Нэн Райан
Пленница моего сердца

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Мемфис, штат Теннесси

Июнь 1862 года

Самый долгий день в году с его невыносимой летней жарой наконец подошел к концу, но даже ночь не радовала прохладой. Влажный воздух, казалось, лип к коже. Шторы из дамасского шелка, обрамлявшие высокие, до самого потолка, окна, висели неподвижно, словно картонные. Даже река, протекая внизу, не дарила спасительной свежести. Невыносимо душный день сменился невыносимо душной черной ночью.

Еще немного, и эта черная духота убьет ее, решила Мэри Эллен Пребл – она не может больше здесь находиться ни одной минуты.

Остановившись посреди тускло освещенной гостиной, Мэри круто повернулась и бегом бросилась к двери, а затем миновала коридор с прохладным мраморным полом и огромные двустворчатые, с веерными витражами парадные двери.

Спускаясь по ступеням старинного семейного особняка, стоявшего на высоком берегу Миссисипи, Мэри Эллен прекрасно понимала, что не следует разведенной женщине тридцати одного года от роду одной среди ночи бродить по окрестностям, особенно сейчас, когда город оккупировали войска северян, однако июньская жара вкупе с удушающим одиночеством заставили ее забыть об осторожности.

У живой изгороди высотой в половину человеческого роста, посаженной вдоль террасы над берегом, Мэри Эллен остановилась, чтобы отдышаться. Далеко внизу катила свои воды Миссисипи.

Еще мгновение, и она, покинув пределы своей частной собственности, стала спускаться вниз, к воде.

Полная луна освещала ей путь, внизу призывно серебрилась река.

Оказавшись на берегу, Мэри Эллен сняла туфельки и чулки, затем, приподняв юбки до колен, ступила на влажный песок и вздохнула.

Песок приятно холодил горящие ступни, и она улыбнулась от удовольствия, предвкушая, как, дойдя по косе до самого конца, поплещется немного в теплой речной воде. Всего лишь пару минут. А потом ей снова придется вернуться в одинокое заточение жаркого и пустого дома, стоящего на вершине утеса.

Не пройдя и нескольких шагов, Мэри Эллен заметила валяющуюся на песке купюру. Она недоверчиво покосилась на банкноту, решив, что кто-то за ненадобностью выбросил деньги, выпущенные Конфедерацией, однако, решив убедиться в правильности своей догадки, подошла поближе, подняла банкноту и посмотрела на свет. Надо же – хрустящая купюра в пятьдесят долларов, самые настоящие деньги!

Мэри Эллен огляделась. Впереди замаячила еще одна бумажка, за ней еще одна. Забыв о том, что юбки могут намокнуть, она бросилась подбирать деньги и вдруг увидела нечто заставившее ее замереть на месте.

Сабля, грозно поблескивая в лунном свете, торчала из песка, а возле нее возвышались вычищенные до блеска высокие черные сапоги. Небрежно брошенную рядом синюю куртку – военный мундир Армии Союза с желтыми орлами – знаками отличия капитана военно-морского флота – дополняли форменные штаны.

Мэри Эллен не на шутку разволновалась, от страха у нее волосы на затылке встали дыбом, а грудь сдавило тревожное предчувствие.

Она энергично завертела головой: где-то должен быть хозяин всего этого грозного обмундирования и денег, но она никого не видела. Ей очень хотелось схватить деньги и пуститься наутек вверх по отвесному берегу: видит Бог, деньги были ей очень нужны.

Так и не заметив никого поблизости, Мэри Эллен решила задержаться и осторожно приподняла синие штаны. Под ними на песке оказался маленький черный кожаный бумажник.

Однако Мэри Эллен – леди с безупречной репутацией, происходящая из семьи, весьма чтимой не только в штате Теннесси, но и по всему Югу, – с детских лет усвоила, как важно быть честной во всем. Правда, это было абсолютной истиной еще до войны, когда она и мысли не допустила бы о возможности заглянуть внутрь бумажника.

Опустив синие штаны на песок, Мэри Эллен еще раз тревожно огляделась, затем медленно опустилась на корточки, подняла маленький бумажник, заглянула внутрь и, увидев множество банкнот, судорожно вдохнув, принялась запихивать деньги в вырез лифа.

Внезапно руку Мэри Эллен накрыла худая смуглая рука, влажная от речной воды. Сильные пальцы сжали ее тонкую кисть.

Онемев от неожиданности, она инстинктивно обернулась и оказалась лицом к лицу с тем, кто поймал ее на месте преступления. Это был смуглый мужчина с черными как ночь волосами, с которых стекала вода, и блестящими влажными губами, изогнутыми в дьявольской усмешке. Глаза зловеще блестели, когда мужчина слегка повернулся и закрыл разворотом плеч луну.

Мэри Эллен словно оцепенела: страх сковал ее так, что она не могла пошевельнуться. С бешено бьющимся сердцем она разглядывала широкую грудь, покрытую вьющимися черными волосками; струйки воды стекали с покрывавших ее жестких волосков на ребра и плоский живот. Черная полоска сужалась книзу, доходила до пупка и дальше опять расширялась.

Мэри Эллен в ужасе вскрикнула и вскинула голову.

Купальщик был абсолютно голым!

Внезапно у ее уха раздался низкий мужественный голос, показавшийся ей смутно знакомым.

– Воровство у оккупантов карается смертью!

Сердце Мэри Эллен билось в груди так, словно хотело пробить грудную клетку. На подгибающихся ногах она шагнула ближе к незнакомцу, закрывая его наготу пышными юбками, но бесстыдник в ответ лишь презрительно засмеялся, а затем прижал ее к себе, и она почувствовала, как влага с его груди пропитывает лиф ее летнего платья.

– Неужели вы смущены, мадам? – язвительно спросил он.

Мэри Эллен наконец-то обрела дар речи и, глядя в светло-серые глаза, сверкавшие в темноте, крикнула:

– Да, разумеется! На вас нет одежды!

– Положим, это так, – спокойно ответил незнакомец. – Но вы меня уже видели в таком виде, и не раз. – Длинные узкие пальцы продолжали сжимать ее талию. – Неужели вы забыли те часы, которые мы нагими проводили вместе? Ты правда забыла, Мэри?

Мэри Эллен непроизвольно задрожала. Он назвал ее Мэри. Этого не мог сделать никто, кроме...

– Господи! – сдавленно проговорила она.

Этот высокий лоб, эти блестящие черные волосы... а еще огромные черные глаза под круто изогнутыми бровями, высокие скулы, прямой нос с узкой переносицей и широкий, с полными губами рот.

– Неужели Клей? Клей Найт – это в самом деле ты или?..

Глава 2

Мемфис, Теннесси

Жаркий августовский день 1840 года

– Клей! Клей Найт!

Девятилетняя Мэри Эллен Пребл мчалась вниз по ступеням Лонгвуда; светлые, цвета льна, волосы развевались на ветру, нарядная яркая юбка на лямках надулась колоколом.

– Клей, где ты? – позвала она своего товарища по играм, тихого темноволосого Клея Найта.

Мэри Эллен заметила его из окна своей спальни на втором этаже: он шел по усыпанной гравием дороге и нес под мышкой большую коробку. Это время ей следовало отдать послеобеденному сну – так было заведено у них в доме, но Мэри Эллен считала, что спать после обеда могут лишь младенцы и старики. Впрочем, о том, что она давно уже не ложилась спать в это время дня, не знал никто, кроме Клея. Каждый день в три часа Мэри сладко зевала и послушно отправлялась в свою комнату для двухчасового сна, который, по мнению ее родителей, был весьма для нее полезен, а оказавшись в своей огромной желто-белой спальне, либо читала любимые книжки, либо играла в куклы, благо их у нее было несметное множество, либо крутила сальто на пышной перине.

