедливостью, когда не в силах обрести ее у местных властей, и им показалось, куда легче все свои беды перекладывать непосредственно на королевские плечи. Он знал, что должен бы гордиться подобным доверием подданных… но в последнее время не ощущал ничего, кроме усталости.

Вскоре после полудня последний посетитель был принят и выслушан. Герольд трубным голосом огласил приговор короля. Писец начертал положенные слова на розовом тончайшем пергаменте, и король, приняв малую печать из рук канцлера, поставил внизу листа жирный оттиск. Придворные, в обязанности которым вменялось присутствовать на королевском суде, облегченно засуетились, обмахиваясь расшитыми золотом веерами из перьев южных птиц, – игрушка, не столь давно вошедшая в моду в Тарантии, – и начали продвигаться к выходу.

Король с трудом поднялся с трона, ухватившись рукой за резную спинку, – в такие промозглые осенние дни у него частенько ныли суставы. Придворные и слуги проводили его почтительными поклонами. Он удалился один, через небольшую дверцу за тронным помостом, не позвав никого с собой. Сегодня, как никогда, Вилеру хотелось остаться одному.

Он подумал вдруг, что в пестрых рядах придворных, что толпились вдоль стен тронного зала, не заметил ни одного из наследных принцев. Собственно, он заметил это в самом начале, но отложил эту мысль на потом, не желая отвлекаться, однако теперь дал полную волю гневу.

С Нумедидесом у него и прежде случались споры на эту тему, – для Его Высочества, видите ли, королевский суд начинался слишком рано, чтобы он мог подняться к этому часу. Не действовали ни увещевания, ни уговоры. И лишь когда Вилер пригрозил, что отошлет племянника в родное имение, чтобы тот всерьез поразмыслил на досуге над долгом правителя перед подданными, тот, казалось, взялся за ум.

Но вот отсутствие Валерия короля огорчило не на шутку. Он был так рад возвращению принца, так приветствовал его, возмужавшего, посерьезневшего, помудревшего. Возлагал на него такие надежды… Он начал даже подумывать было, не попытаться ли в завещании своем отыскать способ обойти неизбежный Суд Герольда, перед которым, по аквилонскому обычаю, должны были предстать претенденты на престол в том случае, если у них были равные права, как у двух племянников Вилера.

Одно время королю это казалось делом решенным…

К чему оставлять на волю слепого случая и ослепленных страстями и честолюбием людей решение, которое ему самому казалось столь естественным и очевидным! Однако за последние дни, в особенности, после Осеннего Гона, отношение его изменилось.

Пожалуй, теперь он мог с горечью признаться себе, что оба принца в равной степени внушают ему тревогу. Нумедидес, что день ото дня становится все взбалмошнее и истеричнее, утрачивая, похоже, остатки власти над собой, всецело отдаваясь на волю безумных страстей и извращенных прихотей. Валерий, у которого под оболочкой внешнего спокойствия и мужественной невозмутимости, все заметнее становится внутренняя неуравновешенность, почти одержимость.

Ни один из них, в его глазах, не был достоин Рубинового Трона, и порой, как сегодня, это наполняло сердце властителя ужасом. Будущее виделось ему сплошным черным пятном, грозовой тучей, чреватой бурей, надвигающейся неотвратимо, и его собственное бессилие сводило его с ума.

Ах, если бы у него были собственные дети! Он был уверен, что своих сыновей воспитал бы иначе, с младых ногтей вложив в них все необходимое, воспитав те качества, без которых не может состояться правитель. Его сыновья… Они пошли бы по стопам отца, но без его ошибок! Они бы не оступились там, где оступился он! Они… Но что толку в мечтах и благих пожеланиях! Вилер был бездетен, и имел тех наследников, каких заслуживал.

Пожалуй, он еще должен быть благодарен Митре! Будь Валерий с Нумедидесом от его плоти и крови, – какие муки пришлось бы вынести ему тогда…

Опустив голову, король шел по узкому коридору, освещенному медными масляными лампами, не поднимая головы и не замечая ничего вокруг себя. Знакомая до последнего шага дорога… он мог бы пройти ее с закрытыми глазами. Король подумал вдруг, что был бы рад послать их всех, этих наследников, придворных, кожевенников и селян, всю Аквилонию, в самую черную из преисподен Зандры, – и посмотреть со стороны, как они будут там, без него.

Но привычная трезвость взяла верх над хандрой, и с печальной усмешкой король заметил себе, что, скорее всего, сам после смерти окажется в той же преисподней, так что едва ли сгодится на роль беспристрастного свидетеля…

И все же, за какие грехи так наказывают их боги? Если он и шел порой против законов небесных и человеческих – так то было лишь на благо его родной Аквилонии, чтобы не дать иноземным псам расчленить державу, растащить ее по кусочкам. Все, что ни делал Вилер, было посвящено лишь одной этой цели. Ничего ради себя самого… И разве боги сами не благословили его на это, когда рукою Герольда вручили ему Рубиновый Трон? Разве не по их желанию совершил он все это?

Или коварство богов таково, что они сперва толкают смертного на преступление, а затем карают его за то, что поддался их искушениям?

Утомленный, король опустился на низкую, на гнутых ножках кушетку, призывая слугу, чтобы принес вина. Он вновь ощутил ноющую боль в суставах, но теперь к ней прибавилось странное ощущение в груди, точно холодной рукой кто-то сжал ему сердце и давит, давит, не отпуская, и все труднее становится вздохнуть, и кружатся перед глазами черные круги, и боль, боль…

Неожиданно все кончилось, так же внезапно, как началось. Ошеломленный король хватал ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба, не решаясь позвать на помощь из страха, что приступ возобновится. Слугу, появившегося в дверях с кувшином вина, он отпустил одним жестом. И откинулся на подушках, боясь пошевелиться.

Но время шло, боль не возвращалась. Вилер нерешительно открыл глаза. В комнате все было по-старому, он даже поразился этому, точно ожидал увидеть на месте дворца развалины.

Горел, потрескивая, огонь в камине. Стояло на столике у двери вино.

На нетвердых ногах король подошел и налил себе немного, на самое донышко. Вкус показался ему необычным, каким-то горьким, но ощущение это тут же прошло. Он выпрямился, на всякий случай, опираясь спиной о стену. Страх почему-то ушел, он не ощущал и тени тревоги или беспокойства, хотя отчетливо сознавал, что смерть только что коснулась его своим крылом.

Сын Хагена задумчиво коснулся рукой груди, где красовался амулет с изображением солнечного лика, окаймленного попеременно изогнутыми и кривыми протуберанцами. Но священная реликвия, казалось, утратила свою божественную силу, и не дарила более владельцу ни защиты, ни утешения. Что-то нарушилось в устоявшемся порядке жизни, подумалось королю, словно дал трещину сосуд, заключавший в себе волшебную жизненную влагу.

И если прежде у Вилера еще оставались надежды, то теперь он со всей ясностью понял, что дни его сочтены.

Аой.

ВРЕМЯ СТРАХА

Валерий выбрался из леса и, нещадно нахлестывая лошадь, пустил ее в галоп по тракту, торопясь как можно скорее покинуть ненавистные места. Оскорбление, нанесенное колдуньей, было слишком сильно, чтобы думать об этом без содрогания, и потому он усилием воли заставил мысли переключиться на другое.

И тут же вспомнилась ему Релата. А, подумав о ней, он не мог не обернуться направо, туда, где на вершине холма вздымались гордые стены Амилии… и в этот миг сердце у него забилось с перебоями и перехватило дыхание. Валерий стиснул в руках поводья, не в силах поверить в то, что твердили ему глаза. И все же ошибки быть не могло. Густые клубы жирного черного дыма подымались над крепостными стенами.

Нервно хлестнув коня, принц бросился вперед.

Однако, уже подъезжая к перекинутому через давно высохший ров мосту, он понял, что опоздал. Запах гари и крови встретил его, такой сильный, что тошнота подступила к горлу, заставляя, совершенно некстати, вспомнить, что он со вчерашнего дня ничего не ел.

Запах гари и крови.

Увидев двор, залитый кровью и трупы тех, кто совсем недавно привечал его здесь, он на мгновение прикрыл глаза. О, Митра, какой же демон мог сотворить такое?

Зрелище, представшее его глазам, напоминало следы резни, устроенной в Хауране шемитами Констанциуса.

С тех самых времен в самых страшных кошмарах преследовало его то видение, но Валерий был уверен, что оставил этот ужас навсегда позади. Он надеялся укрыться от него в чистой, мирной, безмятежной Аквилонии, – но теперь все его мечты о покое разбились вдребезги. Словно что-то сместилось в его сознании. Трупы в Амилии и трупы в королевском дворце в Хауране, трупы на бесчисленных полях сражений… Все перемешалось, и крики раненых, звон мечей, треск горящего дерева, – все слилось в безумной оглушающей какофонии.

На мгновение у него закружилась голова, желудок сжался от болезненных спазмов, однако Валерий постарался взять себя в руки.

Спокойно, принц! Спокойно.

Ты в Аквилонии, и все, что ты видишь, – реально, все это происходит в действительности.

Навыки воина взяли верх, и он понял, что надлежало делать теперь. Попытаться отыскать выживших, – хотя, судя по пепелищу; это вряд ли удастся. И главное – отыскать какие-нибудь следы и понять, что произошло здесь и кто был виною злодейству.

Удачно, что он оказался здесь первым.

Воронье еще не успело расклевать павших, а голодные псы растащить их кости. Да и амилийские крестьяне, что греха таить, переждав немного, осмелятся выглянуть из своих лачуг и тоже окажутся не прочь поживиться остатками хозяйского добра.

Но кто же посмел сделать все это? Кто?

Насколько он слышал, в Аквилонии давно были уничтожены все крупные разбойные шайки, и принц терялся в догадках, пытаясь объяснить происшедшее. Впрочем, первым делом нужно сообщить королю. Вилер лучше их всех ведает, что творится в королевстве. Он разберется, что случилось в Амилии.

Лошадь, испуганную, упирающуюся, Валерий вывел за ворота и привязал к дереву на холме, в полусотне шагов от замка. Немного далековато, особенно если разбойники до сих пор здесь – хотя в этом он сомневался, – однако несчастное животное невозможно было заставить стоять смирно во дворе, где оно теряло голову от близости пламени и трупов.

Сам Валерий уже вполне взял себя в руки и теперь смотрел на открывающуюся его взору картину взглядом если и не спокойным, то достаточно отстраненным.

Во дворе замка было не меньше двух десятков трупов, большей частью стражники и прислуга, даже несколько женщин. Все зарублены мечами. Стражники большей частью безоружны. Стало быть, те, кто все это проделал, приехали как жданные гости, и охранники сами впустили их в замок.

Валерий внимательно посмотрел под ноги. Он не был обучен читать следы, но понял, что здесь побывало не меньше десятка конников.

Ненависть к неведомым убийцам заставила сжаться сердце принца. Он поднял глаза на высокие стены замка, уже закопченные, с провалившейся крышей. Из окон огромными жадными языками вырывался огонь. Снопы искр с треском взмывали ввысь. Клубы дыма застилали небо, точно траурный полог. Пытаться проникнуть внутрь не имело смысла – живых там быть уже не могло.

Валерий прошел по двору, почти до самых конюшен, которые, будучи сооруженными из дерева, уже почти догорели, оставив после себя лишь дымящиеся развалины, под которыми лишь кое-где тлел огонь. Принц с облегчением отметил, что лошадей не было видно, – должно быть, им удалось вырваться на волю, или же бандиты увели их с собой.

Непонятно, почему он так радовался за животных, когда столько людей, беззащитных, невинных, лежали в лужах крови у ног его… впрочем, он не казнил себя за эти чувства, по опыту зная, насколько непредсказуемой бывает реакция человека в подобных ситуациях. Подобные чувства были естественны, – так разум его пытался справиться с пережитым потрясением.

Однако теперь предстояло самое неприятное: осмотреть тела погибших. Возможно, хоть в ком-то из них еще теплится искра жизни, и они смогут объяснить, что произошло в замке. Возможно, ему удастся отыскать хоть какие-то улики… Однако все поиски оказались тщетными. Палачи выполнили свою работу на совесть: в живых не осталось никого. И точно так же они не оставили никаких следов своего пребывания, ничего, что дало бы ключ к разгадке.

Валерий медленно пошел к воротам, даже не оглянувшись, когда что-то с ужасающим треском обрушилось сзади, – должно быть, стропила… До сих пор он старался не думать о том, что за судьба могла постигнуть самого барона и его детей, ведь их трупов он не нашел во дворе, однако следовало признаться самому себе, что надежды на их спасение почти не было. Наверняка, бандиты с той же тщательностью прошлись и по внутренним покоям замка, уничтожая всех, кто пытался укрыться от беспощадных мечей, и где-то в недрах старинной цитадели кровавое пламя поглотило тела отважного старого воина, которым так восхищался принц, и девушки, что была с ним одну короткую ночь.

Он отвязал лошадь и забрался в седло, думая теперь лишь о том, как скорее убраться прочь из Амилии. Сердце болезненно сжималось, но он не в силах был даже ощутить скорби. Он пытался вызвать в памяти голос барона, его рассказы, смех его сыновей, горячие объятия Релагы, – но на том месте, где должны быть воспоминания, была лишь глухая, сосущая пустота.

Валерий чувствовал онемение во всем теле, странное состояние отстраненности от мира, когда все звуки и образы его доходили с опозданием и приглушенными, точно через толщу воды. Он принялся яростно нахлестывать лошадь плетью, мечтая лишь об одном – оказаться как можно дальше отсюда, забыть этот кошмар. Руины дворца маленького королевства в пустыне встали перед его внутренним взором.

Демоны Хаурана вновь преследовали его по пятам.

Где-то вдалеке заухал филин, недобро и жутко, и Ораст невольно вздрогнул, поежившись. Неприятное ощущение – он не назвал бы его страхом, однако это было нечто весьма близкое, – усиливалось еще и тем, что ближе к вечеру Марна покинула его, не сказав, по своему обычаю, ни слова о том, куда направляется и когда вернется, и он остался один в крохотном слепом домишке, в окружении мертвой чащи.

Ему было зябко и неуютно, и ощущение неловкости нарастало с каждым мгновением. Деревья, огромные, черные, со стволами, искривленными, точно спина старца, тянули к нему костистые лапы, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был редкий шорох, когда падал на землю очередной мертвый листок. Ковер из бурых тел его собратьев покрывал все вокруг, распространяя слабый запах прелости и корицы, – странное сочетание, липкое, освободиться от которого было совершенно невозможно. Еще пахло влажной землей, остывшей золой, смолистым деревом.

Ораст, сидевший на пороге дома, чтобы не пропустить появление колдуньи, невольно поежился, думая, не зайти ли внутрь, но, представив себе затхлую сумрачную комнатенку, где после захода солнца его охватывал ужас заточенного в подземелье, предпочел оставаться на воздухе.

По правую руку его над деревьями показался месяц, узкий белый серпик, – орудие пахаря, вышедшего на черную ниву неба собрать ночную жатву. Ораста пробрала дрожь. Острое лезвие луны тянулось к его душе, и он ощущал его неземной холод совсем рядом, у самого сердца.

Жрец попытался обдумать все, что случилось с ним за последние дни, все, чему лишь предстояло свершиться. Теперь он осознал наконец, в какие бездны повергла его собственная неопытность и неосторожность, глупость и вожделение, и какие ужасные жертвы потребуются от него, чтобы поправить содеянное. Он знал, что позже неминуемо придут сомнения, насколько правомочно было задуманное, имел ли он право распоряжаться чужими жизнями и проливать кровь невинных. Он знал, что придет и страх, ибо сам он рисковал всем, вплоть до самой жизни, во имя исполнения своих планов.

Все это неминуемо, однако пока Ораст гнал прочь эти мысли, удерживая их на самой грани сознания, сознавая, что они все равно вернутся, и даже не пытаясь препятствовать этому, желая лишь одного: чтобы они пришли, когда все будет кончено, когда все будет решено, и, каковы бы ни были его страхи и опасения, путь назад окажется отрезан навсегда, и руки его исполнят предначертанное, даже когда сердце будет разрываться от боли.

Луна всходила все выше, выбираясь из черных сетей, сплетенных голыми ветвями, и понемногу Ораст почувствовал, как отступает тоска, уходят, точно бледные призраки, страхи, и самое сознание его теряет четкость и остроту.

Он остался один на один с лесом и ночью, впуская в обезмысливший мозг всю полноту сумеречной жизни, сливаясь с прохладным потоком. На несколько нескончаемых мгновений душа его, несомая черной приливной волной, расширилась вольно, взмыла ввысь, бескрайняя, неподвластная никаким законам, и опустилась на мир огромной сетью, в ячейках своих улавливая неясные, смутные образы, сгущая их усилием воли, придавая осязаемость и объем, делая доступными пониманию.

Это было сродни магическому зрению, – с той лишь разницей, что он видел не только то, что непосредственно окружало его, но и все, что находилось бесконечно далеко, как в прошлом, так и в будущем, точно сознание его вырвалось на миг в ту поразительную область, где не существует преград и различий между временем и пространством, где точка равна вечности, мгновение – миру, и познавший единое познает бесконечность.

Он видел девушку, обнаженную, златокожую, бесстыдно раскинувшуюся на шелковых простынях, лицо, запрокинутое, с приоткрытыми зовуще губами, темными кругами под огромными, жадными глазами, и признал в ней Релату, и ужаснулся ей.

Видел мужчину, грузного, седеющего, полного величавого достоинства, в алой виссоновой мантии и золотом обруче короны, и, не узнавая, дал ему имя, и преисполнился скорби.

Видел двух принцев, сошедшихся в жаркой схватке; две державы – и небеса над ними, затянутые дымом пожарищ.

Видел книгу, магический фолиант, с растрескавшимися от времени страницами, покрытыми мушиной скорописью выцветших чернил. На глазах у него они насыщались цветом, становились сперва огненно-алыми, затем густо-багровыми, переполнялись, набухали влагой, что вдруг выплеснулась на древний пергамент горячей волной и хлынула безудержно, потоками крови заливая мир, державы, правителей их, девушку на шелковых простынях с кожей цвета гречишного меда…

Видение это длилось лишь миг – и тут же началось падение в реальность, головокружительное, болезненное, но мир, в который он погрузился, который сгустился вокруг, полный земли и ветра, запахов и звуков, уже не был прежним. И Ораст содрогнулся от ужаса, ведомого лишь тому, кто заглянул в зеркало грядущего и узрел там собственную беспомощность что-либо изменить.

Где-то вдалеке вновь заухал филин.

Через несколько мгновений из лесной чащи донесся шум, едва слышный, на который в обычном состоянии Ораст едва ли обратил бы внимание, приняв его за шелест ветвей или травы, – но теперь восприятие его, обострившееся, точно у дикого зверя, обрело способность различать малейшие оттенки, насыщая их значимостью и смыслом.

Он поднялся навстречу Марне.

Как обычно, слепая ведьма двигалась уверенно и легко, и казалось даже, что ночью ей легче ориентироваться, нежели днем, но почему он так уверен в этом, Ораст не мог бы сказать наверняка. И все же, хотя она наверняка ощутила его присутствие рядом, ведьма прошла мимо, даже не замедлив шага, не кивнув в знак приветствия, и безмолвно скрылась в душных недрах крохотного домишки.

Ораст замер в нерешительности, глядя ей вслед, ощущая, как вся его чудесная уверенность в себе исчезает мгновенно, точно вода просачивается в песок, уходят волшебные видения, магия оставляет его безвозвратно, оставляя лишь золу и горький дым бессильных сожалений.

Внезапная слабость охватила его, и он пошатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Неудержимое желание лечь, прижаться к земле, ощутить ее прохладу и сырость охватило его, – но повелительный голос колдуньи мгновенно вывел жреца из забытья.

– Что ты медлишь? Поди сюда. – Точно вышколенный пес, он поспешил на зов.

