Айзек Азимов
Осколок вселенной

Глава первая
Всего один шаг

За две минуты до того, как исчезнуть навеки с лица знакомой ему Земли, Джозеф Шварц шел по улице уютного чикагского пригорода, повторяя про себя стихи Браунинга.

Это было по-своему странно – встречному человеку вряд ли пришло бы в голову, что Шварц знает наизусть Браунинга. Шварц выглядел в точности таким, каков он и был, то есть удалившийся от дел портной, не получивший, как выражаются современные умники, никакого систематического образования. Но его пытливый ум, поглощая все без разбора путем беспорядочного чтения, собирал крохи знаний там и сям, а цепкая память удерживала их в сознании.

Браунингского «Рабби Бен Эзру», например, он прочел в молодости не единожды и, разумеется, заучил наизусть. Не все ему там было ясно, но в последние годы три начальные строки стали звучать в такт с его сердцем. И в тот день раннего лета тысяча девятьсот сорок девятого года, такой солнечный и яркий, Шварц повторял их про себя, замкнувшись в крепости своего разума:

Пусть мы стареем, но погоди —
Лучшие годы еще впереди.
Ранние годы жизни даны лишь ради них…

Шварц всем своим существом чувствовал истину этих строк. После тяжелой юности в Европе и первых трудных лет в Соединенных Штатах так хорошо было перейти к безмятежной, обеспеченной старости. Имея свой дом и деньги, Шварц вполне мог позволить себе оставить свою работу, что он и сделал. Жена в добром здравии, две дочери удачно выданы замуж, есть внук, утешение лучших последних лет. Что еще человеку нужно?

Правда, была на свете атомная бомба, и повсюду плотоядно поговаривали о третьей мировой войне, но Шварц верил в человека и не хотел думать, что будет еще одна война. Не может быть, чтобы на Земле снова вспыхнуло адское солнце гневного взорванного атома. И Шварц мирно улыбался попадавшимся на дороге детям, в душе желая им поскорее и без лишних мучений проскочить через юность к тем лучшим годам, что еще впереди.

Он переступил через тряпичную куклу, усмехнувшись тому, что она валяется прямо на дороге – этакий бродяжка, которого еще не хватились дома. И не успел он опустить ногу…

На другом конце Чикаго помещался Институт ядерных исследований, сотрудники которого, возможно, тоже верили в человека, но немного стыдились своей веры, поскольку не был еще изобретен прибор, позволяющий точно измерить степень добра и зла в человеческой душе. Как подумаешь – впору молиться, чтобы некие небесные силы запретили этому самому человеку, этому изобретательному мерзавцу, превращать самые интересные и безобидные открытия в смертельное оружие.

А ведь тот же ученый, который без зазрения совести продолжал ядерные исследования, способные привести к гибели половину земного шара, пожертвовал бы собой ради спасения жизни самого ничтожного из своих ближних.

…Внимание доктора Смита привлекло голубое свечение за спиной у химика. Доктор Смит заметил его, проходя мимо полуоткрытой двери. Молодой жизнерадостный химик, посвистывая, встряхивал волюметрическую колбу, в которой раствор уже был доведен до нужного объема. В жидкости лениво плавал, неспешно растворяясь, белый порошок. Вот как будто и все, но тот же инстинкт, который заставил доктора Смита остановиться, толкнул его на дальнейшие действия.

Доктор ворвался в комнату, схватил линейку и смел на пол все, что было на лабораторном столе. Раздалось жуткое шипение расплавленного металла. С носа у доктора Смита сорвалась капля пота.

Молодой химик тупо уставился на бетонный пол, где застывали потеки серебристого металла. От них еще веяло жаром.

– Что случилось? – чуть слышно выговорил он.

Доктор Смит, еще не совсем пришедший в себя, пожал плечами.

– Не знаю, это вы мне скажите. Что вы тут такое делали?

– Да ничего, – промямлил химик. – У меня там лежала проба необработанного урана. А я определял медь в электролите. Не знаю, что могло произойти.

– Что бы это ни было, молодой человек, могу вам сказать одно: я видел свечение вот над этим платиновым тиглем. Тяжелая радиация. Уран, говорите?

– Да, сырой уран, это ведь не опасно? Одно из условий, необходимых для излучения, – это высокая чистота металла, верно? Выдумаете, произошло излучение, сэр? Это же не плутоний, и бомбардировке он не подвергался.

– И масса не была критической, – задумчиво добавил доктор Смит, – по крайней мере, мы такую массу критической не считаем. – Он посмотрел на изъеденную поверхность стола, на его ящики, где обгорела и вздулась краска, на серебристые струйки, растекшиеся по бетонному полу. – Но уран плавится при тысяче восьмистах градусах стоградусной шкалы, а мы не настолько изучили ядерные процессы, чтобы судить о них с уверенностью. Во всяком случае, здесь все, наверно, пропитано рассеянной радиацией. Когда металл остынет, молодой человек, надо бы соскрести его и тщательно проанализировать.

Доктор рассеянно посмотрел по сторонам, потом подошел к дальней стене и с беспокойством стал глядеть в одну точку на высоте своего плеча.

– Что это такое? – заинтересовался доктор Смит. – Это и раньше здесь было?

– Где, сэр? – нервно спросил химик, глядя туда, куда указывал его коллега.

В стене было крохотное отверстие, будто кто-то вбил гвоздь и потом вынул его. Только этот гвоздь, пробив штукатурку и кирпич, прошел стену насквозь, потому что в отверстие проникал дневной свет.

– Никогда не замечал этого раньше, – потряс головой химик. – Правда, и внимания не обращал.

Доктор Смит молча отошел назад, пройдя мимо термостата – прямоугольного ящика из листовой стали. Вода в нем бурлила, мешалка вращалась как безумная, а нагревательные лампы под водой мигали в такт щелчкам ртутного реле.

– А вот это было раньше или нет?

И доктор поскреб ногтем стенку термостата, ту, что пошире. В металле, чуть выше уровня воды, была аккуратная дырочка.

– Нет, сэр, вот этого не было, – широко раскрыл глаза химик. – Ручаюсь, что не было.

– Хм-м. Интересно, на той стороне тоже дырка?

– А чтоб я сдох. Есть дырка, сэр!

– Идите-ка сюда и посмотрите сквозь эти два отверстия. Только сначала закройте термостат. А теперь что вы видите?

Смит приложил палец к отверстию в стене.

– Вижу ваш палец, сэр. Вы его держите на отверстии, да?

Смит не отреагировал на шутку и распорядился со спокойствием, пытаясь скрыть поднимающееся раздражение:

– А теперь посмотрите в другом направлении. Что вы видите?

– Ничего.

– Но ведь там стоял тигель с ураном! Вы смотрите именно на то место, не так ли?

– Кажется, да, сэр, – протянул химик.

Доктор Смит, быстро сверившись с табличкой на все еще открытой двери, отчеканил ледяным голосом:

– Мистер Дженнингс, все, что здесь произошло, совершенно секретно. Вы не должны говорить об этом кому бы то ни было. Понимаете?

– Прекрасно понимаю, сэр!

– Тогда пойдемте отсюда. Пошлем радиационную команду проверить помещение, а нам с вами придется полежать в лазарете.

– Вы думаете, могут быть ожоги? – побледнел химик.

– Там видно будет.

Но радиоактивных ожогов у них не оказалось. Анализ крови был нормальным, и на корнях волос тоже ничего не обнаружили. Тошноту, одолевавшую обоих, сочли психосоматической, а прочие симптомы облучения отсутствовали.

Никто в институте ни тогда, ни в будущем так и не смог объяснить, почему тигель с необработанным ниже критической массы ураном, не подвергавшийся бомбардировке нейтронами, вдруг начал плавиться, излучая зловещий смертоносный свет.

Оставалось только заключить, что в ядерной физике еще немало темных и опасных закоулков.

Однако доктор Смит не смог заставить себя написать в своем рапорте всю правду. Он не упомянул о трех отверстиях в лаборатории. Не упомянул, что ближайшее к тиглю отверстие было едва заметно, второе – чуть пошире, а в отверстие на стене, которое втрое дальше от источника, чем первое, можно было уже просунуть ноготь.

Луч, идущий по прямой, должен был пройти несколько миль, прежде чем кривизна планеты заставит его покинуть поверхность земного шара. К тому времени его диаметр должен был бы достигнуть десяти футов. После этого луч пошел бы в космос, постепенно расширяясь и ослабевая, – чужеродная нить в ткани Вселенной.

Смит никому не рассказывал об этой своей фантазии.

И никому не рассказывал, что на следующий день, все еще лежа в лазарете, он послал за утренними газетами и просмотрел их от первой строки до последней, точно зная, что он ищет.

Ведь в гигантском городе ежедневно исчезает множество людей, однако в этот день никто не прибегал в полицию и не рассказывал, как у него на глазах исчез человек (а может, половина человека?). Во всяком случае, ни о чем таком не сообщалось.

И доктор Смит заставил себя забыть об этой истории.

То, что произошло с Джозефом Шварцем, случилось в промежутке между двумя его шагами. Переступая правой ногой через тряпичную куклу, он вдруг почувствовал, как закружилась голова – будто какой-то вихрь поднял его в воздух и вывернул наизнанку. Когда же он поставил ногу на землю, дыхание остановилось – Шварц скорчился и опустился на траву.

Он долго сидел с закрытыми глазами, не решаясь открыть их.

Так и есть! Он сидел на траве, хотя только что шел по бетону.

И куда подевались дома? Ряды приземистых белых домиков с лужайками? Они все исчезли!

И это совсем не лужайка: трава здесь росла буйная, неухоженная, а вокруг были деревья, много деревьев, которые на горизонте были еще гуще.

Больше всего потрясло Шварца то, что листья на деревьях пожелтели и под рукой он тоже чувствовал сухую хрупкость опавшей листвы. Шварц был городской житель, но мог отличить осень от лета.

Осень! Но ведь он шагнул сюда из июньского дня – свежего, буйствующего зеленью. С этой мыслью Шварц машинально взглянул себе на ноги и вскрикнул. Тряпичная кукла, через которую он переступил, – весть из реального мира!

Ох, нет! Кукла распалась надвое в его дрожащих руках – не разорванная, а аккуратно порезанная посередине. Чудеса! Она была разрезана вдоль, почти до конца туловища, и даже старая пряжа, которой она была набита, так и осталась внутри, только торчали ровно обрезанные нитки.

Потом Шварц заметил, что носок его левого ботинка как-то странно блестит, и, не выпуская из рук куклы, задрал ботинок на поднятое колено другой ноги. Рант подошвы как ножом обрезало, но ни один нож и ни один сапожник на свете не могли бы сделать вот так. Невероятно гладкий свежий срез блестел жидким блеском.

Смятение, поднимаясь вдоль позвоночника, наконец достигло мозга, и Шварц застыл от ужаса.

И заговорил сам с собой, чтобы услышать свой голос и хоть на что-то опереться в этом перевернутом мире. Голос был тихий, напряженный и перепуганный.