Иногда, обхватив руками тощие коленки, она сидела на подоконнике, глядя в открытое окно на идеально ухоженный сад, на извилистую, с песчаными отмелями ленту Миссисипи внизу и мечтала.

Отсюда она и заметила идущего по дороге Клея. Мэри Эллен не знала, что он придет, и начала отчаянно махать ему рукой, но он ничего не замечал, а крикнуть ему из окна она не могла из опасения побеспокоить мать, чья спальня находилась этажом ниже.

В конце концов Мэри Эллен соскочила с подоконника, торопливо натянула белую блузку и голубую в цветочек юбку на лямках поверх рубашки и понеслась вниз, не обращая внимания на укоризненное ворчание слуг.

Выбежав за дверь, она оказалась на залитой солнцем галерее, но, сколько ни вертела головой, так и не смогла увидеть Клея. Тогда она позвала его, но, не услышав отклика, подбоченилась, поджала губы и топнула ногой. Ее карие глаза заблестели от обиды. Забыв об осторожности, она изо всех сил позвала снова:

– Послушай, Клей, я не шучу: если ты сейчас же не отзовешься, я перестану с тобой разговаривать!

Ответа не последовало.

Жмурясь от яркого солнца, Мэри Эллен стала спускаться в сад. Оказавшись на нижней ступени, она огляделась и вдруг завизжала от восторга – смуглая от загара рука, протянувшись из-за ее спины, помахала перед ее носом пышным цветком магнолии, а потом Клей, смеясь, заступил ей дорогу.

– Ты, кажется, кого-то ищешь, Мэри? – спросил он, слегка потянув ее за льняную прядь.

– Ты противный! Тебе нравится меня мучить! – Она состроила гримасу и в притворном гневе стукнула его кулачком в грудь: – Почему ты не сказал мне, что придешь сегодня?

Клей пожал плечами и поднял с земли длинную плоскую коробку, которую Мэри не сразу заметила в тени разросшейся магнолии.

– Я и сам не знал, что приду. – Он показал на коробку: – Мама закончила работу раньше, чем думала, потому что миссис Пребл просила поскорее закончить платье. А потом она отправила меня сюда.

Мэри улыбнулась:

– Ладно, пошли со мной, пока мама спит. – Сделав поворот на сто восемьдесят градусов, она побежала вверх по ступеням. – Коробку мы оставим у зеркала, – оглянувшись, пояснила она, – а потом пойдем на улицу и поиграем.

Клей кивнул и пошел следом.

Четыре года назад, когда шестилетний Клейтон впервые увидел неугомонную пятилетнюю Мэри Эллен Пребл, явившись в роскошный особняк Преблов, чтобы принести бальный наряд, сшитый его матерью-портнихой для красавицы Джулии Пребл, они, несмотря на разницу в их положении, стали друзьями, но разница по-прежнему оставалась существенной.

Юная Мэри Пребл была единственным обожаемым ребенком Джона Томаса Пребла, одного из самых богатых и влиятельных господ в Теннесси. В ту эпоху, когда миром правил хлопок, а Мемфис называли хлопковой столицей мира, хваткий и ловкий бизнесмен Пребл стал миллионером задолго до того, как ему стукнуло тридцать.

Он приказал построить роскошный дом на высоком берегу мутной Миссисипи еще за год до того, как на балу в Чарлстоне встретил женщину своей мечты. В тот самый миг, когда Томас увидел белокурую стройную красавицу, он решил, что она станет его спутницей на всю жизнь, а роскошный особняк стал свадебным подарком восемнадцатилетней невесте, красавице из Южной Каролины, принадлежавшей к благородному семейству Данвуди. По возвращении из Европы, где молодожены провели медовый месяц, который растянулся больше чем на три, муж перенес свою лучащуюся счастьем юную жену через мраморный порог ее нового дома.

На Джулию Лонгвуд произвел незабываемое впечатление.

Этот величественный белокаменный особняк с колоннами был назван в честь того дома, где Джон Пребл провел свое детство. На строительство и убранство средств не жалели: лучшие ткани и украшения везли сюда из Европы, серебряные дверные ручки и петли из Англии, каррарский мрамор для каминов из Италии, а зеркала из Франции.

В громадном доме угадывалось почтительное внимание к каждой детали. Гарнитур для гостиной из розового дерева на двадцать пять персон был изготовлен по специальному заказу, а музыкальный салон украшали золоченая арфа и пианино. Богатую обивку и шторы из дамасского шелка дополняли серебро от Рида и Бартона[1] и хрупкий севрский фарфор. Наверху, в просторной хозяйской спальне, стояла огромная кровать под балдахином из красного дерева, отражаясь в высоких зеркалах во французских золоченых рамах.

Просторный сад содержался в идеальном порядке двумя талантливыми садовниками, поражая не только разнообразием цветов, но и изысканностью ароматов. Радующие глаз гардении, гортензии, азалии и розы источали головокружительные запахи, а на зеленой лужайке в северной части сада находились мраморные солнечные часы с бронзовым гномом, на каменной физиономии которого красовалась надпись: «Я показываю время, только когда светит солнце».

В нескольких ярдах от солнечных часов белела ажурная шестиугольной формы беседка, которую закрывал от нескромных взглядов разросшийся орех. По решетке вились плющ и жимолость, а за беседкой располагалась просторная каретная, в которой умещались двуколка, нарядная ярко-голубая коляска и черная закрытая карета с золоченым гербом. Еще дальше в закрытой отапливаемой конюшне жили с десяток породистых скакунов, и все это великолепие принадлежало Томасу Преблу – молодому, влиятельному, богатому предпринимателю, женатому на красивой ясноглазой аристократке и к тому же владеющему самым красивым домом в Мемфисе – белым особняком на берегу Миссисипи. При этом Томас являлся хозяином громадных хлопковых плантаций, на которых трудилось несметное количество рабов.

В этой преуспевающей молодой семье чуть меньше чем через год после свадьбы, июньским утром 1831 года, появилась на свет Мэри Пребл. Уже через пару часов после рождения девочки в честь благословенного события счастливый двадцативосьмилетний отец закатил пир с икрой и шампанским прямо на зеленых лужайках Лонгвуда.

В это время его измученная родами жена и спящее дитя отдыхали в прохладном полумраке спальни. Вышколенные служанки и акушерки были готовы исполнить любой каприз юной матери, а гордый, сияющий от счастья отец принимал поздравления от аристократов и бизнесменов города. Тогда же он дал обещание, что, как только жена придет в себя, он закатит еще более роскошный пир.

Зато день, когда на свет появился Клейтон Найт, никаким празднеством отмечен не был. В мае 1830 года, за год до того, как Мэри Эллен Пребл под фанфары открыла глаза, Клейтон Террел Найт был в муках рожден в жаркой, душной комнате грязной квартиры, в четырех милях от Мемфиса.

Разумеется, званых вечеров по поводу счастливого события не устраивалось – никто даже не зашел поздравить гордого отца, да и сам отец не присутствовал при рождении сына.

О рождении Клейтона Террела знали только его измученная мать и полуслепая повитуха. О том, что у него родился сын, усталый и промотавшийся вдрызг отец узнал, только когда явился домой после трехдневного отсутствия с единственным желанием побриться и поесть горячую домашнюю еду.