Марна сидела, скрестив ноги на полу, с глубине землянки, в густой тени, куда не доставал и лучик серебристого лунного света, – бесформенное черное пятно в окружающей тьме. Когда глаза его привыкли ко мраку, Ораст разглядел, что на коленях она держала большое глиняное блюдо, на котором были разложены некие предметы, однако ничего больше, как ни старался, он увидеть не мог.

С минуту он мялся в дверях, не зная, что делать дальше, не решаясь пройти и сесть, покуда голос колдуньи, звучный и презрительный, вновь не вернул его к действительности:

– Разожги огонь в жаровне. Уголь – в холщовом мешке за сундуком. Возьмешь семь угольков и пять веток остролиста. Жаровню поставь сюда. – Жестом она указала на свободное пространство перед собой.

Ораст повиновался бездумно, поражаясь мысленно той власти, что имела над ним ведьма. Одним движением, одним лишь словом она могла лишить его воли, погасить в душе его огонь, подчинить себе и полностью уничтожить, – а он даже не в силах был воспротивиться ей. Только что, всего несколько минут назад, он был свободен, наслаждался чудесным полетом в иных мирах, познавал неведомое… и вот все это растерто в прах под расшитыми сапогами лесной колдуньи, причем она, похоже, даже не сознавала того, что делает с ним.

Или, напротив, знала прекрасно и наслаждалась, до глубины своей черной, точно ночная трясина, души. Ораст не мог сказать, какая возможность внушала ему большее отвращение. И лишь в одном он был уверен наверняка, – ни одному живому существу за свою жизнь он с такой силой не желал смерти и вечного проклятия, как этой демонице в человеческом обличье, что восседала недвижно в глубине крохотной комнаты, – воплощение мрака и мстительной ненависти.

Тем временем Марна шевельнулась чуть заметно в своем углу, и охристые отблески от разгоревшихся углей в жаровне легли на грубо выделанную маску-забрало. Ораст тревожно поднял глаза, ожидая новых указаний. Ведьма протянула к нему руку, крепкую, с удивительно гладкой, молодой кожей, опровергавшей все домыслы жреца о ее возрасте.

– Дай нам твой кинжал, – велела она коротко.

Ораст повиновался не задумываясь, и лишь в последний момент спохватился и рука его замерла на полпути. Откуда Марне известно было о кинжале, – ведь прежде он всегда был безоружен. И неужели она знает также, откуда взялся у него этот кривой клинок с синеватым лезвием и рукояткой, отделанной червленым серебром? Он нашел его в лесу, когда бежал сюда, наткнулся случайно, заметив серебристый блеск во мхе, среди корней. Но он ничего не говорил об этом ведьме. Так откуда же…

Марна повторила свой нетерпеливый жест, и, спохватившись, Ораст поспешил повиноваться, передавая женщине кинжал. Та с минуту подержала его, точно взвешивая, на открытой ладони, затем опустила на глиняное блюдо.

Теперь, в неверном свете мерцающих угольков, жрецу удалось разглядеть, что еще находилось на грубом подносе. Горстка какого-то крупнозернистого серовато-желтого порошка, несколько раздавленных лепестков пятнистого крина, до сих пор источавших слабый аромат, два или три пучка трав, доподлинно определить которые он не сумел, продолговатый кристалл, казавшийся черным в полумраке. Что-то еще было там, завернутое в пергамент, скрытое рукояткой кинжала. Любопытство оказалось не настолько сильно, чтобы одолеть страх, и он не стал всматриваться ближе.

Тем временем Марна вдруг встрепенулась, точно огромная ночная птица, пробудившаяся с закатом, развела в стороны руки, ладонями вверх, и устремила слепое лицо к небесам.

– Полночь, – промолвила она хрипло, и Орасту даже в голову не пришло задаться вопросом, откуда она, слепая, может знать это, даже не выходя из дома.

Ведьма потянулась с видимым наслаждением, так что хрустнули суставы, и наконец опустила руки на глиняное блюдо, касаясь всех находившихся там предметов.

– Пора.

Тонкой деревянной палочкой с начертанными на ней рунами, которая, как имел уже возможность убедиться Ораст, странным образом не сгорала и в самом сильном огне, ведьма пошевелила угли в жаровне, так что брызнули во все стороны искры, затем уложила поверх веточки остролиста, предусмотрительно оставленные Орастом поблизости. Потянуло пряным пьянящим дымком.

Выждав немного, ведьма принялась бросать в пламя, на вид, без всякого разбора, ингредиенты с глиняного подноса. Нежные крапчатые лепестки мгновенно почернели и обуглились, сухая трава сгорела почти без остатка, негромко потрескивая. От серо-желтого порошка пошел неприятный запах и густой дым, прямо в лицо Орасту, и он, не удержавшись, зашелся в кашле. Марна вскинула голову, точно впервые вспомнив о его присутствии.

– А ты что сидишь? – В холодном голосе звучало пренебрежение и насмешка. – Ступай прочь! Будешь нужен – придешь.

– Но госпожа… – Ораст попытался воспротивиться, однако колдунья властным жестом подняла руку, и он осекся, не смея ослушаться.

– Поди прочь, щенок!

Безмолвно повернувшись, жрец выбрался наружу.

Велико было искушение хоть одним глазком заглянуть в дом, ведь, в конце концов, Марна слепа, она может и не узнать… но страх удержал его. А, быть может, не так уж он и жаждал проведать, что на самом деле происходило сейчас в хижине.

Какое-то время там царила тишина, и вдруг послышался звон, словно разбился хрустальный бокал, затем гулкий стук, негромкий, ритмичный, – он длился бесконечно долго, сопровождаясь шорохом и притоптыванием, точно ведьма исполняла некий странный магический танец, аккомпанируя себе на барабане. Насколько Орасту было известно, в лесной хижине не было ничего похожего на барабан, ничего, что могло бы производить подобные звуки, – но какое это имело значение?

Мерный рокот неведомого инструмента убаюкивал, навевал гипнотический сон… и возможно, Ораст задремал-таки, ибо когда он вновь открыл глаза, стук прекратился, сменившись невнятицей бормочущих голосов, женских, мужских, неотличимых один от другого и в то же время явственно принадлежащих разным лицам. Они вели между собой нескончаемый спор, переругивались, то возвышаясь до крика, то вновь падая до заговорщического шепота, требовали, ласкались, убеждали, молили… точно сотни душ проклятых скитальцев собрались в крохотной хижине, переполняя ее, стремясь вырваться на свободу.

Жрецу начало казаться, что бесконечное их бормотание уже звучит у него в мозгу, и нет от него спасения, и ощутил нестерпимое желание зажать руками уши, броситься прочь, – но гомон продолжался, проникая, казалось, в самую душу, завладевая самыми сокровенными мыслями и сводя с ума. Он упал ничком на ледяную землю, тщась подавить рвущийся из глотки крик…

Когда он вновь пришел в себя, уже светало. Солнце не поднялось еще над горизонтом, однако грязно-серые разводы на небе говорили, что до утра осталось рукой подать.

Смутно, как сквозь сон, ему вспоминалось, что за ночь сознание еще несколько раз возвращалось к нему, но, должно быть, не до конца, ибо образы, что являлись пред его внутренним взором, казались слишком невероятными, чтобы быть достоверными.

Огромные тени, серые, окаймленные багровым, что вылетали из дверей дома и возвращались обратно на крыльях, тронутых синевой. Истошное кошачье мяуканье, доносившееся изнутри. Клубы зеленого дыма, не терявшие формы и не рассеивавшиеся, покуда не поднимались к самым вершинам деревьев…

Он не желал больше думать об этом. Тело его затекло после сна на голой земле, его бил озноб, кости ныли мучительно, и он все на свете отдал бы сейчас, должно быть, за горячий завтрак и пылающий очаг. Ораст поднялся, потягиваясь, – и обнаружил, что ведьма стоит напротив, в двух Шагах от него.

Он не успел даже удивиться, как ей удалось так неслышно выйти из дома, – точно она попросту материализовалась из сгустившегося мрака, – как она поманила его рукой.

– Поди сюда.

Ему показалось, в голосе ее он уловил нотки усталости. Он сделал шаг вперед, и она протянула ему кинжал.

Это был его клинок, прежний, и в то же время, иной. Загнутое лезвие осталось прежним, и рукоять, – однако теперь синеватое сияние окружало его ореолом, и, сжав его в руке, Ораст ощутил нечто странное, точно нож этот был живым, обладал собственной волей и желаниями и даже имел силу передать их владельцу.

Да, это было действительно так. Кинжал жил. И он жаждал крови. Ощущение это в первый миг парализовало жреца, и он растерялся, на миг утратив контроль над собой. Наказание за оплошность не заставило себя ждать. Нож рванулся в его руке, выворачивая запястье, и, прежде чем он успел остановить его, прочертил длинный глубокий разрез на левом предплечье.

Остолбеневший, Ораст попытался отдернуть руку – но это оказалось не так легко.

Лезвие точно впилось в рану, и ему огромного труда стоило отвести его прочь. Он взглянул на свои руки: они слегка дрожали. Он поднял голову.

Теперь он не сомневался, что каким-то образом слепая колдунья видит все, что происходит вокруг, ибо она явственно наблюдала за ним. Даже под грубой кожаной маской он чувствовал ее напряжение. Заметив наконец, что ему удалось справиться с жаждущим крови клинком, Марна кивнула задумчиво, и в голосе ее прозвучало почти одобрение.

– Неплохо. Мы знали, что ты справишься. – Она помолчала немного, словно взвешивая, сколько можно доверить жрецу. – Теперь Скрижаль получит свою жертву!

– Кровью?

Ораст и без того знал ответ, однако ощущал непреодолимое желание вновь услышать это от колдуньи. Ибо теперь, когда смутные и нерешительные планы его оказались близки к осуществлению, он не мог больше скрывать от себя, что преисполнен страха. Ему вспомнились его вечерние раздумья и нежелания впускать сомнения в свою душу… Что ж, теперь пришло их время.

И, возможно, колдунья понимала, что так гнетет его, ибо, впервые за все время, тон ее сделался мягким, словно материнским, и ему показалось даже, на губах под маской играет улыбка.

– Кровью. Кровью, жрец Митры, – прошептала она со странным вожделением. – Ибо кровь – единственный дар. Она скрепляет клятвы и создает нерушимые узы. Кровь, жертва и награда. Она одна… Но лишь та кровь достойна великого Искусства, в которой горит огонь божества. Кровь того, кто ведет свой род от одного из небожителей.

– Но почему именно Вилера?

– Ты знаешь, жрец. Лишь тот, кто был помазан на престол и освящен божественным огнем, обретает в крови своей огонь Солнцеликого Митры. И только этот огонь утолит жажду твоего кинжала и даст тебе власть над Скрижалью Изгоев. Только ему дано разрушить чары, опутавшие душу той, которую ты вожделеешь.

Она протянула руки и опустила их Орасту на плечи, тяжелые, точно мельничные жернова. Слепой лик ее приблизился к самым его глазам, и он ощутил ее горячее дыхание, и пальцы ее впились ему в плечи, точно стремясь отделить мясо от костей, так что он едва сдержал стон. Так она держала его несколько мгновений – и вдруг неумолимая хватка ее сменилась нежными объятиями.

– Ты убьешь Вилера, Ораст. Ты убьешь его – и когда руки твои будут омыты в его крови, Скрижаль станет воистину твоей, и ни тайного, ни запретного не будет в ней для тебя.

Валерий вернулся в Тарантию глубокой ночью, и немало времени пришлось ему колотить рукоятью меча в ворота, пока стражники соизволили наконец выяснить, кто там поднял шум в столь поздний час, и впустить запоздалого путника. Он бросил им пару медных монет, однако это не стерло недовольно-насупленного выражения с заспанных лиц, и принц ощутил смутную, саднящую досаду.

Для этих людей он был меньше чем никто, лишь скрепя сердце они признавали его высокое положение и оказывали требуемые почести, однако он чувствовал, что в душе они презирают его, возможно, даже насмехаются над ним. Даже когда он был солдатом в Хауране – он не знал такого обращения. Там он действительно пользовался уважением, чувствовал это в каждом взгляде… но Аквилония упорно не желала принимать блудного сына. Он и сам не знал, почему так уверен в этом – и все же ощущение это не вызывало сомнений.

Мрачные думы оставляли его всю дорогу до дворца. И по мере того, как лепившиеся к крепостным стенам домишки, – нищие грязные, облупившиеся, где даже ночью не прекращалась шумная, бурлящая жизнь, вопили младенцы, доносился шум драки или любовной ссоры – уступали место особнякам богачей, роскошным, уединенным, прячущимся в тени садов, настороженно-молчаливым, лицо принца делалось все более хмурым и напряженным.

Он не мог понять, почему, вопреки всем своим благим намерениям, не уехал до сих пор из Тарантии, почему медлит, точно ожидая чего-то, что никак не может произойти, томясь от бездействия и ощущения собственной бесполезности.

Вот и сейчас – он вновь возвращается во дворец, хотя был бы счастлив никогда более не видеть его, готовый встретить назавтра все прежние лица, провести день в глубокомысленно-пустой болтовне, бессмысленных ритуалах, придворной суете, давно утратившей для него интерес и привлекательность, в мрачных раздумьях и болезненном самокопании. Подобно иным подвергшимся пытке, он точно испытывал мучительную страсть к своему палачу, наслаждаясь собственными страданиями и не в силах отказаться от них, словно с прекращением мучений утратился бы, пусть и порочный, но все же смысл существования, и ожидающая пустота страшила сильнее всякой боли.

Неторопливо продвигаясь по темным улицам города, тишину которых здесь, в богатых кварталах, нарушал лишь стук копыт его лошади да порой – шаги стражников, совершающих второй за ночь обход, Валерий усилием воли отогнал дурные мысли. Как можно было, в конце концов, предаваться пустым раздумьям и жалеть себя – он прекрасно сознавал, что настроение это вызвано ничем иным, как унижением, что заставила его пережить колдунья, – после всего, что он видел в Амилии!

Ведь он воин, а воину надлежит действовать… однако принц не только сам не сделал ничего, чтобы выследить грабителей, но даже не сказал ничего стражникам у ворот. Подобное равнодушие менее всего пристало наследнику престола, заявил он себе строго. И дал слово завтра же найти капитана Черных Драконов.

Конечно, в былые годы он никогда не позволил бы себе такого отношения. Ночь провел бы в седле, один или с отрядом, но нагнал и покарал бы негодяев! Однако времена те давно миновали. Вспомни Хауран, сказал себе принц. Тогда ты из кожи лез вон, лишь бы спасти город и королеву – и что получил взамен? Не тебя, а варвара-северянина чествовали как спасителя, не тебе, а ему предлагала сердце прекрасная Тарамис… Так стоила ли игра свеч?

И сейчас, сказал себе Валерий, горячая купальня, ужин и постель для него стократ дороже, чем зов долга и славы.

Отчасти, конечно, он лукавил сам с собой. Дымящиеся руины Амилии не оставили его равнодушным, и рука невольно тянулась к мечу, стоило лишь вспомнить об изуродованных трупах во дворе… Однако это говорило в душе его негодование: немыслимо, чтобы здесь, в мирной, не знавшей войны Аквилонии, его настиг омерзительный запах пожарища и пролитой крови! Валерий воспринял это почти как личное оскорбление. Ибо то, от чего он так старался убежать, вновь настигло его, точно и впрямь зловещее проклятие тяготело над принцем…

Нет, повторил он, стискивая кулаки. Довольно с него войн и крови! Здесь, в Аквилонии, пусть сражаются другие. Он заслужил свой покой.

И потому, въехав во двор королевского замка, принц молча двинулся к конюшням, лишь коротко кивнув стражникам, и ничего не сказал им.

Заспанный конюх принял у него поводья, и Валерий, вопреки обыкновению, не задержавшись даже проследить, чтобы за лошадью его поухаживали как следует, углубился в лабиринт дворцовых построек, переходов, лестниц и галерей, направляясь в самую глубину муравейника, где, стыдливо прижимаясь к серому боку донжона, скрывались Алые Палаты, его пристанище на время пребывания в столице.

В эти ночные часы, когда время уже близилось к рассвету, однако даже слабой серой полоски не появилось на горизонте, и небо было безлунным, а тьма – совершенно непроглядной, дворец казался пустым, словно бы вымершим. Не ощущалось даже слабого дыхания жизни – случайного шороха, ночного вскрика, – и лишь шаги принца и скрип открывшейся двери, что он отпер большим зубчатым ключом, радуясь предусмотрительности слуг, не ставших задвигать засова, нарушили вязкую тишину.

Воздух в доме казался густым и застывшим, и Валерий на мгновение ощутил себя мошкой, плененной в куске черного янтаря. Грудь сдавило, сделалось тяжело дышать.

Поднимаясь по мраморной лестнице, что вела на второй этаж, в его личные покои, он остановился на площадке, пытаясь перевести дух, жалея, что не позвал слуг и не велел зажечь лампы.

Он и сам не знал, почему не захотел никого будить – едва ли из ложной деликатности, скорее, просто не желая говорить ни с кем, отвечать на вопросы или ждать исполнения своих приказов. Куда проще было сделать все самому… Даже горячая вода и еда могли подождать до утра. Сейчас он желал лишь одного – выхлебать кувшин вина и повалиться в постель, провалившись в глубокий сон без сновидений.

Однако даже эта простая радость оказалась ему недоступна. В недлинном коридоре, из которого три двери вели в малую гостиную, столовую и спальню, Валерий замер в нерешительности, созерцая полоску света, просачивавшуюся из-под дальней двери. Возможно, в ожидании хозяина слуги оставили лампу в спальне… однако это было маловероятно.

Они не знали, когда он вернется, – он и сам не ведал того, когда уезжал, и никого не предупредил, – а оставлять надолго масляную лампу без присмотра было слишком опасно. Он строго следил за этим, и никто в доме не осмелился бы нарушить волю хозяина.

Но тогда – кто же был там?

Проще всего, разумеется, было бы сделать шаг, протянуть руку к двери, распахнуть ее, – однако что-то мешало Валерию сделать столь простой жест. Странная нерешительность овладела им, он смотрел на золотистую полоску света перед ней, с необъяснимой опаской, точно это был обнаженный меч перед дверью, переступить через который он не решался.

Но раздумьям его был положен конец.

Дверь, чуть слышно скрипнув, приоткрылась осторожно, и Релата Амилийская, живая до боли и вызывающая в памяти совсем иной огонь, возникла на пороге.

– Это ты, мой господин? Ты вернулся? – Она протянула к нему руки, и, точно завороженный, Валерий сделал шаг ей навстречу. – Я счастлива, что мы наконец вместе.

Релата бежала из Амилии накануне ночью, ибо поняла, после отъезда принца, что не мыслит жизни без возлюбленного. Собрала узелок с вещами, оседлала любимую кобылку – подарок отца – и, оставив письмо, где просила не искать ее и простить все обиды, не спеша отправилась в Тарантию.

Должно быть, они с Валерием разминулись совсем ненадолго.

Она приехала во дворец около полудня и осталась дожидаться его в Алых Палатах. Она никого не видела и ни с кем не говорила, кроме его слуг. Она не знала ничего о той судьбе, что постигла ее братьев и отца.

Она мечтала лишь об одном – быть с Валерием рядом.

И очень хотела быть королевой.

Аой.

ВРЕМЯ УТЕХ

Вопреки обыкновению, в это утро Нумедидес проснулся с рассветом, – хотя блеклым, несмелым лучам осеннего солнца большого труда стоило пробиться сквозь тяжелый бархатный полог, отгораживавший огромную кровать принца от всего мира. Он потянулся, почесывая безволосую грудь сквозь ночную рубаху из тончайшего полотна с обшитым кружевом воротом.

Многие, вероятно, сочли бы подобное облачение неподобающим мужчине, – и, может статься, именно поэтому, опасаясь в душе насмешек, но не желая все же отказываться от милых сердцу привычек, Нумедидес до сих пор избегал продолжительных связей с женщинами, с которыми пришлось бы делить ночи и ложе, предпочитая мимолетные, ни к чему не обязывающие интрижки и объятия служанок.