– Во-первых, я не сумасшедший. Я чувствую себя точно так же, как всегда… Если б я и раньше был сумасшедший, я ведь знал бы об этом? Или нет? – Шварц подавил нахлынувшую было истерию. – Тут что-то другое. Может, это сон? Как определить, сон это или нет? – Он ущипнул себя и почувствовал боль, но остался недоволен. – Может ведь и присниться, будто я чувствую боль. Это не доказательство.

Шварц в отчаянии посмотрел по сторонам. Разве сон может быть таким четким, таким подробным, таким продолжительным? Он где-то читал, что сны длятся в среднем не более пяти секунд и вызываются легкими раздражителями, влияющими на спящего. Кажущаяся продолжительность сна – это иллюзия.

Ничего себе утешение! Шварц отдернул рукав и посмотрел на часы. Секундная стрелка все время двигалась. Если это сон, то пять секунд растянулись до бесконечности. Шварц бессознательно отер со лба холодный пот.

– А может, это амнезия?..

Не ответив себе на вопрос, он медленно закрыл лицо руками.

Может, когда он занес ногу над куклой, его память вылетела из того накатанного, хорошо смазанного желобка, по которому так долго и послушно двигалась? И через три месяца, осенью – а может, через год и три месяца, или десять лет и три месяца – вернулась к нему в этом незнакомом месте? Казалось бы, всего один шаг, и вот на тебе… Где же он тогда был в промежутке и что делал?

– Нет! – вырвалось у него. – Не может этого быть.

На нем была та же рубашка, которую он надел сегодня утром – в тот отрезок времени, что считал сегодняшним утром, – и эта рубашка была свежая.

Шварц вспомнил еще кое о чем, полез в карман пиджака, достал оттуда яблоко и надкусил его. Яблоко было сочное и еще сохранило прохладу – два часа назад Шварц взял его из холодильника, Два часа назад по его отсчету.

И как же быть с тряпичной куклой? Шварц почувствовал, что сходит с катушек. Нет, это все-таки сон… или он не в своем уме.

Только теперь до него дошло, что время дня тоже сдвинулось. Близился вечер, насколько возможно было судить по удлинившимся теням. Шварца вдруг охватил холод от окружающей его тишины и безлюдия.

Он мгновенно вскочил с земли. Первым делом нужно найти людей – хоть кого-нибудь. А заодно и жилье. Значит, надо искать дорогу.

И Шварц инстинктивно повернул туда, где деревья были пореже.

Вечерняя прохлада забиралась под пиджак, а кроны деревьев становились сумрачными и зловещими, когда он вышел на узкую полосу, мощенную укатанным щебнем, и устремился по ней, чуть не рыдая от облегчения и наслаждаясь тем, что ступает по твердой поверхности. Но дорога была пуста, куда ни посмотри, и у Шварца вновь сжалось сердце. Он надеялся на какую-нибудь машину, которую можно остановить и спросить водителя – в нетерпении он даже произнес это вслух: «Вы, случайно, не а Чикаго едете?»

А если это совсем не окрестности Чикаго? Тогда в любой город, лишь бы там был телефон. У Шварца с собой было всего четыре доллара и тридцать семь центов, но ведь можно обратиться в полицию…

И Шварц все шел и шел по середине дороги, поглядывая то вперед, то назад и не замечая, что солнце садится, и появляются первые звезды.

Ни одной машины! И становится совсем темно.

Увидев слева на горизонте какое-то сияние, Шварц решил, что у него опять помутилось в голове. Небо в просветах между деревьями светилось холодным голубым огнем. Ничего похожего на дрожащий красный отсвет, который, по мнению Шварца, мог бы быть отражением лесного пожара – это было слабое, призрачное свечение. Щебень под ногами у Шварца тоже вспыхнул слабым светом. Шварц нагнулся и потрогал его – щебень на ощупь был как щебень, но все-таки чуть-чуть светился.

И Шварц, сам не зная зачем, вдруг бросился бежать, глухо и неровно топоча по дороге. Заметив, что все еще сжимает в руке порезанную куклу, он в бешенстве отшвырнул ее от себя. Злобная издевка, напоминающая о рухнувшей жизни…

Потом он в панике спохватился: все-таки кукла может доказать, что он не сумасшедший, зря он ее выбросил. И стал ползать по земле, пока не нашел ее – темное пятнышко на чуть мерцающей дороге. Из нее торчали нитки, и Шварц рассеянно затолкал их обратно.

И снова пошел вперед, сказав себе: нечего бегать, не; молоденький.

Жутко проголодался, а когда увидел в темноте огонек, поначалу испугался, но ненадолго.

Жилье, люди!

Шварц заорал, однако ему никто не ответил. И все же это был дом – светлая точка в кромешной жути последних часов. Шварц свернул с дороги и пошел напролом, прыгая через канавы, натыкаясь на деревья и продираясь через кусты. Потом перешел через ручей.

Странное дело – ручей тоже слабо светился, фосфоресцируя в темноте. Но Шварц отметил это лишь краем сознания.

Он подошел к дому и потрогал твердую белую стену. Это был не камень, не кирпич и не дерево, но Шварца это сейчас не волновало. Материал был похож на толстый фаянс. Впрочем, какая разница? Шварцу нужна была дверь, он нашел ее и, не видя звонка, стал бить в нее ногами и вопить, точно демон.

Он услышал какие-то шорохи внутри, услышал блаженную музыку человеческого голоса и снова завопил:

– Эй, люди!

Дверь, как видно, хорошо смазанная, со слабым шорохом открылась. На пороге появилась встревоженная женщина, высокая и жилистая. Позади нее маячила сухопарая фигура мрачного мужчины в рабочей одежде. Нет, не в рабочей. Шварц просто никогда не видел такой одежды, но она чем-то напомнила ему рабочую спецовку.

Анализировать было некогда. И эти люди, и их одежда казались ему прекрасными – лучшие друзья не могли быть ему милее в эту минуту.

Женщина произнесла что-то певучим, но строгим голосом, и Шварц ухватился за косяк, чтобы не упасть. Он беспомощно пошевелил губами, и липкий, глубоко запрятанный в нем страх ожил, прервал дыхание и стиснул сердце.

Женщина говорила на неизвестном ему языке.

Глава вторая
Что делать с незнакомцем?

В тот вечер Лоа Марен и ее флегматичный муж Арбин играли в карты. Старик в инвалидном кресле сердито зашуршал газетой из своего угла и позвал:

– Арбин!

Арбин ответил не сразу – он обдумывал свой ход, выравнивая веер карт. Приняв решение, он рассеянно откликнулся:

– Чего тебе, Грю?

Седоголовый Грю свирепо глянул на зятя поверх газеты и снова зашуршал. Шуршанием он облегчал себе душу. Если тебя переполняет энергия, а ты прикован к инвалидному креслу и вместо ног у тебя две сухих палки, то надо же как-то, черт возьми, выражать свои чувства? Грю выражал их с помощью газеты. Он ею шуршал, жестикулировал, а то и хлопал по чему попало.

Грю знал, что повсюду, кроме Земли, текущие новости снимаются на микропленку, которую можно потом заправить в обычный книжный проектор, и презрительно ухмылялся про себя, считая подобное новшество упадочным и дегенеративным.

– Читал – на Землю археологическую экспедицию посылают? – спросил он зятя.

– Нет, не читал, – спокойно ответил Арбин.

Это и так было ясно – газеты, кроме старика, никто еще не видел, а от видео семья в прошлом году отказалась. Вопрос Грю был своего рода гамбитом, начинающим партию.

– Посылают. Да еще за счет Империи. Как тебе это нравится? – И Грю начал читать, почему-то запинаясь на каждом слове, как большинство людей, читающих вслух: – «Бел Арвардан, старший научный сотрудник Имперского археологического института, заявил в интервью, данном «Галактик Пресс», что многого ожидает от археологических изысканий на планете Земля, расположенной на окраине сектора Сириуса (см. карту). “Земля, – сказал Арвардан, – с ее архаической культурой и уникальной экологией, представляет собой пример извращенной цивилизации, которой наши социологи слишком долго пренебрегали, рассматривая Землю лишь как трудный для управления объект. Я твердо уверен, что через год-другой в наших устоявшихся фундаментальных концепциях о социальной эволюции и истории человечества произойдут революционные изменения”». И так далее, и так далее, – закончил Грю.

Арбин, слушавший краем уха, пробормотал:

– Почему это у нас извращенная цивилизация?

Лоа, которая совсем не слушала, напомнила мужу:

– Твой ход, Арбин.

– Спросил бы лучше, с чего «Трибьюн» это напечатала? Ты же знаешь, они и за миллион имперских кредиток не стали бы печатать сообщение «Галактик. Пресс» без особой на то причины. – Не дождавшись ответа, Грю продолжал; – Так вот, они сделали на этом передовицу. На всю полосу размахнулись, все кости перемыли несчастному Арвардану, Человек собирается сюда в научных целях, а они из кожи лезут, чтобы ему помешать. Поглядите только, какую демагогию они там развел». – Он потряс газетой. – Читайте же! Что ж вы не читаете?

Лоа отложила карты, плотно сжав свои тонкие губы.

– Отец, у нас был тяжелый день, может быть, отдохнем от политики? Отложим ее на потом? Прошу тебя, отец.

– «Прошу тебя, отец! Прошу тебя, отец!» – нахмурясь, передразнил ее Грю. – Видно, вам здорово надоел старый отец, раз вам жалко перемолвиться с ним парой слов о событиях дня. Понятно, что я вам мешаю: сижу тут в углу, а вам приходится работать за троих, А кто виноват? Я сильный. Я хочу работать. И вы знаете, что мои ноги можно вылечить, как новые были бы. – Грю звонко, с размаху хлопнул себя ладонями по ногам: звук он слышал, но ничего не чувствовал. – А не могу я их вылечить только потому, что я слишком стар и меня уже не стоит лечить. Как же не извращенная цивилизация? Как иначе назвать мир, где человек хочет работать, а ему не дают? Господи, пора уж нам перестать бубнить о своих «особенностях». Не особенности это, а вывихи! – Грю махал руками, весь багровый от гнева.

Арбин встал я крепко взял старика за плечо.

– Ну, чего ты так раскипятился, Грю? Когда ты дочитаешь газету, я прочту передовицу.

– Раз ты с ними согласен, что толку читать? Вы, молодые, все какие-то бесхребетные: блюстители вами вертят, как хотят.

– Тише, отец, – резко сказала Лов. – Не надо об этом. – И прислушалась, сама не зная к чему. Арбина тоже будто что кольнуло, как всегда при упоминании Общества Блюстителей Старины. Опасно вести такие речи, как Грю: насмехаться над древней культурой Земли и тому подобное. Это же чистой воды ассимилянтизм. Тьфу, до чего мерзкое слово, даже когда произносишь его про себя. Во дни молодости Грю все болтали об отходе от старых обычаев, но сейчас не те времена. Грю следовало бы это понимать, да он и понимает, только нелегко вести себя рассудительно, когда ты прикован к инвалидному креслу и тебе остается одно: считать дни до следующей переписи.

Грю, не разделявший беспокойства дочери и зятя, все же умолк. После вспышки он успокоился, и газетный шрифт стал расплываться у него перед глазами. Не успев подвергнуть дотошному разбору спортивную страницу, он уронил голову на грудь и тихо захрапел, а газета выпала у него из рук, прошуршав на этот раз самостоятельно.