Смуглый полуграмотный мачо Джексон Найт пользовался большим успехом у противоположного пола и не испытывал никакой тяги к домашнему очагу. Семейная жизнь и связанная с ней ответственность никак не прельщали его, а к честному труду он испытывал нескрываемое презрение.

Что Джексон действительно любил, так это азартные игры, выпивку и доступных женщин.

Не было на свете человека более довольного жизнью и собой, чем сероглазый и черноволосый Джексон Найт, когда он сидел за столом, обтянутым зеленым сукном, со стаканом рома в одной руке, засаленными картами в другой и с пышной красоткой на коленях.

Не мудрено, что в жизни его несчастной жены Анны радостей было куда меньше. Она вышла замуж за человека ниже ее по происхождению против воли своего овдовевшего отца, героя войны 1812 года, адмирала Клейтона Л. Тайгарта. Пожилой моряк не одобрял этого союза, зато до обожания любил единственную дочь и отдал все свои скромные сбережения на ее приданое.

Однако деньги так и не пошли на строительство дома для Анны, как хотел адмирал: беспутный Джексон Найт промотал приданое жены меньше чем за год и Анна так и не увидела ни пенни из этих денег.

Постепенно чувства, которые она питала к Джексону Найту, сошли на нет в долгих часах тревожного ожидания супруга, имевшего обыкновение являться домой среди ночи и приносить с собой запах дешевых женских духов.

Лишившись надежды на счастливое супружество, всю свою любовь Анна посвятила сыну, рожденному от никчемного, но красивого отца. По крайней мере ее сын мог гордиться одним выдающимся предком – дедом со стороны матери. Если Господь будет милостив, думала она, он наделит ребенка отцовской красотой и доблестью деда.

Однажды утром, перед самым рассветом, когда Клей был еще младенцем, до Анны дошла весть о том, что Джексона Найта закололи ножом в пьяной драке, но это не стало для нее потрясением. Если смерть мужа и внесла перемены в ее жизнь, то лишь к лучшему – теперь у нее оставалось больше денег на еду и прочие жизненно необходимые вещи.

После смерти мужа миссис Найт смогла скопить достаточно, чтобы переехать с маленьким сыном в скромный домик в немецкой слободе, что расположилась в миле от города, где с энтузиазмом принялась обставлять новое жилье, вдыхая в него тепло и уют настоящего семейного очага. На самое почетное место – над камином в гостиной – она повесила портрет отца в золоченой раме.

Расплатившись за дом и обстановку, наладив быт, Анна смогла наконец перевести дух; теперь у нее было достаточно времени и сил, чтобы применить свой вкус и талант к работе, которая ей по-настоящему нравилась, и она стала брать заказы на изготовление нарядной женской одежды.

Анна работала на совесть, искренне стремясь к тому, чтобы платье украшало хозяйку, а не наоборот. Талант ее не остался незамеченным – молва о портнихе-кудеснице дошла до самых богатых домов Мемфиса. Со временем Анна стала шить только для избранного общества, зарабатывая на относительно достойную жизнь для себя и своего сына.

Как-то на балу, посвященном приезду в город представителей одного из европейских дворов, внимание Джулии Пребл привлекло весьма необычное и очень красивое платье. Счастливая обладательница наряда, известная в Мемфисе матрона, охотно согласилась сообщить Джулии имя и адрес портнихи, после чего Анна Найт была приглашена в Лонгвуд. Первый заказ она выполнила в кратчайшие сроки и с отменным качеством. За первым заказом последовал второй, за ним еще и еще.

Теперь, когда популярность Анны стремительно росла, времени на отдых у нее почти не оставалось – вот почему она призвала на помощь своего маленького сына.

Сообразительный и исполнительный, Клейтон выполнял работу, которую другому ребенку его возраста вряд ли поручили бы. В противоположность отцу он рос на удивление ответственным человеком.

Анна Найт, женщина мудрая и чуткая, ни разу не сказала ни одного плохого слова о покойном отце Клейтона, вместо этого она рассказывала сыну истории о том, каким рассудительным человеком был его отец – Джексон Найт.

При этом ненавязчиво и в доступной форме она демонстрировала ребенку, насколько ценится в обществе честность и верность данному слову, а сам Клейтон с ранних лет видел, какое удовлетворение может дать человеку честная, на совесть выполненная работа.

Анна часто рассказывала Клейтону о подвигах деда, чей портрет в золоченой раме висел на самом видном месте над камином, убеждая, что таким дедом он должен гордиться и стараться походить на него во всем.

Застенчивый и милый, Клейтон рос счастливым, здоровым и хорошо приспособленным к жизни ребенком, и он с удовольствием сказал «да», когда его вечно занятая мать попросила выполнить для нее одно очень важное поручение.

Клейтон внимательно слушал Анну, когда она объясняла ему, как добраться до Лонгвуда, и предупреждала, чтобы он не разговаривал с незнакомцами и не отклонялся от маршрута. В первый раз Анна Клейтон отправляла сына в белый особняк на высоком берегу Миссисипи – отнести туда только что законченный ею бальный наряд.

Светло-серые глаза тревожно блестели на загорелом лице, детские ручонки обхватили большую плоскую коробку, и Клейтон послушно отправился прямиком в Лонгвуд. Оказавшись на месте, он поднялся по ступеням к парадному входу, но только собрался открыть дверь, как навстречу ему выскочила маленькая светловолосая девочка и улыбнулась ему. Разумеется, он тоже улыбнулся ей в ответ, не обращая внимания на то, что у него как раз выпали два передних молочных зуба. Маленькая девочка, решив, что это очень забавно, засмеялась, он тоже засмеялся.

Так Клейтон Найт впервые встретил Мэри Эллен Пребл.

Глава 3

Мэри Эллен и Клей тут же стали друзьями.

Клей часто бывал в Лонгвуде, как и его мать, которая теперь обшивала только избранных. Заказчицы Анны считали, что им крупно повезло, и одной из этих привилегированных особ была Джулия Пребл, так что Анне приходилось много времени проводить с хозяйкой Лонгвуда, обсуждая фасоны новых нарядов и делая примерки.

Джулия Пребл относилась к талантливой портнихе скорее как к почетной гостье, нежели как к прислуге – вот почему в Лонгвуде Анне не приходилось пользоваться служебным входом, как в других богатых домах. Джулия дала наказ слугам, чтобы Анну всегда пропускали через парадный вход и провожали в роскошную гостиную на первом этаже.

Джон Томас и Джулия Пребл испытывали к терпеливой и незлобивой Анне Найт искреннюю симпатию и жалели ее. Если бы Анна Тайгарт более разумно подошла к выбору мужа, и жизнь ее, и общественное положение могли бы быть совсем иными.

Также хозяевам особняка нравился воспитанный и вежливый сын Анны. Никто не возражал против того, чтобы неугомонные дети свободно бегали по саду и по дому, никому и в голову не приходило за ними присматривать. Все соглашались в том, что ребятишки на редкость хорошо ладят. Джон и Джулия знали, что им не о чем беспокоиться, если их единственная дочь находится в обществе Клея, поскольку Клейтон Найт был ответственным молодым человеком и всегда следил за тем, чтобы с Мэри Эллен ничего не случилось.

Мэри Эллен с той минуты, как она научилась ходить, росла настоящим сорванцом: ей нравилось бегать, озорничать, играть в догонялки и лазать по деревьям не меньше любого мальчишки. Вместе с Клеем они удирали из сада в лес, воображая себя искателями приключений и путешественниками, осваивающими новые земли.