Но сейчас принц не думал о женщинах, и даже облик Релаты Амилийской, неизменно сопровождавший его последние ночи, – источник самых буйных фантазий, являвшийся порой даже во сне, становясь причиной определенного беспокойства, – неожиданно померк, точно набросок углем, размытый струями дождя. Она словно бы умерла для него, вместе с той другой, на речном берегу, что была так на нее похожа, и он без труда выбросил из памяти их обеих.

И все же что-то тяготило его, смутное чувство тревоги или ожидания… Он попытался припомнить, что снилось ему перед самым пробуждением, но картины, мелькавшие перед внутренним взором, казались неотчетливыми и лишенными смысла. Кажется, что-то угрожало ему, неведомая опасность, от которой он силился спастись, – но ноги отказывали ему. Он помнил еще узкие, неосвещенные коридоры. По ним потоками хлестала вода, черная, точно кровь… Он бежал…

Нумедидес тряхнул головой, раздраженно отгоняя остатки ночного морока. День и без того предстоял хлопотный, и не было нужды отравлять его нелепыми предчувствиями.

Он отдернул тяжелый полог, с отвращением выглядывая наружу. В постели под балдахином, в мягком, теплом полумраке, он всегда чувствовал себя уютно и в безопасности, – ощущение, почти забытое с детства. Должно быть, нечто похожее ощущает зверь в подземной норе.

И каждый раз ему стоило труда заставить себя выбраться из-под бархатного полога, чтобы встретить лицом к лицу опасности внешнего мира. День за днем повторялось одно и то же. Он взял за правило вставать как можно позже, – это помогало, особенно зимой, когда он открывал глаза не раньше, чем за окнами начинало смеркаться. Вечерний мир почему-то казался ему не столь враждебный, сколь дневной, залитый холодным, беспощадным солнцем… Но сегодня он не мог позволить себе роскоши нежиться в постели. Слишком много дел ожидало его.

С усталым вздохом Нумедидес сел на постели, поежившись, когда босые ноги его коснулись холодных мраморных плит пола. Потянувшись, он нащупал колокольчик на низеньком столике и позвонил, вызывая слуг.

Они откликнулись тут же, хотя на лицах явственно читалось удивление, и сбежались, держа наготове стеганый халат, что с рассвета был уложен на особую решетку над чуть теплящейся жаровней, чтобы хранить приятное тепло, горячее вино со специями, бокал которого он всегда выпивал перед завтраком, притирания и мази для лица и тела, ароматную помаду для волос, раскаленные на углях щипцы для завивки и многое другое, без чего большинство аквилонских вельмож не мыслили своего туалета.

Отдавшись бережным заботам преданных слуг, Нумедидес наконец позволил себе расслабиться. При всей его подозрительности, в такие минуты он наслаждался блаженным покоем и, прикрыв глаза, позволял себе унестись на легких волнах в туманные бессмысленные дали, лишь краем сознания отмечая уверенные движения рук брадобрея, цирюльника или лекаря-костоправа, что нежили его, точно младенца, готовя тело принца к тяготам грядущего дня.

Против воли, ибо он предпочел бы не думать ни о чем вовсе, мысли его вернулись к вчерашнему дню, что он провел бестолково и бесцельно, в напряженном ожидании вестей из Амилии. Сильнее всего, досаждала необходимость скрывать всеми силами тревогу, чтобы никто позднее, вспомнив этот день, не мог бы сказать, будто заметил в поведении принца нечто подозрительное.

Разумеется, он не сомневался в успехе своего плана, ибо учел в нем все до мелочей и почитал совершеннейшей из ловушек, какие только изобретало коварство человеческое, – однако нельзя было пренебречь элементарной осторожностью. История знала массу примеров, когда не менее хитроумные замыслы терпели крах по вине нелепых упущений. Нумедидес был преисполнен решимости не повторить подобных ошибок.

Полные губы принца мстительно сжались, однако он тут же расслабился, ощутив, как замерло тревожно лезвие брадобрея, который испугался, должно быть, что причинил боль принцу. При мысли о власти, что он имел над всеми этими людьми, его верными слугами, которых мог возвысить или смешать с прахом по своему капризу, одним движением руки, на душе у принца слегка потеплело. Вот если бы и остальные так же трепетали перед ним!..

«Ну, ничего, – пообещал он себе с недоброй усмешкой. – Ничего, осталось недолго».

Ни один из тех, кто осмеливается сегодня посмеиваться у него за спиной – а он всех их знает наперечет! – кто пренебрегает им, не останется безнаказанным. Все они склонятся перед ним, все будут у его ног.

Амилия станет лишь испытанием.

Пробным шаром.

Но с ее помощью он поразит сразу две цели. Прежде всего, отведет непосредственную угрозу в лице старого Тиберия. Он не мог без усмешки вспомнить этого старого правдоискателя, что нагнал на него такого страха всего два дня назад. Сидел бы лучше спокойно, кормил кур! Вот куда его завела страсть совать нос в чужие дела!

И хвала Митре, что о другом источнике неприятностей – этом наглом пуантенце – уже позаботился Амальрик.

Нумедидес жалел лишь, что не мог лично присутствовать при их поединке. По рассказам придворных, то было весьма забавное зрелище…

Оставалось лишь надеяться, что к этому часу Троцеро благополучно отдал душу Зандре!

Кроме того, теперь он разделается и с Валерием.

Конечно, он не питал личной вражды к кузену – хотя в последнее время с трудом выносил его общество, – но то была совершенно необходимая жертва.

билии будет золы, песка и воды, столь необходимых в его работе.

Сам стеклодув, рыжебородый офирец с маленькими бегающими глазками, лишь пару дней как прибывший в Тарантию в надежде открыть здесь дело, был нанят Амальриком лишь накануне, – он случайно свел с ним знакомство в таверне, и, по своему обыкновению, принял решение почти мгновенно. Товар – многоцветные, переливающиеся сосуды, радужные стеклышки для витражей, изысканные дамские украшения и прозрачные чаши для вина, – пришелся посланнику по вкусу, и ему не стоило труда убедить мастера, что климат Немедии куда лучше подойдет ему. В тот же вечер довольный офирец отправился вместе со всем скарбом на север, по дороге, указанной новым хозяином.

Кто-то, возможно, счел бы подобное решение скоропалительным, и сам Бральхонт частенько корил господина за спешку, однако даже он не мог не согласиться, что начинания Амальрика, как правило, оказывались весьма успешными, будь то добыча олова и серебра в горах, кожевенное производство или ювелирные мастерские. Однако те, кто, опасливо делая знак, отвращающий демонов, шептался за спиной у него, что источником богатства барона были занятия чернокнижием и золотоварение, упорно не желали замечать очевидного.

Но Амальрик, лучше чем кто бы то ни было, знал, что означало остаться в неполных двадцать лет хозяином разоренного, запущенного поместья, не унаследовав от отца, удалившегося на закате жизни в горный монастырь Ордена, ничего, кроме кучи долгов и непомерной гордыни, не имея в жизни ни опоры, ни поддержки, если не считать упрямства и безграничной веры в свои силы. Путь, пройденный им с тех пор, он помнил до дня, до мгновения, каждый шаг, каждое падение и каждую удачу.

И не считал зазорным трижды перечесть доклад управляющего.

Куда меньше интереса вызвали остальные бумаги, – письма из Бельверуса, приглашения от аквилонских вельмож на охоту или праздничный ужин, – весь этот хлам он небрежно отмел в сторону. И совсем уж презрительно обошелся с последним посланием, – толстым свитком в бархатном, расшитым золотом футляре, с огромной алой печатью, на которой красовался герб Немедии. Послание короля Нимеда царственному собрату… Амальрик презрительно хмыкнул, отбрасывая свиток прочь и, когда тот скатился со стола на пол, легонько пнул его носком сапога из тончайшей телячьей кожи, выделки собственных мастерских.

При желании, ему не составило бы труда вскрыть послание и ознакомиться с содержимым – но это не имело смысла. Он и без того знал, о чем мог писать король Нимед. Последние дворцовые новости. Наилучшие пожелания по случаю осенних празднеств. Заверения в вечной преданности и сердечном расположении…

Пять-шесть раз за год венценосцы считали своим долгом обменяться подобными ничего не значащими грамотами, и лишь в эти дни Амальрику Торскому приходилось скрепя сердце вспоминать о своих обязанностях посланника. Однако даже подобная малость вызывала в последнее время все большее раздражение. Одно время он подумывал даже сложить с себя полномочия дуайена и подать в отставку, – до тех пор, пока его первоначальный замысел окончательно не вызрел и барон не убедился, что тот сулит ему изрядные выгоды и возможности.

И теперь, чем бы не окончилась его безумная, самоубийственная затея, в одном Амальрик мог быть уверен наверняка: в качестве полномочного представителя Немедийского двора в Аквилонии он доживает последние дни.

Однако до тех пор ему предстояло играть свою роль, и играть ее с блеском, как он старался исполнять все, за что брался, сколь бы сильно это ни претило ему. Раз уж взялся что-то делать, делай это на совесть, – эту истину он всосал если и не с молоком кормилицы, то с отцовскими побоями…

Вздохнув и поправив на груди черный кхитайский халат, Амальрик выглянул в окно. С утра вроде бы выглянуло солнце, но теперь небо было затянуто тучами, как и все последние дни, однако, похоже, время близилось к полудню, а, стало быть, он еще успеет на Малый Выход, что начинался, после того как король изволил позавтракать. Пожалуй, там удобнее всего будет вручить Вилеру послание немедийского суверена.

Потянувшись, чтобы размять мышцы, затекшие от долгого сидения, Амальрик прошел в опочивальню.

Как он и ожидал, Феспий еще мирно спал, посапывая, точно младенец, чуть приоткрыв пухлые искусанные губы.

Он лежал, свернувшись клубочком на огромной постели, – острые лопатки выпирали под тонкой веснушчатой кожей, длинные волосы золотистым ореолом разметались по подушке. Посланник отдернул тяжелый полог и грубо потряс его за плечо.

Недовольно промычав что-то, юноша натянул на себя одеяло, прикрывая глаза рукой, и Амальрик ощутил прилив раздражения. Сегодня этот жеманный красавчик не вызывал в нем ни влечения, ни даже симпатии, и барону не терпелось отделаться от него. Обычно он давал им всем второй шанс, – однако сейчас терпение его было на пределе.

– Вставай! – Он встряхнул его во второй раз. – Тебе пора!

– Оставь меня в покое. – Голос Феспия был вязким и хриплым со сна. – Чего ты хочешь? Убирайся прочь.

Амальрика обычно непросто было вывести из себя, однако грубости он не прощал никогда, – в особенности тем своим партнерам, что, проведя с ним единственную ночь, уже мнили себя вправе дерзить, уверенные, должно быть, что, дав согласию разделить с ним ложе, обрели некую власть над немедийцем. Как жестоко они ошибались!..

Впрочем, это также было частью игры. Амальрик усмехнулся, предвкушая несколько приятных минут, что, несомненно, доставят ему удовольствия куда больше, чем предшествующее соитие с трусливым, неопытным юнцом, учить которого таинствам любви оказалось совершенно неблагодарной работой.

Игра эта повторялась каждый раз, почти без изменений, он знал наизусть каждое слово партнера и свой ответ, – но она никогда не наскучивала ему. Это был ритуал, сродни служения неведомому темному божеству, который Амальрик исполнял благоговейно и с трепетом.

Прежде он не мог понять… Когда отец впервые завел с ним разговор об утехах плоти и различных видах вожделения, назвав это высшим уроком и священным таинством Черного Кречета, он счел его безумцем, рехнувшимся на старости лет от сладострастия. Его едва не вывернуло наизнанку от отвращения… Но одна фраза, брошенная отцом, заставила его задуматься. «Покорить женщину – забава для ничтожеств, – сказал тот ему. – Подчинить себе мужчину – вот истинное наслаждение!»

Подчинить мужчину. Да, старый воин оказался прав! Сломать, если потребуется, не испытывая ни жалости, ни наслаждения… Если тебе удастся достичь этого, на твоем пути не останется преград! Амальрику понадобился не один год, чтобы до конца осознать всю мудрость этих простых слов. И еще многие годы, чтобы вполне овладеть скрытой в них силой.

С тех пор барон никогда не делал тайны из своих пристрастий, – ни на родине, где подобное было в порядке вещей, ни даже здесь, в Аквилонии, где на его наклонности смотрели довольно косо. Лемурийские забавы, как это почему-то именовалось на изысканном придворном языке, не имели для Амальрика ничего общего с усладами плоти. И маленькому Феспию вскоре предстояло убедиться в этом.

– Вставай, – повторил он ему в третий раз, гораздо мягче, почти ласково. – Вставай и уходи, пока я не велел слугам вышвырнуть тебя вон.

На сей раз юнец отреагировал мгновенно. Он сел на постели, округлившимися глазами глядя на стоящего над ним барона.

– Ты сошел с ума… – В голосе его не было уверенности. Должно быть, он думал, что ослышался.

Амальрик зло усмехнулся, поигрывая кистью черного шнура, обхватывавшего его тонкую талию. Халат распахнулся на мускулистой груди, и в просвете блеснул медальон в форме хищной птицы, распахнувшей крылья.

– Боюсь, что нет, мой милый. Едва ли от твоих ласок можно было обезуметь. Для этого они недостаточно изысканны.

Краска прилила к щекам Феспия, покраснела даже шея и плечи. Он начал понимать, что немедиец издевается над ним. Не раздумывая, привыкнув мгновенно реагировать на оскорбление, он вскочил с постели, накинувшись на барона с кулаками. Однако тот с легкостью перехватил занесенную для удара руку – и, заломив запястье, с удовольствием отметил, как исказилось от боли холеное лицо юноши.

Холодным, лишенным эмоций взглядом он окинул его стройное, бледное, почти женственное в своей изнеженности тело, чуть дольше задержавшись на нижней части живота, уверенный, что внимание его не ускользнет от Феспия.

Тот и вправду смущенно заерзал, пытаясь отстраниться, но безуспешно, – хватка Амальрика оказалась железной, и малейшее движение причиняло боль. Юноша застыл перед ним, ошеломленный, забыв о сопротивлении, не думая даже прикрыться свободной рукой. Словно птаха, зачарованная змеей, он впал в ступор, не способный ни мыслить связно, ни оказывать сопротивление.

Когда Амальрик впервые осознал, насколько велика может быть его власть над себе подобными, он и сам поразился, до чего просто это дается ему. Здесь играла каждая деталь: его презрительный тон, взгляды, движения. Даже то, что он стоял одетым перед обнаженным человеком, позволяло ощутить превосходство.

И в его опытных руках эти отчаянные храбрецы и задиры, мнящие себя искушенными и пресыщенными, но совсем не знающие подлинной жизни и подлинной жестокости придворные, оказывались беззащитны, подобно наивным девочкам-служанкам, – с которыми, надо признать, они обращались ничуть не лучше, нежели Амальрик с ними самими.

Свободной рукой он легко, с задумчивой нежностью, коснулся груди юноши, нарочито медленно скользнул ниже, с удовлетворением отмечая, как, против воли, тот начинает испытывать возбуждение. Мысленно он отметил не без удовольствия, что не ошибся в своей оценке: подсознательно юнец искал унижения, наслаждался им, одновременно стыдясь и путаясь тех черных глубин, которые открывал в собственной душе. Подняв глаза, немедиец насмешливо улыбнулся Феспию, обнажив ряд мелких белых зубов.

– Похоже, тебе это понравилось больше, чем ты сам ожидал?

В ответ тот сумел лишь прохрипеть:

– Отпусти меня!

В глазах читался ужас и непонимание. Ничего особенного не произошло, – несколько слов, несколько жестов… Но внезапно юноша ощутил себя дичью в силках охотника, мышью в лапах огромной безжалостной кошки, и то, что прежде представлялось ему пусть порочной, но безопасной игрой, вдруг предстало в совершенно ином свете.

Все было иначе еще пару дней назад, когда он в шутку отвечал на ухаживания немедийца, забавлялся игрой в намеки и недомолвки, наслаждаясь атмосферой потаенного сладострастия, скрытого, почти постыдного вожделения.

Это было чуточку рискованно, чуточку забавно.

Он хотел лишь узнать, насколько далеко сам способен зайти. Он говорил себе, что желает испытать в жизни все.

Но то, что происходило с ним сейчас, не вписывалось в эти рамки. Он с мольбой взглянул на неподвижно застывшего немедийца, сурового, прямого, точно вырезанное из черного дерева изображение древнего божества.

– Чего ты хочешь от меня? – Он старался, чтобы голос его звучал твердо, но тот предательски дрожал и едва не сорвался на всхлип. – Чего ты хочешь?

– Молчи! – Окрик барона был резким, точно удар хлыста, и юноша дернулся, невольно застонав от неожиданной боли в запястье. Амальрик сильнее вывернул ему руку, почти заставляя юношу опуститься на колени. – Кажется, ты решил, что эта ночь дает тебе какие-то права на меня?

О, разумеется, он был в этом уверен! Все это время немедиец был так учтив, почти подобострастен, так увлечен! Знаки внимания, томные взгляды, двусмысленные речи… И пусть это вызывало насмешки приятелей, – из которых иные уже стали жертвами чар Амальрика и с тех пор молчали об этом, другие же в глубине души мечтали о том же, досадуя, что не на них остановил свой взгляд барон Торский, такой загадочный и восхитительно порочный, – в душе Феспий упивался тем, что происходило с ним, и, в особенности, властью, что, казалось, имел над посланником.

Но теперь, похоже, власти его пришел конец.

Он не понял еще, что, с начала и до конца, то была лишь иллюзия, обман и насмешка, и Амальрик сомневался, что он когда-либо сумеет осознать это. Уязвленная гордость не допустит дойти до глубин понимания, ибо оттуда для слабого путь будет лишь один, дальше и дальше вниз, в самые пучины безумия и деградации, – ко это не имело значения. Достаточным удовольствием был и сам процесс охоты, когда он выбирал жертву, опутывал ее силками, разорвать которые вскоре делалось невозможным, – а затем захлопывал ловушку.

Постепенно это превратилось для Амальрика в своего рода наркотик, острую приправу к унылому и зачастую бессмысленному придворному существованию. На то, чтобы завлечь в свои сети напыщенного юнца, подобного Феспию, изнеженного, ничего не знающего о жизни и о собственных желаниях, у него уходило не больше одной луны, но, как ни странно, легкость не отбивала азарта.

Ему нравилось соблазнять их, таких жаждущих быть соблазненными, одного за другим, и наблюдать затем, как прячут они глаза, случайно сталкиваясь с посланником во дворце. Нравилось бросить случайную реплику в разговоре, внешне совершенно невинную, но заставляющую того, кому она адресована, скорчиться от стыда, страшась разоблачения.

Поразительно, однако, что все они затем испытывали такой страх перед ним, – лемурийский грех, хоть и не пользовался одобрением в Аквилонии, особенно среди старшего поколения, не считался все же преступлением, а Амальрик обычно вел себя довольно сдержанно, не давая повода для скандала. Так что, скорее всего, несчастных жертв его угнетал отнюдь не сам факт, что они уступили домогательствам немедийца, и не боязнь разоблачения, но стыд при воспоминании об унижении, что пришлось пережить затем. Иные, отмечал он с удовольствием, оказывались сломлены навсегда, спивались, ударялись в дебош, меняли женщин одну за другой, ввязывались в нелепые поединки, лишь бы доказать самим себе и окружающим свою несомненную мужественность.

Над такими он смеялся от души.

В его понимании, то были не люди, – слизняки, недостойные жить на свете и дышать одним с ним воздухом. Он имел полное право обходиться с такими по своему усмотрению.

Именно затем Черный Кречет вложил в его руки сей карающий клинок.

И лишь крайне редко случалось иначе, и Амальрик по-настоящему испытывал влечение к другому мужчине. Всего дважды, на его памяти, ему не удалось взять верх над избранной жертвой, и он пасовал перед чужой силой. С одним из тех двоих они оставались друзьями до сих пор, и изредка, при встрече, – страстными и нежными любовниками.