– Может, мы плохо к нему относимся? – тревожно шепнула Лоа. – Тяжело так жить такому человеку, как отец. По сравнению с его прежней жизнью это все равно что умереть.

– Жизнь, какую ни на есть, не сравнить со смертью, Лоа. У Грю остались его газеты и его книги. Не обращай внимания. Ему только на пользу немного погорячиться. Теперь он на пару дней уймется и будет доволен.

Арбин снова разобрал свои карты и только собрался пойти, как в дверь забарабанили и раздались какие-то неразборчивые хриплые вопли. Арбин отдернул руку, а Лоа в испуге, с дрожащими губами уставилась на мужа.

– Убери отсюда Грю, – скомандовал Арбин. – Быстро!

Лоа взялась за спинку кресла, успокоительно нашептывая что-то старику, но тот вздрогнул и проснулся, как только его сдвинули с места. Выпрямившись, он машинально схватился за газету и раздраженно, отнюдь не шепотом, спросил:

– В чем дело?

– Ш-ш. Все в порядке, – уклончиво ответила Лоа, выкатывая кресло в другую комнату.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, не сводя испуганных глаз с мужа и бурно дыша плоской грудью. Стук раздался снова…

Открывая дверь, они встали рядом, будто ища друг у друга защиты, и неприветливо встретили маленького толстого человечка, который слабо улыбался им.

– Что вам угодно? – с церемонной учтивостью спросила Лоа и тут же отпрянула: человек покачнулся и вытянул руку вперед, чтобы не упасть.

– Больной он, что ли? – растерялся Арбин. – Ну-ка, помоги мне завести его в дом.

Несколько часов спустя, когда супруги готовились ко сну, Лоа сказала:

– Арбин…

– Что?

– А это не опасно?

– Что не опасно? – переспросил он, будто не понимая.

– Ну, то, что мы взяли этого человека в дом. Кто он такой?

– А я почем знаю? – буркнул муж. – Не могли же мы отказать в приюте больному человеку. Завтра, если он не предъявит удостоверения, сообщим в ближайший отдел безопасности, и дело с концом.

Он отвернулся, явно не желая продолжать разговор. Но тонкий голос жены не давал ему покоя.

– А ты не думаешь, что он агент Общества Блюстителей? И пришел из-за Грю?

– Из-за того, что Грю говорил вечером? Ну, это просто глупо, не стоит и обсуждать.

– Сам знаешь, я не о том говорю. Мы уже два года нелегально содержим Грю и тем нарушаем самый строгий из Наказов.

– Ничего плохого мы не делаем. Мы же выполняем норму, хотя она рассчитана на троих работников? С чего тогда нас подозревать? Мы Грю даже из дому не выпускаем.

– Их могло навести на след инвалидное кресло. Тебе ведь пришлось покупать и мотор, и другие детали.

– Да не начинай ты снова, Лоа, Я тысячу раз объяснял, что покупал только стандартное кухонное оборудование. И какой смысл Братству посылать сюда тайного агента? Думаешь, они стали бы так изощряться из-за несчастного старого инвалида, как будто не могут прийти днем с ордером на обыск? Подумай сама.

– Ну, тогда, Арбин, – вдруг загорелась Лоа, – если ты правда так думаешь, а я надеюсь, что да, тогда он чужак. Не может он быть землянином.

– То есть как не может? Еще чего выдумала. Что делать гражданину Империи на Земле?

– Не знаю! Вдруг он совершил преступление там, у себя? А что? – ухватилась Лоа за свою идею. – Все сходится. Где ему скрываться, как не на Земле? Кто его тут будет искать?

– Это в том случае, если он вправду чужак. Чем ты это докажешь?

– Языка-то он не знает! Ты ведь не станешь отрицать, что ни слова не понял из того, что он говорит? Значит, он откуда-то с задворок Галактики, где говорят на своем диалекте. Я слышала, жителям Фомальгаута приходится заново учить язык, чтобы объясниться при дворе императора на Тренторе. Ты не видишь разве, что из этого следует? Если он иномирец, значит не зарегистрирован в Комитете Переписи Населения и регистрироваться ему там совсем ни к чему. Можем оставить его на ферме, пусть работает вместо отца, и нас опять будет трое, а не двое – впереди ведь новый сезон, а норму надо выполнять. Может помочь нам прямо сейчас, с уборкой.

И Лоа выжидающе уставилась на мужа, который пораздумав сказал:

– Ложись-ка спать, Лоа. Утро вечера мудренее.

Шепот прекратился, свет погас, и все в доме заснуло.

Утром разбирательством дела, в свою очередь, занялся Грю. Арбин обратился к нему, доверяя старику больше, чем себе.

– Все ваши беды оттого, Арбин, – сказал Грю, – что я числюсь в работниках и наша норма рассчитана на троих. Надоело мне быть причиной ваших забот. И так уж второй год зря живу на свете. Все, хватит.

– Да вовсе не в этом дело, – смутился Арбин, – Я не собирался тебе намекать, что ты нам в тягость.

– А, какая разница! Через два года перепись – так и так мне конец.

– По крайней мере, ты еще два года сможешь читать свои книги и наслаждаться отдыхом. С какой стати лишать себя этого?

– С такой стати, что других лишают. А вы с Лоа? Когда придут за мной, то и вас заберут. Что же я буду за человек, если растяну свою поганую жизнь такой ценой?

– Перестань, Грю. Нечего тут спектакли разыгрывать. Мы тебе сто раз говорили, что мы сделаем – заявим о тебе за неделю до переписи.

– Надуете врача?

– Дадим ему взятку.

– Хм-м. Пришелец-то удвоит вашу вину – вам придется скрывать и его тоже.

– Его мы отпустим. Космоса ради, зачем нам сейчас ломать над этим голову? У нас еще два года впереди. Что мне делать с этим человеком?

– Незнакомец, – задумался Грю. – Стучит в дверь, неизвестно откуда явился, говорит непонятно. Не знаю, что посоветовать.

– Он человек смирный и, кажется, напуган до смерти. Вреда от него не будет.

– Напуган, говоришь? А может, он слабоумный? И говорит не на чужом языке, а просто бормочет по-идиотски?

– Непохоже что-то, – обеспокоился Арбин.

– Ты говоришь так потому, что хочешь его использовать. Ладно, я скажу тебе, что с ним делать. Свези его в город.

– В Чику? – ужаснулся Арбин. – Это же верная гибель.

– Ничего подобного, – спокойно ответил Грю. – Вся беда в том, что ты газет не читаешь. Но я-то их читаю, к счастью для этой семьи. Так вот: в Институте ядерных исследований изобрели прибор, который будто бы усиливает способности человека к обучению. В воскресном приложении была об этом статья на всю полосу. Они приглашают добровольцев. Вот и сдай его, как добровольца.

Арбин решительно замотал головой.

– Ты с ума сошел. Не могу я этого сделать. Первым делом у меня спросят его регистрационный номер. Начнут разбираться – кто да почему, так и до тебя доберутся.

– Разбираться никто не будет. Ты все неправильно понимаешь, Арбин. Институту нужны добровольцы, потому что машина у них пока в опытной стадии, и несколько человек вроде бы уже погибло – поэтому я уверен, что вопросов задавать не будут. А если этот бедняге умрет, то ему, пожалуй, хуже, чем теперь, не будет. Дай-ка мне, Арбин, книжный проектор, поставь на шестую часть. И принеси газету, как только придет, ладно?

Когда Шварц открыл глаза, было уже за полдень. Сердце сжимала непрекращающаяся тупая боль – оттого, что он проснулся, а рядом нет жены, оттого, что исчез его мир.

Он уже испытал когда-то такую боль – вспышка памяти с осязательной четкостью вызвала перед Шварцем забытое прошлое. Он стоит мальчишкой в заснеженной деревне, и его ждут сани, чтобы везти к поезду, а поезд отвезет его на корабль.

Невыносимая тоска по привычному миру на миг сроднила Шварца с тем двадцатилетним парнем, который эмигрировал в Америку.

Тоска была слишком реальна – она не могла быть сном.

Шварц подскочил – над дверью мигнул свет и баритон хозяина дома произнес что-то. Дверь открылась, и Шварцу принесли завтрак – жидкую кашицу неизвестного происхождения, но чем-то напоминавшую кукурузную, и молоко.

– Спасибо, – сказал Шварц и энергично закивал головой.

Фермер что-то ответил и снял рубашку Шварца со спинки стула. Он изучил ее вдоль и поперек, обратив особое внимание на пуговицы, потом повесил обратно и отодвинул скользящую дверь ванной. Шварц впервые обратил внимание на теплую молочную белизну стен.

«Пластик» – сказал он себе, по-дилетантски довольствуясь этим всеобъемлющим понятием.

Еще он заметил, что в комнате нет никаких углов – плоскости переходили одна в другую плавно и закругленно.

Хозяин протягивал Шварцу его вещи, вполне определенными жестами предлагая ему умыться и одеться.

Шварц проделал это, пользуясь хозяйской помощью и руководством. Вот только побриться было нечем, а жесты вокруг подбородка лишь вызвали заметное отвращение у фермера. Шварц поскреб седую щетину и тяжко вздохнул.

Фермер привел его к маленькой, продолговатой двухколесной машине и жестом пригласил сесть. Земля замелькала под колесами, пустая дорога начала разматываться назад, и наконец Шварц увидел впереди низкие, белые, как сахар, здания, а вдалеке – голубую полоску воды.

– Чикаго? – с жаром спросил он.

Это была последняя вспышка надежды – то, что он видел, совсем не походило на Чикаго. Фермер ничего не ответил. И последняя надежда умерла.

Глава третья
Один мир или множество миров?

Бел Арвардан, только что дав свое интервью об экспедиции на Землю, чувствовал себя в мире со всей сотней миллионов планет, составляющих Галактическую Империю. Речь шла не о том, чтобы завоевать известность в одном из секторов. Если его теория относительно Земли будет доказана, его имя станет известно на каждой планете Млечного Пути, которую заселил человек за сотни тысяч лет своей экспансии в космосе.

Первые высоты на пути к славе, эти горные пики науки, Арвардан завоевал рано, но не без борьбы, и, едва достигнув тридцати пяти лет, уже имел в ученом мире весьма скандальную репутацию. Все началось со взрыва, потрясшего стены Арктурского университета, когда в беспрецедентном возрасте двадцати трех лет Арвардан получил там диплом археолога. Взрыв – нематериальный, но оттого не менее мощный – грянул, когда «Журнал Галактического археологического общества» отказался опубликовать дипломную работу Арвардана. В первый раз за всю историю университета была отвергнута чья-то дипломная работа. И в первый раз за всю историю солидного научного журнала отказ был составлен в столь резких выражениях.

Неспециалисту показалось бы загадочным столь бурное возмущение, вызванное тоненькой сухой брошюркой под названием «О датировке артефактов сирианского сектора применительно к радиальной гипотезе происхождения человечества». Все дело было в том, что Арвардан объявил себя сторонником одной мистической гипотезы, относившейся скорее к метафизике, нежели к археологии. Она утверждала, что человечество зародилось на одной-единственной планете, откуда и распространилось постепенно по всей Галактике. Это была излюбленная теория фантастов того времени, которая на каждого уважающего себя археолога Империи действовала, как красная тряпка на быка.