Мэри обожала воду, и ей позволяли спускаться вниз, к реке, конечно, если она была с Клеем. Они любили смотреть на гигантские пассажирские паромы, плывущие вниз и вверх по реке, наблюдать за тем, как грузят на корабли огромные мешки с хлопком.

Завороженно глядя на бурную речную жизнь, Мэри Эллен как-то спросила Клея, хотел бы он работать на реке, когда закончит школу. Может, он хочет стать капитаном речного флота?

– Нет, – не задумываясь ответил Клей. Его серебристо-серые глаза сверкали от возбуждения. – Ты ведь прекрасно знаешь, что я хочу поступить в морскую академию.

Мэри действительно знала об этом: Клей постоянно собирал морские карты, атласы, книги о дальних странах и часами сидел за этими книгами и картами. Часто он говорил о своем дедушке, изучая рассказы матери о храбрости адмирала Тайгарта. Для Клея дед был настоящим героем, как и молодой офицер военно-морского флота, который родился в Ноксвилле. Дэвида Глазго Фэррагута[2], как он надеялся, ждала блестящая карьера; Клей верил, он будет служить под командованием блестящего Фэррагута.

– Для меня существует лишь глубоководный флот, – утверждал Клей. – Когда-нибудь я обогну Мыс Доброй Надежды и буду бороздить семь морей. – Замолчав, он мечтательно вздохнул, а потом добавил: – Зато ты можешь стать капитаном речного парохода.

– Я? – Мэри Эллен состроила гримасу. – Нет, не могу. Я девочка, а ты глупый мальчишка.

– В самом деле? – Темные брови Клея взметнулись вверх, словно он очень удивился этому факту. Потом пристально взглянул в ее грязное личико, придирчиво осмотрел спутанные светлые волосы. – Ты меня обманываешь.

Он засмеялся и успел выбросить вперед руки за мгновение до того, как она бросилась на него с кулаками. Клей действительно никогда не воспринимал Мэри Эллен как существо противоположного пола, она была просто другом. То же можно было сказать и о ней. Клей был ее другом, товарищем и наперсником.

Несколько лет они вместе учились в школе и играли, как обычно играют мальчишки, но однажды все же настал день – сперва для Клея, потом и для Мэри Эллен, – когда они вдруг с полной ясностью осознали, что принадлежат к противоположным полам.

Клей сделал это открытие неожиданно в один недоброй памяти новогодний вечер, когда он, дрожа от холода, проделал неблизкий путь от дома до Лонгвуда, чтобы поздравить Мэри Эллен, вернувшуюся с зимних каникул, которые она провела с родителями.

Преблы отправились в Южную Каролину, чтобы отметить Рождество с семьей Джулии Пребл, и должны были вернуться в Лонгвуд в первый день нового, 1845 года.

Когда карета подкатила по мостовой к дому, Клей бросился к экипажу.

Мэри Эллен, разумеется, выскочила первой – ее золотистые кудряшки сверкали в неярком зимнем солнце; подбежав к Клею, она, как это бывало тысячу раз прежде, крепко обняла его и чмокнула в смуглую щеку.

– Соскучился по мне, да? – задорно спросила она.

Клей отреагировал как всегда, когда импульсивная Мэри Эллен демонстрировала ему свою горячую привязанность: он состроил кислую мину и демонстративно вытер щеку там, где она его поцеловала.

– Вообще-то нет, – буркнул он. – Слишком был занят.

Однако сердцебиение выдало его ложь.

Мэри счастливо засмеялась и потащила юношу к дому.

– Не надо притворяться, Клей, я знаю, что ты скучал по мне так же сильно, как и я по тебе. Скажи мне, что ты скучал, не то я тебя ущипну.

Клей наконец смилостивился и улыбнулся:

– Ну если только совсем немножко.

В ту ночь, после того как встреча с Мэри Эллен осталась далеко позади, Клей никак не мог уснуть: волнующий эпизод встречи все никак не шел у него из головы. Мэри миллион раз обнимала и целовала его, но до сих пор ни ее поцелуи, ни объятия на него так не действовали. Утро приближалось, а он все никак не мог уснуть, вспоминая прикосновение ее теплых нежных губ и чистый запах золотистых волос.

К пятнадцати годам Клей уже был без памяти влюблен в Мэри, но он никак не решался сказать ей о своем чувстве. Он вообще никому не говорил о своей любви, решив хранить эту тайну до тех пор, пока Мэри не повзрослеет и не поймет, что она тоже его любит, если, конечно, это в самом деле случится.

А если ей не суждено его полюбить – что ж, он будет хранить свою тайну вечно.

За памятной ночью потянулись дни и недели, обернувшиеся для Клея сладкой мукой. Они с Мэри по-прежнему все время проводили вместе, но теперь все выглядело по-другому, по крайней мере для него.

Всякий раз, когда Мэри улыбалась ему, называла его по имени, прикасалась к нему, он чувствовал слабость в коленях и едва удерживался от желания обнять ее дрожащими от страха руками и прижать к своему отчаянно бившемуся сердцу.

Пришло лето, а вместе с летом – новые мучения.

– Пойдем плавать, – позвала Мэри в первый по-настоящему теплый день, когда молодой человек пришел навестить ее в Лонгвуд.

– Нет, не думаю, что нам стоит это делать. – Клей потупился.

– Клейтон Террел Найт, что это с тобой? С чего ты взял, что нам не стоит этого делать? – Мэри не верила своим ушам. – Разве мы с тобой каждый год не ходили плавать, когда погода позволяла?

– Да, но... – Он так и не нашелся что сказать.

– Ну так в чем же дело?

Клей смотрел в ее темные глаза и не мог отвести взгляда.

– Боюсь, ты не поймешь. – Он покачал головой.

– Я что, тупая? Давай объясняй.

Клей нервно засмеялся, он не мог назвать ей истинную причину.

– Послушай, Мэри. Я не хочу плавать, вот и все.

– Ну и оставайся тут, зануда, – в запальчивости выкрикнула она. – А я пойду плавать без тебя.

Клей едва успел удержать ее за руку.

– Ты же знаешь, что тебе не велят купаться одной.

– Да, знаю, – сказала она и обезоруживающе улыбнулась. – Поэтому ты должен пойти со мной. Ну пожалуйста...

Клею ничего другого не оставалось, как сдаться, и они пошли плавать.

Спуск вел к их излюбленному местечку – безлюдной заводи в трех милях от порта Мемфиса, которую они обнаружили пять лет назад. С тех пор считали этот уютный уголок в тени деревьев своим тайным убежищем. И действительно, постороннему не так легко было обнаружить это место, отгороженное скалами как от берега, так и от главного русла реки.

Раскрасневшись от радостного возбуждения, Мэри скинула туфли, как только они подошли к заводи. С чарующей непосредственностью она через голову стянула платье, стащила кружевную нижнюю юбку, оставшись только в лифчике и панталонах.

– Кто последний, тот дурак! – крикнула она и, зажав нос двумя пальцами, с удовольствием нырнула в чистую прохладную воду.

Однако Клей все еще стоял на берегу, переминаясь с ноги на ногу, пока наконец не заставил себя раздеться до белья. Но присоединиться к Мэри он так и не решился, поскольку слишком хорошо знал ее. Если он прыгнет в воду, ей захочется поиграть, и она станет подныривать под него, а потом оседлает, изображая наездницу верхом на коне. Прежде это бывало не раз, но сейчас Клей не был уверен в том, что сможет выдержать такое.