Второй же стал его заклятым врагом.

Впрочем, если третьему подобному случаю и суждено было произойти, это случится явно не сегодня. Амальрик презрительным взглядом смерил съежившегося перед ним юношу.

Тот стоял, склонив залитое краской стыда лицо; тонкие светлые волосы скрывали его шелковистой завесой, и блики света играли в них. Он больше не пытался ни отстраниться, ни даже высвободить руку, покорно ожидая, что последует дальше.

Амальрику внезапно сделалось скучно.

Он подумал, что еще немного, и он опоздает на Малый Выход, а нужно было еще увидеться с Нумедидесом – последние дни тот что-то избегал встречи, – осведомиться о здоровье Троцеро, узнать последние дворцовые сплетни.

Столько дел, и ни одного, что принесло бы хоть какое-то удовлетворение.

С усталым вздохом притянув к себе юношу, он поцеловал его в лоб.

– Ступай, мальчик. И передай маменьке, чтобы больше не пускала тебя гулять одного. В лесу, кроме зайчиков, водятся еще и волки.

Он отпустил руку Феспия.

Растирая ноющее запястье, тот отскочил назад, затравленно глядя на барона из-под спутанных волос, и Амальрику показалось, он собирается что-то сказать, возможно, осыпать его проклятиями или угрозами, – ибо теперь, когда он оказался на достаточном расстоянии от своего мучителя, к Феспию начала возвращаться смелость, – и, не желая повторения утомительной сцены, немедиец поспешил тряхнуть взятым с подставки колокольчиком.

Несколько мгновений спустя в дверях возник слуга.

Равнодушно-презрительным взглядом смерив обнаженного, вновь залившегося густым румянцем гостя, который тщетно пытался, скрестив руки на животе, прикрыть срамные места, он низко поклонился барону.

– Вы звали меня, господин? Амальрик кивнул.

– Вели, чтобы приготовили мне парадный костюм для Малого Выхода, да поживее. У меня мало времени. – И когда слуга уже развернулся, чтобы идти, словно спохватившись, окликнул его: – Да, и проследи, чтобы нашего гостя проводили, когда он соизволит одеться. Через черный ход, разумеется.

Он вышел, даже не обернувшись, чтобы взглянуть, какой эффект произвели на юношу его слова.

Аой.

ВРЕМЯ ПРОКЛЯТИЙ

Вопреки ожиданиям Амальрика, когда перед ним распахнулись тяжелые двери, ведущие в малую приемную, король еще не покидал трапезной.

В длинной, узкой, точно коридор, зале, практически лишенной мебели – ибо никто не имел права сидеть в присутствии Его Величества во время Малого Выхода, – собрался весь цвет знати.

Здесь были просители, робкие, униженно озирающиеся по сторонам, то и дело оглядывающиеся на украшенные гербами двери, откуда должен был показаться Вилер; разряженные вельможи, пришедшие обменяться последними новостями; чинные дамы, не пропускавшие ни единого дворцового приема…

Быть увиденным здесь считалось чрезвычайно важно для каждого, ибо означало особую степень посвященности, вхожесть в святая святых, принадлежность к сонму избранных.

И лишь единицы могли позволить себе пренебречь появлением.

Заняв удобное место в нише у окна, Амальрик исподволь разглядывал приглушенно гудящих, натянуто улыбающихся придворных. Никто не знал, почему задерживается король, однако отсутствие его было тревожным знаком.

Атмосфера напряженного ожидания сгущалась в приемной.

Небрежным кивком посланник поприветствовал знакомых, на несколько же поклонов не счел нужным ответить, нарочито глядя в сторону. Это были привычные старые игры, – торговля влиянием, проверка силы, – лишь в несколько более утонченной форме, нежели те, в которые он играл чуть раньше с Феспием; они если и доставляли удовлетворение, то крайне слабое, пополам с досадой.

И все же барон Торский не был бы придворным до мозга костей, если бы не продолжал забавляться происходящим, и со злой усмешкой он сказал себе, что отсутствие юного Феспия, наверняка, не пройдет сегодня незамеченным. Многим не составит труда сопоставить очевидное… Ну что ж, барон никогда не скрывал своих пристрастий. Его репутации, в отличие от несчастного глупца, это пойдет лишь на пользу.

Он дружески кивнул принцу Валерию, с озабоченным видом вошедшему в залу, в надежде, что тот не откажется подойти и составить ему компанию, поскольку уже приметил хищные взгляды, что бросали придворные стервятники на пакет в его руках. Печать Немедии на свитке не ускользнула от их внимания, и теперь они, должно быть, горели желанием разузнать, что за вести принес посланник.

Единственной возможностью отвадить их было затеять с кем-нибудь беседу, прервать которую они бы не решились.

Ответив на поклон посланника, Валерий подошел, приветственно улыбаясь, однако улыбка вышла какой-то мрачной и не смогла разгладить глубоких морщин на лбу. От проницательного взгляда немедийца не укрылось также угрюмое выражение глаз принца, его опущенные плечи, и он едва сдержался, чтобы не потрепать Валерия по руке в знак дружеского ободрения, однако этикет не позволял и помыслить о подобном. И к тому же здесь, отметил Амальрик с внутренней усмешкой, его репутация могла сослужить дурную службу.

Не то чтобы ему не нравился Валерий, – скорее, наоборот.

С первых дней, как принц появился в Тарантии, немедиец ощутил к тому безотчетную симпатию, перерасти которой в более теплые чувства не позволили лишь обстоятельства, да сумрачная сдержанность молодого человека. Однако горький опыт с давних пор приучил барона подыскивать себе спутников лишь среди тех, кто в душе ему глубоко безразличен, и сторониться немногих, к кому он мог бы искренне привязаться, поскольку это было небезопасно.

С Валерием же он держался особенно настороже, ибо тот обладал тем редким качеством, – трепетным сочетанием ранимости и силы, почти болезненной напряженностью души, – что делало его в глазах Амальрика практически неотразимым. Вот почему так редки были их разговоры, – один раз на охоте, на королевском пиру, и вот сегодня, – и каждый раз барон затевал их со сладостным ощущением запретного наслаждения.

Принц Шамарский, впрочем, едва ли замечал, что за противоречивые чувства владеют посланником. Рассеянно теребя кружевные манжеты вишневого с черным атласного камзола, он прислонился к стене у окна, невидящим взором обводя пышное собрание.

– Вы изволите кого-нибудь искать, принц? – на учтивейшем лэйо поинтересовался Амальрик.

– А?.. – Валерий словно пробудился от глубокого сна, но тут же, сообразив, что был невежлив по отношению к собеседнику, сделал над собой усилие и выдавил на губах извиняющуюся улыбку.

– Прошу простить меня, барон, – но нельзя ли нам перейти на аквилонский? Боюсь, я не гожусь сегодня для дипломатических тонкостей.

Немедиец понимающе усмехнулся, переходя на певучий язык собеседника, в его устах, однако, обретающий странные металлические нотки.

– Разумеется, принц. Ваши желания – закон для меня.

И, заметив настороженный взгляд, что метнул на него Валерий, слегка удивленный столь изысканной любезностью, что обычно приберегалась всеми лишь для его дяди и кузена, поспешил добавить:

– Как же иначе? Вы разве не поняли, что стали моим спасителем? Иначе эти хищники… – он неприметно кивнул головой в сторону придворных, что сгрудились неподалеку, стараясь уловить хотя бы обрывки их разговора, – …давно разорвали бы меня на клочки. Они алчны до новостей, точно деревенские кумушки. Как будто один король может писать другому хоть что-то заслуживающее внимания…

Валерий чуть заметно улыбнулся и, лишь сейчас заметив пакет в руках Амальрика, сдержанно, но не без иронии поинтересовался:

– А вдруг там объявление войны, барон? Тот с деланным отчаянием развел руками.

– Из вас никогда не выйдет дипломата, принц. Иначе вы давно бы знали, что подобную весть невозможно удержать в тайне и двух минут. Король Нимед еще просушивал бы чернила на пергаменте, а в Аквилонии уже начали бы точить мечи. Сегодня же с утра слух мой радовал лишь мирный храп благородных обитателей замка, – а стало быть, едва ли вам скоро представится случай блеснуть воинским искусством.

Валерий чуть заметно нахмурился при этих словах, и Амальрик усмехнулся про себя. Он знал, что принцу не доставляет удовольствия, когда кто-то позволяет себе в столь легком тоне отзываться о его боевом прошлом, и полагал, что это может быть вызвано лишь дурными воспоминаниями, – однако некий злой демон толкал его поддразнить угрюмого собеседника. Пристальным взглядом окинув зал, где за последние несколько мгновений народу, казалось, прибавилось чуть ли не вдвое, он заметил с деланной небрежностью:

– Его Величество что-то не торопится сегодня. Должно быть, королевский повар превзошел самого себя…

На сей раз принц уже не скрывал неудовольствия, что вызвала в нем непочтительность барона. Тому даже показалось, что он собирается отойти прочь, оборвав разговор на полуслове, но вместо того Валерий лишь смерил собеседника тяжелым взглядом.

– Я нахожу ваши переходы от любезности к дерзости весьма странными, барон, – произнес он холодно. – Кажется, вам не по душе порядки при Аквилонском дворе?

В ответ Амальрик широко улыбнулся, дружелюбно, словно и не заметив вызова в голосе принца. Не так давно ему уже пришлось драться на поединке. Если это повторится, король Вилер может решить, что посланник всерьез замыслил лишить его самых преданных приближенных. И, кстати, это напомнило ему…

– Скажите, принц, – он намеренно резко сменил тему разговора, уверенный, однако, что собеседник поймет намек. – Как поживает наш друг граф Пуантенский? Я что-то не видел его сегодня.

Несколько мгновений Валерий молча смотрел на барона, не в силах решить, издевается ли тот или говорит серьезно, и как обычно, когда имел дело с немедийцем, не сумел удовлетворительно ответить себе на этот вопрос С ледяной вежливостью, пытаясь подавить нарастающее раздражение – ибо его не оставляло чувство, что собеседник его, даже в столь невинном разговоре, постоянно берет над ним верх, – он отозвался:

– Насколько мне известно, граф чувствует себя хорошо – насколько это возможно при таких обстоятельствах. Однако, – добавил он чуть погодя, не удержавшись все же от укола, – меня удивляет, что вы решились причислить себя к его друзьям.

– Почему же нет? – В рысьих глазах барона промелькнуло искреннее недоумение. – Уверяю вас, я не чувствую ничего, кроме симпатии и глубочайшего уважения к этому достойному человеку. Наш нелепый поединок был лишь недоразумением – и, должно быть, граф первым признает это, когда поправится!

– Сомневаюсь!

Это прозвучало излишне резко, однако Валерий ощутил вдруг, что не в силах больше вынести ровного, изысканно любезного тона немедийца, где в каждом слове он угадывал скрытую насмешку. И то, что он не мог разгадать ни смысла ее, ни адресата, лишь усиливало неловкость. Ему нестерпимо хотелось оборвать разговор. И останавливало лишь то, что тогда он будет чувствовать себя проигравшим, и уже окончательно. После безумия вчерашнего дня и сегодняшней ночи, это было больше, чем могло вынести его истерзанное самолюбие.

На его счастье, посланник вдруг отвернулся, вперившись взором куда-то в другой конец зала. Проследив за направлением его взгляда, принц заметил своего кузена, необычно взволнованного. Он переходил от одной группки придворных к другой и что-то возбужденно им рассказывал, размахивая руками в бархатных перчатках. В своем атласном лиловом костюме, подвязанном бесчисленными разноцветными ленточками, Нумедидес походил на важного булькающего индюка, который переваливается по птичьему двору, распугивая глупых кур и гусынь.

Огоньки масляных светильников отражались в глянцевитой поверхности его наряда, дробились и переливались, сплетаясь в замысловатые гирлянды. Казалось, что тучное тело наследника престола окружает многоцветное переливчатое сияние, а сладкий запах его духов был настолько силен, что Валерий, стоявший за пару десятков шагов, непроизвольно поморщился и демонстративно закрыл нос платком. Вскоре вокруг Нумедидеса собралась целая толпа.

– Прошу простить меня, принц, – рассеянно заметил Амальрик, не сводя с вновь пришедшего настороженных глаз.

Мгновенно он позабыл о собеседнике, и от этого Валерий лишь сильнее ощутил себя уязвленным.

– Мне нужно перемолвиться парой слов с вашим кузеном.

– Ну, разумеется, барон. Как же иначе… – Теперь уже Валерий ответил на самом изысканном лэйо, с ненавистью отмечая, однако, что Амальрик даже не заметил насмешки. И прибавил вполголоса, в спину удаляющемуся немедийцу, на самом грязном хауранском жаргоне, какой слышал лишь от наемников и шлюх в кабаках:

– Убирайся ко всем демонам, грязный пес, и пусть адские кошки заживо сдерут твою поганую шкуру!

Ему тут же сделалось неловко за свое мальчишество, хотя он и был уверен, что немедиец не мог понять его, но тот, похоже, и не расслышав его последних слов, удалился поспешно, небрежно раздвигая столпившихся вокруг придворных. Валерий, в одиночестве оставшийся стоять в нише у окна, всеми забытый и никому не нужный, вдруг поймал себя на мысли, что ненавидит все это пышное собрание, без малейшего исключения, настолько сильно, что если бы была возможность запереть их всех здесь и поджечь зал снаружи, он исполнил бы это не задумываясь.

Во рту его был привкус желчи, и красные круги перед глазами. Вскоре ему удалось взять себя в руки, иначе неизвестно, что бы он мог натворить, дав волю ярости, – однако злость его не улеглась по-настоящему и продолжала тлеть, подобно углям на пепелище. Достаточно было дуновения ветерка, чтобы пожар разгорелся вновь.

С ужасом и отвращением он вспомнил сцену, что пришлось ему пережить утром: Релата ни за что не желала отпускать его или настаивала, чтобы он взял ее с собой. На нее не действовали ни объяснения, ни уговоры. В конце концов он сорвался на крик, едва не поднял на нее руку…

Он и вообразить не мог, что станет с ней, когда она узнает о судьбе отца и братьев. Малодушие не позволило ему заговорить с ней об этом.

Он не мог понять, что чувствует к этой девушке.

Не любовь, нет, ибо в сердце его не было ничего похожего на пламенную, бушующую страсть, от которой он сгорал в былые дни. Несмотря на всю боль и страдания, чувство, что он питал к Тарамис была волшебным, чарующим, оно испепеляло и возрождало, придавало сил, дарило крылья… он был бы счастлив, если бы ему вновь довелось испытать нечто подобное, однако, казалось, врата души его закрылись навеки, петли проржавели, и ключ был навсегда утрачен.

Он больше не способен был любить.

И все же Релата не оставляла его равнодушным. Он не нашел в себе сил прогнать ее вчера вечером, хотя, разумеется, это было единственным возможным выходом, ибо он прекрасно сознавал, какие толки пойдут в Лурде, как только кто-нибудь обнаружит присутствие девушки в Алых Палатах. Он не воспротивился даже, чтобы она осталась с ним до утра – проклиная собственную слабость и малодушие, он уступил ее мольбам. А ведь в тот миг он даже не желал ее!

Страсть пришла позже, конечно же… но это не имело ничего общего с истинным чувством; он лишь уступал сладострастию, что столь умело разжигала в нем эта маленькая медноволосая ведьма. Однако когда наступило пресыщение, от этого огня остался лишь привкус золы на губах и смертельная тяжесть в душе.

Он был рад, что смог наконец уйти – и страшился минуты, когда придется наконец возвращаться, со стыдом сознавая, что вновь не найдет в себе мужества прогнать девушку.

В ее настойчивости было что-то противоестественное, истовое, безумное, что пугало его и внушало подспудное отвращение, словно в каждом ее взгляде и жесте ему чудилось касание демона. И в то же время источаемый ею яд был слишком сладостен, чтобы у него достало сил противиться… Он был в тупике и, при всем желании, не мог отыскать выхода.

Лисы, вспомнилось ему, нередко отгрызают себе лапу, угодив в капкан.

Размышления его прервал шум и смятение, начавшиеся на другом конце приемной, и, точно волны, разошедшиеся по всей зале. Наконец распахнулись высокие белые двери, украшенные гербами, и показался король Вилер. На пороге он застыл, словно бы в нерешительности. Придворные притихли в недоумении.

С того места, где стоял Валерий, ему не слишком хорошо было видно происходящее, однако он не мог не заметить, каким усталым и встревоженным выглядит самодержец. Полные губы были сжаты так, что превратились в тонкую бесцветную нить, на лбу залегли глубокие морщины.

Но вот, точно взяв себя в руки, король начал привычный обход зала.

Медленно, неспешно он переходил от одной группки придворных к другой, обмениваясь с каждым несколькими ничего не значащими словами, но даже издалека заметно было, как он рассеян, и мысли его явно далеки отсюда. Искушенные царедворцы, остальные также почувствовали это, и напряжение в зале, вместо того чтобы ослабеть, сделалось лишь сильнее. Вельможи переглядывались, обмениваясь вопрошающими взглядами, однако никто не в силах был разрешить недоумения, задать же королю вопрос напрямую не осмеливался никто.

Со своего наблюдательного поста Валерий заметил, как мелькнул в толпе аспидный камзол немедийского посланника, и вид его вновь пробудил дремавшую досаду, однако то был лишь отголосок, бледная тень подлинного чувства, и его собственная обида вдруг показалась принцу мелкой и нелепой. Правда, насколько он мог судить, Амальрику так и не удалось приблизиться к Нумедидесу, – ну что ж, слабое, но утешение. И он усмехнулся нелепости собственных мыслей.

Тем временем Вилер продолжал обходить приемную. Вид у него был по-прежнему отсутствующий, и он явно торопился поскорее разделаться с утомительной церемонией. Валерий не мог понять, что так встревожило суверена.

Как вдруг наружная дверь распахнулась рывком, и, на ходу отталкивая вцепившихся в его пропыленный плащ стражников, в зал ворвался человек.

Он был грязен. На небритом лице запеклась кровь. В глазах блестело безумие.

Появление его вызвало шок среди придворных.

Точно боевой ястреб к томным павлинам, влетел он сюда и, позабыв и о протоколе и об обычной вежливости, продираясь сквозь застывшую толпу вельмож, рухнул на колени перед королем.

– Ваше Величество!

Дюжина Черных Драконов, забряцав алебардами, ринулись в сторону юноши, словно стая воронья.

На фоне багровых занавесей, охристо-красных витражей и червоных плит пола их черные мундиры выглядели зловеще.

Валерий прикрыл глаза.

Амилия. Кровь и пепел. Красное и черное.

Он узнал этого юношу.

Это был Винсент – сын барона Тиберия.

Принц понял, что должно последовать сейчас, и застыл на месте. С внезапным уколом стыда он вспомнил, что, за скандалом с Релатой, не нашел даже времени никому сообщить о том, что видел вчера в Амилии. Но теперь, похоже, его вмешательство уже не потребуется! Эта мысль вызвала у принца прилив облегчения. Он был рад, что не придется суетиться, ничего объяснять, отвечать на неизбежные вопросы о том, зачем его, собственно, понесло во владения Тиберия. Нет, воистину, пусть лучше обойдутся без него!

Внезапно его обожгла догадка.

А что если этот провинциальный дворянчик примчался сюда по его душу?

Вдруг он хочет поведать королю о том как, он, Валерий, обесчестил его сестру? И сейчас при всем дворе он произнесет страшные слова. «Принц Валерий – грязный соблазнитель, надругавшийся над законами Аквилонии!»

После такого позора ничего другого не останется, как перерезать себе жилы или броситься на меч! Ибо не будет места в Аквилонии, где ему бы не плюнут в спину!

