Лене Каабербол
Дина. Чудесный дар

Дочь Пробуждающей Совесть

Строго говоря, в том, что дракон прокусил мне руку, пожалуй, никакой вины этой девчонки Силлы не было.

Быть может, это просто случайность, что в тот самый день, когда явился человек из замка Дунарк, она отважилась вылить ведро сыворотки прямо мне в голову.

Но всякий раз, когда ноет моя левая рука… всякий раз, когда я тоскую по Дому под Липами, по нашим грушевым деревьям и курам… на меня снова и снова нападает злость при воспоминании о Силле.

Силла, Мельникова дочка, была единственной девчонкой в стайке шестерых его детей. Может, поэтому она и стала такой несносной… Захоти лишь Силла полакомиться медком, или повязать волосы новой шелковой лентой, или получить набор костяшек для игры «Принц и дракон», стоило ей, бывало, лишь чуточку вытаращить свои синие, словно васильки, глазки и заговорить сладким, будто сироп, голоском, как все ее прихоти тут же исполнялись. Да, глазки у нее были синие, как васильки, а на обеих щечках – ямочки. Отец Силлы таял в ее руках, словно масло. И если кто-нибудь дразнил Силлу, или перечил ей, либо бывал ей чем-то неугоден, она тут же ябедничала на него двум-трем своим братьям.

Все они сызмальства трудились на мельнице и перебрасывали мешки с мукой или с зерном так же легко, как если бы те были набиты пухом. Никому и в голову не пришло бы вступить в драку с Мельниковыми сынками, даже моему старшему брату Давину, а уж он-то был не робкого десятка.

Что и говорить, Силла привыкла получать все, чего не пожелает.

Обычно я делала большой крюк, чтобы обойти ее стороной. Но день тогда выдался по правде дерьмовый. Едва я проснулась, как мама отругала меня – ведь накануне вечером я забыла у старой поленницы свою шаль, и она насквозь промокла под дождем. Еще меня угораздило поссориться с Давином и с Мелли. Мелли – моя младшая сестренка, этакий четырехлетний ангел-мучитель (она выколола глаза у моей старой тряпичной куклы). Само собой, мне было уже поздно играть в куклы, тратить на это большую часть времени, но все же На-на была моей куклой, и я не позволяла Мелли с ней играть. На душе у меня было попросту гадко до невозможности, и я так злилась на всю свою семейку, что мне бы не выдержать, останься я под одной крышей с матерью, братом и сестренкой.

Сначала я зашла в конюшню и немного постояла возле Звездочки, нашей милой чудной вороной кобылки с белым пятнышком на лбу. Но тут заявился Давин и вывел ее попастись на лугу за грушевыми деревьями! В конюшне стало вдруг ужасно одиноко и тоскливо. А кроме того, спорю на что угодно, матушка тут же найдет для меня какое-нибудь занятие! Ведь она полагает, что работа – лучшее снадобье против кислых рож и повешенных носов. Так что, недолго думая, я спустилась вниз с холма к Березкам. Березки не ахти какое огромное селение, но все же была там и кузница, и постоялый двор с трактиром, да еще мельница, что держали родители Силлы, да одиннадцать разных домов, подворий и малых усадеб в самом селении. А еще горстка таких местечек, как Дом под Липами, где жили мы, – местечек, примостившихся за селением, вроде бы относящихся к нему, но уж никак ему не подвластных…

Почти во всех домах люди жили семьями, и почти во всех семьях водились дети, а кое-где даже внушительные стайки детей.

При таком богатом выборе, казалось бы, чего проще найти себе подружку, или парочку подружек, либо, на худой конец, хотя бы кого-то, с кем можно поиграть.

Однако же об этом нечего было и мечтать. Тем более если ты – дочь Скаммерен[1], дочь Пробуждающей Совесть.

Когда я была малышкой, я играла с Сасией, дочкой хозяина постоялого двора. Но потом ей стало невмоготу смотреть мне в глаза, да и вообще все немного осложнилось. А теперь она и вовсе избегала меня, точь-в-точь как другие дети.

Поэтому, когда я, добрых полмили, изо всех сил борясь с порывами ветра и слякотью, спустилась наконец в селение, я, хоть умри, не знала, что мне там делать. Я крайне редко бывала там одна, разве что с поручением от матери.

В полной нерешительности стояла я посреди площади, пытаясь сделать вид, будто остановилась немного передохнуть.

Мимо прошел с ручной тележкой Янус Жестянщик и учтиво, хотя и не глядя на меня, поздоровался. Чуть поодаль, в кузнице, Рикерт Кузнец подковывал серую лошадь хозяина постоялого двора. Увидев меня, он помахал рукой, но тут же снова склонился над копытом лошади.

Вдруг зашелестел дождь, с неба посыпались крупные капли, ударяясь о землю, и стало невмоготу притворяться, будто я наслаждаюсь светом солнечных лучей.

Пожалуй, к постоялому двору я устремилась по старой привычке. В трактире было почти пусто. Лишь один-единственный гость доедал там свой обед. Перед ним лежала большая буханка хлеба со Скайского Высокогорья – хлеба, что выпекают там, за перевалом. Видимо, человек этот нанимался летом пастухом, или сторожем, или еще кем-то, а ныне держал путь к дому. Бросив на меня любопытствующий взгляд, он, однако же, быстренько отвел глаза в сторону.

За стойкой вытирала стаканы мать Сасии.

– Здравствуй, Дина! – учтиво поздоровалась она, не отрывая пристального взгляда от стакана, который вытирала уже безо всякой надобности. – Тебе что-то нужно?

Любопытно, что она сделала бы, ответь я: Глянь-ка на меня!

Но, само собой, этих слов я не произнесла, а только спросила:

– Сасия дома?

– Нет, она вроде там, у мельниковой дочки. Она резко повернула голову, по-прежнему отводя глаза.

Думаю, в тот миг и началась сплошная невезуха.

Я почувствовала, как во мне закипает жгучий горький гнев. Все они при моем появлении только и делают, что, набычившись, отводят взгляд… Я не раз замечала, что, держись я от них подальше, всем было бы куда лучше…

Но я-то ведь не напрашивалась на то, чтобы родиться дочерью Пробуждающей Совесть! Я-то не напрашивалась унаследовать глаза моей матушки, глаза Пробуждающей Совесть, в которые никто заглянуть не желал. Мне не забыть, как я горько плакала, когда Сасия не пожелала больше играть со мной.

– Что во мне дурного? – спросила я однажды маму.

– Нет, с тобой все ладно! – ответила она. – Просто ты унаследовала мой дар!

Это прозвучало гордо, но в то же время печально и измученно. По-моему, когда речь заходила обо мне, матушка тотчас же обретала свой чудесный дар. Жаль, но ведь дару не прикажешь…

Не будь я в такой ярости, я, пожалуй, тут же отправилась бы домой. Однако же теперь не на шутку заупрямилась.

Ясное дело, все они вздохнули бы с облегчением, увидев, что я убралась восвояси. Но я, верно, имею право бывать здесь, с кем-то словом перемолвиться, пройтись… Любой имеет на это право. Я строптиво зашагала через площадь, – в горле стоял комок.

– Тебе что-нибудь надо, Дина? – спросила, завидев меня, Мельникова жена Этти.

Она торопливо снимала выстиранное белье, покуда его не промочил зарядивший дождик.

– Мне всего-навсего нужна Сасия, – ответила я.

– Сдается мне, все девчонки в сарае на скотном дворе.

Во рту мельничихи были бельевые прищепки, да и глядела она вовсе не на меня, а на белье.

Я пересекла двор и шмыгнула в маленькую дверцу сарая, выходившего на скотный двор. Там было довольно темно, но девчонки изготовили несколько фонариков из репы и вставили в них сальные свечки, так что фонарики напоминали пылающие черепа. Вид этих светильников привлекал внимание и вместе с тем отталкивал.

На нагруженной телеге, накинув на плечи розовую простыню, восседала Силла в венке из желтых георгинов на голове. Подружки расположились возле нее полукругом, а в самой середине стояла на одной ноге Сасия в старой фетровой шляпе и пыталась припомнить все двенадцать стишков песенки:

Он странником был,
Мил – сердечен дружок…

Сасия дошла уже до седьмого стишка, но звучал он в ее устах не очень-то складно. Сперва она запнулась, а когда начала читать снова, перепутала седьмой с восьмым.

Игра, что затеяли девчонки, называлась «Посвататься к принцессе», а принцессой, ясное дело, была Силла.

Я-то ее знаю, уж она задала бы «искателям своей руки» такие задачи, что ни одному из них в тот день не удалось бы стать ее «женихом». А значит, ни одной девчонке не сделаться «принцессой».

«Придворные дамы», проревели «му-му-у», а затем, сунув пальцы в рот, освистали Сасию, а Силла попросила «женишка» убраться подальше, пока он не созреет для нового сватовства. Но тут она вдруг заметила меня и сразу же вышла из роли.

– А ты-то чего тут делаешь? – грубо спросила она.

– Пришла посвататься к принцессе. Чего же еще?

– Тебя не звали! – прошипела Силла, сделав вид, будто изучает кончики ногтей, вроде как глядеть на меня – ниже ее достоинства. – Скажи-ка мне… ну хоть ты, Сасия, может, вспомнишь: звали мы когда-нибудь сюда дочку Пробуждающей Совесть?

Сасия, не отрывая глаз от земли, что-то пробормотала в ответ.

– Силла, а ты и вправду воображаешь себя принцессой? – насмешливо произнесла я. – А ведешь себя будто вошь какая!..

Ее всю передернуло, и она чуть было не глянула на меня, но в последний миг спохватилась…

– Я покажу тебе «вошь»! – заорала она, но тут же круто притормозила. – Нет, прости меня! Может, мои слова и несправедливы… Знаешь что, Дина, мы охотно примем тебя в игру…

Девчонки, не веря своим ушам, пораскрывали рты. Сама я от удивления вытаращила глаза. Откуда вдруг необычное для Силлы великодушие?

– Правда ты зовешь меня? Я могу поиграть с вами?

– Да, разве ты не сама напросилась? Ну да ладно! Сватайся ко мне!