Он медленно опустился на корточки:

– Пожалуй, сегодня я пас...

– Да? Но мне же холодно! – крикнула Мэри Эллен, стуча зубами. – Это ты нарочно меня раздразнил, чтобы заставить прыгнуть в ледяную воду!

Он усмехнулся и промолчал.

– Ну хватит, Клей, я совсем заледенела!

Взяв в руки полотенце, Клей медленно подошел к кромке воды:

– Почему бы тебе не вылезти из воды?

– Да, ты, наверное, прав. – Она подплыла к нему и, протянув руку, позволила вытащить себя на берег. Несмотря на то что солнце стояло в зените и палило нещадно, Мэри вся дрожала, зато Клея, который смотрел на нее во все глаза, внезапно бросило в жар.

Мэри стояла перед ним, в своей ребяческой невинности не осознавая, как очаровательна ее распускающаяся весенняя женственность. Закинув руки за голову, она выжимала воду из длинных золотисто-льняных волос, совершенно не замечая того, что намокшее белье нисколько не скрывает от глаз спутника стройное девичье тело.

Зато Клей не мог этого не замечать.

Смуглое лицо его горело от стыда – как ни старался, он не мог отвести взгляда от тугих сосков, приподнимавших липший к телу намокший батист. Затаив дыхание, он скользнул глазами вниз, туда, где между бледных бедер прорастал золотистый пушок, и задержался взглядом на этом запретном месте лишь на долю секунды, после чего рывком отвернулся и накинул на плечи Мэри Эллен полотенце, словно стараясь защитить ее от жара своего же взгляда.

– Вытри меня. – Она поежилась под теплым полотенцем.

– Сама вытирайся, – пробурчал Клей непривычно грубо и стремительно отошел от нее.

– Да что с тобой сегодня? – Мэри Эллен с недоумением посмотрела ему в спину. – Может, я чем-то тебя обидела?

Клей беспомощно зажмурился, потом сжал руки в кулаки:

– Нет, ничего. Все хорошо, Мэри, только, пожалуйста, одевайся побыстрее, и пойдем отсюда.

Мэри всегда была более нетерпеливой и импульсивной, чем Клей; она почувствовала, что должна непременно все ему рассказать, в тот самый день, когда поняла, что любит его. Правда, случилось это не в самый подходящий момент – в школе на уроке английского.

Мисс Закери, худосочная старая дева в роговых очках и бесформенном платье, преподавала английскую литературу двум классам сразу, и из-за этого, несмотря на то что Мэри Эллен была на класс младше Клея, на этот предмет они ходили вместе.

Стояло хмурое февральское утро, и почти всем ученикам в душном классе очень хотелось спать. Мисс Закери вызывала их по одному, заставляя по выбору либо читать короткие сочинения о любимых писателях, либо декламировать любимые стихи. Сидя на задней парте, Мэри радовалась тому, что ее очередь придет не скоро.

Сквозь дремоту она услышала, как мисс Закери вызвала Клея, и подперла кулаком подбородок. Ее веки сами опустились...

В полусне она слышала знакомый голос Клея, который читал свое любимое стихотворение – сонет о море. Ритм стихотворения завораживал, и даже самые шаловливые ученики затихли, слушая его. В классе воцарилась полная тишина – звучал лишь четкий голос Клея Найта.

Внезапно Мэри открыла глаза и удивленно уставилась на Клея, стоявшего посреди класса. Лицо его выглядело смуглым даже посреди зимы, волосы были слегка растрепаны, глаза его, опушенные ресницами, длиннее которых она не видела ни у кого из мальчиков, чуть поблескивали странным светом. Клей был высоким, выше большинства сверстников, и стройным, даже худым, но при этом широким в плечах; его свежевыстиранная рубашка была аккуратно отглажена, как и суконные темно-коричневые брюки. Он стоял, слегка расставив ноги, словно для устойчивости, правая рука согнута в локте, кисть поднята. Удлиненные пальцы придерживали зачитанную книгу так бережно, словно это было драгоценное первое издание. Он почти не заглядывал в текст – как будто знал всего Байрона наизусть.

Как славный конь, узнавший седока,
Играя, пляшут волны подо мною.
Бушуйте, вихри! Мчитесь, облака![3]

Мэри Эллен задрожала.

Она неподвижно смотрела на мальчика, которого знала почти столько же, сколько себя помнила, и ей вдруг показалось, что она видит его впервые. Здесь и сейчас Мэри поняла, что любит его. Больше того, она знала, что будет любить его до самой смерти!

Разумеется, она должна была немедленно ему об этом сообщить – а как же иначе!

Как только прозвенел последний звонок и дети шумной толпой выбежали за ворота школы, Мэри лихорадочно принялась искать глазами Клея, который всегда ждал ее после уроков. Точно так же ждал он ее и сегодня, прислонившись спиной к красной кирпичной стене школы; холодный ветер трепал его черные волосы, руки он скрестил на груди.

Серые глаза его зажглись, едва он заметил Мэри, и Клей, улыбнувшись, пошел ей навстречу. Однако улыбка его померкла, когда он увидел на лице своей подруги выражение мрачной решимости.

– Что с тобой? – спросил он, заглядывая ей в глаза. – У тебя что-то стряслось? – Он заглянул ей в глаза. Грудь его сдавило от тревоги за нее.

– Да, пожалуй, – потупилась Мэри Эллен. – То есть... Я должна тебе кое-что рассказать.

– Ну так говори скорее, – стараясь не выдать волнения, потребовал Клей. – В чем дело?

Мэри решительно тряхнула белокурыми кудряшками:

– Нет, здесь не могу – кругом столько людей... – Мэри обвела взглядом двор.

– Тогда где? Ты же знаешь, мне пора на работу. – Клей действительно после школы подрабатывал в компании, торгующей хлопком, чтобы скопить денег на дальнейшую учебу.

– Да, я знаю. – Мэри нерешительно посмотрела в сторону ожидавшей кареты с фамильным гербом. – Давай сделаем так: Сэм подвезет тебя до твоей работы, а по дороге я тебе все скажу.

Оказавшись в уютном полумраке экипажа, Клей с удовольствием откинулся на спинку бархатного сиденья, но так и не смог расслабиться; его нервозность лишь возрастала с каждой минутой.

– Так что же все-таки случилось? – наконец спросил он.

Экипаж тронулся с места, вливаясь в транспортный поток самой запруженной улицы города, и тут темные выразительные глаза Мэри встретились с глазами Клея. Взяв его за руку, звонким девичьим голоском она сказала:

– Я люблю тебя, вот что.

Дыхание обожгло ему грудь. Этого не может быть! Вероятно, Мэри имела в виду, что любит его как друга.

– Я это давно знаю, – ровным голосом произнес Клей. – И я тоже тебя люблю.

– Нет, не то. Ты не понимаешь... – Мэри возбужденно сжала его руку и поднесла к своей груди. – Я влюблена в тебя и хочу стать твоей возлюбленной. А еще я хочу, чтобы ты тоже меня полюбил. Ты обещаешь?

Чего-то подобного Клей ждал уже давно, и теперь, когда желанный миг наконец настал, он просто онемел. Глядя на очаровательную девушку, только что признавшуюся ему в любви, он думал о том, не снится ли ему все это и действительно ли она имела в виду именно то, что сказала.