Неожиданно он вспомнил себя маленького, трясущегося мокрого от слез и вечерней росы перед страшным волколаком. Как он шептал тогда «Митра всемогущий, сделай так, чтобы все это было понарошке…» Да уж воистину, все повторяется. «Митра всемогущий, сделай так, чтобы этот человек ничего не знал о Релате!»

Валерий внезапно понял, почему никому не рассказал об Амилии.

Потому что он втайне был рад смерти барона и его сыновей!

Только боялся признаться себе в этом. Потому и не стал искать останки в горящем замке. Не потому, что это было бесполезно. Всегда можно что-то предпринять… А потому что страшился, что найдет кого-нибудь живого. Кого-нибудь из тех, кому бы лучше было умереть… По крайней мере, если бы такое случилось, то он сам оставался в безопасности.

Но, оказывается, один из них жив, и только Митра ведает, что за слова сейчас сорвутся у него с языка.

Он замер в ожидании.

Вилер сделал знак рукой, и острия алебард, нацеленные на юношу, были отведены. С появлением молодого амилийца он весь как-то сжался, поник, точно чуял недоброе, но не видел возможности отвести беду, что с минуты на минуту грозила обрушиться на него и на Аквилонию.

– Винсент, сын Тиберия, барона Амилии, если не ошибаюсь?.. Что за беда привела тебя к нам?

Взбудораженные, перешептывающиеся придворные напирали со всех сторон, и Валерию даже пришлось исподтишка ткнуть локтем в живот кого-то особо ретивого. Впрочем, их можно было понять. Впервые за много зим Малый Выход, одна из самых скучных и формальных церемоний, прерывалась подобными эксцессами.

И в их приглушенном ропоте неодобрение мешалось с любопытством.

Винсент вытер рукавом пот с грязного, исцарапанного лба, гордо вскинул голову и поднялся с колен.

– Ваше Величество! Я требую справедливости – и отмщения!

Наследник Антуйского Дома напрягся. Начало не сулило ничего хорошего. Впрочем, оно могло относиться к чему угодно.

Гул в зале усилился.

Обычно столь степенно-сдержанные, вельможи не скрывали своего возбуждения. Женщины кудахтали испуганно, точно квочки. В толпе Валерий заметил напряженное, сосредоточенное лицо немедийца, злорадную физиономию кузена.

И лишь один король, казалось, оставался спокоен во всеобщем смятении.

– Никто не вправе требовать чего бы то ни было от властителя Аквилонии, – отчеканил он, и пунцовая краска стыда залила щеки юноши.

Однако он продолжал стоять на своем.

– Молю простить меня за дерзость, государь! Страх и гнев говорили моими устами, на миг заставив позабыв о почтении. Однако выслушайте, прошу вас… Вилер Третий милостиво кивнул.

– Говори, сын Тиберия. Открой, что за дурные вести ты нам принес.

Молодой вельможа обвел взглядом ряды придворных, ни упустивших ни звука из разговора, точно прося у них поддержки. Валерию показалось, он ищет кого-то глазами, но, не найдя, продолжил:

– Ваше Величество, ужасное злодеяние совершено было вчера во владениях барона, моего батюшки…

Он вдруг совсем по-детски шмыгнул носом, что так не вязалось с трагичностью его вида, и придворные невольно заухмылялись.

Однако уже следующие слова Винсента сорвали с их лиц улыбку, как срывает пожелтевшие листья с дерев пронизывающий осенний ветер.

– Отряд разбойников напал вчера на замок барона Тиберия, разорил и спалил его дотла. Отец мой и брат погибли. Большинство слуг убиты. Негодяям же удалось скрыться. Ваше Величество! Долг короны – отыскать и покарать преступников!

Вилер молча выслушал его, в знак скорби склонив голову на грудь.

– Тиберий… Верный мой Тиберий, – пробормотал он в отчаянии и, взяв юношу за плечи, заставил его подняться с колен, пристально вглядываясь в потное, все в потеках запекшейся крови лицо, точно силился прочесть в нем нечто, невыразимое словами.

– Так это правда? – прошептал он наконец, отпуская Винсента. – Он мертв, мой Тиберий?

Сын барона опустил голову, словно не в силах выдержать взгляд короля.

– Да, Ваше Величество. Они убили его. Вид короля сделался страшен.

Но кто?! Кто и зачем осмелился совершить подобное злодейство здесь, в Аквилонии, не страшась правосудия ни короля, ни самого пресветлого Митры?

Наступило долгое молчание. Все в зале ждали, затаив дыхание, хотя и понимали, что ответа не последует, ибо кто мог знать… Но, вопреки их безмолвной уверенности, юноша подал голос. И лишь сейчас вся так долго сдерживаемая боль и ярость прорвались наружу.

– Я не знаю, зачем это было сделано, Ваше величество! Но – я знаю, кто! И я готов сказать об этом здесь, перед всеми вами, призывая Митру в свидетели своей правоты.

И, дождавшись, чтобы все взоры обратились на него, громогласно продолжил:

– Люди, что сожгли амилийский замок и убили моего отца, носили цвета Антуйского Дома. Я видел их собственными глазами!

Несколько мгновений в зале стояла напряженная тишина, подобная той, что длится так мучительно-бесконечно между вспышкой молнии и ударом грома. А затем все взоры обратились на Валерия.

На миг его охватило головокружение, когда он ощутил себя центром всеобщего внимания, – возбужденного, недоброго. Все оказалось куда хуже, чем он предполагал. Недоуменная мысль поразила его: что сделал он, чтобы заслужить такую нелюбовь?

Однако почти тут же он понял, насколько нелепо его удивление, ибо в отношении придворных, в сущности, не было ничего личного – лишь обычное человеческое торжество перед чужим падением. Лишь несколько глаз наблюдали за ним с явным сочувствием, и среди них, как ни странно, сам король и Амальрик. И злобное, звериное торжество было в глазах Нумедидеса, точно тот знал о том, что должно случиться, и заранее наслаждался победой.

Однако Валерий не позволил себе задержаться на этой мысли – король ждал ответа. Собравшись, точно на поле боя, перед тем как ринуться в атаку, он втянул в себя воздух и произнес, внешне совершенно спокойно:

– Государь, мне нечего сказать вам, ибо я не понимаю, в чем меня обвиняют. Я ничего не знал о несчастии, постигшем Амилию… – сразу же, заметив торжествующий блеск в глазах Нумедидеса, он осознал, что допустил роковую ошибку, однако менять что-либо было поздно, и продолжил, как мог твердо:

– Любой, кто скажет иначе, – лжец и изменник, и я готов повторить это хоть перед Судом Герольда.

И тяжелым взглядом он вперился в лицо кузену.

Тот, не выдержав, поспешил отвести глаза.

Король покачал головой. Очевидно было, что смысл сделанных обвинений еще не дошел до него. Он в недоумении обернулся к сыну Тиберия.

– Винсент! Твои слова необъяснимы, и я могу лишь предполагать, что горе затмило твой разум. Как мог принц Антуйского Дома, мой племянник и наследник престола, злоумышлять против твоего отца, которого уважал и любил, как и все мы? Ты, должно быть, ошибся. Ты же слышал – принц отрицает, что причастен к преступлению, и я верю ему. Скажи, что ты ошибся, амилиец… – Последние слова короля прозвучали мольбой.

Но юноша был неумолим.

– Вы просите меня отречься от своих слов, Ваше Величество! – воскликнул он с горечью. – Вы не верите мне – так езжайте в Амилию! Возможно, вид пепелища и земли, пропитавшейся кровью, убедит вас в моей правоте. Ибо горе лишь добавило мне зоркости, и я говорю вновь, и если меня не послушают здесь, готов обойти всю Аквилонию, крича об этом на всех площадях: принц Валерий Шамарский – убийца моего отца. И я требую справедливости!

Валерий почувствовал, как стоящие рядом незаметно пытаются отодвинуться от него, и вскоре вокруг принца образовалась пустота.

Он растерянно огляделся по сторонам.

Все это не могло быть правдой… Это лишь кошмар, который сейчас развеется без следа… Но он видел изумленное, посуровевшее лицо короля, полные ненависти глаза Винсента – и понимал, что это не может быть сном.

– Я не повинен в том, в чем меня обвиняют, – пробормотал он неловко, не решаясь возвысить голос. – Это какая-то ошибка! Зачем мне желать зла барону?

Зачем?

В этот вопрос упиралось все.

И он заметил сочувствие и сомнение в глазах придворных, услышал, как кто-то прошептал: «Юнец ошибся. Зачем бы сыну Орантиса Антуйского идти на такое?..»

Валерий воспрял было духом – как вдруг голос подал Нумедидес:

– В самом деле, брат? А не ты ли говорил мне, что если Тиберий не отдаст за тебя свою дочь Релату, ты готов на все?!

Пораженный столь наглой ложью, Валерий мог лишь пробормотать:

– Никогда я не говорил ничего подобного!

На что кузен его лишь презрительно отмахнулся, и принцу сразу ясна стала вся безнадежность его положения.

Это был заговор – чудовищный, продуманный до мелочей.

Ловушка, из которой у него не было ни единого шанса выбраться.

Умоляюще он взглянул на короля, с трудом удерживаясь, чтобы не пасть на колени.

– Ваше Величество! Теперь мой черед воззвать к вашей справедливости! Обвинения возведены на меня облыжно, и я не приму их ни в большом, ни в малом! Мне неведомо, кто мои враги, и кто пытается погубить меня, но я невинен в глазах людей и Пресветлого. Лишь прикажите – и я готов с мечом в руке отстаивать свое доброе имя!

Вилер Третий устало покачал головой. Сейчас у короля был вид человека, совершенно утратившего власть над событиями, не поспевающего за их стремительным ходом. Он чувствовал себя, подобно вознице кареты, чьи лошади понесли, и желал лишь одного – остановки, покоя. Времени на раздумья.

Сумрачным взглядом правитель обвел напряженно ожидающих его решения придворных.

– В королевстве случилось нечто страшное, – произнес он медленно. – Признаться, я надеялся, что на своем веку не увижу более ни крови, ни таких смертей, что Аквилонию мне удалось надежно защитить от подобной участи… Но, видно, и впрямь Пресветлый отвернулся от нас за грехи наши. Что же толку теперь взывать к правосудию?!

Неожиданно для всех, он развернулся и направился к выходу из зала, тяжелой, шаркающей походкой. У него был вид сломленного горем старика, невесть зачем надевшего на голову золотой обруч. Точно почувствовав на себе их взгляды, у самой двери Вилер обернулся.

Несколько секунд он молча смотрел на придворных, точно силясь припомнить, зачем все они собрались здесь и чего ждут с таким напряжением, а затем с трудом проговорил:

– Уходите все. Тиберий мертв – зачем же вы стоите здесь? Подите прочь!

Сын барона был единственным, кто осмелился подать голос, ибо он был слеп и глух ко всему, оглушенный яростью и болью:

– Ваше Величество! Но правосудие…

– …свершится! – в тон ему отозвался Вилер. – Правосудие Митры, которое ждет всех нас!

И, не слыша ничего больше, удалился, согбенный, разом состарившийся, убитый горем.

Удалился оплакивать того, кто был ему ближе, чем брат; и тех двоих, что были ему родней, чем сыновья.

Валерий обвел глазами придворных.

Теперь они намеренно избегали его, точно человека, у которого проявились первые симптомы опасной болезни. Стоило ему случайно встретиться с кем-то глазами, и тот поспешно отворачивался, отходил с дороги, как будто опасаясь даже просто коснуться его. Стоило королю скрыться за дверью, как разнаряженные вельможи гурьбой устремились к выходу на другом конце приемной, словно мутный поток обтекая застывших неподвижно племянников короля и сына барона.

Принц скользнул взглядом по дышащей ненавистью фигуре Винсента, чью ярость он ощущал, подобно волне жара от раскаленного очага, и задержался на Нумедидесе. Тот стоял неподвижно посреди зала, и на жирном вислощеком лице отражалась странная смесь радости и недоумения. В его позолоченных зубах Валерий вдруг увидел свое отражение – маленькое, кривое, жалкое.

Шамарца одолело искушение подойти к Нумедидесу, встряхнуть за грудки и потребовать ответа – зачем ему понадобилось это нелепое представление, что за злобный умысел стоял за его словами, однако он знал, что все равно не услышит правды.

Развернувшись на каблуках, Валерий двинулся к выходу. Подумать только, мелькнула у него шальная мысль, – только сегодня утром он был уверен, что испил чашу горестей до дна, и ничего хуже с ним случиться не может.

Горький смешок сорвался с губ принца.

Должно быть, боги преисподней отверзли свой черный мешок, что несет беду и погибель, прямо над его головой.

Хмельная, жестокая веселость захлестнула его мутной волной. Он сказал себе, что будет счастлив вернуться к Релате. Двое безумцев, несомых, точно щепки, по воле бурлящих волн судьбы, – они были прекрасной парой!

Ускорив шаг, Валерий двинулся по бесконечному коридору, даже не дав себе труда обернуться на чей-то знакомый голос, что окликал его сзади.

Когда двери приемной захлопнулись за ним, король Вилер быстрым шагом прошел по узкому коридору на лестницу, что вела в его покои. На полпути, словно спохватившись, он обернулся и раздраженным жестом велел последовавшим за ним канцлеру и сенешалю убираться прочь. Опасаясь, как бы гнев повелителя не обрушился на их головы, барон Латро и герцог Беррийский поспешили повиноваться. Вилер удалился в одиночестве. Он сразу прошел в библиотеку – крохотный оазис в огромном дворце, единственное место, где он мог ощущать себя в безопасности и вне досягаемости для тревог внешнего мира, – однако сегодня даже здесь, в окружении древних пергаментов и свитков, начертанных на шелке карт далеких материков, рисунков, изображавших неведомых животных, и прочих диковин королю не суждено было обрести успокоение. Он прогнал слуг, не позволив им разжечь в камине огонь, и, убедившись, что никто не нарушит его драгоценного одиночества, принялся расхаживать по комнате, вполголоса бормоча себе под нос.

То была нелепая привычка – однако она помогала Вилеру сосредоточиться.

Митра, как же мог ты допустить, чтобы такое случилось с Тиберием?!

Он до сих пор не в силах был поверить, что давний друг его и наперсник мертв, пал жертвой неведомых злодеев… Пока король не мог даже думать о том, что означало это нападение для всей страны, – насколько его бароны разомлели, дружины их утратили боеспособность, насколько нага и беззащитна оказалась вдруг Аквилония, отданная на растерзание любому разбойнику с большой дороги, у которого достанет дерзости замахнуться на столь жирный кусок. И в том была вина и самого Вилера, – однако сейчас он был попросту не способен мыслить о судьбах державы.

Скорбь его была слишком глубока, чтобы впустить в душу иные печали.

Но кто же мог сотворить такое? Он не мог заставить себя поверить, несмотря на всю уверенность молодого Винсента, в том, что Валерий причастен к злодейству.

Валерий… С детства готовый вступиться за слабого, прямодушный, горячий – или именно эта горячность его и погубила? И принц стал жертвой страстей, совладать с которыми у него не достало сил?

Вилер покачал головой. Невозможно поверить!

Хотя… Нумедидес ведь указал на возможный мотив. Женщина! Ради нее мужчины идут на любые безумства!

Но не на такое, тут же возразил он себе. Если только не предположить, что Нумедидес еще тогда, после Осеннего Гона, говорил правду, и шамарский принц и впрямь обуян демоном.

Тогда становится понятным все. И странное его поведение последние дни, и убийство несчастного Гретиуса, чей преемник на днях должен будет вступить в должность, и многое, многое другое…

Однако можно ли доверять Нумедидесу?

Король вынужден был признать, что в последнее время племянник порой просто пугал его – он совершенно перестал понимать, что у того на уме. Когда он наблюдал украдкой за Нумедидесом, ему казалось, он видит перед собой дикое животное, готовое в любой момент сбросить человеческую личину, обнажив свою звериную сущность. Даже глаза принца стали иными – янтарными, точно у оленя-самца, и когда взгляд их, холодный, немигающий, останавливался на короле, тот невольно чувствовал, как его пробирает дрожь.

Так можно ли верить хоть одному из них?

Вилер перестал метаться по комнате и, застыв перед холодным очагом, судорожно сжал висевший на груди талисман. Однако, вместо ожидаемого тепла, могильный холод объял его душу, и ледяная дрожь пробрала короля. Выругавшись, он отпустил медальон.

Проклятье! Как же ему узнать правду? Где искать убийц Тиберия?

Разумеется, все обвинения против принца он замнет, чего бы это ни стоило: у него просто нет иного выхода. Помимо его личного долга перед Валерием, – о котором тот даже не подозревал, но это не делало его менее весомым в глазах Вилера, – ему нужно было еще позаботиться о чести трона. Грязные слухи должны быть жестоко пресечены! Как ни горевал он о Тиберии и его родных, он не мог, даже во имя их памяти и святой справедливости, поступить иначе. И все же короля снедала тревога. На миг ему показалось, что он что-то упустил в своих размышлениях, сделал ошибку, что неминуемо станет роковой для всех них… Однако он тут же приказал внутреннему голосу умолкнуть.

С глубоким вздохом король опустился в удобное мягкое кресло, стоявшее у полки с древними фолиантами, иные из которых написаны были еще в довалузийскую эпоху, и позвонил в колокольчик, призывая слуг.

– Пусть разожгут камин – здесь холодно, – велел он бесстрастно, и даже самый внимательный глаз не заметил бы на лице короля следов тревоги и отчаяния. – И принесите вина. Я хочу помянуть моего доброго друга Тиберия.

Он задумался на миг.

– Да, и передайте верховному жрецу Декситею, что король желает его видеть. Нам есть, о чем поговорить со служителем Митры.

Аой.

ВРЕМЯ РАЗДУМИЙ

Дым остролиста, пряный и чуть горьковатый, поднимался от жаровни, белесыми шлейфами стлался по полу и стенам лесного скита. Дверь была наглухо закрыта, однако ни запах, ни духота, казалось, совершенно не мешают колдунье. Усевшись скрестив ноги перед огнем, она ворошила палочкой с вырезанными рунами тлеющие угли в очаге, лишь время от времени утирая пот со лба свободной рукой. Она была обнажена, но это не тревожило ее. Щенок, она знала наверняка, напуганный событиями последних дней, никогда не посмеет войти без приглашения.

Да и почувствовала бы она его приближение за десяток шагов…

Когда почти весь остролист обратился в пепел, с довольной усмешкой колдунья разломала на части палочку с рунами и бросила ее в жаровню. Та вдруг вспыхнула ярким алым пламенем и рассыпалась сухой зеленоватой золой.

Колдунья застыла, простирая над огнем руки. Было бы легче, будь при ней сейчас медиум-человек. Чужими глазами ей видеть куда проще, нежели напрямую воспринимать смутные летучие образы, рожденные изменчивым дымом, – однако за последнее время она так часто вызывала эти видения, что уже не нуждалась в посредниках. От Ораста же, поглощенного ныне лишь одной задачей, исполнить которую ему вскоре предстояло, ей было мало проку.

Перед мысленным взором ведьмы возникла Тарантия.

Она видела ее глазами птиц, что пролетали сейчас над столицей, держа путь в далекие южные страны.

Город предстал перед ней таким, каким не видел его ни один человек, – бессмысленное, хаотическое нагромождение островерхих крыш, крытых красной и бурой черепицей, с высокими дымоходами и остроугольными флюгерами. Эти домишки жмутся друг к другу, и карабкаются вверх по холму, где светлым серпом сверкает на солнце королевский дворец. Его опоясывает сеть переплетенных дорог, оттого Лурд похож на лепесток цветка, занесенный ветром в паутину.

По маленьким кривым улочкам снуют крохотные человечки в темных нарядах. Кое-где видны небольшие проплешины – площади, на которых муравьи-людишки толкутся подле возов с игрушечными мешочками и бочонками, поодаль мельтешат их собратья, одетые в разноцветное платье, – это акробаты, канатные плясуны и жонглеры. Вокруг них плотное кольцо зевак. Тут и там на солнце что-то блестит, будто капельки ртути – это начищенные доспехи городской стражи, которая совершает обход, смотрит, чтобы добрые жители Тарантии могли спокойно жить и трудиться. На улицах много мулов с повозками, всадников в черных и красных мантиях, их становится все больше и больше, по мере приближения ко дворцу.