Может, ей только этого и хотелось – видеть меня на коленях пред собой, видеть своим «женишком». Но ведь с деревенскими детьми я играла добрых сто лет назад. Правда, Мелли и Давин не в счет… Потому-то я сочла, что цена невелика. Расстегнув плащ, я перебросила его через плечо так, чтоб он походил на накидку рыцаря, и протянула руку к фетровой шляпе Сасии. Она сняла шляпу и, по-прежнему не поднимая глаз, отдала ее мне.

– О, Прекрасная Принцесса, что как лилия бела, подарите жениху руку вашу, что нежна… – начала я, следуя правилам игры.

– Не подарю тебе руки, ни верности, ни веры, покуда не сослужишь мне две службы – важные без меры… – продолжила стишок Силла.

– Вот мой меч, а вот мой лук со стрелами, какую ж службу сослужить моей Прекрасной Даме, дабы она в меня уверовала?

– Не поможет тут ни лук со стрелами, ни твой меч. Ты вовсе по-другому должен выказать, чего стоят твои доблесть и честь. Суженый мой, первая служба такова… – Силла улыбнулась и заметно стала тянуть время, но я видела по ее лицу, что она для себя уже все решила. – Спой все двенадцать стишков из песенки «Странник», стоя на одной ноге, да еще с повязкой на глазах. Теа, отдай ей свой передник!

Стоять на одной ноге, ничего при этом не видя, куда труднее, чем можно себе представить. На самом деле при этом нет никакой надежды сохранить равновесие. Но мне удалось, с грехом пополам скосив глаза под повязкой, разглядеть, что пол в сарае устлан соломой… Может, хоть это поможет… К счастью, память у меня была куда лучше, чем у Сасии, и я принялась тараторить наизусть стишок:

Он странником был,
Мил – сердечен дружок
С зеленым пером на шляпе,
Потому как любил пировать день-деньской,
Не зная тоски, А больше всего в ночи,
А больше всего в ночи…

Правда, до меня со всех сторон доносились хихиканье и шорох, но, не желая сбиться, как Сасия, я пела новые куплеты, хотя нога, на которой я стояла, уже дрожала от усталости. И хотя она начала неметь и подкашиваться всерьез, стоило мне лишь представить себе кислую рожу Силлы, когда ей придется поменяться со мной местами и уступить мне роль Принцессы, я внезапно поняла, что смогу легко пропеть еще парочку стишков. Я как раз собиралась сделать глубокий вдох и приступить к двенадцатому, последнему, как случилось это…

Что-то холодное и мокрое шлепнулось мне прямо на голову, и мне залепило рот сывороткой. Потеряв равновесие, я заметалась и рухнула, кашляя, икая и ловя ртом воздух. Капельки сыворотки угодили даже в нос, так что в горле и в ноздрях у меня все свербело и горело. Сначала я попросту не поняла, что случилось. Но когда, сорвав с глаз передник Теи, я увидела Силлу с пустым ведром в руках и услыхала, как ржут надрывая животики другие девчонки, – мне все стало ясно…

– Выметайся отсюда, ведьмино отродье, и приходи, когда выучишь все стишки! – выкрикнула Силла, сама чуть не умирая от хохота.

Она так торопилась нахохотаться от души над своей веселой проделкой, что не могла остановиться и поэтому даже не собиралась удирать. А это… ох как стоило бы сделать!.. Ох стоило бы! Ведь никогда в жизни я еще не впадала в такую ярость. Глоток воздуха, и я снова была на ногах, и даже более того… Я, попросту налетев на Силлу, повалила ее и, ничтоже сумняшеся, стала барабанить по ее груди, чтобы не дать этой дрянной девчонке снова подняться. А затем, зажав ее лицо обеими руками, отомстила ей как сумела.

– Глянь на меня, ты, вшивая маленькая кукла! Глянь мне в глаза!

Такого она не ожидала. Она кричала и плакала, пытаясь закрыть глаза, но я крепко вцепилась в нее, не собираясь отпускать.

– Глянь на меня! – снова прошипела я; казалось, что сама она уже больше ни повелевать, ни распоряжаться не сможет.

Ее синие, словно васильки, глаза расширились и уставились прямо в мои.

– Ты занята только собой, да и избалована донельзя, – прошептала я.

Теперь мне вовсе не было надобности повышать голос, потому как она могла слышать меня так же отчетливо, будто собственные свои мысли.

– Я не могу вспомнить ни одного доброго поступка, который ты совершила ради других. Зато я знаю все даже самые мелкие пакости, что ты натворила, так как ничего другого тебе не может взбрести в голову. Знаю, как тебе достался этот перстень! Знаю, как ты заставила Сасию отдать тебе свою шкатулку для рукоделия. Знаю, как ты наврала своим братцам про Мальте Дурачка, да так наврала, что они его отлупили! А что он тебе сделал, бегая за тобой по пятам только потому, что ему показалось, будто волосы у тебя краше не бывает? Ничего дурного он тебе не сделал, Силла. Ты наврала!

Ты такая дрянь, такая низкая, такая жалкая, что я просто задыхаюсь, глядя на тебя! Я все знаю, Силла. Я знаю тебя!

И я в самом деле знала про нее все. Усевшись ей на живот и шепча в ухо эти слова, я знала все, что она натворила. И хотя она орала, и лягалась, и барахталась подо мной, словно уж, высвободиться ей так и не удалось. Я заставила Силлу увидеть себя со стороны. И заставила ее стыдиться того, что она увидела.

Одна из девчонок попыталась было помочь ей или оттащить меня от Силлы. Но мне было достаточно лишь повернуть голову и глянуть на нее. И она отскочила как ошпаренная.

– Ты подлая, Силла! – чуть громче продолжала я. – И коли ты думаешь, будто хоть одна из здешних девчонок водится с тобой и терпит твои прихоти ради тебя самой, ты ошибаешься!

Я поднялась, а Силла осталась лежать на полу. Она все плакала и плакала не переставая, да так, будто я надавала ей тумаков.

– Да и вы все не намного лучше! – сказала я другим девчонкам. – Вы приходите сюда и играете в придворных дам Принцессы Силлы только из-за того, что боитесь ее или хотите что-нибудь от нее поиметь. Ну и играйте в свои дурацкие жалкие игры. С меня хватит!

Я обвела их взглядом, но увидела лишь мертво светящиеся глазницы фонариков. Моя злоба чуточку остыла. Ведь я вовсе не хотела, чтоб этим все кончилось. Но теперь не оставалось ничего другого, как убраться восвояси.

Но не успела я дойти до дверцы сарая, как она отворилась и вошел отец Силлы.

– Что вы тут делаете? – заорал он. – Силла, что случилось?

Силла не ответила. Она по-прежнему лежала на полу и только всхлипывала. Но тут мельник обнаружил, что перед ним стою я, и недолго раздумывал, кто во всем виноват.

– Ах ты, чертово отродье, что ты с ней сделала? Коли ты причинила хоть малейшее зло моей Силле, то…

– Я едва к ней притронулась…

Но не успела я даже договорить, как он отвесил мне такую оплеуху, что эхо отдалось во всем сарае.

– А таковским, как ты, и притрагиваться не надо, – прошипел он. – Выметайся домой к своей ведьме-мамашке и посмей только снова появиться… Пробуждающая ты Совесть или нет, получишь такую взбучку, что вовек не забудешь, пусть даже мне придется накинуть тебе мешок на голову, чтобы не видеть твоих глаз, и хорошенько отдубасить тебя!

Я едва держалась на ногах. Меня совершенно оглушила пощечина. Стуча зубами, я ощутила на языке вкус крови. Но я знала, что без толку молить о сострадании… И, выпрямившись, попыталась сделать вид, что все они мне безразличны: Силла, ее отец, Сасия да и все они вместе взятые.

И я, не оглядываясь, вышла в дождь и непогоду.

Немало времени отнял у меня обратный путь в эти полмили домой! А еще больше пришлось выждать, чтобы собраться с духом и войти в дом к матушке. Дело было не только в том, что мой зеленый шерстяной плащ, и кофта, и передник – все, что на мне, пропахли сывороткой и годились скорее на подстилку свиньям, чем в стирку. Я думала, что матушка не придет в восторг от того, что стряслось. И от того, что я натворила!

Вместе с тем я чувствовала себя до ужаса несчастной, безмерно, до глубины души несчастной и одинокой. У Давина были друзья. У Мелли были друзья – она почти всем и каждому казалась такой милашкой. Почему же у меня никогда не будет никого, кроме родственников?

Итак, моя вылазка завершилась в конюшне у Звездочки. Нечто чудесно утешительное заключалось в этом огромном теплом животном, которому было вовсе безразлично, что у тебя глаза Пробуждающей Совесть. Прижавшись запачканным лицом к мягкой, по-осеннему мохнатой конской шее, я постояла там самую-самую малость, пока на дворе сгущались сумерки.

Луч света блеснул в щелке меж ставнями, и дверь отворилась.

– Дина? – позвала меня мама. – Что ты делаешь здесь в темноте? – Она подняла масляную лампу, чтобы лучше видеть меня. – Что стряслось?

Лгать моей матери, само собой, бесполезно. Да и утаить правду, промолчав, тоже не так-то легко. Вот я и рассказала ей большую часть того, что произошло, а об остальном она и сама догадалась.

Когда я закончила свой рассказ, она немного постояла, глядя на меня. Она не отругала меня, вовсе нет! Она просто подождала, покуда я сама не пойму, что совершила ошибку. А потом кивнула.

– Это дар! – вымолвила она. – Но также сила и власть! Таким даром злоупотреблять нельзя. – Она что-то достала из кармана передника и протянула мне. – Вот, – сказала она. – Я все ждала, когда смогу отдать тебе это. По мне, так сейчас самое время…

То был амулет. Круглая оловянная пластинка, украшенная кружком белой эмали с синим кружком поменьше внутри. Амулет не отличался ни блеском, ни красотой, а цепочку заменял округлый черный кожаный шнурок. Однако я поняла, что это все равно означает нечто особое. Матушка всегда носила такой же, если не считать, что меньший кружок у нее вместо черного был синим.

– Зачем мне это?

– Затем, что отныне ты моя ученица.

– Твоя ученица?

– Да. Отныне я начинаю учить тебя, как пользоваться твоим даром, когда его следует применять, а когда нет.