Однако в последующие десять лет Арвардан заставил считаться с собой маститых ученых, сделавшись специалистом по доимперским культурам, сохранившимся еще кое-где в закоулках Галактики.

Так, он написал монографию о механистической цивилизации сектора Ригеля, где труд роботов создал уникальную культуру, просуществовавшую несколько веков. Однако в конце концов само совершенство механических рабов настолько свело к нулю человеческую инициативу ригелян, что лорд-воитель Мори со своим флотом легко одержал над ними победу.

Ортодоксальная археология придерживалась мнения, что человеческие расы развивались независимо друг от друга на разных планетах, нетипичные же цивилизации, подобные ригельской, считались примерами расовых различий, которых еще не успели сгладить смешанные браки.

Арвардан убедительно опровергнул эту концепцию, доказав, что ригельская робокультура – это плод естественного развития социальных и экономических сил, действовавших в то время и в том регионе.

Затем Арвардан занялся варварскими мирами Змееносца, которые ортодоксы считали областью запоздалого развития человечества, еще не достигшей стадии межзвездных перелетов. Во всех учебниках эти миры служили подтверждением теории Мергера, объявлявшей человека естественным продуктом эволюции в любом мире, где есть водно-кислородная среда, соответствующая температура и гравитация. Теория Мергера утверждала также, что все подвиды человечества могут вступать друг с другом в брак и что смешанные браки стали совершаться в эпоху межзвездных перелетов.

Однако Арвардан открыл следы ранней цивилизации, предшествовавшей тысячелетнему примитивному состоянию миров Змееносца, а в древних памятниках этих планет нашел свидетельства существования межзвездной торговли. И в качестве завершенного штриха наглядно продемонстрировал, что человек, в древности обитавший на Змееносце, был человеком высокоцивилизованным.

Лишь тогда «Журнал Галактического археологического общества» решился напечатать дипломную работу Арвардана – через десять лет после ее создания.

И вот теперь излюбленная идея Арвардана привела его на самую, пожалуй, заштатную планету всей Империи – на Землю.

Арвардан приземлился в единственном имперском поселении на всей планете, среди безлюдных плато северных Гималаев. Здесь, в не знавших радиации краях, сиял чертог неземной, в полном смысле слова, красоты, – хотя и представлявший собой, собственно, всего лишь копию вице-королевского дворца из другого, более удачливого мира. Дворец был окружен пышной растительностью на радость его обитателям. Угрюмые скалы они покрыли слоем почвы, оросили, окутали искусственной атмосферой и климатом и создали пять квадратных миль парков и лужаек.

На все это ушло ужасающее, по земным понятиям, количество энергии, но ресурсы Империи были неисчерпаемы – в нее входили десятки миллионов планет, число которых все возрастало: статистика утверждала, что на восемьсот двадцать седьмом году Галактической Эры в среднем по пятьдесят планет ежедневно получали статус провинции, а для этого требовалось население не ниже пятисот миллионов.

В этом неземном оазисе жил прокуратор Земли, который мог порой среди этой рукотворной роскоши позабыть, что он правит столь захолустным миром, и вспомнить, что он принадлежит к древнему и прославленному аристократическому роду.

Жена его, пожалуй, реже поддавалась иллюзиям, особенно когда видела вдали, взойдя на травяной пригорок, резкую границу, отделявшую их земли от общего запустения планеты. И тогда ни разноцветные фонтаны, ночью светившиеся как холодное текучее пламя, ни обсаженные цветами аллеи, ни идиллические рощи не могли подсластить ей горечь изгнания.

Поэтому Арвардана встретили гораздо радушнее, чем предусматривалось протоколом – ведь он нес с собой дыхание Империи, ее просторов, ее беспредельности.

Арвардан, в свою очередь, восхищался всем, что его окружало.

– Как прекрасно у вас здесь все устроено, с каким вкусом! Просто удивительно, как пронизывает имперская культура самые отдаленные уголки Галактики, лорд Энниус.

– Боюсь, что при дворе прокуратора Земли приятнее гостить, чем жить постоянно, – улыбнулся Энниус. – Это всего лишь раковина, которая отзывается пустотой, если ее тронуть. Моя семья, персонал, имперские гарнизоны здесь и в крупнейших городах Земли да случайные посетители вроде вас – вот и вся имперская культура. Вряд ли этого достаточно.

Они сидели под колоннадой. День угасал, солнце закатывалось за окутанные пурпурным туманом зубцы на горизонте, и воздух был так насыщен ароматами, что с трудом выжимал из себя редкие дуновения.

Прокуратору не совсем подобало проявлять слишком большое любопытство к деятельности своего гостя, но надо же было принять во внимание нечеловечески долгую оторванность его от Империи!

– Вы предполагаете задержаться здесь на некоторое время, доктор Арвардан? – спросил он.

– Вот этого не могу вам сказать, лорд Энниус. Я опередил свою экспедицию, чтобы выполнить необходимые формальности. Мне нужно, например, получить от вас официальное разрешение на разбивку лагеря в определенных местах и на посещение интересных для меня объектов.

– Разумеется, разумеется! Но когда вы начнете раскопки? И что вы такое ожидаете найти в этой несчастной куче булыжника?

– Надеюсь разбить лагерь через несколько месяцев, если все пойдет хорошо. Но почему вы называете эту планету кучей булыжника? Ведь это абсолютно уникальное явление в Галактике.

– Уникальное? – надменно произнес прокуратор. – Ничего подобного! Самый заурядный мир. Не мир, а свинарник, жуткая дыра, выгребная яма, можете сами подобрать любой нелестный эпитет. Но при всей этой тошнотворности его даже уникально мерзким назвать нельзя – просто заурядный, скотский, крестьянский мир.

– Но ведь этот мир радиоактивен, – ответил Арвардан, слегка озадаченный горячностью прокуратора.

– Ну так что же? В Галактике тысячи радиоактивных планет, и кое-где радиация гораздо выше, чем на Земле.

В это время к ним плавно подъехал передвижной погребец, остановившись в пределах досягаемости.

– Что вы предпочитаете? – спросил Энниус археолога.

– О, все равно. Может быть, лимонный коктейль?

– Сделайте милость. Все необходимые ингредиенты имеются. С ченси или без?

– Самую чуточку, – показал Арвардан, почти сведя вместе большой и указательный пальцы.

– Через минуту будет готово.

Где-то в недрах погребца, этого популярного повсюду детища человеческой изобретательности, заработал бармен – электронный бармен, который смешивал напитки не на глазок, но с точностью до атома, каждый раз достигая совершенства. Ни один человек, каким бы артистом своего дела ни был он, не смог бы с ним состязаться.

Затем откуда-то из потаенных глубин выплыли высокие бокалы.

Арвардан взял зеленый и на миг приложил его к щеке, чтобы ощутить холодок, а потом поднес к губам.

– Как раз в меру. – Он поставил бокал на подставку, устроенную на подлокотнике кресла. – Вы правы, прокуратор, есть тысячи радиоактивных планет, но только одна из них обитаема – вот эта самая.

– Что ж, – Энниус отпил, смакуя свой напиток и немного смягчаясь от его бархатистого вкуса, – В этом смысле она, пожалуй, уникальна. Но этакой уникальности не позавидуешь.

– Дело не только в статистике, – продолжал Арвардан, попивая свой коктейль, – Вопрос гораздо обширнее и открывает громадные возможности для размышлений. Биологи доказали – или утверждают, что доказали, – будто на планете, где радиоактивность атмосферы и океана превышает определенную величину, жизнь не может развиться. Так вот, радиоактивность Земли значительно превышает эту цифру.

– Интересно, я этого не знал. По моему разумению, это должно служить убедительным доказательством того, что земляне в корне отличаются от всех прочих жителей Галактики. Вам это, наверное, на руку, вы ведь сирианин. – Энниус сардонически хмыкнул и произнес доверительно: – Знаете самую большую трудность, с которой я сталкиваюсь, управляя Землей? Это сильнейший антитеррализм, повсеместно существующий в секторе Сириуса, За который земляне платят той же монетой. Я не хочу, конечно, сказать, что антитеррализм в более или менее острой форме не распространен по всей Галактике, но Сириус стоит особняком.

– Лорд Энниус, я отрицаю свою причастность к этому, – с жаром ответил Арвардан. – Нетерпимости во мне меньше, чем в ком бы то ни было. Как ученый, я всей душой верю в единство человечества и отношу к этому единству даже и землян. Жизнь в основе своей одинакова – вся она основана на коллоидном растворе протеинов, который мы называем протоплазмой. Эффект радиоактивности, о котором я только что говорил, относится не только к определенному виду человечества или к определенным формам жизни. Он относится ко всем формам жизни, поскольку вытекает из квантовой механики протеиновых молекул. Он относится и ко мне, и к вам, и к землянам, и к паукам, и к бактериям. Ведь что такое протеины? Как вам, наверное, известно и без меня, это чрезвычайно сложные соединения аминокислот с разными другими компонентами, образующие замысловатые трехмерные фигуры, столь же неустойчивые, как солнечный луч в пасмурный день. Эта неустойчивость и есть жизнь – ведь она постоянно колеблется, чтобы сохранить себя, подобно тросточке на носу акробата. И это чудодейственное вещество, протеин, сначала должно возникнуть из неорганической материи – лишь тогда зарождается жизнь. И вот в самом начале, под влиянием лучистой энергии солнца, органические молекулы гигантского раствора, который мы называем океаном, начинают усложняться. Один путь ведет от метана к формальдегиду, а затем к сахарам и крахмалам, другой путь – от мочевины к аминокислотам и протеинам. Все эти атомы соединяются и распадаются, конечно, чисто случайно: в одном мире процесс может длиться миллионы лет, в другом – всего несколько сот. Гораздо вероятнее, разумеется, что процесс будет продолжаться миллионы лет, а еще вероятнее, что дело кончится ничем. Современная физическая химия точно воссоздала всю цепочку необходимых реакций и рассчитала, сколько на них затрачивается энергии, то есть сколько энергии нужно для перемещения каждого атома. Так вот, не остается никаких сомнений, что критические стадии зарождения, жизни требуют как раз отсутствия лучевой энергии. Вам это покажется странным, прокуратор, но фотохимия – наука о химических реакциях под влиянием лучевой энергии – сейчас получила большое развитие, и она доказывает нам, что и самая простая реакция может пойти в двух противоположных направлениях в зависимости от того, влияет на нее квантовая энергия света или нет. В обычных мирах единственный или, по крайней мере, главный источник лучевой энергии – это солнце. Под покровом облаков или ночью углерод и азот слагаются и разлагаются по-своему, пользуясь отсутствием импульсов энергии, которые солнце излучает, точно пускает шары в неисчислимую массу бесконечно малых кеглей. Но в радиоактивных мирах, светит там солнце или не светит, каждая капля воды, хоть ночью, хоть на пятимильной глубине, излучает всепроникающие гамма-лучи, которые бодают атомы углерода активизируют их, как выражаются химики, – и ключевые реакции идут по пути, на котором жизнь никогда не зародится.