А вот и сама тарантийская цитадель. Ее донжон украшен вымпелами и королевским штандартом. На мощеном дворе проводится развод караула – мундиры Драконов чернеют, словно бобы на выщербленной тарелке.

Теперь ведьма могла обойтись без глупых птичьих глаз.

Магическое зрение колдуньи охватило весь дворец целиком, до самых его потайных уголков и закоулков, словно со строения срезали крышу.

Среди аккуратно уложенных штабелей сухого сена пожилой конюх тискал краснощекую служанку. Прежде чем брезгливо отвести взгляд, Марна успела еще заметить отвращение на лице девушки…

На кухне повар трепал за чуб ученика, пролившего соус. Криков его ей не было слышно, но из глаз мальчишки катились крупные, как горох, слезы.

На несколько мгновений Марна позволила себе помедлить, не спешить прямо к намеченной цели, наслаждаясь этим случайно уловленным дыханием далекой жизни. Она уже успела позабыть, что это значит – жить среди людей, и теперь их суета оглушала и опьяняла, подобно крепкому вину. Дворец бурлил жизнью, от нее невозможно было спастись, невозможно укрыться.

Жизнь была повсюду, суматошная, кипящая, яростная, и на мгновение колдунью охватило желание убраться оттуда, спастись бегством, вернуться в покой и безмолвие одинокого лесного домишки, где пахнет свежей травой и мшистой сыростью, и нет иного движения, кроме трепета ветвей под дуновением ветерка, ряби воды на зеркальной глади озера, да случайно мелькнувшего зверька или птицы. Впрочем, она мгновенно преодолела эту нелепую слабость.

Взгляд, от которого ничто не могло укрыться, проник в самое сердце дворца, в небольшую комнату в башне донжона, где стены были заставлены шкафами с бесчисленными фолиантами, расползшимися от времени томами с обтрепанными страницами, и на миг ей показалось, она ощутила кисловатый запах книжной пыли.

В комнате стояла низкая кушетка, изножье которой было слегка приподнято, чтобы давать отдых натруженным стопам, и два кресла с резными деревянными спинками и подлокотниками в форме свившихся кольцом змей. Однако ни один из тех двоих, что находились в библиотеке, не пожелал присесть и не притронулся к вину, разлитому в высокие серебряные кубки.

Марна с жадностью вперилась в их лица, точно желая впитать в себя черты обоих.

Первым был сам король Вилер.

Колдовское зрение позволило Марне увидеть его истинный облик – а не просто грубую телесную оболочку.

Лицо его было черно. Плечи опустились, точно под тяжестью непосильного бремени, лоб изрезали глубокие морщины. Глаза покраснели и слезились, кожа на лице посерела и обвисла. Аура вокруг его головы была темная, с редкими всполохами багрового, точно небо пред грозой. Казалось, пламенник души его стремительно угасал, лишая владыку тяги к жизни.

Он стоял, тяжело опершись о стену у узкого, высокого окна, светлый, почти прозрачный витраж которого изображал золотого аквилонского змея, удушающего вепря Валузии. Руки бесцельно теребили расшитый золотой тесьмой пояс длинной домашней туники. Взгляд казался пустым и отсутствующим.

Принц Нумедидес, что стоял напротив и рьяно что-то доказывал повелителю, напротив казался редкостно бодрым и преисполненным энергии.

Перемены, произошедшие в нем за последние дни, не могли бы укрыться от внимательного наблюдателя, однако внутреннее зрение позволяло Марне увидеть и кое-что еще: принц обрел властность и силу, которой не было прежде в его ленивом, раскормленном теле. В его темно-желтых глазах мелькал недобрый огонек, который наследник престола старательно прятал за опущенными веками. То был лишь отсвет внутреннего пожара, разгоравшегося все ярче внутри недр темной скользкой души, и источником его была Магия Хаоса, более древняя, чем мир. Но лишь равные Марне могли узреть, как огонь этот яростно пожирает крохотные остатки человеческих чувств в душе принца, наполняя его новой животной силой.

– Проклятие Цернунноса, – пробормотала она сквозь зубы.

Здесь перед ней была мощь, подобной которой ей еще не приходилось встречать, и самая мысль о том, чтобы противостоять сей жуткой стихии, вызывала трепет и отвращение. Марна не боялась за себя – однако это вмешательство, что грозило в последний миг расстроить все ее давние, столь тщательно вынашиваемые планы, настораживало и вызывало недобрые предчувствия в душе.

Искушение отказаться от всего, предоставить событиям развиваться своим чередом, было почти неодолимым, ибо она чувствовала, что в борьбу вступили силы, неподвластные ей, перед которыми вся ее волшба казалась песчинкой перед натиском урагана, – но гордыня не позволяла ей отступить. Ради этих дней, и только ради них, она жила столько лет, у нее не было иной цели в существовании, и если она сдастся теперь, она погибнет, заживо сгорев на огне собственной ненависти и бессилия. Уж лучше погибнуть, пытаясь исполнить задуманное…

И все же ей было страшно. Впервые за много зим.

Колдунья вынуждена была признать, что неспособна уже не только держать происходящее под контролем, но и хотя бы опознать те силы, что боролись за господство в этом мире посредством человеческих марионеток. Сила древняя и черная пыталась пробиться наружу, – магическим восприятием она ощущала ее подобной лаве вулкана, что тщится прорвать каменную корку и выбиться на поверхность раскаленным фонтаном.

Но была и иная мощь, что противостояла первой – не менее древняя, холодная, точно порывы северного ветра, обращавшая в лед все, чего касалась своим дыханием. То были два основных течения, однако в водовороте их ощущались и иные силы, более слабые, однако столь же упорные, каждая из которых, умело приложенная в нужном месте, в нужное время, могла взвихрить весь поток, придав ему совершенно новое направление. И среди них, как ни горько Марне было сознавать это, ее собственная магия была едва ли не одной из самых слабых… Однако она не теряла надежды. Это было последнее, что у нее оставалось.

Надежда – и Скрижаль, украденная Орастом у немедийского чернокнижника.

Марна не испытывала ни малейших угрызений совести, когда думала о том, как безжалостно и цинично использовала этого юного глупца с глазами, похожими на раскаленные угли, полного рвения неофита, бредящего мировым владычеством. Подобно всем им, мнящим, будто созданы для высшего, он решил, что не оценен по достоинству теми, кто окружал его, и был преисполнен жажды мщения, – не сознавая, ослепленный гордыней и самомнением, что мир дает ему ровно столько, сколько причитается по способностям его, и на большее он не вправе рассчитывать.

Марна усмехнулась, представив себя в роли карающей длани Судьбы, миссия которой – поразить дерзкого, замахнувшегося на недоступные его пониманию выси. Это не было ее целью… Ей не было дела до этого юнца, до его чаяний и упований. Однако он подвернулся как раз кстати, – точно посланный богами в ответ на ее мольбы. Так какая разница, станет ли она орудием его падения или возвышения.

Каждому в книге горней записано свое.

Колдунья и не желала знать, что именно предназначалось Орасту; ее волновало лишь то, какую роль он сыграет в ее собственных планах. Возможно, если удача и решимость не изменят ей в последний момент, ее сила окажется тем самым слабым рычагом, который, умело приложенный, сумеет свернуть горы и переломить ход событий в нужную сторону.

Надежды эти можно было бы счесть слишком дерзкими, однако Марна не допускала в сердце отчаяния. Пусть ей противостояла древняя, нечеловеческая мощь, в прямом столкновении с которой она не продержалась бы и нескольких мгновений, – но та сила была слепа, как сама природа, подобная горному селю, что несется вниз, сметая все на своем пути.

За Марной же была мудрость поколений магов, приносящих жертвы Асуре и долгие годы постижения. И отчаяние, перемешанное с ненавистью, которые были не слабее тупой ярости потока.

Стиснув кулаки, ведьма вновь уставилась в огонь.

Слепой, всевидящий взор колдуньи перенесся дальше, в самое сердце запутанного лабиринта, каким был древний тарантийский дворец, в ту часть его, где находились бесчисленные гостевые покои, опустевшие и неприбранные со времени отъезда нобилей, что лишь дважды в год наведываются в столицу из дальних краев, и не имеют собственной резиденции в городе, – туда, где обитаемой оставалась лишь небольшая пристройка в дальнем конце левого крыла, окруженная густой порослью магнолий и цикламенов, цветущих редким кровавым цветом, благодаря которым палаты эти и получили название Алых. Без утайки и стеснения, подобно всем прочим, покои принца Валерия обнажили самое сокровенное нутро свое нескромному колдовскому взгляду.

С отвращением поморщившись, ведьма обнаружила, что застала принца в разгаре любовных утех, и изумленный возглас сорвался с уст ее, когда она узнала медноволосую девушку, извивающуюся и стонущую в объятиях Валерия.

Чем-то зрелище это было непередаваемо омерзительно ей, – и все же Марна не отвела взора, с непристойной жадностью впитывая мельчайшие детали открывавшейся перед ней сцены. Ничто не ускользнуло от ее внимания – ни закатившиеся в экстазе глаза Релаты, ни ее искусанные в кровь пунцовые губы, ни пот, катящийся в ложбинке по груди. Видела она – точнее, воспринимала тем странным свойством колдовского зрения, что открывало ей куда больше, нежели человеческие глаза, – и мрачное отчаяние принца, точно жаждавшего забыться в горячечном водовороте страсти, и пустой взгляд устремленных в никуда глаз…

В дымном сумраке лесного скита ведьма заскрежетала зубами.

– Похотливый глупец! Марна верно разгадала тебя! А ведь едва не сжалилась, не уступила тогда, у озера… Проклятье Асуры на твою голову! – Не удержавшись, она вскочила с места, грозя кулаком скрытым за низким потолком небесам, слепым и черным, точно уродливая маска ведьмы.

Ради чего тогда все?!

Она поставила на карту будущность и всю жизнь свою ради этого слизняка – только чтобы воочию убедиться, что он недостоин ни тех жертв, что были принесены ради него, ни тех усилий.

Сейчас, когда решается все, когда стрелка на весах мирового порядка удерживается в тончайшем равновесии и достаточно малейшего толчка, чтобы сместить ее; в тот самый миг, когда решается его судьба и судьба всей Аквилонии, – этот глупец забавляется с потаскушкой, пытаясь обрести забвение, в коем, знает заведомо, будет ему отказано!

Неистовый волчий вой сорвался с губ колдуньи, протяжный и полный бессильной злобы.

Он же не знал… он ничего не знал об их планах, ни о том, что она делала для него. Он не повинен в собственной слабости! И все же, как ни старалась Марна найти для принца оправданий, чувства не поддавались доводам разума.

Он должен был знать!

Валерию судьбой и рождением уготовано было стать воином и правителем. Инстинкт бесчисленных поколений вождей должен был подсказать ему, что грядут перемены, грозные и неумолимые, подобно роковому девятому валу, и если он не попытается оседлать эту волну, – она захлестнет и поглотит его. И все же, несмотря ни на что, принц предпочел закрыть глаза, спрятать голову под крыло, подобно перепуганной птице, искать убежища в бесплодных грезах и лживой страсти.

Чем же могла помочь ему лесная колдунья? Она сделала все, что могла!

Устало и обреченно Марна опустилась на свое место у жаровни. Угли почти угасли, и ей пришлось долго дуть на них, покуда она вновь не ощутила обжигающее дыхание огня. Ей не хотелось больше смотреть – на сегодня она видела достаточно, однако некая смутная сила точно подталкивала ее… как будто она не находила в себе мужества прервать сеанс ясновидения, унося в памяти образ Валерия, предающегося постыдному соитию с той, что была, в глазах колдуньи, не человеком даже, но пустой оболочкой, наполненной тупым вожделением.

Ей необходимо было увидеть еще хоть что-то…

Однако подглядывание за дворцовой жизнью опостылело ей, сделалось невыносимым, и, хотя многое еще хотелось узнать, она с отвращением отвратила взор. Несколько мгновений она точно парила в сером пространстве, лишенном формы и границ, – странном межмирье, служащем границей между областью живых и той, что населена высшими духами и истинными отражениями.

Затем усилием воли поднялась выше.

Воздух на этом плане – если это можно было назвать воздухом, – казался смертельно разреженным, и колдунье было тяжело находиться здесь. В этом мире тончайших эманации даже ее магическое зрение казалось грубым, физическим, и она испытала вдруг нечто давно забытое, утраченное, – ощущение рези в глазах, точно слишком долго разбирала слепую вязь манускриптов при неверном свете лучины.

Пребывание на этом плане всегда было мучительно, и лишь сильнейшие из земных некромантов находили силы подняться сюда, ибо этот мир не выдерживал их чужеродные, слишком грубые тела, как вода не выдерживает тяжесть камня, давая ему пасть на дно. Лишь на несколько мгновений удалось ей задержаться, – однако даже этого оказалось достаточно, чтобы увидеть все то, что ей было необходимо.

Столкновение, что выражалось на земле в противодействии отдельных людей, армий и целых держав, представлено здесь было в форме потоков энергий, – именно так, как она и представляла себе прежде. Черная огненная река, и навстречу ей – синяя, густеющая снегом и ветром… древняя, из глубин веков пришедшая мощь. Там же была тень черного кречета, распластавшего крылья, столь мощного некогда, однако обреченного на неминуемое поражение, ибо не под силу ему было ни обуздать поток раскаленной лавы, ни взмыть ввысь с ледяным Бореем. Своей собственной силы не увидела она – но это было естественно, ибо сейчас она была в самом средоточии ее…

Однако теперь, на этом новом плане, в новой перспективе, Марна узрела нечто, о чем знала все это время, однако не уделяла достаточного внимания, удерживая на самом краешке сознания, как нечто важное, что могло сослужить службу когда-нибудь позже, однако до сих пор неведомо когда и какую именно. Скрытая, потаенная сила, способная изменить всю картину их сложного, запутанного мира, однако овладеть ею мог далеко не всякий, ибо тайна, та была упрятана в зашифрованной вязи древнего фолианта, схоронена надежно, заперта на замок от нескромного взора, – и все же к ней имелся ключ.

И в тонкой сфере, где истинный свет невозможно сокрыть ни в пергаменте, ни умолчанием, ни даже смертью самой. Оно сияло огненно и ясно, приковывая взоры тех, кто обладал достаточной мудростью и отвагой, чтобы увидеть его, – Сердце Аримана, чью тайну хранили в себе страницы Скрижали изгоев, похищенной немедийским жрецом, ради которой он готов был взойти на костер и которая могла теперь стать решающим, спасительным оружием в борьбе за будущее Аквилонии.

Спускаясь по узкой винтовой лестнице, что вела из личных апартаментов короля на верхушке донжона, принц Нумедидес остановился перевести дух на крохотной площадке, освещенной смолистыми факелами, коптившими в медных скобах в стене. Принца мучила одышка, и он с ненавистью взглянул вниз, в пронизанную алыми отсветами тьму, прикидывая, долго ли еще осталось до низа.

Судя по всему, оставалось немало…

Он не мог взять в толк, ради чего понадобилось Вилеру устраивать себе кабинет на такой высоте, и как тому, в его-то годы, удается каждый день карабкаться туда-сюда по этой треклятой лестнице – и не сломать себе шею!

Нет, как только он станет королем, то велит перенести свои покои в правое – новейшей постройки – крыло замка, желательно, на первый этаж. И никаких башен!

Отдуваясь и утирая пот со лба, принц продолжил спуск.

Ступени винтовой лестницы были настолько узкими, что едва вмещали стопу человека, и идти приходилось крайне осторожно, ибо каждый неосторожный шаг мог закончиться падением и смертью, ведь помимо всего прочего, здесь отсутствовали даже поручни, за которые можно было бы ухватиться, оступившись. Вилер объяснял как-то, что так он чувствует себя в безопасности: якобы злоумышленникам не так легко будет пробраться в его покои незамеченными, – однако Нумедидес скорее склонялся к мысли, что королю доставляет удовольствие относительное одиночество и уединенность, даруемые донжоном… и унижение советников и придворных, вынужденных карабкаться в это воронье гнездо ради встречи с повелителем.

Гм, возможно, когда он станет королем, что-нибудь подобное также стоит устроить, – мысль о запыхавшихся, взмокших вельможах, на четвереньках ползущих, чтобы предстать пред светлые очи владыки, не лишена была привлекательности… с тем условием, разумеется, что сам он будет избавлен от подобных тягот.

Над этим стоило поразмыслить.

Так, за приятными раздумьями, принц не заметил, как добрался до конца лестницы и вышел в крытую галерею, что, опоясывая огромный внутренний двор, вела в основную часть замка. Погруженный в свои мысли, он не заметил даже поклона, каким приветствовали его четверо часовых, несущих стражу у подножия донжона, охраняя вход в королевскую башню. Те, впрочем, хорошо зная принца, не слишком и надеялись на ответ, и, проводив глазами тучную фигуру, скрывшуюся за поворотом галереи, обменялись мрачно-насмешливыми взглядами.

Вернувшись к себе, Нумедидес переоделся в домашнее платье и велел слугам подавать ужин. На миг он засомневался, не пригласить ли разделить с ним трапезу кого-нибудь из придворных, – те, в последнее время, слепым, но безошибочным чутьем ощущая близость грядущих перемен, вились вокруг него, точно бабочки вокруг цветка-медоноса, и были бы счастливы любому случаю присоединиться к тому, в ком угадывали будущего правителя.

Он недоумевал, как они могли почувствовать это – ибо король Вилер внешне был еще вполне крепок, не собирался ни отрекаться от трона, ни оставлять его каким-либо иным образом; к тому же он, казалось, не слишком и привечал племянника, отдавая пусть не явное, но заметное предпочтение принцу Шамарскому, – однако все знаки были налицо. Они кланялись Нумедидесу все ниже, делались с ним все угодливее, – в особенности, после вчерашнего Малого Выхода и всего, что за этим последовало, – и не упускали возможности засвидетельствовать ему свое почтение.

Тщеславию принца льстило их внимание, и хотя он ясно сознавал, как мало в нем искреннего чувства, но воспринимал происходящее скорее как подтверждение собственных предчувствий. Помимо воли короля и придворных, в обход всех интриг Амальрика и предсказаний лесной ведьмы, в жизни их вершилось нечто, над чем они были невластны и чему могли быть лишь благоговейными свидетелями. Нумедидес трепетал от восторга при мысли, что именно ему выпала честь сделаться главным героем грядущих перемен.

Воспоминание об Амальрике, однако, повлекло за собой иные мысли, и он с сожалением отказался от того, чтобы приглашать кого-то к ужину, – даже танцовщиц и певичек, к чему сперва клонились его желания, – ибо тогда трапеза рисковала затянуться, а разговор с немедийцем, пожалуй, откладывать не стоило.

Кликнув доверенного слугу, Нумедидес велел, чтобы тот отыскал барона Торского и передал, что принц просил незамедлительно явиться к нему.

Слово просил, хоть и являлось дипломатической необходимостью, далось Нумедидесу с трудом, – однако его утешила та мысль, что надменному немедийцу придется, как простому просителю, дожидаться в приемной, пока наследный принц завершит трапезу.

Пока что этого будет достаточно.

Мстительно усмехаясь, Нумедидес проследовал в столовую, отделанную ониксом.

Там был уже накрыт стол, огромный, где без труда поместилось бы две дюжины гостей, но сейчас лишь во главе возвышалось единственное кресло, обтянутое пурпурным штофом.

Изобилия блюд также хватило бы на целый отряд, но и в одиночестве принц воздал должное и запеченному в белом вине зеркальному карпу, фаршированному орехами и грибами, в соусе из майорана и раковых шеек, и пирогу с голубиными язычками и ароматными трюфелями, и паштету из кабана с травами, по Бритунскому рецепту, и копченому угрю, лишь утром доставленному из Зингары…

Ел он с жадностью и помногу, ибо заметил в последнее время, что аппетит его еще более возрос, так что порой даже четырех обильных трапез в день казалось недостаточно, чтобы насытиться, – однако вина почти не пил, желая сохранить трезвую голову перед грядущим разговором с дуайеном.