– Да у меня вовсе нет ни малейшего желания пользоваться им. Для чего он? – Матушка вздохнула:

– Если кто-то что-то украл… или причинил зло другим людям… или убил кого-то, тогда посылают за Пробуждающей Совесть. Ведь есть на свете люди, совершающие злодеяния, не испытывая при этом стыда. А есть и такие, что могут скрыть угрызения совести в душе и найти целую кучу законных, как им кажется, оправданий, причем сами верят: они, дескать, в полном праве причинять зло другим. Но когда прихожу я… таиться больше невозможно… Тогда они не могут дольше скрывать, что натворили, ни от себя самих, ни от других… У большинства людей есть совесть. Ну а если доведется встретить – что редкость – кого-нибудь из тех, кто почти лишен совести, я уж озабочусь тем, чтоб он ее обрел. Потому как я владею даром, каковой достался и тебе. Дар этот совершенно необыкновенный!

– Вот уж чего не желала бы!

– Дитя… Да, это тяжко, а ты столь рано пробудилась… Мне бы хотелось ради тебя самой, чтоб это случилось чуть позднее. Но потребность в нашем даре есть, и потому я не могу искренне печалиться, что и ты наделена им.

– А мне тоже не печалиться, что у меня никогда не будет друзей? И ни один самый обычный человек не сможет заглянуть мне в глаза? – Она притянула меня к себе и легонько покачала взад-вперед, взад-вперед.

– Это не потому, что они не могут. Они просто не хотят. Ведь ты можешь заставить их вспомнить все то, что они вообще хотели бы забыть. Все то, чего они совестятся. – Она убрала с моей щеки прядь волос, слипшихся от сыворотки. – Надо лишь запастись терпением. Рано или поздно ты встретишь того, кто осмелится посмотреть тебе в глаза. И тогда ты одержишь великую победу. Потому что тот, кто смеет открыто заглянуть в глаза Пробуждающей Совесть, – человек совершенно особый, это самый лучший друг, какой тебе когда-либо встретится.

– Пожалуй, это не Силла, – пробурчала я. – Матушка улыбнулась.

– Нет, – ответила она. – О ней я даже не думаю.

Незнакомец из Дунарка

Было ветрено, и ветер рвал оконные ставни так, что они хлопали. Матушка принесла большую лохань и поставила ее перед очагом в кухне; наконец-то мне удалось и отмыться дочиста, и согреться.

Промывая свои слипшиеся волосы, я размышляла о том, удастся ли когда-нибудь избавиться от вони, пропитавшей мой зеленый шерстяной плащ. Откуда мне было знать, что вскоре от него будет пахнуть куда хуже, и что к тому времени я стану поразительно равнодушна к этому запаху и вообще махну на все рукой.

После ужина матушка дозволила нам на закуску запечь в очаге яблоки. Вскоре по всей кухне распространился чудесный, ядреный, пряный аромат, и я почувствовала себя капельку лучше. Все было почти как раньше. Почти все, да не совсем – мое новое оловянное украшение тяжело и чуждо билось при каждом движении на груди, напоминая: время моего ученичества началось.

– Что с тобой нынче стряслось? – спросил Давин.

– Расскажу об этом завтра, – пообещала я, плотнее укутывая плечи старой синей материнской шалью. – Сейчас я просто не в силах…

Давин больше ничего не сказал. Он только кивнул. Одна из светлых сторон его характера – иногда он и вправду умеет вовремя сообразить, что надо промолчать.

Страшила, наш огромный серый волкодав, посапывал, лежа как бревно на лоскутном одеяльце перед очагом. Мелли забралась к матушке на колени.

– Расскажи о Зимнем Драконе, – потребовала она.

– Не сейчас, Мелли!

– А когда?

– Быть может, когда пойдешь спать. Если только не будешь болтать всякий вздор.

Присев на скамью у стола, мама принялась надписывать красивые наклейки к заготовленным этим же днем бутылям и банкам. Яблочное сусло и грушевый сок, чернобузинное вино и шиповник, выстроенные рядами на кухонном столе, поджидали, когда очередь дойдет до них.

Страшила вдруг поднял голову и тихонько гавкнул: «Гав, гав! Ур-р-р!»

В дверь постучали.

Какой-то миг мы все сидели молча – все, кроме Страшилы, тот вскочил и, с трудом переступая на оцепенелых лапах, направился к черному ходу. Тут мама моя вздохнула и отложила перо в сторону.

– Спокойно, Страшила! А ты, Давин, отвори дверь, – сказала она.

Мой старший брат, отдав мне свою палочку с насаженным на нее печеным яблоком, встал.

– Мало того, что они приходят днем, – раздраженно пробормотал он, – так еще и на ночь глядя!..

– Давин!

– Да, да, иду!

Я была почти уверена, что это заявился отец Силлы. Но человека, возникшего на пороге, когда Давин отворил дверь черного хода, никто из нас прежде не видал. Но в этом не было ничего удивительного – к матушке приходило столько чужаков! Порой они нуждались в знахарке, мудрой провидице, в совете и помощи. Матушка была на редкость сведущей в растениях и целебных зельях для души и тела. А иногда – к счастью, куда реже – возникала нужда в Пробуждающей Совесть, и они уводили ее с собой.

– Мир дому сему! – приветствовал нас чужак и покосился на Страшилу, доходившего ему почти до пояса.

– Мир и тебе, – ответствовала матушка. – Заходи побыстрее в тепло. Пес ничего дурного тебе не сделает.

– Спасибо, – поблагодарил чужак, откидывая капюшон. – Но у меня к тебе спешное дело. Ежели ты, вообще-то, Мелуссина Тонерре!

Его волевое, строптивое лицо, обрамленное прядями мокрых черных волос, прилипших ко лбу, было бледным. Он выглядел как человек, которому пришлось долго и трудно скакать верхом.

– Это я. А твое имя?

– Я явился сюда не от своего имени, – сказал он, упорно избегая открыто встречаться с ней взглядом. – Я прискакал из Дунарка с грамотой от Дракана.

Вестник, пожалуй, не мог этого заметить, но я-то почувствовала, что матушка, услыхав его слова, вся оцепенела и напряглась.

Дунарк был расположен на побережье, оттуда до Березок немалый путь. Вряд ли незнакомец устремился бы в такую даль, коли требовалась просто целительница. А Пробуждающую Совесть призывают лишь тогда, когда совершено преступление.

– Позволь взглянуть! – молвила она.

Человек из Дунарка высвободил из-за пояса продолговатый кожаный футляр и протянул его моей матери. Я увидела на красной сургучной печати, запиравшей футляр, герб города – ворона, над морской волной.

Матушка разломила печать и вытащила из футляра свиток. Разгладив его, она поднесла грамоту к свету, чтобы прочитать ее. Мягкие отсветы масляной лампы сияли на ее блестящих золотисто-каштановых волосах, на узких длинных пальцах, державших свиток. Только лицо ее оставалось в тени.

– Вот как! – вымолвила она, дочитав до конца. Голос ее приобрел жесткое звучание, словно пришлось напрягаться, чтобы не чувствовалось дрожи. – Да, пожалуй, нам лучше поскорее тронуться в путь!

– Нет! – закричала Мелли, крепко вцепившись в материнские руки. – Ты обещала… ты обещала рассказать о Зимнем Драконе!

Она заплакала, а я-то прекрасно знала, что это не только из-за истории о Зимнем Драконе. Мелли боится ложиться спать, когда мамы нет дома. Особенно если дует ветер, так что в доме все скрипит и потрескивает.

– Тесс, малышка, сокровище мое! – сказала матушка и, обняв Мелли, немного покачала ее, почти так же как до этого меня. – Давин расскажет тебе эту историю. А когда ты завтра на заре проснешься, я наверняка уже буду дома.

– У него не получится, как у тебя.

– На самом деле он расскажет еще лучше. А теперь веди себя будто взрослая девочка. Посмотри на Дину! Может, и она плачет?

Нет, я не плакала. Но после пережитого в этот день я ощущала себя точь-в-точь такой же маленькой и робкой, как Мелли, мне тоже хотелось прижаться к матери и крепко вцепиться в нее и плакать так долго, чтобы она уступила и осталась бы дома. Но только я этого не сделала. Ведь мне было почти одиннадцать лет, и я знала, что матушке надо ехать. Знала: она ненавидит все это и сделала бы все, что угодно, лишь бы побыть с нами, и уложить Мелли спать, и рассказать ей о Зимнем Драконе, который не умел спать летом.

– Идем, Мелли, – позвала я сестренку. – Думаю, твое яблоко уже испеклось. Хочешь, смажем его сверху медом?

К счастью, Мелли жуткая сластена!

– Много-премного меду, – обрадовалась она. – А еще в серединке – варенье!

Я посмотрела на матушку. Та кивнула.

– А в серединке – варенье! – повторила она. – Но не забудь почистить после этого зубки!

– Можно, Страшила будет спать рядом со мной? – спросила Мелли.

– Да!

– В кроватке?

– Да, в кроватке! Но сначала, Дина, пройдись по нему щеткой.

Матушка поднялась, взяла в углу возле очага свою нарядную черную шаль и повязала ее на плечи. Давин уже ждал, держа наготове ее теплый зимний плащ.

– Холодно, – произнес он. – Переночуй там, коли не распогодится. Мы справимся сами.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Знаю, что вы справитесь. Но нынче мне, пожалуй, больше всего хочется поскорее вернуться домой!

Она обняла его, и я увидела, что он уже одного с ней роста. С такими же золотисто-каштановыми волосами, такой же статный. Да и узкие кисти рук и ноги у Давина похожи на мамины, такие же тонкие и хрупкие, почти как у феи.

Мне казалось, что мы с Мелли более квадратные и неуклюжие. Матушка называла это – «здоровьем» и говорила, что в нас есть сила и крепкое земное начало. Однако же ныне мне хотелось бы походить на лесную фею, как и она. Да и кто, собственно говоря, определил, что волосы мои должны были черными и жесткими, словно хвост вороного? Если уж мне дано непременно унаследовать ее проклятый дар, почему ему не сопутствует хоть капелька ее красоты?

– Спокойной ночи, малышка, сокровище мое! – молвила матушка и поцеловала Мелли в щечку.

Мелли, протянув липкую от меда ручонку, обняла ее за шею. Она долго не отпускала маму. Но даже Мелли знала, что не стоит хныкать, все равно не поможет.

– Сразу же поезжай домой, – произнесла она с набитым печеным яблоком и медом ротиком. – И побыстрее!