Арвардан допил свой бокал и поставил его на погребец. Машина тут же втянула его внутрь, чтобы помыть, стерилизовать и подготовить к следующему заказу.

– Не хотите ли еще? – спросил Энниус.

– Спросите меня об этом после обеда. Пока что с меня вполне достаточно.

Энниус, постукивая заостренным ногтем по ручке кресла, сказал:

– Вы рассказываете захватывающие вещи, но, если все обстоит именно так, как же тогда Земля? Как могла зародиться жизнь на ней?

– Ага, видите – вот и вас это заинтересовало. Я думаю, что ответ очень прост. Радиоактивность выше уровня, допускающего создание жизни, все же недостаточно высока, чтобы уничтожить уже существующую жизнь. Жизнь может видоизменяться, но не погибнет, если избыток радиации не слишком уж огромен. Понимаете, тут совсем другая химия. Одно дело – помешать соединяться простым молекулам, другое – разрушить уже сложившиеся молекулярные конструкции. Это совсем не одно и то же.

– Я не улавливаю, что же из этого следует?

– Разве это не очевидно? Жизнь на Земле возникла до того, как планета стала радиоактивной. Дорогой мой прокуратор, это единственное возможное объяснение, иначе пришлось бы отвергнуть или факт существования жизни на Земле, или половину химической науки.

– Вы серьезно? – недоверчиво спросил Энниус.

– А почему бы и нет?

– Да как же может планета стать радиоактивной? Радиоактивные элементы живут в коре планеты миллионы и биллионы лет, так меня учили в университете на моем курсе юриспруденции. Они должны были так же спокойно лежать и в глубокой древности.

– Но ведь существует искусственная радиация, прокуратор, уровень которой может достигать огромных величин. Есть тысячи ядерных реакций, при которых создаются различные радиоактивные изотопы. И если предположить, что люди здесь использовали ядерную энергию в промышленных, а то и в военных целях – насколько допустимы военные действия в пределах одной планеты, – то почти весь верхний слой почвы мог в результате стать радиоактивным. Что вы на это скажете?

Солнце заливало кровавым светом горные вершины, бросая красный отблеск на худощавое лицо Энниуса. Подул легкий вечерний бриз, и сонное жужжание тщательно подобранных парковых насекомых стало еще успокоительней.

– По-моему, слишком натянуто, – сказал Энниус. – Начнем с того, что я не допускаю применения ядерного оружия и не допускаю, что оно в такой степени может выйти из-под контроля…

– Естественно – вы недооцениваете ядерную реакцию, поскольку живете в такое время, когда она легко контролируется. Но если кто-нибудь – а то и целая армия – применил ядерное оружие еще до тога, как против него была создана защита? Это все равно что бросать зажигательные бомбы туда, где не знают, как тушить их – водой или песком.

– Хм-м… Вы говорите прямо как Шект.

– А кто такой Шект?

– Один землянин. Один из немногих приличных землян, с которыми не стыдно поговорить воспитанному человеку. Он физик. Однажды он мне сказал, что Земля, возможно, не всегда была радиоактивна.

– Ага… Ну, в этом нет ничего удивительного. Ведь свою теорию я не выдумал, а почерпнул из Древней книги, в которой излагается мифическая история доисторической Земли. Я только повторяю ее текст – разве что перевожу несколько туманную фразеологию в соответствующие научные термины.

– Древняя книга? – удивился и чуть насторожился Энниус. – Но где вы ее взяли?

– Собирал отрывки там и сям – это было непросто. Вся эта каноническая информация о нерадиоактивном мире крайне важна для моего проекта, хотя совершенно ненаучна… А почему вы спрашиваете?

– Потому что это Священная книга одной радикальной земной секты. Иномирцам ее читать запрещено. Я бы на вашем месте, пока вы здесь, не афишировал бы, что с ней знаком. Галактиан, или чужаков, как они зовут нас, казнили без суда и за меньшие провинности.

– Послушать вас, так имперская полиция здесь бессильна.

– Когда речь идет о святотатстве – да, бессильна. Мудрый да услышит, доктор Арвардан!

В воздухе прозвучал мелодичный звон, гармонично слился с шелестом листьев и медленно угас, точно жалея расстаться со всем, что было вокруг.

– Кажется, время обедать, – поднялся Энниус. – Не угодно ли последовать за мной и отведать того, что мы можем предложить вам в нашей скорлупке Империи?

Гости к обеду случались в резиденции не часто, и ее обитателям не часто представлялась возможность блеснуть. Поэтому блюда были многочисленны, обстановка изысканна, мужчины элегантны, а женщины обворожительны. Надо добавить, что доктор Арвардан с Баронны Сириуса был бесспорным львом общества – было от чего закружиться голове.

Арвардан не преминул в конце банкета поделиться с присутствующими многим из того, о чем говорил Энниусу, но тут его успех был далеко не столь велик.

Цветущий господин в мундире полковника, перегнувшись к Арвардану с тем снисхождением, которое военные всегда питают к ученым, сказал:

– Если я вас правильно понял, доктор Арвардан, вы пытаетесь нам доказать, что эти собаки-земляне принадлежат к древней расе, от которой, возможно, произошло все человечество?

– Не решаюсь утверждать это прямо, полковник, но думаю, что определенные предпосылки к этому есть. Через год я положительно надеюсь высказать свое окончательное суждение.

– Если вы обнаружите, что это действительно так, в чем я сильно сомневаюсь, вы меня крайне удивите. Я служу на Земле уже четыре года и приобрел некоторый опыт. По мне, все земляне – негодяи и воры, все до единого. И определенно ниже нас по интеллекту. Им не хватает той искры, что позволила человеку расселиться по всей Галактике. Они ленивы, суеверны, жадны и совершенно лишены душевного благородства. Покажите мне землянина, который хоть в чем-то может сравниться с истинным человеком – например, со мной или с вами, – лишь тогда я соглашусь с тем, что это представитель расы наших предков. А до тех пор избавьте меня, пожалуйста, от подобных утверждений.

Дородный мужчина с другого конца стола добавил:

– Говорят, что хороший землянин – это мертвый землянин, да и тот воняет, – и громко расхохотался.

Арвардан, хмуро уставившись в свою тарелку, сказал:

– У меня нет желания обсуждать расовые различия, тем более что к нашей теме это не относится. Я говорю о древних землянах. Их потомки долго жили в изоляции и подвергались воздействию неординарной окружающей среды, но я не стал бы небрежно отмахиваться даже и от них. Милорд, вы недавно упомянули об одном землянине…

– Вот как?! Не припомню.

– О физике по имени Шект.

– Ах да.

– Его зовут не Аффрет Шект?

– Именно так. Вы уже слышали о нем?

– Кажется, да. Это мучило меня весь обед, с тех пор как вы его назвали, но теперь я, кажется, вспомнил. Он работает, случайно, не в Институте ядерных исследований в… как же называется этот проклятый город? – Арвардан пару раз ударил ладонью по лбу. – В Чике!

– Это именно он. А что вы о нем слышали?

– В августовском номере «Физического обозрения» была его статья. Я это запомнил, потому что искал все, что связано с Землей, а земляне очень редко печатаются в галактических журналах. Автор пишет, что изобрел некий прибор, названный им «синапсатор», который якобы повышает способность нервной системы млекопитающих к восприятию.

– Правда? – нервно откликнулся Энниус. – Я не слышал.

Могу найти вам эту статью. Она весьма интересна, хотя не могу претендовать на то, что понял формулы, которые в ней приводятся. Говоря попросту, автор провел опыты на каких-то земных животных, кажется, они называются крысы. Он синапсировал их, а затем запустил в лабиринт. Ну, вы знаете: животному нужно найти выход из маленького лабиринта, чтобы добраться до еды. И оказалось, что синапсированные крысы в каждом случае находят выход втрое быстрее, чем контрольные крысы, не подвергавшиеся обработке. Понимаете, полковник, к чему я это говорю?

– Нет, доктор, не понимаю, – равнодушно ответил тот.

– Тогда объясню. Я твердо верю, что ученый, способный проделать такую работу, хотя бы и землянин, безусловно равен мне по интеллекту, мягко говоря, и, если вы простите мне подобную вольность, равен также и вам.

– Простите, доктор Арвардан, – вмешался Энниус. – Я бы хотел вернуться к синапсатору. Шект не испытывал его на людях?

– Сомневаюсь, лорд Энниус, – засмеялся Арвардан. – Девять десятых синапсированных крыс во время опыта подохли. Вряд ли он решится экспериментировать на людях, пока не усовершенствует свое открытие.

Энниус слегка нахмурился. До самого конца обеда он молчал и ничего не ел.

Незадолго до полуночи прокуратор незаметно оставил общество, сказав лишь пару слов жене, и отправился на личном стратоплане в двухчасовой полет до города Чики, все так же слегка хмурясь. Его душу переполняла тревога.

Поэтому в тот день, когда Арбин Марей привез Джозефа Шварца в Чику, чтобы испытать на нем синапсатор, создатель синапсатора Шект провел целый час в доверительной беседе с самим прокуратором Земли.

Глава четвертая
Открытие

Арбин чувствовал себя в Чике, словно во вражеском окружении. Где-то в городе, одном из самых больших на Земле – говорили, что в нем целых пятьдесят тысяч населения, – где-то в Чике жили чиновники великой Империи.

Арбину никогда еще не доводилось видеть иномирца, и в Чике он все время вертел головой, боясь, что это случится, Он бы, хоть убей, не сумел ответить, как отличит чужака от землянина, даже если увидит его, но нутром чуял, что разница есть.

Входя в Институт, он оглянулся через плечо. При двухколеске он оставил талон на право шестичасовой стоянки. Разве такая расточительность не подозрительна сама по себе? Сейчас Арбин всего боялся. Кругом было полно глаз и ушей.

Только бы незнакомец не вылезал из-под заднего сиденья. Кивать-то он кивал, но вот понял ли? Арбин вдруг обозлился на самого себя. И зачем он позволил Грю втянуть себя в это безумство?

Тут перед ним открылась дверь и чей-то голос спросил:

– Что вам угодно?

В голосе звучало нетерпение – должно быть, секретарша спрашивала его уже несколько раз.

Арбин в свою очередь хрипло спросил ее – слова царапали горло, как сухой песок:

– Это здесь записывают на синапсатор?

– Распишитесь вот здесь, – сказала секретарша, бросив на него острый взгляд.

Арбин заложил руки за спину и повторил:

– Где мне узнать насчет синапсатора?

Грю говорил ему, кого надо спрашивать, но фамилия, как назло, вылетела из головы.

Секретарша ответила с металлом в голосе:

– Ничем не могу помочь, пока не распишетесь в книге для посетителей. Таковы наши правила.

Арбин молча повернулся и пошел к выходу. Женщина стиснула губы и энергично нажала ногой на сигнальную кнопку рядом со стулом.

Арбин понял, что его попытка сохранить анонимность потерпела полный крах. Девушка хорошо присмотрелась к нему – она его и через тысячу лет узнает. Его обуревало желание бежать – сначала к машине, а потом на ферму.