Насытившись наконец, он откинулся в кресле, задумчиво созерцая свечу, стоявшую на столе всех ближе к нему. Розовый воск оплывал, стекая жирными наростами, пламя чуть заметно подрагивало… О чем-то это напоминало ему, однако после сытной трапезы принцу никак не удавалось собрать лениво расползающиеся мысли и сосредоточиться на том, что видел перед собой. Он почувствовал, что его клонит в сон, захотелось приклонить голову, лечь, ощутить нежные женские руки, оглаживающие усталые плечи, снимающие напряжение дня.

При мысли о том, что предстоит сейчас говорить с раздраженным ожиданием немедийцем, выслушивать его нелепые попреки и притязания, принц ощутил прилив вялой злобы. Первым делом, подумал он сонно, прикажу казнить его как немедийского шпиона! Эта мысль принесла чуть заметное облегчение. С усилием он поднял голову, готовясь к неизбежному разговору.

Конечно, приятно было бы все же отослать Амальрика, так и не увидевшись с ним, – это здорово сбило бы спесь с возомнившего о себе невесть что барона! Однако Нумедидес с сожалением признался, что пока не может позволить себе подобной роскоши. Все нити заговора сходились в ловких руках немедийца, – и даже если, как в душе был уверен принц, в борьбе за власть ему обеспечена поддержка и участие высших сил, все равно, без помощи сил земных, увы, не обойтись. А значит, придется еще потерпеть надменность барона. И все же хоть раз стоило поставить его на место.

Чтобы не забыл, с кем имеет дело.

Остатки дремотной истомы покинули Нумедидеса, он с удовольствием ощутил, что разум его ясен и готов к бою, точно обнаженный меч, – и негоже было возвращать его в ножны, покуда клинок не испил крови. Он потянулся, так что хрустнули кости, и показал ожидавшим в дверях слугам, что они могут убирать со стола. Затем, поднявшись с кресла, вновь подозвал своего доверенного раба.

– Явился ли посланник?

Тот поклонился, не смея поднять глаз на господина.

– Да, как вы приказывали, принц, и ждет в малой гостиной. Он, кажется, очень сердит, мой повелитель…

Нумедидес отмахнулся небрежно.

– Пусть его. – И, уже направляясь к двери, остановился на полпути, словно вспомнив о чем-то. – Да, вот еще что… – Раб обратился в слух. – Пусть пришлют ко мне эту зингарку, что вчера танцевала у короля за ужином. И поскорее – с немедийцем я долго не задержусь.

Раб пятясь удалился, не переставая кланяться. Принц быстрым шагом прошел в гостиную, где дожидался его барон Торский.

Одного взгляда было ему достаточно, чтобы понять – Амальрик не просто сердит, но в бешенстве.

Никогда прежде принц не позволял себе обращаться с ним, словно с последним из слуг, и тот не находил себе места от ярости. На мгновение Нумедидесу сделалось не по себе, ибо он знал, как опасен может быть барон в такие минуты, – однако страх тут же сменился ледяной веселостью.

Несмотря ни на что, немедиец дождался его. Как бы ни бесился, ни проклинал его про себя – но дождался покорно, точно пришедший с поклоном проситель, точно раб, на коленях! Нумедидес с трудом скрыл довольную усмешку.

То ли еще будет, немедийский пес, сказал он себе довольно. То ли еще будет…

Амальрик поднялся навстречу вальяжно приближающемуся принцу с преувеличенно низким поклоном.

– Ваше Высочество… Я боялся, вы и забыли, что велели своему ничтожному слуге явиться пред светлые очи.

Тон его, как и все обороты выспреннего лэйо, был безукоризненным, возможно, даже чересчур, однако Нумедидес сделал вид, что не ощутил скрытой в словах угрозы.

Небрежно он махнул рукой в сторону дивана, слишком низкого и мягкого, чтобы Амальрик с его ростом мог чувствовать себя там комфортно. Сам же уселся в кресло напротив, в упор разглядывая гостя с подчеркнуто добродушной улыбкой.

– Не взыщите, посланник, что заставил вас ждать – но у особ королевской крови могут быть свои обязательства.

– Разумеется, Ваше Высочество. И не простым смертным судить о них.

Это были пустые слова, и оба собеседника знали это, однако в тоне, каким они были сказаны, крылся вполне ясный подтекст, и Амальрик, искушенный в придворных тонкостях, не мог не услышать его.

Принц ясно давал понять, что ситуация изменилась, и требовал, чтобы сообщник его также признал это и уступил его власти, – но барон, разумеется, был не так прост, чтобы склонить голову по первому требованию.

До сих пор он надежно удерживал в своих руках нити заговора, а стало быть, и самую жизнь принца, и отнюдь не намеревался расстаться с этой властью лишь потому, что надменный глупец, которому корона Аквилонии пошла бы не больше, чем корове седло, вознамерился показать свою власть.

Слегка помедлив и тщательно взвешивая слова, он заметил:

– Насколько я понял, Ваше Высочество, в столь поздний час вы побеспокоили меня по действительно важному делу?

Вопрос его передавал массу оттенков, – скрытое неудовольствие, что принц вызвал его к себе. Упрек в том, что тот не соблюдает элементарных требований безопасности. Сомнения, что у того, вообще, мог найтись повод достаточно важный, чтобы потревожить барона… Однако Нумедидес придал его словам значения не больше, чем жужжанию докучливой мухи, и лишь пренебрежительно отмахнулся, все с той же презрительной усмешкой.

– Полноте, барон. Неужели недостаточно того, что мне просто захотелось увидеться с вами – вкусить на ночь плодов премудрости, что наполнят сладостью мою жизнь…

Амальрик вспыхнул, на мгновение растерявшись, не зная, как реагировать на очевидное оскорбление. Принц явно провоцировал его, – однако он не желал принимать его игру, пока не поймет, чем вызвано столь странное поведение, ибо заповеди Черного Кречета гласили, что играя на чувствах человека, можно завлечь его в такую ловушку, из которой даже смерть не станет выходом.

Стиснув зубы, он подавил гнев.

И все же это было более чем странно.

Перемены в характере Нумедидеса он заметил не так давно, и начались они с проявлений столь мельчайших и незначительных, что человек менее наблюдательный едва ли обратил бы на них внимание, – однако нрав принца менялся теперь столь стремительно, буквально в течение дней и часов, что он терялся в догадках, совершенно неспособный объяснить, чем это может быть вызвано.

Два года назад в принце он видел лишь избалованного недоросля, капризного и испорченного, ищущего во всем лишь личной выгоды. Он ровным счетом ничего не смыслил ни в государственных делах, ни в военном деле, ни в искусстве, ни в дипломатии.

При помощи простейших приемов, его можно было толкнуть на что угодно, и в ловких, искушенных руках Амальрика принц был, что сырая глина в руках опытного гончара. Неспешно плетя нити заговора – ибо считал, что в таком деле лучше ждать слишком долго, чем из жадности лишиться головы, – он незаметно давал Нумедидесу кое-какие уроки, ибо для него посадить на трон человека, совершенно неспособного управлять государством, было бы не уважать себя самого; однако заботливо старался не учить его слишком многому, ибо помнил также и ту заповедь, что ученик неминуемо обернется против чересчур ретивого наставника.

И потому знал наверняка, что сегодняшние перемены в Нумедидесе были не его рук делом, – и терялся в догадках.

Пока еще это не пугало барона: он был уверен, что вполне способен справиться с не в меру возомнившим о себе принцем, и, поразмыслив, что тому даже на пользу пойдет, если он слегка отпустит вожжи, – лишь чтобы резче осадить его впоследствии. Так что опасности происходящее пока не представляло… И все же барон решился держаться настороже.

Вполне овладев собой, он поднял взгляд на Нумедидеса, чуть заметным пожатием плеч давая понять, что заметил и оценил по достоинству все – и тон принца, и то, что тот даже не соизволил предложить ему вина, как того требовали священные обычаи гостеприимства, и унизительное место на диване для нежеланных гостей. На губах его заиграла обманчиво сладкая улыбка.

– Как бы то ни было, Ваше Высочество, я рад видеть вас в любой час дня и ночи, когда будет на то ваша воля.

Он заметил, как довольно сверкнули глаза принца, уверенного, что одержал окончательную победу над противником, и едва сдержался, чтобы не расхохотаться вслух. Что бы ни происходило с Нумедидесом – на лесть он был падок точь-в-точь как и раньше!

– Угодно ли вам было поговорить со мной о случившемся в Амилии?

Он не слишком рассчитывал, что принц поддастся на эту уловку, – однако задать вопрос стоило, хотя бы ради того, что этого от него ждали. Прятать большую хитрость в меньшей было его излюбленным приемом… И, судя по всему, Нумедидес заглотил наживку.

И, видя, как тот потирает пухлые руки с посеребренными ногтями, Амальрик порадовался про себя, что не успел преподать принцу урока об опасности слишком красноречивых жестов. Пока что он по-прежнему мог читать его как раскрытую книгу.

– Амилия? Вы хотите сказать, об этом злодейском убийстве нашего друга Тиберия? Но что я могу рассказать вам об этом?

Принц неплохо изображал недоумение, однако барон уже не слушал его пустых фраз и заверений. Он узнал все, что ему было необходимо, и не сомневался более, что, прямо или косвенно, Нумедидес причастен к происшедшему.

Возможно даже, нападение на дом барона произошло по прямому наущению с его стороны.

Эта мысль не могла ни поразить барона, ни вызвать его негодования, – подобные чувства не были свойственны ему, если речь шла о власти, даже когда жернова ее перемалывали жизни невинных.

Единственное, что испытывал он в это мгновение, – это бешенство от того, насколько грубо и неаккуратно было это нападение исполнено.

Топорная работа! Разве такому я учил тебя, хотелось ему крикнуть в лицо Нумедидесу, – разве я учил тебя быть мясником?

И то, как принц пытался теперь переложить вину на брата – каких бы свидетелей он ни нашел, какие бы доказательства ни предоставил, – лишний раз говорило о полной его несостоятельности как правителя и стратега. Вилер без труда раскусит его, как и все остальные, и это станет падением Нумедидеса, ибо подобной измены король никогда не простит ему!

Немедийцу захотелось вскочить, ухватить этого жирного болвана за волосы и трясти, пока не заклацают зубы, пока не поймет, каких глупостей натворил, возомнив, что стал теперь умнее всех и способен в одиночку действовать и принимать решения!

А ведь он способен погубить их всех…

Мгновенное отчаяние охватило Амальрика, когда он осознал, на грань какой пропасти завлекла их глупость Нумедидеса. Жизнь каждого из них, всех, кто прямо или косвенно принимал участие в заговоре, висела ныне на волоске по вине этого кретина, – а он сидит перед ним и ухмыляется довольно, точно стал героем дня!

Барон Торский едва сдержался, чтобы не дать выход отчаянию, и лишь железная выдержка помогла ему сохранить безмятежное выражение на лице и в голосе, пока он продолжал обмениваться с принцем пустыми, ничего не значащими словами о настроениях во дворце и об ужасе, вызванном среди придворных вестями из разоренной Амилии.

– Должно быть, это какие-то приграничные шайки, – цедил с усмешкой Нумедидес, задумчиво разглядывая свои сверкающие ногти. – Это же сущие головорезы…

– Да, разумеется, Ваше Высочество. Кто же еще?

– Король должен бы отдать приказ, чтобы Черные Драконы усилили охрану дворца. Кто знает, не доберутся ли эти псы до самой Тарантии.

– Здравая мысль, Ваше Высочество.

– Сегодня я как раз говорил об этом с королем. Он сказал, что уже отдал приказ. Мы все вздохнем свободнее.

– Истинно так, Ваше Высочество.

– И тогда же состоится расследование всех обстоятельств дела – ибо, скажу вам по секрету, дорогой Амальрик, свидетельства против моего кузена весьма и весьма серьезные. Мне удалось убедить короля начать разбирательство как можно скорее…

На сей раз барон Торский ограничился лишь кивком, – впрочем, большего от него и не требовалось. С каждым мгновением отчаяние все сильнее охватывало его.

До сегодняшнего вечера у него еще была иллюзия собственной власти, некоего контроля над ситуацией, но теперь, с каждым словом принца, она развеивалась, точно дым, оставляя его в недоуменном бессилии, с ощущением пустоты в руках и в сердце. Он утрачивал не только власть – но и просто понимание происходящего. Мир утекал сквозь пальцы, подобно песку, и Амальрик внезапно испугался, что утратит так все, до последней песчинки.

Никогда прежде ему не доводилось чувствовать себя настолько беспомощным.

Может быть, права была Марна, в отчаянии спросил он себя, кивая в ответ на слова принца, которых даже не слышал, – и нам с самого начала, как она и настаивала, следовало поставить на Валерия?

Тогда он посчитал, что сумеет куда лучше оценить ситуацию и собственные возможности, нежели невежественная лесная колдунья, никогда не бывавшая при дворе, не знающая ни царящих там обычаев, ни нравов, однако теперь он ясно видел, как далеко завело его самомнение и гордыня.

Могло ли статься, что Марна еще в те дни предвидела, насколько неуправляемыми могут оказаться силы, с которыми они столь безрассудно пытались играть? Но тогда это означает, что Амальрик сам погубил все, не прислушавшись к ее советам…

Внезапная усталость нахлынула на него, и он с трудом нашел в себе силы вслушаться в то, что говорил ему Нумедидес. Оказалось, тот спрашивал его, каковы настроения в среде заговорщиков.

Он отделался несколькими ничего не значащими фразами о полной готовности их сторонников к любым неожиданностям, однако теперь принц неожиданно – чего ранее за ним никогда не водилось, – пожелал вникнуть в детали. Его интересовало, сколько отрядов гвардейцев на его стороне, кто пользуется большим авторитетом в их среде, он сам или Валерий, могут ли они, в случае чего, встать на защиту принца Шамарского? Придворные, заметил про себя Амальрик, интересовали его куда меньше.

И в этом также был новый Нумедидес.

Они проговорили далеко заполночь.

Когда Амальрик уходил, вымотанный и опустошенный, весь во власти дурных предчувствий и опасений, он на мгновение задержался за дверью. Несколько секунд, не более, пока никто не заметил его, – однако достаточно долго, чтобы слышать, как Нумедидес отдает приказ рабу, что пришел на его зов, перед самым уходом гостя:

– На рассвете отправишься в таверну «У трех королей», найдешь капитана Вольного Отряда, киммерийца по имени Конан. Отдашь ему вот это… И скажешь, принц Нумедидес ждет его у себя. Скоро мне будет нужна его помощь.

Аой.

ВРЕМЯ МЕСТИ

О, месьор! Как я рад, что могу наконец поговорить с вами!

Амальрик Торский не ответил, мрачным взглядом окидывая расположившегося напротив Винсента, сына почившего барона Тиберия. В таверну, где немедийский посланник назначил ему встречу, юноша явился первым и, судя по опустевшей больше чем наполовину кружке медовухи, с толком провел время.

Но щеках его уже играл предательский румянец, а жесты были слишком размашистыми и рваными.

«Совсем не держит вина. Мальчишка…» – подумал барон с презрением.

Однако, как бы ни относился он к сыну Тиберия, он не мог отказаться от разговора с ним.

– Я тоже буду рад, – проворчал Амальрик ожидающему ответа юноше. И, отодвинув простой некрашенный табурет, сел рядом. – Особенно, если ты прекратишь орать на всю харчевню…

Он незаметно огляделся по сторонам. Маловероятно, что здесь его кто-нибудь узнает, но осторожность никогда не бывает излишней. И она удвоилась с тех пор, как граф Троцеро стал свидетелем их сборища в храме. Его цепкий взгляд скользнул по грязной побелке стен, на которых были развешаны снопы засушенного огнецвета, дабы отвратить злых демонов, и прошелся по испитым помятым лицам посетителей.

Нет, он не знал здесь никого!

Таверна нарочно была выбрана им грязная и дешевая, где и народ собирался подобающий: небогатые горожане, менялы с соседнего рынка, крестьяне, славно поторговавшие свежим мясом и решившие теперь, пока их не видят сварливые жены, пропустить кружку-другую тарантийского винца, чтобы было о чем порассказать односельчанам.

Дюжие служки в серых суконных фартуках по двое разносили простые деревянные носилки со множеством плошек, заполненных какой-то подозрительной похлебкой. Это была еда для тех, кто победнее и не может позволить себе заказать кусок жареного мяса и кружку доброго аквилонского эля. Любой мог протянуть руку и взять себе тарелку, но маленькие, заплывшие жиром глазки хозяина зорко следили за посетителями и не упускали ни единой мелочи, а толстые пальцы отмечали на грифельной доске, кто из гостей сколько выпил и сколько съел. На поясе у него висела небольшая авага – счетная дощечка, – и толстяк иногда щелкал ее костяшками и закатывал глаза. Губы его шевелились, подсчитывая барыши.

Между длинных столов ходили оборванные музыканты с волынками. Порой кто-то из подвыпивших гостей бросал им мелкую монетку, и они, угодливо кланяясь и попробовав серебро на зуб – не фальшивое ли? – надували мех и начинали играть. Порой крестьяне, не утерпев, грузно вылезали из-за стола и пускались в пляс, топая своими ножищами в грубых деревянных шабо по усыпанному соломой полу.

Было тесно и шумно.

Сизые клубы дыма от чадивших сковородок выползали из дверей кухни и проплывали в зал, где перемешивались с кисловатыми запахами дешевого вина и промокшей овчины крестьянских одеяний.

Проглотив замечание барона, Винсент мгновенно сник, вспыхнув, точно маков цвет. Длинные русые волосы и огромные серые глаза, опушенные густыми ресницами придавали его облику нечто девичье; должно быть, именно поэтому, тщась себе самому и окружающим доказать свою мужественность, он и готов был на любые безрассудства. Мгновенно осознав все это, барон почувствовал искушение, устоять перед которым было очень непросто.

Юнец и впрямь недурен собой – он может стать отличной заменой Феспию. И это сломает его окончательно. Ведь после того, как Амальрик расстанется с ним (что рано или поздно случится), Винсенту никогда и ничем не удастся убедить себя, что он по-прежнему остается мужчиной. Это было бы славной местью за ту встречу в лесу, за страх, за погибшую гнедую…

И, усмехнувшись своим мыслям, барон тронул юношу за плечо.

– Не стоит так смущаться. Ты же не девица, в конце концов. Расскажи лучше по порядку все, что случилось. Я хочу знать, что произошло в Амилии. И прежде всего – кто!

Юноша вскинул голову, попытался выпрямиться и, зацепив рукавом кружку, чуть было не расплескал остатки своего пойла. «Эге, да ты совсем хорош, как я посмотрю», – поморщился Амальрик и, брезгливо взяв двумя пальцами кружку из промасленной кожи, отставил ее в сторону. Он сам не любил вино и не терпел, когда кто-то напивался в его присутствии.

– Я же все сказал королю! – с жаром воскликнул Винсент. – Это чистая правда! Вы что, мне не верите?

Он был слишком прямодушен и неискушен, чтобы представить, что кто-то способен лгать, когда это не сулит немедленной выгоды.

– Это были люди Валерия Шамарского. И я хотел предложить вам, барон… Собственно, я именно затем и просил вас о встрече… – Он замялся, собираясь с духом, и выпалил: – Я хочу вызвать шамарца на поединок! Вы не откажетесь стать моим секундантом?

Амальрик расхохотался. Ну и дела! Он, немедийский посланник, едва не погибший недавно на дуэли, чья свобода и самая жизнь висит на волоске, ибо пуантенский граф в любой миг может рассказать королю о заговоре; барон Торский, своими руками готовящий покушение на венценосца – будет смешить честной люд, подносить этому сопляку меч на дуэли! Нет, мальчишку точно надо скорее затащить в постель. Из него получится не только хороший любовник, но и шут!