– Так же быстро, как бежит Звездочка! – пообещала, улыбнувшись, мама. – Спокойной ночи, Дина!

Она обняла меня, и я ощутила, что она совсем немножко, едва заметно, дрожит. Я глянула на грамоту, которую она по-прежнему не выпускала из рук.

– Худо дело? – спросила я, да так тихо, чтобы не расслышала Мелли.

– Похоже, что худо. Но поглядим!..

– Поехать с тобой? Сдается мне… теперь, когда я твоя ученица и все такое…

Она покачала головой:

– Нет! Тебе и так нелегко пришлось нынче! А я позволю тебе начать, когда дело будет полегче… не такое серьезное, как это. – Она поцеловала мои волосы. – Позаботьтесь друг о дружке.

Страшила вилял хвостом и скулил, упрашивая взять его с собой. Но она, приподняв его морду, заглянула в золотистые глаза.

– Оставайся здесь! – наказала она. – И стереги моих детей!

Наш огромный пес заскулил снова, его хвост перестал вилять и расслабленно повис. Но он даже не попытался припустить за матушкой, когда человек из Дунарка открыл дверь. Тот пропустил маму вперед, а затем последовал за ней в дождливый вечерний мрак.

Мы смыли клейкий мед, перепачкавший личико и пальчики Мелли, помогли ей почистить зубки, убрать налипшие зернышки от малинового варенья и заставили ее прополоскать рот водой с мятой. Пока Давин рассказывал сестренке о Зимнем Драконе, я расчесала щеткой Страшилу. Мелли уснула вместе с псом, пристроившимся в изножье кроватки, стоявшей в боковушке, а мы с Давином долго бодрствовали и болтали. В конце концов я все-таки рассказала ему про Силлу.

– Силла – глупая гусыня! – твердо и выразительно заявил он. – Ты заставила ее хотя бы чуточку постыдиться своих поступков, и это только к добру! Даже братьям ее кажется, что с ней порой нелегко.

Обычно я радовалась тому, что Давин мой старший брат. Но только когда он не дразнил меня и не заводил со мной споров. В тот вечер, когда матушка уехала, а на дворе все время дул ветер и лил дождь, было так необычайно славно и надежно, что дома есть брат, что ему пятнадцать лет и он почти взрослый.

Когда огонь в очаге догорел, превратившись в серые и красные уголья, мы, ради тепла и чтобы не разлучаться, легли спать в той же боковушке, где и Мелли со Страшилой.

Я лежала в темноте, прислушиваясь к постепенно утихавшему шуму ветра. Дождь, барабанивший по крыше и ставням, также смолк. «Если будет вёдро, матушка вернется обратно уже нынче ночью», – подумала я как раз перед тем, как заснуть.

Но когда наутро мы проснулись, ее все еще не было.

Человек по имени Дракан

Наутро мы встали, пытаясь сделать вид, будто все точь-в-точь как обычно. Давин вышел из дома и открыл ставни. Небо по-прежнему было затянуто тучами, но вообще-то распогодилось. Поработав насосом во дворе, я принесла воду, разожгла огонь в очаге и сварила овсяную кашу. Мелли захотела каши с медом.

– Ты наелась меду вчера, – сказала я. – Станешь еще огромным толстым медвяным медвежонком, пожирателем меда.

– Я не толстая, – возразила она. – Я только красивая!

Что правда то правда! Красота, и нежность, и сияние овевали неуклюжесть Мелли, словно оперение голубки или меховая шубка котенка. Волосы ее, блестящие и гладкие, такие же золотисто-каштановые, как у матери и Давина, пожалуй, лишь чуточку более рыжие. Как уже упоминалось, у меня – единственной из всей семьи – волосы были черные, как хвост вороного жеребца.

– Может статься, и так, – сказала я. – Но ведь надобно оставить меду, чтоб его хватило на всю зиму.

– Матушка всегда дает мне полную ложку!

– Это неправда… – начала было я, но Давин прервал меня.

– Пусть уж ест этот мед, – сказал он, поглядывая из окна на дорогу.

– Давин…

– Прекрати… не будь так строга с ней, Дина!

– Дело не в этом…

– Я покосилась на его усталое лицо. Он, но своему обыкновению, скрестил руки на груди, словно озяб.

– Что с тобой?

– Со мной все хорошо! Но я голоден. Каша скоро будет готова?

Я знала, что он беспокоится о маме. Но сделала вид, будто ничего не происходит, и разложила овсяную кашу по плошкам, добавив в плошку Мелли большую ложку меда.

– А дождик еще ночью прекратился, – тихонько сказала я Давину.

– Да, – ответил он. – Да и ветра больше нет!.. Наши взгляды встретились над кухонным столом, но мы больше не произнесли ни слова.

– Вот, – сказала я, протягивая Давину ложку меда. – Верно, нам всем троим не помешает немного сладкого.

К обеду сквозь тучи прорвалось солнце, а матушки все еще не было. Мы задали корму козам, курам, голубям и кроликам, подобрали все яблоки, что сбило ветром с фруктовых деревьев в саду за домом.

Мой зимний плащ почти высох, запах сыворотки чувствовался едва-едва.

– Где матушка? – спросила Мелли. – Почему ее так долго нет?

– Не знаю, Мелли! Мелли легонько захныкала:

– Я боюсь… Где матушка?

– Знаешь что, – сказала я, беря ее ручонку в свою, – Давин пойдет сейчас с тобой к Рикерту Кузнецу и к его жене Эллин. И ты сможешь поиграть с Саль и Тенной, пока не вернется мама.

Мелли просияла:

– А Эллин испечет пряник?

– Может быть. – Я не стала ее разочаровывать. – Во всяком случае, печет она частенько, верно?

Жена кузнеца питала слабость к Мелли и к ее большим зеленым глазам.

– А ты не пойдешь с нами? – спросил Давин. Я покачала головой:

– Лучше одному из нас остаться здесь, да и вам будет полегче, если я не пойду туда.

– Рикерт Кузнец тебя вовсе не боится, – возразил мой старший брат.

– Может, и не боится, это так. Но никогда не глядит мне прямо в глаза. Да и… после вчерашнего, может, разумнее мне некоторое время держаться подальше от селения.

– Но это ничего не изменит, – огорченно бросил он, явно раздраженный.

– Пожалуй, – согласилась я. – Но я все равно останусь здесь.

Когда Давин и Мелли скрылись за углом курятника, я принесла корзинку с яблоками, села на скамейку перед дровяным сараем и стала очищать с них кожуру. Солнечный свет и запах фруктов привлекли золотисто-черных ос, голодных и злобных, заставив их роиться вокруг меня. И всякий раз, когда я брала яблоко, приходилось смотреть в оба.

Куры примчались с быстротой стрелы и принялись кудахтать, клюя очистки, а заодно и драться за кожуру.

Страшила улегся на освещенное солнцем местечко возле скамьи, тяжко вздохнул и опустил голову на передние лапы. Когда он был щенком, нам никак не удавалось заставить его прекратить охоту за осами и пчелами, но после того, как песика три-четыре раза ужалили, он усвоил урок. Внезапно Страшила поднял голову и тявкнул.

Я глянула за угол курятника. Давин еще не мог вернуться. Но тут с дороги донесся стук копыт, и у меня стало так легко на душе. Матушка снова дома!

Пес вскочил и зарычал. Потом начал оглушительно громко и гневно лаять, так что испуганные куры, хлопая крыльями, разбежались в разные стороны.

Чувство облегчения сразу испарилось. Страшила был не из тех собак, что часто лают попусту. И никогда, ни при каких обстоятельствах, он не стал бы облаивать мою мать и Звездочку. Стало быть, ехал кто-то чужой. Быть может, случайный всадник, направлявшийся к Березовой гряде или наверх, в Высокогорье.

На дороге показался рослый вороной лошак. В седле сидел высокий всадник, выглядевший также довольно мрачно в своих черных кожаных одеждах, с накинутым сверху темно-синим плащом. Всадник придержал коня и бросил взгляд на Страшилу, продолжавшего бешено лаять. Затем, повернув голову, глянул на меня.

– Это усадьба Пробуждающей Совесть? – спросил он. Вороной фыркнул на Страшилу и предупреждающе ударил о землю передней ногой, да так, что от кованного железом копыта только искры полетели.

– Да! – Я поднялась, стряхнув с передника остатки яблок. – Но сейчас ее нет дома.

– Я знаю, – подтвердил он, слегка дернув поводья. Вороной прекратил бить копытом, но я на всякий случай ухватила пса за ошейник. – Но, полагаю, ты ее дочь?

– Да. Дина Тонерре!

Он торопливо спешился и сделал несколько шагов мне навстречу. Страшила оскалил зубы и дернулся так, что я едва сумела удержаться на ногах.

– Сидеть! – прошипела я, приговаривая: – Спокойно! Сидеть!

Пес неохотно уселся на землю. Все его длинное серое собачье туловище было напряжено и билось мелкой дрожью. Почему он так встревожен? Уж не потому ли, что матери нет дома?

Чужак постоял и поглядел немного на оскал зубов Страшилы. Затем снова перевел взгляд на меня. И хотя он стоял совсем близко, посмотрел мне прямо в глаза.

Во мне что-то непривычно дрогнуло. Глаза его были синими, темно-синими, будто вечернее небо. Холодное ясное вечернее небо. А встретившись с моими, они не метнулись в сторону, избегая моего взгляда. «Тот, кто глянет открыто в глаза Пробуждающей Совесть, – человек совершенно особый, – говорила матушка. – Это самый лучший друг, какой тебе когда-либо может встретиться».

Означало ли это, что чужак был другом? Или мог стать им? Внезапно я взглянула на него с особым интересом. Бороды у него не было, не было даже усов, в отличие от большинства знакомых мне мужчин. Лицо его было совершенно гладким, почти как у ребенка. Все в нем казалось тонким, узким – и нос, и губы, и подбородок.

Было трудно определить, сколько ему лет..: ведь даже кожа его была по-детски гладкой… Но в выражении лица и глаз крылось нечто заставлявшее воспринимать его как человека гораздо более старшего, нежели, к примеру, Давин или Торк, старший мельников сын.

– У меня весточка от твоей матери, Дина, – сказал он. – Ей нужна твоя помощь!