К нему приблизилась фигура в белом халате, и он услышал слова секретарши:

– Доброволец на синапсатор, госпожа Шект. Не желает назвать себя.

Арбин посмотрел – еще одна девушка, молодая.

– Это вы занимаетесь опытами, барышня? – встревожился он.

– Нет, не я. – Она дружески улыбнулась, и тревога немного отпустила Арбина. – Но могу вас отвести к тому, кто занимается. Вы действительно доброволец?

– Я просто хочу поговорить с человеком, который занимается опытами, – повторил Арбин словно деревянный.

– Хорошо.

Девушку как будто не смутила его несговорчивость. Она скрылась за дверью, из которой раньше вышла, и вскоре поманила Арбина пальцем. С бьющимся сердцем он прошел за ней в небольшую приемную.

– Если вы подождете с полчаса, доктор Шект вас примет, – приветливо сказала девушка, – Сейчас он очень занят. Хотите, я принесу вам книгофильмы и проектор?

Арбин потряс головой. Стены комнаты точно сомкнулись вокруг него – ему казалось, что он и пальцем не смог бы пошевелить, А вдруг он в ловушке, и сейчас за ним придут блюстители?

Никогда в жизни Арбину не приходилось так долго ждать.

Лорду Энниусу, прокуратору Земли, нетрудно было встретиться с доктором Шектом, но эта встреча стоила ему немалых волнений. На четвертом году прокураторства визит в Чику все еще оставался для Энниуса событием. Как полномочный представитель далекого императора на планете он по своему положению официально стоял наравне с вице-королями огромных секторов Галактики, озарявших сотни кубических парсеков, но на деле его пост мало чем отличался от изгнания.

Живя в бесплодной пустоте Гималаев, в окружении народа, ненавидевшего бесплодной ненавистью и его, и всю Империю, прокуратор был рад даже и поездке в Чику.

Правда, он позволял себе только короткие вылазки – и неудивительно: в Чике ему приходилось все время носить пропитанную свинцом одежду, даже спать в ней, а что еще хуже – постоянно пичкать себя метаболином. Прокуратор горько жаловался на это Шекту.

– Метаболин, – говорил он, рассматривая ярко-красную пилюлю, – для меня, можно сказать, символ вашей планеты, друг мой. Он ускоряет все процессы обмена веществ, пока я сижу здесь в облаке радиации, которую вы даже не замечаете. – Он проглотил таблетку. – Ну вот. Теперь мое сердце забьется быстрее, дыхание заработает на всю катушку, а в печени забурлит химический синтез, который делает ее, как мне говорили медики, важнейшей фабрикой тела. И за все это я потом расплачиваюсь головными болями и слабостью.

Доктор Шект в душе веселился, слушая его. Шект был близорук – это сразу бросалось в глаза. Не потому, что он носил очки или как-то страдал из-за этого, а потому, что невольно приобрел привычку тщательно рассматривать все вблизи.

Доктор был пожилой человек, высокий, тощий, слегка сутулый. Был рассудительным, основательно взвешивал факты, прежде чем что-то сказать.

Благодаря своему широкому кругозору и хорошему знакомству с галактической культурой доктор был относительно свободен от враждебности и подозрительности, которые делали среднего землянина столь отталкивающим в глазах даже такого космополита, как Энниус.

– Я уверен, что эти пилюли вам не нужны, – сказал Шект. – Метаболин – всего лишь один из ваших предрассудков, и вы это знаете. Если бы я без вашего ведома заменил его сахарным драже, хуже бы нам не стало. Более того, ваша психосоматика вызвала бы потом у вас положенные головные боли.

– Вы говорите это потому, что сами в родной среде чувствуете себя комфортно. Вы же не станете отрицать, что обмен у вас идет быстрее, чем у меня?

– Конечно, не стану, но какое это имеет значение? Я знаю, Энниус, в Империи распространен предрассудок, будто бы земляне отличаются от прочих людей, но в основе своей это не так. Впрочем, если вы прибыли сюда как миссионер антитеррализма, тогда другое дело.

Энниус застонал:

– Клянусь жизнью императора – лучших миссионеров, чем ваши сограждане, не найти. Замкнулись на своей мертвой планете, без конца растравляют свои обиды. Да вы просто незаживающая язва Галактики! Я говорю серьезно, Шект. На какой планете еще существует столько повседневных ритуалов и кто еще цепляется за них с таким мазохистским пылом? Дня не проходит, чтобы ко мне не явилась делегация из очередного органа власти, требуя смертного приговора для какого-нибудь бедняги, вся вина которого в том, что он проник в Запретную зону, или уклоняется от Шестидесяти, или просто съел больше, чем ему полагается.

– Но вы ведь почти всегда утверждаете все смертные приговоры, Вы только наигранно морщитесь, но не оказываете никакого сопротивления.

– Бог свидетель – я всегда борюсь за отмену приговора. Но что я могу поделать? Император твердо настаивает на том, чтобы во всех областях его Империи соблюдались местные обычаи. И это правильно, и даже мудро, ибо лишает народной поддержки разных идиотов, которые в противном случае устраивали бы бунт каждую среду. Если я начну упираться, когда ваши советы, сенаты и палаты будут настаивать на смертной казни, то поднимется такой визг, такой вой, такое пойдет поношение Империи и всех ее дел!.. Да скорее я просплю двадцать лет посреди легиона бесов, чем выдержу такую Землю в течение десяти минут.

Шект вздохнул и пригладил свою редкую шевелюру:

– Для Галактики, если она вообще помнит о нашем существовании, Земля – всего лишь осколок Вселенной. А для нас Земля – дом, к тому же единственный, который у нас есть. И мы ничем не отличаемся от вас, обитателей иных миров, разве что своей невезучестью. Мы толпимся на еле живой планете, огороженные тюремными стенами радиации, окруженные огромной Галактикой, которая нас отвергает. Как же быть, если нас пожирает горькая злоба? Вот вы, прокуратор, согласились бы отправлять избыток нашего населения во внешние миры?

– Мне-то что? – пожал плечами Энниус. – Против выступают люди, которые эти миры населяют. Им не хочется вымирать от земных болезней.

– Земных болезней! – сморщился Шект. – Заблуждение, которое давно пора искоренить. Мы никому не угрожаем смертью. Вот вы же не умерли, живя среди нас?

– Но я делаю все, чтобы избежать нежелательных контактов, – улыбнулся Энниус.

– Потому что сами наслушались дурацкой пропаганды ваших фанатиков.

– Но разве, Шект, наука не подтверждает, что земляне насквозь радиоактивны?

– Конечно. А как мы могли этого избежать? Вы тоже радиоактивны! Как и все обитатели сотни миллионов имперских планет. Мы радиоактивнее других, признаю, но недостаточно радиоактивны, чтобы кому-нибудь повредить.

Боюсь, что средний житель Галактики убежден в обратном и не желает проверять на опыте, так это или не так. Кроме того…

– Кроме того, мы не такие, как все, хотите вы сказать. Мы не люди, потому что под действием радиации мутировали и превратились неизвестно в кого. Но это тоже не доказано.

– Однако все в это верят.

– Так вот, прокуратор, пока все будут в это верить и откоситься к землянам как к париям, в нас не исчезнут те качества, которые так неприятны вам. Если нас немилосердно отталкивают, как же нам не толкаться в ответ? Вы ненавидите нас – так не жалуйтесь, если мы платим вам взаимностью. Нет-нет, мы не столько злодеи, сколько жертвы.

Энниуса огорчила вызванная им же вспышка. Даже лучшие из землян, подумал он, одержимы той же слепой идеей – Земля против всей Вселенной.

– Шект, уж вы простите меня, если я был груб, – примирительно сказал он. – Примите во внимание мою молодость и скуку, от которой я страдаю. Перед вами бедный сорокалетний юноша – сорок лет для политика младенческий возраст, – отбывающий на Земле трудное время ученичества. Могут пройти годы, пока эти болваны из Департамента внешних провинций не вспомнят обо мне и не переведут в более приличное место. Поэтому мы с вами оба – узники Земли и оба граждане великого мира разума, где нет ни планетных, ни физических различий. Дайте же мне руку и будем друзьями.

Морщины на лице у Шекта разгладились, точнее, сменились другими, более благодушными. Он от души рассмеялся.

– Вы произносите слова просителя все тем же тоном имперского дипломата. Вы плохой актер, прокуратор.

– Тогда станьте, не в пример мне, хорошим лектором и расскажите мне о вашем синапсаторе.

Шект опешил и снова помрачнел.

– Значит, вы слышали о моем приборе? Так вы еще и физик, а не только администратор?

– Мне полагается знать все. Нет, правда, Шект, я действительно хочу знать.

Физик заглянул в лицо прокуратору, помедлил, задумчиво ущипнул губу.

– Не знаю, с чего начать.

– О Боже, если вы обдумываете, как объяснить это математически, то я облегчу вам задачу. Математику оставьте в стороне. Я ничего не смыслю в ваших функциях, тензорах и прочем.

– Ну что ж, если излагать популярно, то прибор предназначен для увеличения способности человека к восприятию.

– Человека? Вот как! И он работает?

– Хотел бы я сам это знать. Нам предстоит еще много потрудиться. Я посвящу вас в суть дела, прокуратор, а там судите сами. Нервная система человека, и животных тоже, создана из нейропротеиновой ткани, а эта ткань состоит из огромных молекул, электрическое равновесие которых очень неустойчиво. Малейший стимул нарушает равновесие молекулы, она восстанавливает его, толкая другую, и так далее, пока импульс не дойдет до мозга. Сам же мозг представляет собой огромное скопище таких же молекул, соединенных между собой всеми возможными способами. Поскольку количество нейропротеинов мозга достигает примерно десяти в двадцатой степени – это единица с двадцатью нулями, – то количество возможных комбинаций достигает факториала десятой – двадцатой степени. Это такое огромное число, что если бы все электроны и протоны во Вселенной сами стали бы вселенными, и все электроны и протоны в этих новых вселенных снова стали бы вселенными, то и тогда число электронов и протонов во всех этих вселенных не сравнилось бы с числом комбинаций молекул мозга. Вам пока все понятно?

– Ни слова, благодарение небу. Если бы я пытался следить за вашей мыслью, то уже залаял бы от такого напряжения ума.

– Ну, если короче, то нервным импульсом мы называем последовательное нарушение электронного равновесия, которое по нервам проникает в мозг, а из мозга опять поступает в нервы. Это понятно?

– Да.

– Ну так вы просто гений. Итак, в пределах одной нервной клетки импульс идет быстро, поскольку нейропротеины связаны между собой. Но напряженность нервных клеток ограниченна, а между двумя клетками существует тончайшая перегородка, созданная не из нейроткани. Другими словами, две смежные клетки не связаны между собой.

– Ага, – сказал Энниус, – значит, нервный импульс должен перескочить через барьер.

– Совершенно верно! Перегородка ослабляет импульс и замедляет его прохождение согласно квадрату ширины импульса. Это относится и к мозгу. Но представьте, что будет, если понизить диэлектрическую константу такой перегородки.

– Какую такую константу?