– Мэри, – произнес он наконец, лаская ее теплым взглядом серых глаз. – Ты и есть моя любимая, моя единственная. Я люблю тебя с того самого январского дня, когда прошлой зимой ты вернулась из Южной Каролины и поцеловала меня.

– Но, Клей, – Мэри от удивления округлила глаза, – это же было больше года назад!

– Я знаю.

Мэри Эллен счастливо засмеялась.

– Но почему ты мне сразу не сказал?

Клей прикоснулся к светлой прядке у ее виска:

– Я боялся. Боялся, что ты можешь не ответить мне взаимностью, ведь ты еще слишком молода...

– Слишком молода? – Мэри обиженно надула губы: – Ничего себе! Мне уже целых пятнадцать лет!

– Да, верно. – Клей улыбнулся; он был без ума от этой полуженщины-полуребенка. Ему вдруг захотелось обнять ее крепко-крепко, задушить в своих объятиях. – Я знаю, любимая.

– Моя мама вышла замуж за отца, когда ей исполнилось восемнадцать, – затараторила Мэри Эллен, – и она родила меня, когда ей было девятнадцать. Знаешь, в Южной Каролине у меня есть незамужняя кузина, которой двадцать один год; так вот, все говорят, что она старая дева. И не смей думать, что я еще ребенок. – Она замолчала, но потом вдруг выпалила: – Я бы поцеловала тебя, но не знаю, как это делается. Ты меня научишь?

– Попробую, хотя я тоже не знаю, – честно признался Клей.

– Ладно, тогда давай скорее учиться. – Мэри закрыла глаза и сложила губы бантиком, а потом решительно прижалась к нему всем телом.

– Послушай, я не могу целовать тебя здесь: вокруг полно людей, и кто-нибудь может заглянуть в окно кареты.

Мэри открыла глаза:

– Да, ты прав, как всегда. – Она засмеялась, скорее всего от переполнявшей ее радости бытия, оттого, что она была молода и счастлива, оттого, что была влюблена.

Уцепившись за руку спутника, Мэри крепче прижала ее к своей груди.

– Чувствуешь, как бьется сердце, Клей? Мне кажется, я могу умереть в любую секунду.

Его ладонь лежала как раз под ее левой грудью, и молодой человек чувствовал, как сильно и часто бьется ее сердце. Это так его возбудило, что у него самого сердце пустилось вскачь.

Заглянув в ее темные искристые глаза, Клей торжественно произнес:

– Мэри, обещай мне, что твое сердце никогда не будет биться так ни для кого, кроме меня.

– Обещаю. Оно и не может биться ни для кого другого, раз принадлежит тебе.

Глава 4

Почти год их отношения продолжали оставаться на стадии нежной невинности: они то и дело держали друг друга за руки и обменивались неловкими торопливыми поцелуями. Никаких попыток скрыть свои чувства от окружающих они не предпринимали, и, поскольку отношения их были у всех на виду, родители Мэри Эллен не слишком на этот счет беспокоились. Преблы, в особенности Джон Пребл, были убеждены в том, что, если бы между юными влюбленными что-то произошло, их поведение сразу бы их выдало. В результате Мэри и Клей оставались столь же открыты друг другу и так же свободны в проявлениях своих эмоций, как в ту пору, когда были детьми.

Джон Томас Пребл считал, что скорее было бы странно, если бы события развивались иначе. Эти двое детей росли вместе, Клей присматривал за Мэри Эллен, был ее лучшим другом и ярым защитником, она всегда с уважением относилась к Клею, полагалась на него, доверяла ему. Теперь, когда девочка выросла и, следуя примеру своих подруг, захотела иметь поклонника, выбор ее самым естественным образом пал на молодого человека.

На время.

– Она ведь перерастет это чувство, не так ли, дорогой? – тревожно спрашивала мужа Джулия Пребл.

– Конечно, перерастет, дорогая, – уверенно отвечал Джон Томас.

Этот разговор происходил поздно вечером в спальне.

Джулия Пребл в небесно-голубом пеньюаре сидела за туалетным столиком и расчесывала щеткой длинные шелковистые волосы.

Красивый и элегантный в атласной дымчато-серой домашней куртке и темных брюках хозяин Лонгвуда затушил сигару, закрыл книгу и поднялся с кресла. Подойдя к жене со спины, он опустился на колени и положил руки на ее молочной белизны плечи, а затем, наклонившись к ней, прижался губами к ее затылку и проложил влажную дорожку из поцелуев к ключице.

Когда он наконец поднял голову, темные мерцающие глаза его встретились в зеркале с глазами жены.

– Мэри Эллен считает себя женщиной, – с легкой насмешкой произнес он. – Но это не так, она всего лишь девочка, вообразившая себя влюбленной. Пока она вырастет, с ней такое повторится с десяток раз, не меньше. – Джон ободрил жену улыбкой. – Скоро в Лонгвуде будет столько ухажеров, что нам придется сильно напрячь память, пытаясь упомнить их имена.

Джулия Пребл задумчиво кивнула.

Этот разговор был далеко не первым: Джон Томас и Джулия желали одного – счастья своей единственной дочери. Ни отец Мэри Эллен, ни мать не имели ничего против Клея лично, но на роль зятя он явно не годился, даже несмотря на то что оба они были самого высокого мнения об Анне Найт и любили ее сына, как своего. Тем не менее Найты принадлежали совсем к другому классу, более низкому, и в обществе патрициев, к коим относились и Преблы, считались «белым мусором». Выдать единственную дочь за сына пропойцы и портнихи они, разумеется, не могли.

– Дай Мэри Эллен немного времени, – сказал жене Джон Томас, – и она забудет о существовании Клея Найта.

Джулия положила ладонь на крепкую грудь мужа.

– Полагаю, ты прав, Джон, – с улыбкой сказала она, – прав, как всегда. Мэри Эллен такая яркая, такая хорошенькая девочка и такая общительная, она успеет вскружить голову не одной дюжине молодых людей, пока выберет своего единственного.

– Так и будет. – Джон Томас Пребл важно кивнул. – Она будет кружить голову точно так же, как мне вскружила голову ее мать, – галантно добавил он и, не отпуская взгляд жены в зеркале, медленно приспустил с ее плеч бретели пеньюара и ночной рубашки. Так же медленно он обнажил ее полную грудь, продолжая смотреть на нее в зеркало до тех пор, пока белые стройные руки не высвободились окончательно и тонкий шелк не собрался мерцающими складками у пышных бедер. – Да, моя любовь, – хрипло пробормотал он, – от одного твоего вида у меня голова идет кругом.

У Джулии Пребл по коже побежали мурашки. Она отлично знала, что муж собирался делать, и едва могла дождаться, когда он начнет.

Она потянулась как кошечка, а Джон, поднявшись с колен, встал у нее за спиной и, сжав ее голову обеими ладонями, наклонился и поцеловал жену в душистую золотую макушку.

Потом он легко подхватил ее на руки и понес в огромную, с четырьмя столбиками кровать.

Джулия Пребл тихо вздохнула – зеркала в золоченых рамах бессчетное число раз отразили то, как нежно Джон Томас опускает ее ноги на пол возле постели, как с тихим шелестом падают к ее ногам на пушистый персидский ковер последние покровы. Увидев огонь, вспыхнувший в его глазах, Джулия протянула руку к атласному поясу куртки, распахнула полы и обнажила его грудь.

Джон Томас судорожно вздохнул, и вскоре все за пределами этой спальни было забыто на несколько благословенных часов, пока супруги и любовники, Джон и Джулия, утоляли страсть друг друга.