Холодок предчувствия, возникший у меня, когда утром за столом мы с Давином посмотрели друг на друга, внезапно вернулся – да сильнее, чем прежде.

– Зачем? – спросила я, и голос мой прозвучал тихо, одиноко и испуганно.

– Лучше пусть она сама расскажет тебе, – произнес он. – Но если ты не побоишься ехать верхом на таком огромном коне, я могу сразу взять тебя с собой. А ты ведь не боишься?

– Нет, – ответила я, хотя вороной был крупнее, нежели любой другой конь, на котором мне когда-либо доводилось сидеть. – Но я должна оставить весточку брату.

– Брату? А где же он?

– У кузнеца. И скоро должен вернуться.

Я вовсе не собиралась отказываться ехать с ним, несмотря на то что он чужак, а Страшила ворчал на него. Я доверилась ему. Да и как могло быть иначе, раз он, стоя тут, смотрел мне в глаза так, как, вообще-то, могли смотреть только мои родные? Да и матушка, возможно, решила, что должно начать мое ученичество в Дунарке, что бы там ни стряслось.

Я заперла пса в кухне. Как только я впустила его в дом, он снова залаял, подпрыгивая и упираясь лапами в дверь. Не помогло даже то, что я шикнула на него. Помыв руки под струей из насоса на дворе, я отерла их о передник и вошла в дом, собираясь оставить весточку Давину.

Пишу я красиво. Так красиво, что мама иногда дозволяет мне надписывать наклейки для тех сосудов, горшочков и бутылей, что стоят в прачечной. А это немаловажно, коли там написано не только «валериана» или «зверобой»… Кое-какие снадобья, которыми пользует матушка, – опасны, если давать их не в тех дозах и не от той хвори.

– Куда поедем? – крикнула я чужаку, по-прежнему поджидавшему меня во дворе со своим лошаком. – В Дунарк?

– Да, – подтвердил он. – В Дунарк!

Вот я и написала Давину, что, дескать, пришла весточка из Дунарка, что матушка все еще там и ей понадобилась моя помощь. Может, лучше им с Мелли переночевать нынче у кузнеца. «С любовью и приветом. Дина». Сложив записку, я надписала сверху «Давипу» и положила ее на кухонный стол, где не заметить ее было никак нельзя.

Затем, взяв свой свежевыстиранный плащ, я приказала Страшиле: «На место!» – и снова вышла на двор.

Вороной выглядел ужасно огромным, но чужак поднял меня, словно перышко, и усадил перед собой, так что я села боком, свесив ноги, словно знатные дамы. Это, само собой разумеется, было куда красивее, чем задирать юбки, чтобы усесться верхом, по-мужски, как я делала обычно, но также и куда труднее. Мне все время казалось, что я вот-вот соскользну вниз и упаду. Но всадник, крепко поддерживая меня, легко направлял коня свободной рукой.

– Я по-прежнему не знаю, как тебя зовут, – чуточку взволнованно сказала я.

– Дракон! – только и ответил он, не утруждая себя объяснением, имя это или фамилия. Потом он пустил коня легким галопом, и все мои мысли сосредоточились на том, чтобы удержаться в седле. Но даже когда мы миновали изрядный кусок пути, до меня все еще доносился лай.

Драконий двор

Некогда Дунарк был старинной крепостью, что мало-помалу превратилась в город. Он стоял на гигантском утесе, высоко вздымавшемся над простиравшейся вокруг плоской равниной… Словно какой-то великан веселился, разбрасывая горные пики посреди речной долины.

В реках, во внутренних озерах и на песчаных отмелях, да и в море, обозначившемся на горизонте, засверкало позднее послеполуденное солнце. Но утес, где высился Дунарк – черный четырехугольник с заостренными углами, – явно навевал ужас.

– Ты бывала здесь раньше? – спросил Дракан, хранивший молчание во время всего пути.

– Один раз, – ответила я. – Вместе с матушкой. Но тогда мы вошли вон в те ворота!

Я показала на Восточные врата, к которым подъезжали все, кто следовал по проселочной дороге, ведущей в город.

– Мы скачем к другим воротам, так скорее!

Он направил быстроногого вороного чуть в сторону от проселочной дороги, и немного погодя мы оказались на узкой тропе, можно сказать тропке. Вороному не раз пришлось переходить вброд каналы и мелководные озера, так как мостов здесь не было.

Я понадеялась, что обходной путь Дракана и вправду окажется покороче, ведь я жаждала встать наконец на собственные ноги. У меня болел бок, да и спина тоже ныла оттого, что я долго ехала верхом на коне.

Ворота Дракана были куда меньше Восточных. И вообще было заметно, что ими пользовались не так уж часто. Крапива и репейник вплотную подступали к тропе, а когда страж отворил ворота, петли створок заскрежетали. Он коротко приветствовал Дракана и затворил за нами ворота.

– Все спокойно? – спросил Дракан.

– Да, пока спокойно!

Дракан кивнул и, пришпорив вороного, пустил его по узкому проходу меж древними осыпающимися стенами крепости. Было так тесно, что носки моих сапожек порой задевали стены, а кое-где дорога была застроена так, что превращалась в туннель.

Это пришлось мне не по вкусу. Казалось, будто мы заперты среди стен замка, и я никак не могла понять, почему вороной переносит все это так спокойно. Ведь лошади, несмотря ни на что, благоденствуют на открытой местности, а не в узких и тесных проходах. Но даже когда небо раскидывалось высоким куполом, даже если послеполуденное солнце заливало зубцы могучих стен, оно не проникало сюда. Здесь было мрачно, сыро и холодно. Однако тропа, постоянно извиваясь и поворачиваясь в разные стороны, тянулась ввысь к утесу, где стояли замок и город Дунарк.

Когда я впервые побывала там с матушкой, я была еще робкой, боязливой малявкой, я не привыкла к такой толчее, к такому скоплению людей, животных, повозок и торговых лавок, как у Восточных врат. Здесь же все было совершенно иначе: нам не встретилось ни одной живой души, кроме стража у ворот. Это ни капельки не пришлось мне по нраву. Наоборот!

В конце концов мы подъехали еще к одним воротам. Страж отдал честь Дракану и впустил нас во двор, где я, во всяком случае, ощутила, что могу перевести дух, не натыкаясь то и дело на стены по обе стороны тропы.

Дракан крикнул, к нам вышел какой-то человек и взял поводья вороного. Я с облегчением соскользнула на землю. Одна нога у меня почти совсем онемела, и я не очень уверенно ступала… Правда, Дракан взял меня за руку.

– Сюда, Дина! – сказал он, направив меня к каменной лестнице, которая исчезала где-то внизу и заканчивалась дверью, окованной железом. Оттуда тянулся длинный подземный переход, затем еще одна лестница и новый переход.

«В таком месте, как это, недолго и заблудиться», – подумала я.

Наконец Дракан остановился у решетчатых ворот.

– Подожди здесь минутку, – велел он и, вытащив из-за пояса ключи, отворил ворота. Затем тщательно запер их за собой и скрылся. Я послушно ждала. На дворе стоял удивительный запах – чуточку пахло животными и какой-то гнилью.

Может, мы поблизости от конюшни? Но лошади так не пахнут. Я попыталась заглянуть сквозь решетку, но не разглядела ничего, кроме нескольких решеток далеко впереди да, быть может, блика солнечного света – или же это были только отсветы факелов?

Оттуда донесся звук, будто что-то тяжело шмякнулось о землю, раздалось какое-то чудное тягучее шипение. Но тут вернулся Дракан, он приоткрыл решетчатые ворота. Я заметила, что Дракан вооружился копьем длиннее собственного роста.

– Что это за место? – беспокойно спросила я.

– Драконий двор! – коротко ответил он. – Держись ко мне вплотную, тогда ничего не случится.

– Драконий двор?

В дальних округах ходили слухи о том, что в замке Дунарк есть такой двор! Рассказывали о чешуйчатых чудовищах, что глазом не моргнув запросто пожирали даже взрослых. А одиннадцатилетняя девочка наверняка стала бы для них лакомой закуской.

– Будь спокойна, я привык к драконам. Держись возле меня. Тебе ведь очень хочется увидеть свою мать?

– Да… но разве другой дороги нет? Мы обязательно должны пройти через…

– Да! Идем скорее, я как раз бросил им корм, так что им есть чем заняться кроме нас.

Дракан не дал мне времени для новых возражений. Он так крепко вцепился в мою руку, что не оставалось ничего другого, кроме как идти рядом с ним к следующим зарешеченным воротам.

При виде первого дракона я резко остановилась. Он был вовсе не таким огромным, как я опасалась… в моих дурных снах драконы казались громадными, величиной с дом. Но этот был куда хуже, чем в ночных кошмарах. Этот был наяву. Тварь пониже коня, но почти в три раза длиннее. Чешуйчатый словно змей. Толстые кривые лапы с длинными когтями. Желтые глаза и удлиненная плоская голова. А из пасти свисал ком окровавленного мяса, – некогда задняя нога теленка. Чуть подальше пятеро других чудовищ в клочья раздирали остатки теленка.

И мимо них нам надобно пройти!

– Ну, Дина… Тихо и спокойно! – произнес Дра-кан и зашагал вперед, не выпуская из виду ближайшего дракона.

Тот, разинув пасть, зашипел, и тяжелый затхлый запах метнулся нам навстречу.

Я крепко стиснула руку Дракана, а сердце мое заколотилось так, что я почти ничего не слышала.

Однако же дракон явно не желал выпустить из пасти кусок телятины только лишь ради того, чтобы полакомиться вместо него человечиной. Он застыл на месте, буравя нас своими желтыми глазами, и дал нам пройти мимо, на расстоянии меньшем, чем три драконьи длины.

Никогда ни один звук на свете не казался мне таким прекрасным, как грохот захлопнувшихся за нами решетчатых ворот по другую сторону Драконьего двора.

– Зачем они здесь? – спросила я. – Кому по доброй воле захочется завести таких чудовищ, словно домашних животных?

– А тебе они, что, не по вкусу пришлись? – Дракан стоял, разглядывая ближайшее к нам желтоглазое чудовище. – Разве ты не видишь, что они прекрасны – на свой лад? Сильные, гибкие, да и опасные. И на них можно положиться! Они такие, какие есть! На самом деле не так уж они отличаются от твоего собственного кусачего сторожевого пса у вас дома.