– Почему вы смеетесь? – Винсент надулся, как петух, с видом такого оскорбленного достоинства, что Амальрик опять расхохотался.

– Нет, ну, это уж слишком! – выдавил он в перерыве между приступами безудержного смеха, однако, заметив, как заоборачивались на них посетители таверны, приглушил голос. – Ты и впрямь рехнулся, если говоришь всерьез. Конечно, по-человечески я могу тебя понять. Пережить такое и сохранить здравый рассудок – это дано не всякому. Я даже готов посочувствовать тебе… Но тратить время на безумцев я не могу. Его у меня слишком мало. Так что не обессудь… – И сделал вид, что поднимается с места.

Тактика возымела действие. Подавленный, в полной растерянности, Винсент схватил барона за руки.

– Умоляю, месьор, не уходите! Мне нужен ваш совет. Вы – единственный при дворе, к кому я могу обратиться.

Амальрик, однако, не собирался сдаваться так скоро. Он хотел утвердить свою власть над этим юнцом окончательно и бесповоротно, так, чтобы у того и мысли не могло возникнуть о бунте.

– Не мели вздор! – оборвал он сына Тиберия, по-прежнему возвышаясь над столом, и стряхнул его руки. – Здесь Аквилония! Я же подданный короля Нимеда и не имею здесь никаких прав! Попроси совета у кого-нибудь из тарантийских нобилей…

– Никогда! – отозвался тот с прежней горячностью. – Все они предатели и лжецы, как этот проклятый шамарец! Я не желаю иметь с ними дела.

Так… Похоже, юнец безоговорочно уверился в причастности принца к нападению на свою вотчину. Забавно, сказал себе Амальрик. Сам он отнюдь не был в том убежден, однако не в его интересах было делиться с Винсентом подозрениями. Но любопытно и то, что ненависть свою он с готовностью переносит на всех подданных короля Вилера… А это уже можно было использовать.

– Хорошо.

С деланной неохотой барон Торский вновь опустился на табурет. Обрадованный, юноша поспешно кликнул хозяина, чтобы тот принес им вина. Утвердившись в мысли, что юнец этот глуп настолько, что неважно, пьян он или трезв, Амальрик не возражал. Пусть амилийский недоумок опьянеет как следует, глядишь и выболтает что-нибудь интересное. Потом, правда, придется на себе тащить его во дворец – не хватало еще, чтобы он ввязался в потасовку и выболтал, что тайно встречался с чужестранным посланником.

Дождавшись, пока эти ужасные кожаные сосуды вновь окажутся перед ними, а хозяин отошел подальше, Амальрик продолжил:

– Я рад, что, по крайней мере, ты не утратил способности узнавать своих истинных друзей.

– О, месьор…

Барон не дал ему договорить.

– Знаю, знаю. Я твой единственный друг, а ты – мой самый преданный слуга и готов на все, лишь бы я помог тебе расправиться с Валерием Шамарским. Так? – И, не обращая внимания на робкий кивок собеседника, усмехнулся жестко. – Еще бы! Ты меня боишься и нуждаешься во мне – что может вернее привязать одного человека к другому! Но что если шамарец не имел никакого отношения ко всей этой истории? Что, если в гибели твоего отца, сестры и брата повинен совсем другой?

Юноша упрямо помотал головой, откидывая со лба русые волосы таким полным неосознанной грации жестом, что Амальрик против воли залюбовался им.

– Нет, месьор, – заявил Винсент угрюмо. – Это был принц Валерий, и я готов хоть перед самим Митрой ответить за свои слова. То же самое я сказал и королю.

– В самом деле? Так Его Величество что, виделся с тобой еще раз?

Сын Тиберия кивнул.

– Да, чуть позже он прислал за мной слугу. Король хотел расспросить… – У него перехватило горло, и Винсент смог продолжать лишь с трудом, – …о том, как погиб отец. Увы, я не смог поведать ничего достойного внимания правителя.

Он осушил одним глотком свою кружку и тут же махнул рукой, чтобы принесли еще.

– Я в конюшне был, когда они напали на нас. Смотрел жеребенка… На шум сперва не обратил внимания, думал, это Дайрат, наш капитан стражи, затеял во дворе учебные бои… Потом выбежал, бросился на помощь – но эти негодяи прокрались сзади и подожгли конюшню. Лошади обезумели и бросились к выходу. Должно быть, одна из них налетела на меня сзади… Я почувствовал удар, отлетел в сторону, ушиб голову… – Он невольно коснулся затылка, где внимательный глаз даже под волосами мог заметить огромную шишку. – Больше я ничего не помню. О, если бы я мог…

– Не трать времени на пустые сожаления, – сухо оборвал барон его стенания. – Ты остался жив, чтобы отомстить убийцам, а это главное. Даже если бы ты поспешил отцу на помощь – что ты мог сделать, один против всех, безоружный… Но что же дальше?

Винсент вздохнул, собираясь с мыслями.

Пережитое еще слишком свежо было в памяти, чтобы он мог спокойно говорить об этом. И он даже не осознал до конца всей необъятности утраты. Лишиться в одночасье всех родственников, имущества, крова… тут было от чего прийти в отчаяние. Но юноша не до конца еще оправился от шока, и сильнее всего было в нем недоумение. Он никак не мог поверить, чтобы нечто столь ужасное могло произойти именно с ним, но это было реальностью, причем необратимой. Приземленный разум его никак не мог свыкнуться с этой мыслью. И потому даже в гневе и скорби его было что-то наигранное, неискреннее.

Он знал, что от него ждут этих чувств, и от стыда, что не испытывает их, играл фальшиво, подобно неумелому комедианту.

– Мой бедный отец! Дельриг! Релата! Я должен был защитить их… А так – я даже не знаю, что сталось с ними. Возможно, злодеи взяли их в плен, чтобы продать как рабов где-нибудь на юге… или бросили их трупы в лесу… А моя сестра…

– Постой! – вскинулся барон, выведенный из терпения этим бессмысленным нытьем. – Что ты мелешь? Какие рабы – они же все мертвы!

– Не знаю! – На сей раз отчаяние в голосе Винсента было подлинным. – В том-то и дело, господин барон, что я ничего не знаю! Ведь, когда я очнулся, разбойники уже скрылись. Я осмотрел все трупы. И не нашел ни отца, ни брата, ни сестры. Возможно, их убили в доме, и огонь поглотил их тела, прежде чем я успел до них добраться… Но, возможно, они…

И, обхватив голову руками, он зарыдал. Без всякого почтения к чужому горю, барон грубо встряхнул его за плечо.

– Прекрати, сопляк! На нас смотрят.

Он видел, что Винсент совсем захмелел. Все-таки зря он разрешил ему столько пить. Все равно этот глупец ничего не знает. А теперь вот изволь слушать его пьяную болтовню. Лицо немедийца исказила брезгливая гримаса. Сам он даже не притронулся к дешевому пойлу… Но что же теперь делать с этим слюнтяем?

– Вставай!

Он поднялся с места и рывком вздернул юнца, ставя его на ноги. Тот пошатнулся, ухватился за столешницу, однако удержался, бессмысленным взглядом уперевшись в барона:

– Пойдем отсюда. Доскажешь мне все по дороге.

Не отвечая, Винсент повиновался. Амальрик кинул хозяину пару серебряных монет и, расталкивая плясунов и музыкантов, потащил юнца к двери. Когда они покинули душное продымленное помещение и вышли на улицу, свежий воздух на мгновение придал юнцу силы, и он, выпростав руку, пошел самостоятельно, загребая носками сапог опавшую листву на мостовой. Длинный меч бил по худым мальчишеским ногам.

– А ведь теперь я – барон Амилийский! – заплетающимся языком бормотал он, пошатываясь и глядя на поджавшего губы Амальрика мутным взором. – Я, а не Дельриг! Х-ха…

Спьяну он выболтал то, что на трезвую голову утаил бы, пожалуй, не только от окружающих, но и от себя самого. Немедиец криво усмехнулся. Как мило…

– Да, и мы обязательно выпьем за это, как только вернемся во дворец, – пообещал он юнцу, в надежде, что это заставит того двигаться чуть быстрее, ибо барону вовсе не улыбалось, чтобы кто-то из знакомых заметил его в столь странной компании. Можно было бы, конечно, бросить щенка прямо здесь, но пьяный он слишком откровенен, а значит, опасен. Один Митра ведает, что может он наболтать случайным доброхотам.

– Да, – с пьяной радостью поддержал его Винсент. – Выпьем…

Он и впрямь зашагал чуть быстрее, и барон приободрился. Глядишь, так они скоро окажутся в безопасности. И все же он не мог удержаться, чтобы не спросить еще:

– Но почему ты решил, что это шамарец, Винсент? Если ты говоришь, что не видел их.

С пьяным упрямством юнец замотал головой.

– Видел… Видел двоих – бежал к ним, когда… Когда лошадь… – Он сбился с мысли, забормотал что-то неразборчиво, затем, как видно, вспомнив, что хотел сказать, торжественно провозгласил: – Да, видел достаточно! На них были плащи с антуйским гербом. И цвета принца… И он сам…

– Что? – Амальрик остановился, как вкопанный, сперва решив, что ослышался. Остальное не имело значения – кто угодно мог напялить на наемников одежды дружинников Валерия, но последняя фраза Винсента меняла все дело.

– При чем тут сам принц? Он что, был с ними вместе?

Винсент думал бесконечно долго, и немедиец уже решил было, что тот забыл вопрос, когда сын барона вдруг отозвался:

– Нет. То есть, да. То есть… Он там был – я видел его. Но не с ними. Он пришел позже. Ходил по развалинам. Я прятался… Он смотрел… А тех не было уже, они раньше ушли, когда я… Когда они… он… – запутавшись окончательно, Винсент смолк, задумчиво зажевав губами, но сказанного им было вполне достаточно барону, и это полностью меняло картину.

Получалось, Валерий Шамарский и впрямь был тем подлецом, что натравил наемников на Амилию, – но с какой целью? Зачем это могло понадобиться ему? В версию, подсказанную Нумедидесом, что принц, мол, готов был на все, чтобы заполучить дочь Тиберия, барон не поверил бы, даже если бы был так же пьян, как несчастный Винсент. Но других версий у него не было.

Амальрик задумчиво погладил бороду. Надо бы сбрить ее. Она уже вышла из моды… Он поплотнее запахнул свой черный хорайский плащ и, поправив золоченую сеточку на голове, огляделся по сторонам, не шпионит ли кто? Но улица была пуста, и барон успокоился. Сзади доносились глухие звуки волынки – видно, веселье в таверне было в самом разгаре. Ладно, как доберемся во дворец, надо будет уложить этого слюнтяя в постель, а когда проспится, допросить еще раз. Возможно, он что-то перепутал спьяну. Сейчас выйдем на улицу Кожевников, там полюднее, и кликнем повозку. Похоже, этот герой пешком до дворца не дойдет…

– И ты все это рассказал королю? – спросил он Винсента. – И что он сказал?

– Сказал… Отец говорил – не пей на голодный желудок, – жалобно, как маленький, проныл юноша.

Но когда барон вновь безжалостно встряхнул его, пробормотал:

– Да, рассказал, королю, рассказал! Он плакал…

– Плакал?!

Мальчишка молча кивнул и сам шмыгнул носом. Больше от него ничего нельзя было добиться. И они двинулись дальше.

Внезапно барону пришла в голову мысль, и он сам поразился ее здравости. Жаль только, не догадался сделать это сразу… Не доходя до дворцовых ворот, он вдруг резко развернулся и потащил несчастного Винсента в другую сторону, туда, где высился шпиль ратуши. Тот, успевший, должно быть, слегка протрезветь на холоде, встрепенулся.

– А? Что? Куда мы идем?

– На постоялый двор. Нечего тебе в таком виде делать во дворце. А как проспишься – я за тобой приду.

Юноша покорно кивнул, готовый во всем подчиниться барону, которого безоговорочно признал над собой господином… Как вдруг внезапно он, что-то заметив в узком проулке, мимо которого они шли, схватился за меч.

– Смотрите, месьор, смотрите!

Казалось, он мгновенно протрезвел. С лица сошел румянец, глаза расширились, словно он увидел призрак.

Амальрик с явной неохотой посмотрел туда, куда указывала рука юнца. Что там может быть, кроме уличных потаскух, да шелудивых псов, но через мгновение глаза его сузились. Из узкой двери дома, что стоял в переулке, прихрамывая, выходил человек. Что-то неуловимо знакомое было в его кряжистой фигуре. Постой-ка, ведь это же…

– Гандер! – как бы в ответ его мыслям выпалил юноша. – Гандер Бернан!

Последние слова он произнес чересчур громко. Человек непроизвольно обернулся, услышав свое имя, и глаза его загорелись хищным огнем. Амальрик мгновенно закрыл лицо плащом. Не хватало только, чтобы этот пес его узнал и принялся вопить на всю улицу – держите, мол, немедийского чернокнижника. Но, Нергал побери, как же он уцелел? Как мог спастись от губительного роя огненных саламандр? Впрочем, какая разница! Он жив – вот что главное. Жив, хотя давно должен умереть!

– Стой, убийца! Не уйдешь!

Винсент рывком выхватил меч из ножен.

Что ж, может, Митра будет благосклонен, и эти ублюдки перегрызут друг другу глотку. А вот ему самому не стоит привлекать к своей персоне излишнего внимания. Заслышав звон мечей, сюда в мгновение ока сбежится толпа зевак. А может появиться и стража.

И немедиец тенью проскользнул в щель между домами. Отсюда ему было видно все, но сам он оставался незамеченным.

Похоже, гандер его не видел. Оскалившись и мгновенно подобравшись, он двинулся на юношу, словно медведь. В руке его блеснуло широкое лезвие жайбарского ножа.

– Ну, иди сюда, щенок, – ласково прогнусавил он. – Давай посмотрим, какого цвета у тебя потроха…

Винсент, издав гортанный клич, кинулся вперед. Сталь с лязгом ударилась о сталь, высекая синие искры. Со шпиля ратуши, шумно захлопав крыльями, испуганно взлетели голуби.

Амилиец пошатнулся, хмель давал о себе знать. Этого неловкого движения Бернану было достаточно, чтобы понять, что его противник едва держится на ногах, и уродливое лицо его вспыхнуло злобным торжеством.

– А, волчий выкормыш, попляшешь сейчас у меня! – прохрипел он, нанося удар сверху, который юноше с трудом удалось парировать:

– А я-то все думал – где же ты от меня прячешься?

– Убийца! – Винсент попытался атаковать, но лезвие его ушло вкось, не задев даже куртки Бернана. – За что ты их?..

В другое время гандер без труда мог бы сразить своего противника, которому усталость и выпитое вино не позволяли сражаться и на десятую долю его способностей. Иначе кривоносому было бы не выстоять со своим жайбарским ножом против длинного меча. Но он сильно прихрамывал, да и рана в боку давала о себе знать, и потому его движения были неуверенно-угловатыми, словно у рака, выброшенного на берег.

И все же гандер был опытным бойцом, и видя это, Амальрик невольно пожалел мальчишку. Однако сейчас это было ему на руку. Он был уверен, что в пылу боя эти двое выболтают многое из того, что он едва ли сумел бы узнать иным путем. Пока все идет недурно, лишь бы не набежали зеваки!

И все же, за что так набросился сын Тиберия на своего бывшего приятеля?

Там, на поляне, когда они готовились ограбить и убить немедийца, насколько он мог судить, между членами шайки царило полное согласие. И даже потом, когда они с братцем рыскали по лесу, чтобы добить раненого, ими двигал лишь страх – Гнусавый мог их выдать… Но сейчас? Сейчас этот сопляк нападает на него столь рьяно, будто он муж-рогоносец, который наконец встретил дружка своей женушки.

До него доносились выкрики, перемежаемые звоном стали.

– Нергалов ублюдок! Я тебя тогда во дворе… С факелом! Ты был среди тех, кто подло напал на наш замок! Держись! Сейчас я перережу глотку тебе, а потом твоему шамарскому хозяину!

– Давай-давай, пащенок! – оскалился гандер. – Помаши своей железякой перед смертью! Тебя и твоего братца давно пора было прирезать! От судьбы не уйдешь – все равно встретились!

Барон Торский застыл, стараясь не пропустить ни единого слова. Вот, оказывается, что так старался утаить ото всех сын Тиберия: он узнал не только цвета, в которые были обряжены нападающие. Он признал и одного из них. Но не мог никому сказать о том, ибо Бернан неминуемо указал бы на него как на сообщника в грабеже, и тогда юнцу было бы несдобровать. Ведь сам Амальрик, помнится, весьма красочно живописал ему четвертование…

Однако если Бернан был среди тех, кто разграбил Амилию, это никак не могло быть делом рук шамарского принца. Надо постараться выяснить, кто подобрал его тогда в лесу. Амальрик нахмурил лоб. Гандер был при смерти, это несомненно. Значит, его должны были отвезти куда-то в безопасное место, причем в направлении Тарантии. Посланник провел рукой по лицу, вспоминая, какие деревеньки находятся близ Амилии.

И вдруг его обожгла мысль.

Тараск!

Принц Тараск жаловался ему на каких-то дерзких наемников, что втащили в таверну, где он изволил завтракать, раненого солдата. Как же он называл тогда эту харчевню? Нет, не вспомнить! Но случилось это в деревеньке вблизи от тарантийского тракта…

В этот момент Винсент изловчился и попытался подрезать гандера, рубанув мечом по ногам. Тот неловко подпрыгнул и, опустившись на раненые ноги, вскрикнул и упал на мостовую. Юноша одним прыжком подскочил к нему и попытался вонзить клинок в грудь.

Бернан грязно выругался и мгновенно перекатился в сторону – юрко, словно уж. Меч с лязгом ударился о камни мостовой, клинок разлетелся на куски, и Винсент с трудом сохранил равновесие. Он стоял запыхавшийся, с всклоченными волосами, и недоуменно смотрел на обломок меча, зажатый в его руке.

И в этот миг Бернан метнул свой жайбарский нож в грудь юноши.

Тот еще не пришел в себя и не успел увернуться.

Широкое лезвие с противным всхлипом вошло в его грудь, и полотно светлой рубашки мгновенно окрасилось кровью. Он выронил меч и схватился обеими руками за деревянную рукоятку, торчащую у него из груди. Глаза его выкатились, он судорожно глотал ртом воздух. Обезумевший взгляд метался из стороны в сторону, как затравленная лисица. Он искал Амальрика и не находил его. Поняв, что его спутник предал его и скрылся, он в отчаянии дернул за рукоять.

«Не делай этого!»– чуть не закричал немедиец, но вовремя сдержался. Мальчишке все равно не поможешь. Жаль, что эти щенки, которым роль в предстоящем перевороте была уже уготовлена, один за другим сбегали от него на Серые Равнины. Ну, ничего! Найдутся и другие…

Винсент извлек нож из раны и уронил его на мостовую. Кровь хлынула фонтаном, и юноша, стремительно теряя силы, рухнул на землю. Он тяжело дышал, и с каждым вздохом кровь толчками выплескивалась из раны, окропляя красным камни и листья. Бернан пару мгновений с злобной гримасой смотрел на мучения своего недруга, потом кряхтя поднялся и что есть силы двинул умирающего ногой в бок.

– Вот так, – прохрипел он. – Вот так бил меня по ране проклятый немедиец, когда я израненный валялся на лесной поляне. Жаль только, щенок, ты умрешь легкой смертью, и я не успею перерезать тебе сухожилия. – Воровато оглянувшись, он схватил свой нож и обтер кровь о рубаху Винсента.

Где-то вдалеке послышались людские крики и топот многочисленных ног.

– Прощай, пес! Скоро так же я буду стоять у трупа того бельверуского ублюдка.

– Зачем же откладывать столь важную встречу? – послышался за его спиной певучий голос, и Бернан повернулся, вытаращив глаза от изумления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.