– Поцелуй меня, – жадно бормотал Клей. – Не останавливайся, целуй меня, любимая.

Мэри Эллен охотно раскрыла губы ему навстречу.

С тех пор как они поцеловались впервые, их знания о поцелуях серьезно пополнились. Они неустанно экспериментировали, исследуя те чудесные ощущения, ту меру экстаза, которую мог подарить поцелуй. Инстинкт помог им обнаружить, что поцелуй – нечто гораздо большее, чем просто слияние губ, и если даже до совершенства в искусстве поцелуя им было еще далеко, то путь ими все равно был пройден немалый.

Первый поцелуй свершился только спустя неделю с того дня, когда на уроке английской литературы Мэри Эллен совершила открытие – поняла, что любит Клея. Задержка произошла не по вине влюбленных, просто все время кто-то был рядом, что обоих влюбленных сильно раздражало.

И вот через неделю мучительного ожидания – неделю, которая обоим показалась чуть не годом, – им выпала нежданная удача: возможность остаться наедине возникла тогда, когда они убежали в беседку на нижней террасе.

Клей привел Мэри в увитую плющом белую беседку, усадил на одну из двух белых скамеек, а сам сел напротив. Некоторое время он бездействовал, глядя на простиравшийся газон с пожухлой коричневатой травой. Сейчас, когда возможность наконец представилась, Клей страшно занервничал и никак не мог собраться с духом, дыхание его опасно участилось, а ладони взмокли от пота, несмотря на февральский холод.

– Я не знаю, как целоваться. Я же сказал, что никогда не целовал девочку...

Мэри наклонилась и взяла его за руку.

– Я рада, – честно ответила она. – Меня тоже еще никто не целовал. Мы можем учиться вместе, разве нет?

– Пожалуй. – Клей кивнул и подвинулся на край скамьи. Мэри Эллен сделала то же самое, и колени их соприкоснулись. Теперь их лица оказались на расстоянии всего лишь пары дюймов друг от друга. Мэри Эллен затаила дыхание, когда ладони Клея нежно сжали ее лицо.

Мэри поежилась и с детской откровенностью сказала:

– А вот я не знаю, куда девать руки.

Клей улыбнулся:

– Куда хочешь, любимая.

Не слишком уверенная, что действует правильно, Мэри положила ладони ему на колени, и ее чуткие пальцы ощутили твердость мышц под сукном его брюк.

Серебристо-серые, как море в шторм, глаза Клея засветились нежностью, он приподнял ее подбородок и осторожно поцеловал.

Этот поцелуй был краток и совершенно невинен. Две стыдливые пары губ встретились, соприкоснулись и поспешили отступить. Однако для самих подростков этот поцелуй стал волнующим и захватывающим событием. Заглянув в разрумянившееся лицо Мэри Эллен, Клей почувствовал внутри себя такую необъятную любовь, такую нежность, что ему показалось: сердце вот-вот взорвется от переполнявших его чувств. Вместе с необъятной нежностью в его душе появилось еще одно чувство – чувство собственности: пожалуй, он уже готов был ее ревновать.

– Ты никогда в жизни никого больше не должна целовать, Мэри, – не слишком уверенно сказал он.

– Не буду, – счастливым голосом ответила она.

– Ты моя. Отныне и навсегда. Ты в моем сердце. Ничьи губы не должны тебя касаться, кроме моих, ничьи руки не должны тебя обнимать, кроме моих. Ты согласна?

– Согласна, – мечтательно протянула она. – А теперь поцелуй меня еще раз.

Их прикосновения, их потребность друг в друге с того дня претерпели изменения.

В мае Клею исполнилось семнадцать, а Мэри Эллен через неделю исполнялось шестнадцать. В субботу, двадцать седьмого июня, она станет взрослой девушкой.

С того первого стыдливого поцелуя в беседке прошло больше года. Теперь их поцелуи стали другими – жаркими, долгими, волнующими. Вне зависимости от того, сколько они целовались и как крепко прижимались друг к другу, им уже не удавалось чувствовать себя вполне удовлетворенными.

Они любили друг друга, они хотели друг друга, и всякий раз, когда были вместе, поцелуи их становились все горячее, все опаснее. Они чувствовали томление, смутную неудовлетворенность, проявлявшую себя все отчетливее. Клею в этом смысле приходилось тяжелее, чем Мэри Эллен; он хотел ее невыносимо и в то же время чувствовал себя обязанным хранить ее и оберегать даже от самого себя. Кто старше, тот и мудрее, а это означало, что он за нее отвечал. Он заботился о ней, следил, чтобы никто не причинял ей вреда. И в конце концов дал себе клятву, что никогда не воспользуется ее доверием.

Но, видит Бог, он так хотел ее!

Клей не знал, сколько еще сможет вынести эту пытку. Он не мог спать по ночам и все время думал о ней. Страсть истерзала его, но винил он в этом только себя, а никак не Мэри Эллен. По-мужски сражаясь с демонами своей мрачной сексуальности, демонами, склонявшими его все ближе к неизбежному акту соблазнения своего белокурого ангела, своей Мэри, Клей не знал, хватит ли у него сил для дальнейшей борьбы.

Глава 5

Суббота, 27 июня

Шестнадцатый день рождения Мэри Эллен Пребл

Долгожданный день настал.

За месяц до великого события были разосланы приглашения, выгравированные золотом на гербовой бумаге, а за несколько недель до события составлено меню. Из Нового Орлеана выписали двух самых знаменитых поваров, и в помощники им были нанят целый сонм поварят. Ранним субботним вечером прямо из гэмбилловской пекарни привезли огромный белоснежный торт и сотни других сладостей, которые предполагалось подать на десерт – достойное завершение грандиозного пира.

В серебряных ведерках со льдом остывало шампанское, из винных кладовых подняли множество бутылок с мадерой, хересом и португальским сладким вином. Для мужчин готовили напитки покрепче, для дам – персиковые и черносмородиновые настойки. И конечно же, для молодежи был приготовлен великолепный фруктовый пунш.

Гирлянды из белых роз и душистого горошка украшали нижний этаж особняка, японские фонарики на серебряных нитях висели по всему саду. Там же, в саду, расставили просторные столы, накрытые белыми скатертями, изящные венские стулья и установили танцевальную веранду с настоящим паркетным полом.

О таком празднике любая девушка могла только мечтать.

Когда солнце начало клониться к закату, к величественному белому особняку стали съезжаться экипажи. Наверху, в спальне, Мэри Эллен, ерзая от нетерпения, ждала, пока медлительная и тихая Летти застегнет все многочисленные крючки на новом, специально для этого события сшитом наряде – платье из снежно-белой органзы.

Снаружи заиграла музыка, звуки тромбонов и скрипок отчетливо доносились в открытые окна бело-золотой девичьей спальни. Мэри Эллен с трудом заставляла себя стоять смирно, так ей не терпелось поскорее оказаться внизу.

Наконец Летти закончила возиться с крючками, и Мэри решила напоследок взглянуть на себя в зеркало, но, увы...

То, что она увидела в зеркале, ее разочаровало. Ей казалось, что она ничем не отличается от себя вчерашней, позавчерашней или годом младше. А она так надеялась, что в шестнадцать лет превратится в настоящую женщину, станет похожей хотя бы на Брэнди Темплтон.

Темплтоны являлись ближайшими соседями Преблов и жили во внушительном особняке в полумиле вниз по Ривер-роуд.