Я негодующе фыркнула:

– Они вообще ни капельки не похожи на Страшилу!

На Страшилу, который любил, когда ему чесали живот и за ушами, на Страшилу, большого, теплого и милого, что спал с нами в боковушке, когда уезжала матушка…

– Не многие могут узреть это, – сказал Дракан, – но чудовищам присуща своя собственная красота. И драконы лучше целой своры сторожевых собак.

Желтоглазое чудовище, тряхнув головой, проглотило свою добычу. Почти четверть теленка, с кожей, копытом и всем прочим, мгновенно скользнула в его пасть. На какой-то миг шея дракона разбухла так, что серо-зеленая чешуя заблестела и словно бы потекла, будто вода.

«Теленок был по крайней мере мертв, – подумала я, – а если тебя глотают живьем?»

– Твоя мама ждет, – напомнил Дракан и строптиво отвернулся от своих «сторожевых псов». – Лучше поторопиться.

Понадобился еще один ключ, чтобы пройти через последние решетчатые ворота. И вот мы уже под темным сводом подвала, куда свет проникал из нескольких отдушин, расположенных высоко-высоко в стене.

В полумраке я мельком разглядела две двери, однако Дракан выбрал каменную лестницу, что вела к третьему дверному проему.

После полумрака подвальных переходов и Драконьего двора в горнице, куда мы вошли, было ослепительно светло. Вечерние солнечные лучи, струившиеся через большое сводчатое окно, превращали стоявшего перед ним человека в темный силуэт, в тень. Но эта тень была мне знакома…

– Матушка!..

Она обернулась. Свет был настолько резким, что я едва могла различить выражение ее лица. Но в резкости ее голоса ошибиться было невозможно.

– Дина! Что здесь делаешь ты?

Кровавые происшествия

Я ничего не понимала. Я одолела долгий путь от Березок до Дунарка. Долгие часы скакала верхом на самом огромном коне, на котором мне когда-либо доводилось сидеть. Прошла через Драконий двор, мимо полдюжины чудовищ, что могли проглотить ребенка со всеми потрохами. Я устала, у меня болел бок, мне было страшно.

И все из-за того, что Дракан сказал, будто мама нуждается в моей помощи. А тут она спрашивает: «Что здесь делаешь ты?» Будто она застигла меня прямехонько на месте преступления – дома на вишневом дереве.

– Ты сказала… он говорил… он сказал, что ты сказала…

У меня заплетался язык. Я чуть не плакала. Но матушка уже не смотрела на меня. Она не спускала глаз с Дракана, словно желая прожечь в нем дыру.

– Что все это значит? – Ее голос был так холоден, почти искрился инеем.

– Я подумал, мы снова немного потолкуем об ужасающем преступлении мессира Никодемуса.

– Я ведь сказала: это не он!

– Можно ли быть абсолютно уверенным в этом? Не перемолвитесь ли вы с ним еще разок?

– Что пользы в этом? Я провела у него многие часы. Я видела каждый тайный закоулок его души. У него есть свои недостатки. Недостатки человеческие! Но этого… чудовищного преступления он не совершал. Клянусь честью Пробуждающей Совесть! Найдите мне другого подозреваемого, и я сделаю все, что в моих силах. Но если вы не можете предъявить мне другого преступника, отпустите меня домой. Дети уже давно меня заждались.

– Мессир Никодемус был застигнут с ножом в руке, кровь жертв была на его руках и одежде. Возможно, он совершил это в хмельном угаре, так что сам не ведал, что творил. Но наверняка это сделал он. Даже если сам этого не помнит.

– Это сделал не он\ Следы преступления остались бы в его душе. Но их там нет!

– Пожалуй, они еще могут проявиться? – Матушка стояла совершенно неподвижно, прямая и опасная, словно направленное в твою сторону копье.

– Что вы имеете в виду, мессир Дракан? – Ее голос прозвучал звонко и резко, будто разбитое стекло.

Услышь Страшила, как она задает вопрос, он, заскулив, заполз бы под кровать.

– Госпожа Тонерре! Все улики против него. Даже если он говорит, что ничего не помнит. Но думаю, Пробуждающая Совесть в силах заставить его вспомнить свою вину.

– Нет, если он не виноват!

– Старик! Четырехлетний мальчик! Женщина и ее не рожденное дитя! Четыре человеческие жизни! Разве так уж странно, что он вообще не желает вспоминать об этом?

– Нельзя заставить вспомнить то, чего ты не совершал. – Матушка была по-прежнему неподвижна, но голос ее звучал уже не так звонко и не напоминал звук разбитого стекла.

– Я был там, когда его схватили. Рассказать, что творилось в опочивальне княгини? Рассказать, сколько раз он нанес ей удары ножом и как? Она не была больше писаной красавицей! Ни следа прежней красы!..

– Замолчи же! – гневно и испуганно воскликнула матушка. – Ребенок… – Она махнула рукой в мою сторону.

– Вы, мадам, правы. Такая история не для детей. Но она была женой моего кузена, моего двоюродного брата. И ее ребенку не удалось избежать «рассказа» об этом. Погибнуть в четыре года! Мне будет очень, очень трудно забыть эту историю… И я хотел бы… – его голос охрип от волнения, – я хотел бы, чтобы монстр вспомнил, какое злодеяние он свершил. Неужели я требую слишком многого?

– Я ведь толкую…

– Да! Я слышал!.. Но если вы, Пробуждающая Совесть, в самом деле столь уверены в своих словах, то вашей дочери, пожалуй, не повредит, ежели она проведет ночь в тюремной камере у этого монстра. Извините! В камере невиновного.

Он с трудом, можно сказать едва, выдавил последнее слово.

Матушка непроизвольно шагнула ко мне, оказавшись между Драканом и мной…

– Так поэтому…

– Да, поэтому я и привез ее сюда. Так легко судить незнакомых, не правда ли? Виновен или невиновен, собственно говоря, вас лично это не касается. Тогда ночью выпустите его из темницы, ведь вы так в нем уверены! Но дозвольте сначала своей дочери побыть с ним наедине одну-единственную ночь.

– Так вы хотите использовать ребенка…

– Она старше сына моего двоюродного брата, останься ребенок в живых!

Повернувшись, он отворил дверь.

– Подумайте об этом, даю вам час, – бросил он через плечо. – Я приду за ответом.

– Подожди! – Схватив его за руку, она заставила Дракана повернуться вновь, так что они оказались лицом к лицу. – И тебе не совестно… – начала было она.

У нее был тот самый взгляд и голос был тот же самый, что прежде заставлял разбойников и убийц корчиться от сознания своей вины и молить о заслуженной каре.

Однако же Дракан встретил ее взгляд открыто, не избегая его.

– Нет, – уверенно ответил он. – Мне не совестно, ни капельки.

Чет и нечет

Дверь хлопнула снова, и мы услыхали шаги Дракана, спускавшегося вниз по лестнице. Куда он направился? Неужто снова пройдет мимо драконов?

– Матушка, а драконы настоящие?

– Драконы?

– Да, там, на Драконьем дворе!

– Вот как… Не знаю, на самом деле я их не видела. Было темно, меня окружала огромная толпа с факелами в руках. Но пахло скверно, и этим людям было беспокойно. Вы пришли этой дорогой? Только вдвоем?

Я кивнула. Ясное дело, вовсе не потому, что не слыхала рассказа Дракана об убитых и о том, кто это сделал. Но драконов-то я видела. Их запах словно поселился в моих ноздрях. Я больше страшилась их, во всяком случае теперь, чем того человека – как же его имя? – а, Никодемус… тот, кого Дракан назвал «монстром».

– Иди сюда. Твоя коса расплелась.

Моя коса вечно расплетается. Так бывает, если волосы у тебя жесткие, как конский хвост. Но прикосновение пальцев матушки было ласковее, чем обычно, она до конца распустила мою длинную толстую косу, а потом стала ее заплетать заново.

– Ты испугалась их? – спросила она.

– Они были просто жуткие. От головы до хвоста покрыты чешуей, словно змеи. И мигом растерзали теленка в клочья.

Матушка обвязала косу кожаным ремешком – так крепко, как только сумела. Я знала, что коса все равно расплетется, может, еще до того, как вернется Дракан. А матушка, стоя за моей спиной, немножко помедлила, прижавшись щекой к моим волосам.

– Ты не бойся, – сказала она. – Дракан в гневе оттого, что я не желаю произнести те слова, которые он жаждет услышать. Но он не сделает тебе ничего дурного. Не посмеет.

– Матушка… он смотрел тебе прямо в глаза. Она вздохнула и обвила меня руками:

– Да. Я, по правде говоря, не знаю, что это значит. Но, во всяком случае, ему не совестно. А мессир Никодемус, тот, кого они считают убийцей… он-то стыдится многого, но вовсе не этого. И он так молод, Дина! Ему лет семнадцать, он чуть постарше Давина! Ни Дракан, ни законники не верят мне, но я убеждена: мессир Никодемус невиновен!

– А кого убили?

– Князя, владетеля этого замка, – старого князя Эбнецера. И его невестку Аделу, вдову его старшего сына, которого полгода назад прикончили разбойники, устроив на него засаду. И еще внука князя – Биана.

– Но зачем кому-то убивать их?

– Мессир Никодемус – младший сын князя Эбнецера. Говорят, мессир хотел жениться на Аделе, ну когда его брат погиб, а князь Эбнецер запретил ему… Говорят, тогда Никодемус напился пьяным и в хмельном угаре убил князя – убил родного отца! А потом и Аделу, так как она не желала выходить за него замуж или не захотела спрятать его у себя… А ее сынка – маленького Биана… может, только потому, что он видел все это. Или потому, что убийца уже не мог остановиться… Возникает довольно страшная картина. Они нашли его в мертвецком похмелье, в бесчувствии, окровавленного, да еще с ножом в руке… Он ничего не помнил и не смог дать каких-либо объяснений. Законник уверен в своей правоте! А я точно так же уверена в своей. Он их не убивал.

Матушка повернула меня к себе, чтобы видеть мое лицо, почти так же, как недавно проделала это с Драканом. Она была бледна, под глазами у нее залегли синеватые тени. Возможно, она вовсе не спала с тех пор, как уехала от нас в дождь и непогоду.