– Прочность изоляции перегородки. Вот и все. Если ее понизить, импульсу будет легче проскочить. Человек будет быстрее думать и быстрее усваивать.

– Тогда вернусь к своему первому вопросу. Прибор работает?

– Я испытывал его на животных.

– И каков результат?

– Большинство из них быстро умирало от денатурации мозгового протеина, другими словами, происходила коагуляция, все равно что сварить яйцо вкрутую.

– Есть какая-то невыразимая жестокость в хладнокровии ученых, Ну а те, что остались живы?

– Определенно сказать нельзя, они ведь не люди. Показатели как будто благоприятные, но мне нужен человек. Видите ли, все зависит от естественных электронных свойств отдельного мозга. Каждый мозг вырабатывает микротоки определенного типа. Точных дубликатов не бывает. Все равно что отпечатки пальцев или узор кровеносных сосудов на сетчатке глаза. Только свойства мозга еще более индивидуальны. При эксперименте нужно будет принять это во внимание, и тогда, если я прав, денатурации не произойдет. Но для эксперимента нужны люди. Я приглашал добровольцев, но… – Шект развел руками.

– Не могу их упрекать, старина. Нет, серьезно – если прибор будет усовершенствован, что вы собираетесь с ним делать?

– Не моя забота, – пожал плечами Шект. – Это решит Большой Совет.

– А вы не хотите передать свое изобретение Империи?

– Я? Я не возражаю. Но только Большой Совет обладает правомочностью…

– Да к черту ваш Большой Совет. Я с ними уже имел дело. А вы согласитесь побеседовать с ними, когда будет нужно?

– Но какой вес может иметь мое мнение?

– Можете сказать им, что, если Земля разработает полностью безопасный для человека синапсатор и передаст его Галактике, возможно снятие некоторых ограничений, касающихся эмиграции на другие планеты.

– Неужели? – саркастически спросил Шект. – Не побоитесь эпидемий, выродков и нелюдей?

– Возможно массовое переселение на другую планету, – спокойно сказал Энниус. – Подумайте над этим.

В это время дверь открылась, и в кабинет влетела молодая девушка. В затхлой комнате сразу повеяло весной. При виде незнакомца девушка покраснела и попятилась.

– Входи, Пола, – торопливо сказал Шект. – Милорд, вы, кажется, не знакомы с моей дочерью. Пола, это лорд Энниус, прокуратор Земли.

Прокуратор уже встал с непринужденной галантностью, предотвратив судорожную попытку Полы сделать реверанс.

– Дорогая госпожа Пола, никогда бы не поверил, что Земля способна взрастить такой прекрасный цветок. Впрочем, вы могли бы стать украшением любого известного мне мира.

Энниус взял руку Полы, которую она быстро и немного неуклюже протянула ему в ответ, и как будто собрался поцеловать ее по галантному обычаю старины. Но если он и намеревался это сделать, то раздумал и, приподняв руку, отпустил ее – может быть, чуть скорее, чем следовало.

Меня потрясает, милорд, ваша любезность по отношению к простой землянке, – чуть нахмурившись, сказала Пола. – Как это смело и великодушно с вашей стороны – так рисковать инфекцией.

– Моя дочь, прокуратор, заканчивает курс в Чикском университете, – откашлявшись, вмешался Шект, – а необходимую практику проходит у меня, работая здесь лаборантом два раза в неделю. Она способная девочка, возможно, во мне говорит отцовская гордость, но когда-нибудь она, чего доброго, займет мое место.

– Отец, – мягко прервала его Пола, – у меня для тебя важная новость. – И замялась.

– Мне уйти? – спокойно спросил Энниус.

– Нет-нет. Что такое, Пола?

– Отец, там пришел доброволец.

– На синапсирование? – выпучил глаза Шект.

– Говорит, что да.

– Вот видите, – сказал Энниус, – я принес вам удачу.

– Похоже на то. Скажи ему, Пола, пусть подождет. Отведи его в комнату С, я скоро приду туда. Вы извините меня, прокуратор? – спросил Шект, когда Пола ушла.

– Разумеется. Сколько времени будет продолжаться операция?

– Боюсь, что затянется на несколько часов. Хотите присутствовать?

– Нет, дорогой Шект, уж очень это мерзкое зрелище. Я пробуду до завтра в Доме правительства. Вы сообщите мне результат?

– Да, конечно, – с заметным облегчением сказал Шект.

– Хорошо. И подумайте о том, что я вам сказал насчет синапсатора. Перед вами открывается широкий путь.

И Энниус ушел, чувствуя себя еще хуже, чем до прихода сюда. Знания его увеличились ненамного, зато опасения порядком возросли.

Глава пятая
Доброволец поневоле

Оставшись один, доктор Шект тронул кнопку звонка, и к нему тут же вошел молодой лаборант в белоснежном халате, с аккуратно связанными сзади длинными каштановыми волосами.

– Пола сказала вам? – спросил доктор.

– Да, доктор Шект. Я понаблюдал за ним по визиглазу – он безусловно настоящий. На подосланного не похож.

– Как вы думаете, доложить о нем Совету или нет?

– Право, не знаю. Там может не понравиться, что вы докладываете по общедоступным каналам – ведь это вес записывается. А может, избавиться от него? Скажу, что нам нужны люди моложе тридцати. Ему-то все тридцать пять.

– Нет-нет, я сам посмотрю на него. – Голова у Шекта бешено работала. До сих пор все шло как по маслу. Немного информации, чтобы создать видимость откровенности – и все в порядке. И вдруг приходит доброволец, да еще сразу после визита Энниуса. Вдруг это все взаимосвязано? Шект имел самое смутное представление о могущественных и таинственных силах, вступающих в единоборство на выжженном лоне Земли, но кое-что он знал. Знал достаточно, чтобы блюстители могли захотеть избавиться от него, и уж точно больше, чем они подозревали.

Как быть, если он оказался между двух огней?

Шект близоруко присматривался к стоявшему перед ним неуклюжему фермеру, который мял в руках шапку и отворачивал голову, будто избегая слишком пристального взгляда. По оценке Шекта, ему было никак не больше сорока, но тяжелая работа на земле не красит человека, Фермер побагровел под слоем грубого загара, на висках и у корней волос выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Руки беспокойно двигались.

– Итак, уважаемый, – приветливо сказал Шект, – вы не хотите назвать нам свое имя?

– Мне сказали, что добровольцам никаких вопросов задавать не будут, – упрямо пробубнил Арбин.

– Хм-м. Но хоть что-нибудь о себе вы скажете? Или хотите немедленно подвергнуться опыту?

– Кто, я? – в панике вскричал Арбин. – Это не я доброволец. Я ничего насчет этого не говорил.

– Так значит, доброволец кто-то другой?

– Конечно. Мне-то это на кой…

– Понимаю. Тот, другой человек, с вами?

– В общем, да, – осторожно ответил Арбин.

– Хорошо. Тогда просто скажите нам то, что считаете нужным. Все, что вы скажете, останется строго между нами, и мы поможем вам по мере наших сил. Договорились?

Фермер склонил голову, по-старинному выражая свою признательность.

– Спасибо вам. Тут вот в чем дело. У нас на ферме живет… э-э… дальний родственник. Помогает, значит… – Арбин говорил с трудом, и Шект ободряюще кивнул. – Работает он охотно, хорошо работает. Понимаете, у нас был сын, но умер, и мы с хозяйкой нуждаемся в помощи – она прихварывает. Нам без него никак не обойтись.

Арбин чувствовал, что у него ничего не получается, но долговязый ученый кивнул головой.

– Этого родственника вы и хотите подвергнуть опыту?

– Ну да, я ведь, кажется, так и сказал. Вы уж простите, если я плохо объясняю. Видите ли, у бедняги не все в порядке с головой. – И Арбин торопливо продолжил: – Понимаете, он не больной, Не такой, которых забирают. Просто туго соображает. И не разговаривает.

– То есть как не разговаривает? – опешил Шект.

– Да нет, он умеет говорить, просто не хочет. Он плохо говорит.

– И вы хотите, чтобы он поумнел?

Арбин медленно кивнул.

– Если его немного подучить, он бы смог делать работу, которая жене не под силу.

– А вы понимаете, что он может умереть? – Арбин беспомощно смотрел на доктора, крутя пальцами. – Мне нужно его согласие, – сказал Шект.

– Он не поймет, – упрямо мотнул головой фермер. И выпалил одним духом: – Но вы-то поймите, войдите в положение. Вы не похожи на человека, который не знает жизни. Он ведь стареет. О Шестидесяти пока речи нет, но что если в следующую перепись его сочтут полоумным и заберут? Мы не хотим его терять, потому я и привез его сюда. А если я так секретничаю, то это потому, – Арбин невольно обвел глазами стены, будто сомневаясь, нет ли за ними посторонних ушей, – потому, что вдруг блюстителям это не понравится. Вдруг они сочтут, что я, помогая убогому, нарушаю Наказ, но ведь жизнь-то тяжела… Да и вам будет польза. Вы же сами приглашали добровольцев.

– Это так. Где же ваш родственник?

– В моей двухколеске, если его еще там не нашли, – оживился Арбин. – Он не сумеет за себя постоять, если кто-то…

– Будем надеяться, что он в сохранности. Давайте поставим машину в наш подземный гараж. Я прослежу, чтобы о вашем подопечном никто не узнал, кроме моих помощников. И могу вас заверить, что никаких неприятностей с Братством у нас не будет.

Шект дружески ударил Арбина по плечу, и тот осклабился, будто у него с шеи наконец сняли петлю.

Шект смотрел на лысеющего толстяка, который спал на кушетке, дыша глубоко и мерно. Да, говорит нечленораздельно, чужих слов не понимает. Однако физические признаки слабоумия отсутствуют. И рефлексы в порядке для пожилого.

Да-а, для пожилого…

Шект покосился на Арбина, бдительно наблюдающего за происходящим.

– Хотите, сделаем ему костный анализ?

– Нет, – крикнул Арбин и добавил потише: – Не хочу, чтобы что-нибудь делалось для его опознания.

– Было бы неплохо, для пущей безопасности, узнать его возраст.

– Ему пятьдесят, – коротко ответил Арбин.

Физик пожал плечами – это, в конце концов, неважно. И снова посмотрел на спящего. Пациент, когда его привели, был угнетен, безразличен, замкнут. Даже гипнопилюли как будто не вызвали в нем подозрения – когда ему предложили их, он судорожно улыбнулся в ответ и проглотил.

Лаборант уже вкатывал последнюю из громоздких составляющих синапсатора. В поляризованных окнах операционной при нажатии кнопки произошла молекулярная перестройка, и они сделались матовыми. Остался только холодный белый свет над операционным столом, на который с помощью сильного магнитного поля уже переносили по воздуху пациента.

Арбин по-прежнему сидел в темноте, ничего не понимая, но твердо намереваясь вмешаться, если что пойдет не так – да только как все должно идти?

Физики, не обращая на него внимания, прикрепляли электроды к голове пациента – это дело нескорое. Шект исследовал строение черепа по Ульстеру и, обнаружив извилистые, узловатые борозды, хмуро усмехнулся про себя. По бороздам черепа нельзя безошибочно определить возраст, но в данном случае они достаточно красноречивы. Этому человеку гораздо больше пятидесяти.