– То, к чему хочет принудить меня Дракан, – ужасно! Заставить человека поверить, что он свершил столь бесчеловечный поступок, если он не… Это было бы злодеянием не менее кошмарным, чем эти страшные убийства. Тебе понятно?

Я кивнула в ответ:

– Но ты смогла бы? Смогла бы заставить его поверить в это?

Лицо ее стало вдруг строгим и холодным.

– Почему ты спрашиваешь?

– Если уж мне суждено быть твоей ученицей, то придется, пожалуй, и выяснить, на что, собственно говоря, способна Пробуждающая Совесть.

– Может, мне и удалось бы это… А может, и не удалось бы… Но я ни за что бы в жизни даже и не попыталась бы. Понимаешь? Я не желаю делать ничего такого, чего потом сама жутко стыдилась бы. Вот поэтому… – Она положила руки мне на плечи. – Дина, ежели его угроза и вправду серьезна, тебе следует набраться мужества и положиться на меня. Никодемус всего лишь большой мальчишка, что стыдится обыденных вещей, – он вовсе не тот монстр, каким они желают его видеть!

Дракан вернулся, когда солнце почти зашло и небо, усеянное рядами облаков за сводчатым окном, стало золотисто-алым. Сначала он немного постоял в дверях, разглядывая мою мать и меня. Мы сидели в оконной нише и играли в «чет и нечет» с несколькими мелкими монетками, что были у нее в плетеном веревочном кошельке.

– Чет! – загадала матушка, словно не замечая, что Дракан уже здесь.

– Нечет! – ответила я, показывая три монетки, зажатые в кулаке.

Похоже, наша игра разгневала его. Отойдя слегка от двери, он резко захлопнул ее.

– Ну? – сказал он.

– Что «ну»? – спросила матушка, и вопрос ее отнюдь не умиротворил его.

– Я жду ответа! Где проведет ночь Дина, дочь Пробуждающей Совесть?

– Надеюсь, дома, в своей кровати. Мессир Дракан, эта комедия, пожалуй, чрезмерно затянулась. Я понимаю весь гнев и ужас, вызванные этим преступлением. Но я исполнила свой долг Пробуждающей Совесть и теперь очень хочу отправиться домой.

– Нет, я не ломаю комедию. Я верю, что нам удастся осудить его и без участия Пробуждающей Совесть. Однако же хочу, чтоб он знал: он виновен! Дина, подойди ко мне!

Я неуверенно посмотрела на матушку, но в сумерках было трудно прочитать выражение ее лица.

– Оставь девочку в покое! Она ведь ничего дурного не сделала.

– Малыш Биан тем более, – тихим голосом произнес Дракан, положив ладонь на мою руку. – Так что мы пошли. Идем!

Я сопротивлялась. Одно дело – быть мужественной при дневном свете, но теперь, когда надвигалась ночная тьма, я хотела остаться с матерью. Однако у Дракана были другие планы. Одним рывком, таким жестким, что воздух засвистел у меня меж зубами, он поднял меня на ноги.

– Ну? – в своей вопрошающей манере снова произнес Дракан. – С этим можно покончить в любой момент. Одно ваше слово, госпожа Тонерре!

Матушка подняла голову.

– Иди с ним, Дина! – спокойно произнесла она. – Помни, что я говорила. Никодемус тебе ничего дурного не сделает!

Мой страх не проходил. Но вид у матушки был такой гордый и спокойный… И мне захотелось, чтоб она гордилась и мной тоже.

– Не надо так крепко держать меня, мессир, – сказала я как можно холоднее и учтивее. – Я прекрасно могу идти сама.

Матушка улыбнулась. А Дракан будто чем-то подавился. Но он выпустил мою руку, и я, овладев собой, спокойным, размеренным шагом двинулась к двери и вышла, не оглядываясь.

Монстр

Здесь пахло почти так же мерзко, как и у драконов. Он блевал уже много раз, а солома на полу камеры и прежде не была особо чистой.

– Если я буду ночевать здесь, надо бы убрать, – сказала я.

– Дракан говорил… – начал было один из стражей, но тут я поймала его взгляд. И тайно уверовала, что как раз теперь уместно использовать наш дар и матушка не упрекнула бы меня.

– Так не поступают с другим человеком, если в тебе есть хоть капля стыда! – воскликнула я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал точь-в-точь как у матери, когда в ней говорит Пробуждающая Совесть; и, сдается, мне это удалось, по крайней мере отчасти. Страж наклонил голову, не желая больше глядеть на меня.

– Мы вполне можем вымести отсюда солому, – сказал он. – И принести немного воды. Но я не могу вот так – вынь да положь – раздобыть для тебя свежей соломы.

– Воды, ладно! Теплой воды два полных ведра, не меньше. И мыло!

Он кивнул, не поднимая глаз.

– Кармон, принеси сюда метлу! – приказал он одному из стражей. – А вы двое несите воду!

Я все-таки подошла вплотную к решетке камеры и заглянула туда. Мессир Никодемус лежал на кирпичном выступе, который служил нарами.

Он не поднял глаз, даже когда двери отворились и вошел Кармон с метлой. Четверо рослых молодчиков стояли с поднятыми копьями наготове и караулили, покуда Кармон выметал грязную солому из камеры. Но мессир Никодемус даже пальцем не шевельнул.

– А с остальным тебе придется управиться самой, – горько сказал Кармон. – Я задыхаюсь лишь при одном виде этого монстра. Пожалуйте сюда, мадемуазель!

Он поставил ведра, придержал дверь камеры открытой, чтоб я вошла, и насмешливо поклонился, словно я была знатной дамой, приглашенной на званый вечер. Я вошла в камеру, и за мной захлопнулась дверь.

Он лежал на боку, повернувшись к стене. Его рубашка когда-то была сделана из тончайшего красивейшего белого полотна, расшитого золотистыми и синими нитками. Теперь же на одном плече зияла рваная дыра, а ткань была скорее бурой, чем белой. Его длинные темные волосы были частично собраны в «конский хвост». Лицо его я разглядеть не могла.

– Мессир Никодемус? – нерешительно спросила я.

Сначала мне показалось, будто он не слышит меня. Но вот он повернулся и медленно сел. Ему семнадцать лет, говорила матушка; как раз сейчас он выглядел и старше, и вместе с тем моложе. На лице его застыло одновременно горькое и потерянное выражение, а его подбородок, нос и левая скула опухли и были покрыты синяками от побоев. Стражи были к нему жестоки!

– Девочка? – удивленно пробормотал он. – Что ты здесь делаешь? Кто ты?

– Дина Тонерре…

И тут наши взгляды скрестились.

– О боже! – прошептал он, пряча лицо в ладонях. – О боже, неужто все сначала! Девочка, будь добра… будь добра, уйди! Только уйди!

– Я не могу. Они заперли дверь! – Я напряглась, стараясь говорить как можно спокойнее, но голос мой, пожалуй, все-таки чуточку дрожал, совсем немножко… – Я должна… пробыть здесь всю ночь…

Он удивленно поднял глаза, но тут же отвел их в сторону.

– Зачем?

– Это какой-то уговор между матушкой и Драканом.

Для него было так естественно смотреть на того, с кем он говорил, и потому он все время забывал, что ему не хочется смотреть мне в глаза. Но всякий раз, вспоминая об этом, он корчился так, будто у него где-то болело.

– Твоя мать – Пробуждающая Совесть, не правда ли? – спросил он и снова обхватил лицо руками.

– Да.

– У тебя ее глаза.

– Да… я хорошо это знаю.

Тут взгляд мой упал на его руки. Они не дали ему умыться. Подтеки и длинные полоски запекшейся крови все еще оставались на тыльной стороне рук, между пальцами, в складках кожи возле суставов, под ногтями. Они не дали ему умыться. Если матушка права и он невиновен, то… то они принудили его сидеть здесь с окровавленными руками, с кровью его отца… с кровью Аделы и мальчика… Целую ночь и весь день он так и просидел здесь с кровью всех своих мертвых родных на руках.

Вдруг до меня дошло нечто куда более важное, чем чистый пол. Взяв одно ведро, я поставила его перед ним и протянула ему грубый, жестковатый комок мыла, что нам дали.

– Вот, – сказала я, – умойся.

Он чуточку посидел молча. Потом его плечи начали дрожать, и я на какой-то миг испугалась, что он плачет. Он вытянул руки с растопыренными пальцами прямо перед собой, но и руки его тряслись. Однако он заставил себя на долгий миг встретиться со мной взглядом. Глаза его были почти такими же темно-синими, как у Дракана, но белки испещрены красными прожилками, так что при взгляде на Никодемуса становилось тяжко на душе.

– Спасибо, – поблагодарил он. – Не думал я, что дочь Пробуждающей Совесть может быть столь… милосердна.

Он схватил мыло, как голодный хватает кусок хлеба. Он тер и тер ладони, затем стащил с себя рубашку и обмыл лицо и верхнюю часть туловища, даже волосы, хотя уже весь трясся от холода. Его изувеченная грудная клетка потемнела от синяков. Он напоминал Рикерта Кузнеца в тот раз, когда его лягнула огромная ломовая лошадь мельника.

Вытереться было нечем, а прикасаться к запятнанной кровью рубашке ему явно не хотелось. Сняв передник, я дала его ему.

– Спасибо! – поблагодарил он, заставив себя еще раз встретиться со мной взглядом, хотя я видела: это причинило ему боль.

– Ты замерзнешь, – пробормотала я, когда он пинком отшвырнул рубашку как можно дальше в угол камеры.

– Неважно, – ответил он. – Сомневаюсь, что они сохранят мне жизнь так долго, чтобы успеть занедужить.

– Моя матушка сказала им: она знает – ты невиновен!

– Так и сказала? – Он внимательно разглядывал свои руки. – Тогда ей известно больше, чем мне самому…

Он снова поглядел на меня, словно думая, что боль уменьшится, если он будет долго смотреть на меня.

– И как она может называть меня невиновным, когда она знает… – его голос пресекся, но он все же продолжал, – когда она знает все, что я вообще сделал. Да и не сделал тоже. Знает каждый подлый, жалкий и трусливый поступок, который я когда-либо совершил. Тех людей, которым причинил зло. То, чего не посмел… Все то, что отобрал у других, и все то, чего я из скаредности, страха или жадности им не дал… Нет, мадемуазель, я, по правде говоря, вовсе не невиновен! – Он буквально выплюнул эти последние слова, будто у него возник скверный вкус во рту. – Но все же я не думаю, что мог бы… мог бы причинить Аделе какое-либо зло. Да и мальчику Биану, который… Нет, не верю, что я бы смог так обойтись с ними, даже в самом ужасном хмелю!

– Ведь матушка тоже говорит, что ты этого не делал. А она очень редко ошибается!

Его глаза, зиявшие пустотой, не отрывались от чего-то, каких-то невидимых для меня видений, призраков, воспоминаний.

– Не могу вспомнить… – снова произнес он, – сделал ли, нет ли… Но, по правде говоря, трудно забыть, что их кровь оказалась на моих руках…

Я недолго вглядывалась в него.

– Не думаю, чтобы это был ты, – немного погодя сказала я со всей уверенностью, какую только могла выказать.

– Ты – дитя! – произнес он. – А дети думают о людях только самое лучшее. – Взгляд его освободился от пустоты. – Что, собственно говоря, ты делаешь здесь? – продолжал он. – Дракан, что, вовсе сошел с ума?.. Вот так запирать малолетних девчонок в камеру приговоренного к смерти?..

– Ты еще не приговорен! Не приговорен, пока матушка уверяет, что ты невиновен. Однако же… стало быть… я здесь ради этого. Дракан верит, что может заставить ее сказать совсем другое.

– А он может?

Я улыбнулась и покачала головой:

– Он плохо знает мою мать.

Сняв с пояса маленький ножик, я мелко настругала остатки мыла и плеснула воду в другое ведро с мыльной водой. Затем вылила большую часть на пол, а вместо половой щетки воспользовалась метлой. Никодемус подтянул ноги на кирпичные нары и только все смотрел и смотрел… Верно, сын князя, владетеля замка, никогда и не пытался взять в руки половую тряпку.

Сквозь крошечную – прекрошечную отдушину в стене было видно, что на дворе совсем стемнело. В переходе рядом висела масляная лампа, отбрасывавшая в камеру желтоватый мятущийся свет. Можно было расслышать голоса стражей из караульной – у них явно была в разгаре какая-то игра, потому как время от времени звучал то торжествующий вопль, то клятвы, то проклятия или обвинения в мошенничестве, то необычайная радость выигравших.

– Госпожа… – начал было Никодемус.

– Я не очень-то привычна к разным там титулам, – прервала я его. – Зови меня просто Дина, я, во всяком случае, буду знать, что ты обращаешься ко мне.

– Дина, тогда ты тоже должна называть меня Нико. Так зовут меня, то есть так звали меня мои друзья. Но я хотел сказать… тебе незачем сидеть здесь всю ночь напролет. Позови стражей! Я уверен, Дракан хотел лишь… немного припугнуть твою матушку!

Я покачала головой:

– Не думаю, что он так легко сдастся. Да и вообще… коли я кликну стражей сейчас, то… то я проиграла. А я терпеть не могу проигрывать. Кроме того, я тебя не боюсь.

У него вырвался легкий, фыркающий смешок.

– Ну это-то я уже заметил. Но все же… Здесь холодно, неуютно и неудобно. Да еще вдобавок крысы\

Он произнес эти последние слова, будто ожидая, что я начну орать, и подбирать подол, и звать. Быть может, девчонки, которых он знал, вели себя обычно именно так.

– Крысы водятся и у нас дома, в подполе и на конюшне, – спокойно возразила я. – Страшила – это наш пес – ловит их, когда доберется, ведь с ними не так-то легко совладать. А ты замерз куда сильнее меня! – В самом деле, я видела, что его всего трясет. Я сняла с себя плащ. – Вот, возьми! Я знаю, что он слишком мал, но все же ты хоть чуточку согреешься.

– Это не… Я не могу…

– Возьми. Я в любой момент смогу забрать его, когда ты согреешься.

Он взял плащ, который едва прикрыл бы его плечи, если б он только застегнул самую последнюю из трех роговых пуговиц, а плащ доходил мне до колен.

Немного погодя раздались шаги – пришел один из стражей и снял лампу с крюка за дверью.

– Пора спать! – велел он. – И тебе тоже, монстр Никодемус!

– Мне зачем?.. – устало произнес Нико.

– Это придумал Дракан, а не я. Но клянусь тебе, монстр, коли ты хоть пальцем тронешь девчонку, этого ребенка, я…

– Ничего я ей не сделаю!

– Нет, потому как знаешь, что коли сделаешь – я самолично переломаю тебе все кости еще прежде, чем тебя велят обезглавить. Спокойной ночи. Ты, девочка, кликни, коли что! Мы будем прямо в конце перехода.

– Спокойной ночи, караульный. И спасибо! Но это не понадобится!

Он неразборчиво пробормотал что-то и ушел, унося с собой лампу. Камеру окутала кромешная тьма. Сквозь отдушину пробивалась лишь узкая полоска бледного лунного света.

– Я лягу на пол, – предложил Нико. – А ты располагайся на нарах.

– Вздор! Чепуха! – ответила я, пытаясь, чтобы голос мой звучал как у мамы, когда Мелли выводила ее из терпения. – Нам обоим наверняка хватит места на нарах. Да так легче тепло сохранить.

– Как бы не так! Лучше тебе не прикасаться ко мне. – Его голос звучал почти панически.

– Вздор-чепуха! – повторила я. – Ты ведь вовсе не нелюдь какая-нибудь, верно? Ты мне ничего дурного не сделаешь. – И прежде, чем он успел возразить мне, я уселась на нары рядом с ним и слегка прислонилась к его плечу.

Его вздох сменился громким, тяжелым дыханием, сопровождаемым икотой. Может, это случилось из-за темноты. А может, из-за того, что после кровавой резни в покоях Аделы ни один человек дружески не прикасался к нему. Или, быть может, лишь потому, что он не мог больше владеть собой.

Он заплакал так, что весь затрясся, беспомощно и безостановочно, а руки его сомкнулись вокруг меня и держали так крепко, будто я была единственной, кто мог бы спасти его, чтобы он не утонул.

– Не очень-то много в тебе от монстра, – прошептала я. – Как можно тебя бояться?

Немного погодя его плечи перестали содрогаться, дыхание стало более ровным. Но он по-прежнему обвивал меня руками, и было приятно, что тебя так держат после долгого и тревожного дня. Я и сама задышала спокойней, да и сон меня одолевал. Я зевнула. Нико отодвинулся чуть дальше в глубину нар, чтобы я могла лечь поудобнее.

– Удивительно, – пробормотал он в темноту. – Ты – дочь своей матери. И все же… Ее взгляд повергает меня во прах, заставляя чувствовать себя уродом, подлейшим монстром, который когда-либо вообще обретался в юдоли земной. Но ты… – Он тяжко вздохнул. – Ты заставляешь меня почти поверить, что я невиновен.

Фляжка мира

Не знаю, насколько позднее это произошло. Я немножко поспала, хотя лунная полоска на полу, казалось, не слишком сдвинулась за это время. Нико дышал глубоко и спокойно, но я не была уверена, спит ли он.

И вдруг я услыхала снова то, что разбудило меня: звуки шагов. Над стеной за дверью заметался беспокойный свет фонаря.

То был Дракан.

– Нико, – тихо позвал он, – Нико, ты не спишь?

Нико убрал руки с моих плеч, осторожно, чтобы не разбудить меня: он еще не обнаружил, что я уже проснулась. А я, прищурившись, притворилась спящей хитрым лисьим сном, не желая помешать им. Ведь Дракан назвал его «Нико», а Нико говорил, что так его называли друзья.

– Я не сплю! – ответил Никодемус.

– Пробуждающая Совесть по-прежнему твердит, что ты невиновен. Ее ни мытьем, ни катаньем не возьмешь! Вот я и решил: лучше всего… Скоро я и сам не буду знать, что же мне думать. И я спустился вниз, чтобы самому потолковать с тобой.

Нико медленно поднялся на ноги. Сквозь ресницы я могла видеть, что ему это далось нелегко на ночном холоде. Для его избитого тела холод совсем не кстати.

– Спасибо, что пришел, – вполголоса сказал он. – Но мне особо нечего тебе рассказать. Ведь я ничего не помню до той самой минуты, когда ты вместе со стражами колотушками вернул меня к жизни, и я увидел… все это…

– Ну почему же «до той минуты»? Должно быть, у тебя была какая-то причина пойти в покои Аделы…

Нико покачал головой:

– Я в самом деле не знаю. Мартен придумал это дурацкое состязание – бег с бочками, а мы ревели, орали, подбадривая бегущих, и слишком много пили, а я проиграл Эберту три марки серебром и чуть было не разбился насмерть. Ведь я было поверил, что смогу удержать равновесие, стоя на бочке, пока он сидел там, внутри… Но ведь ты был там! Ты сам видел все своими глазами. Может, еще лучше меня!

– Последнее, что я видел, как ты после полудня захватил один из стогов сена и объявил его своим королевством.

– Даже этого мне не вспомнить.

– Ты, сидя, громко и душераздирающе фальшиво пел. А когда Эберт хотел заставить тебя замолчать, ты погнался за ним с вилами. Но потом ты постепенно приутих, захрапел, и мы отнесли тебя в твою опочивальню. Однако же, обретя разум, ты, должно быть, продолжал похмеляться. Там рядом с тобой валялось множество опорожненных бутылок. А потом… поздно вечером ты, должно быть, отправился в покои Аделы… Нико, не иначе как это сделал ты!

– Не могу вспомнить… – прошептал Нико, вцепившись в дверную решетку.

– Попытайся, – холодно и жестко произнес Дракан. – Попытайся. Обычно ты поднимаешься по лестнице западного флигеля – но, должно быть, ты взошел наверх потайным ходом, иначе кто-нибудь да увидел бы тебя, – миновал длинный коридор, постучал в дверь… или как? Что тебе понадобилось у Аделы? Кто тебе открыл дверь? Или ты прямо вошел туда? И почему ты захватил с собой длинный кинжал?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Слона «Скаммсрсм» – датского слова, производного от «зкатте» «усовестить», «устыдить», – в датском языке не существует. Его придумала Лине Кобсрбёль, наделившая матушку Дины и саму девочку уникальным даром. Можно употребить также придуманным русские варианты этого слова – «Совестлица», «Устыда» или «Устыдиица». – Здесь и далее примечания переводчика.

Вернуться