Потом Шект перестал улыбаться. Что-то не так с этими бороздами…

Он готов был поклясться, что перед ним первобытный, атавистический череп, но… Может быть, это следствие умственной неполноценности пациента? Тут пораженный Шект воскликнул:

– Как я не заметил – у него же на лице растут волосы! У него всегда росла борода? – спросил он у Арбина.

– Борода?

– Волосы на лице! Идите сюда! Видите?

– Да. – Арбин вспомнил, что утром тоже заметил это, но потом позабыл. – Да, он таким и родился… вроде бы.

– Давайте-ка мы их уберем. Вы же не хотите, чтобы он смахивал на дикого зверя, верно?

– Конечно.

Лаборант, натянув перчатки, удалил щетину с помощью депиляторной мази.

– У него и на груди волосы, доктор Шект, – сказал он.

– О небо! Дайте-ка посмотреть. Надо же, какой мохнатый! Ладно, оставим. Под рубашкой не видно. Продолжим с электродами. Ставим здесь, здесь и здесь. – Тонкие, как волоски, платиновые проволочки входили в кожу. Теперь по ним, сквозь черепные борозды, будут регистрироваться слабые микротоки, циркулирующие между клетками мозга.

Электроды подключили и выключили, и стрелки чувствительных амперметров дрогнули и опали. Иглы пишущих устройств прочертили на разграфленной бумаге несколько острых зубцов. Положив график на подсвеченное матовое стекло, физики склонились над ним и зашептались. До Арбина доносились отдельные слова:

– …Необычайная регулярность… посмотрите на высоту пятого зубца… надо бы проанализировать… и так ясно.

Затем началась долгая и утомительная процедура настройки синапсатора. Поворачивались тумблеры, снова и снова проверялись показания приборов. Наконец Шект улыбнулся Арбину:

– Теперь уже скоро.

Машина нависла над спящим, как неповоротливое голодное чудище. Ко всем конечностям прикрепили длинные провода, под голову подложили подушку из материала, похожего на твердую черную резину, закрепив ее зажимами на плечах. И наконец челюсти двух больших электродов противоположного заряда разъединились и прилипли к бледным пухлым вискам.

Шект, не сводя глаз с хронометра, положил руку на выключатель. Щелчок – и ничего как будто не произошло, даже бдительный Арбин ничего не заметил. Через три минуты – а казалось, прошли часы, – Шект снова щелкнул выключателем.

Его ассистент поспешно нагнулся над продолжающим спать Шварцем и с торжеством объявил:

– Жив.

Еще несколько часов взволнованные физики продолжали вести график работы мозга, исписав целые тома. Далеко за полночь пациенту сделали укол, и у него дрогнули веки.

Измученный, но счастливый Шект отошел, потирая лоб.

– Все хорошо, но придется оставить его у нас на несколько дней, уважаемый, – твердо сказал он Арбину.

В глазах у фермера вспыхнула тревога.

– Но как же…

– Нет уж, положитесь на меня. Он будет цел и невредим, ручаюсь вам головой. Слышите – головой ручаюсь. Оставьте его нам; кроме нас, его никто не увидит. Если вы сейчас заберете его с собой, он может этого не пережить. Какой же вам прок? И потом, если он умрет, придется объяснять блюстителям, откуда взялся труп.

Последний довод доконал Арбина, и он спросил, проглотив слюну:

– А как же я узнаю, когда за ним можно приехать? Я вам своего имени не скажу!

– А я вас и не спрашиваю, – видя, что фермер сдается, сказал Шект. – Приезжайте ровно через неделю к десяти вечера. Я буду ждать вас у входа в тот самый гараж, где стоит сейчас ваша машина. Доверьтесь мне – вам нечего бояться.

Ночью Арбин выехал из Чики. Прошли сутки с тех нор, как незнакомец постучался к нему в дверь, и за это время Арбин преступил не один Наказ. Как это еще сойдет ему с рук?

Он невольно оглядывался, ведя двухколеску по пустой дороге. Вдруг за ним следят? Вдруг выследят, куда он едет? А может, его уже засняли, и теперь в архивах Братства, в далеком Вашенне, идет неторопливый поиск? Там хранятся данные на всех живых землян, еще не достигших Шестидесяти. Шестидесяти, которые когда-нибудь приходят ко всем землянам. Арбину до них оставалась еще четверть века, но с некоторых пор он жил в постоянном ожидании – из-за Грю, а теперь еще из-за незнакомца.

Что, если вообще не возвращаться в Чику?

Нет! Они с Лоа недолго смогут тянуть лямку за троих, а если они потерпят крах, откроется их первое преступление – укрывательство Грю. Видно, если уж раз нарушил Наказ, приходится продолжать.

Арбин знал, что вернется, чем бы это ему ни грозило.

Шект собрался прилечь только глубокой ночью, и то по настоянию обеспокоенной Полы, но спать не мог. Подушку будто нарочно изобрели для того, чтобы его удушить, простыни сбивались в комок. Шект встал и подошел к окну. Город был погружен во тьму, лишь где-то за озером небо слабо светилось голубым светом смерти, охватывающим всю Землю за исключением нескольких пятачков вроде этого.

События безумного дня продолжали прокручиваться в памяти. Отправив восвояси напуганного фермера, Шект первым делом отправился в Дом правительства. Энниус, должно быть, ждал его, потому что принял лично. На прокураторе по-прежнему был свинцовый костюм.

– А, Шект, добрый вечер. Эксперимент окончен?

– Окончен, и мой доброволец тоже чуть не скончался, бедняга.

– Хорошо, что я не остался, – содрогнулся Энниус. – Ученые, сдается мне, недалеко ушли от убийц.

– Он еще жив, прокуратор, и мы, возможно, спасем его, но…

– Я бы на вашем месте впредь ограничивался крысами. Но на вас просто лица нет, дружище. Вы-то давно должны были закалиться, не в пример мне.

– Старею, милорд.

– На Земле это опасное занятие, – сухо ответил Энниус. – Отправляйтесь-ка спать, Шект…

Шект все сидел у окна, глядя на темный город умирающего мира.

Два года, как он изобрел синапсатор, и все эти два года его держит в руках Общество Блюстителей Старины или Братство, как они себя называют.

Он написал шесть или семь статей, которые, если опубликовать их в «Сирианском журнале нейрофизики», могли бы принести ему галактическую известность, а он так мечтал о ней. Но рукописи пылились а столе, а взамен в «Физическом обозрении» появилась та жалкая надувательская статейка. Таковы методы Братства; лучше полуправда, чем ложь.

Но Энниус заинтересовался синапсатором. Почему?

Может быть, он что-то знает? Вдруг Империя питает те же подозрения, что и доктор Шект?

За двести лет Земля восставала три раза. Три раза под знаменем былого величия повстанцы шли на имперские гарнизоны. Три раза терпели они поражение, чего и следовало ожидать. Если бы не высокая просвещенность Империи и не мудрые государственные мужи в галактических советах, Землю вычеркнули бы кровью из списка обитаемых планет.

Но теперь все могло обернуться по-другому. Могло – или должно было обернуться? Насколько можно полагаться на слова умирающего безумца в полубессознательном состоянии?

Впрочем, какая разница. Все равно он, Шект, не осмелится ничего предпринять. Остается только ждать. Он стареет, а на Земле это опасное занятие, как сказал Энниус. Грядут Шестьдесят, и мало кому удается ускользнуть от их неумолимых тисков.

А Шекту хотелось жить – хотя бы на этом выжженном комке грязи, называемом Землей.

Он снова улегся в постель и перед тем, как уснуть, успел с тревогой подумать: а не засекли ли блюстители его беседу с Энниусом? Он не знал еще, что у блюстителей есть и другие источники информации.

К утру молодой ассистент Шекта принял окончательное решение.

Он восхищался Шектом, но хорошо знал, что эксперимент над безымянным добровольцем нарушает прямое указание Братства. Указание, которое носило характер Наказа – не подчиниться ему означало совершить тяжкое преступление.

Молодой человек хорошенько подумал. Откуда мог взяться доброволец? Кампания по их привлечению была тщательно продумана, Информация давалась такая, чтобы, с одной стороны, усыпить подозрения шпионов Империи, а с другой – не слишком поощрять желающих. Общество Блюстителей присылало для опытов своих людей, и этого было достаточно.

Кто тогда прислал этого? Те же блюстители, но тайно? Чтобы проверить, насколько надежен Шект?

А может, Шект – предатель? В тот день он с кем-то беседовал взаперти, с кем-то в громоздком костюме, такие носят чужаки для защиты от радиации.

Шект в любом случае обречен, зачем же гибнуть вместе с ним? Он, лаборант, человек молодой, у него впереди почти четыре декады жизни. Зачем торопить свои Шестьдесят?

Глядишь, и повысят… Шект стар, может не пережить следующей переписи, какая же ему разница? Никакой.

Лаборант решился, Он протянул руку и набрал номер верховного министра, который, после императора и прокуратора, был властен над жизнью и смертью любого жителя Земли.

Снова настал вечер, и только тогда сквозь розовую дымку боли в мозгу Шварца стали проступать смутные образы. Он вспомнил, как они ехали к скоплению низких домов у озера, как он потом долго ждал, скрючившись на полу машины.

Что же было дальше? Что? Сознание отказывало. Да – за ним пришли, Была какая-то комната с множеством приборов. Ему дали две пилюли… Да. Ему дали пилюли, и он охотно принял их. Что ему было терять? Смерть от яда была бы благодеянием.

А потом – ничего.

Нет, какие-то проблески сознания все же сохранились. Над ним склонялись чьи-то лица… Вдруг вспомнилось холодное прикосновение стетоскопа к груди… Какая-то девушка кормила его с ложечки.

Да ведь это же была операция, внезапно понял Шварц! В панике он отбросил простыни и сел.

Та же девушка, положив руки ему на плечи, снова заставила его лечь. Она что-то успокаивающе говорила, Шварц не понимал ее и сопротивлялся этим тонким рукам, но тщетно – сил совсем не было.

Он поднес руки к глазам – руки были на месте. Пошевелил ногами под простыней – нет, и ноги не ампутировали. Не очень надеясь на результат, он спросил у девушки:

– Вы меня понимаете? Можете сказать, где я?

И с трудом узнал собственный голос.

Девушка улыбнулась и быстро, непонятно заговорила. Шварц застонал. Вошел пожилой мужчина, тот, что давал ему пилюли, что-то сказал девушке, и она стала делать Шварцу какие-то ободряющие жесты, указывая на губы.

– Что? – не понял он.

Девушка с жаром закивала, вся засветившись от радости, на нее было приятно смотреть даже в таких тревожных обстоятельствах.

– Хотите, чтобы я говорил? – спросил Шварц. Мужчина сел к нему на кровать и жестами предложил открыть рот.

– А-а, – сказал он.

И Шварц повторил за ним:

– А-а.

Одновременно тот массировал ему адамово яблоко.

– В чем дело? – сварливо осведомился Шварц, когда процедура окончилась. – Вас удивляет, что я умею говорить? За кого вы меня принимаете?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.