Брэнди Темплтон, высокой яркой брюнетке, едва исполнилось восемнадцать, но на вид ей можно было дать и двадцать один. Да и вела она себя как взрослая женщина. Несмотря на то что особняк Темплтонов находился неподалеку и ее родители довольно часто заезжали в гости, Брэнди никогда не бывала в Лонгвуде. Зато она посещала престижную Академию Святой Агнессы для юных леди вот уже два года, и все говорили, что благодаря такому образованию самый многообещающий холостяк Мемфиса, аристократ и выпускник колледжа Дэниел Лоутон, скоро станет ее мужем.

Девочки одного с Мэри Эллен возраста говорили, что Брэнди – скандально дерзкая и фривольная особа; ходили даже слухи, что весьма уважаемый конгрессмен от штата Теннесси, женатый человек и отец четверых детей, имел с Брэнди интрижку.

Мэри не очень понимала, что имеется в виду под словом «интрижка», а спрашивать ни у кого не хотела, чтобы не выдать своего невежества, поэтому она решила, что под интрижкой подразумевается лишь совместное распитие бутылки шампанского в каком-нибудь уютном ресторанчике. Впрочем, светские люди с городским воспитанием вряд ли могли увидеть в этом что-либо предосудительное.

Мэри Эллен скорчила себе рожицу.

Она никогда не будет выглядеть так элегантно и роскошно, как Брэнди Темплтон, с этим ничего не поделаешь. Ну и ладно...

Нахмурившись, она потянула лиф своего платья вниз, опуская отороченное кружевом декольте так, чтобы показалась грудь, а потом, набрав в легкие побольше воздуху, улыбнулась, глядя в зеркало. Ее округлые грудки тесно прижались к вырезу платья, и это выглядело вовсе не плохо.

Может, она и в самом деле тянет на свои шестнадцать, а значит, смотрится такой же взрослой, как Брэнди Темплтон?

С этой счастливой мыслью Мэри Эллен закружилась по комнате, затем бросилась к двери. Оказавшись в коридоре, она на миг задержалась, чтобы пригладить зачесанные назад золотистые волосы, ущипнула себя за обе щеки для большего румянца, прикусила нижнюю губу, чтобы та была поярче, и, приподняв пышные юбки, направилась к лестнице.

Внизу, в отделанном мрамором фойе, нервничал в ожидании Клей Найт, казалось, он боялся почувствовать себя неловко и неуместно на этом блестящем празднике жизни.

Мэри предупредила его о том, что отец намерен превратить ее шестнадцатый день рождения в общественное мероприятие и список гостей будет более чем впечатляющим. Сам губернатор Теннесси обещал почтить их своим присутствием.

Клею трудно было представить, что он станет делать среди всех этих незнакомых господ. Если Мэри не окажется рядом – а он вряд ли мог на это рассчитывать, – его положение будет весьма печальным.

– Клей!

Звонкий голос Мэри вывел его из задумчивости. Подняв голову, молодой человек сразу увидел виновницу торжества на верхней площадке лестницы. На Мэри было платье, сшитое специально для этого случая, – снежно-белое и очень милое. Белые рюши ярусами спускались от тонкой девичьей талии до пола, а лиф платья был очень тугим, зато вырез – весьма смелым. Присборенное кружево широкой полосой обрамляло ее плечи и довольно дерзко опускалось вниз, блестящие белокурые волосы крупными локонами ниспадали на бледные плечи, карие глаза сияли от возбуждения.

Это было самое красивое зрелище из всего, что он видел в жизни: Мэри Эллен являла собой непередаваемое сочетание ангельской невинности и не знающей смущения природной чувственности.

Клей был сражен наповал.

Но и Мэри Эллен была сражена.

Едва завидев Клея, она чуть было не оступилась, но, к счастью, вовремя схватилась за перила.

Клей стоял, освещенный предзакатным сиянием, у подножия лестницы и смотрел вверх, его блестящие, черные как ночь волосы были аккуратно зачесаны назад. Красивое, мальчишески задорное лицо имело здоровый блеск, и необыкновенные серебристо-серые глаза казались светлее и ярче на фоне смуглой, с оливковым оттенком кожи. Белый фрак заметно увеличивал его и без того широкие плечи, одна пола фрака была откинута, чтобы не мешать руке покоиться в кармане брюк. В петлице фрака красовалась ярко-алая роза, накрахмаленная рубашка сияла белизной. Одно колено он чуть согнул, поставив ногу на первую ступень лестницы.

Мэри Эллен вдруг показалось, что ее мечта ожила: такой комбинацией мальчишеского обаяния и мощной зрелой мужественности можно было только восхищаться.

Словно выпав из времени и пространства, молодые люди во все глаза смотрели друг на друга.

Мэри Эллен первая разбила наваждение: она приветливо улыбнулась и начала спускаться по лестнице, а потом, подойдя к Клею, осторожно положила руку на его накрахмаленную манишку и почувствовала сладостное головокружение от того, как сильно билось под пальцами его сердце.

Засмеявшись, она лукаво спросила:

– Значит ли это, что я неплохо выгляжу?

– Ты выглядишь просто великолепно. Даже не знаю, заслуживаю ли я тебя.

Мэри Эллен огляделась. В фойе по-прежнему было пусто, и она, наклонившись, чмокнула его в губы.

– Я люблю тебя, Клей, и ты никогда не должен забывать об этом.

Клей усмехнулся:

– Не забуду, не сомневайся...

– Ну вот, а теперь наш выход.

Мэри Эллен спустилась на две оставшиеся ступеньки и взяла Клея под руку. Вместе они прошли по длинному мраморному коридору фойе, чтобы присоединиться к празднику как раз в тот момент, когда солнце, озарив напоследок землю, закатилось за горизонт.

Это произошло ровно в половине девятого вечера.

В полночь Мэри Эллен все еще кружилась на самодельной танцевальной площадке в объятиях высокого светловолосого Дэниела Лоутона. Это происходило уже в третий или четвертый раз. Она бы весь вечер протанцевала с Клеем, однако отец мягко пожурил ее, напомнив об обязанностях хозяйки бала. И в самом деле, Мэри не имела права уделять одному своему гостю все внимание, пренебрегая остальными.

– Ты должна общаться со всеми, дорогая, – предупредил ее Джон Томас в самом начале бала. – Потанцуй с молодыми людьми, посплетничай с юными леди и не забывай, что ты хозяйка!

– Прости, папа. Я постараюсь, обещаю.

– Вот и умница, дочка.

Танцуя с Дэниелом Лоутоном, Мэри Эллен попыталась вести милую беседу с красивым молодым человеком, который на следующий год заканчивал колледж в Лойоле, но ей с трудом удавалось сосредоточить внимание на общении с ним, потому что она все время пыталась отыскать глазами Клея, но не видела его ни на танцевальной площадке, ни за столом.

– Или, к примеру, приятная прогулка за город, – услышала она слова, словно издалека, своего партнера.

– Что? Простите, я, кажется, задумалась. – Мэри Эллен в который раз заставила себя вернуться к разговору.

Дэниел сжал ее руку и улыбнулся:

– Я прошу разрешения пригласить вас как-нибудь вечером на прогулку. Мы можем сходить в оперу или просто поездить по окрестностям...

– Ах, это очень любезно с вашей стороны, мистер Лоутон, но я...

– Пожалуйста, зовите меня Дэниел.

– Хорошо, Дэниел, но я не могу сказать вам «да».

– Не можете? Отчего же? – Улыбка выдала его удивление; видимо, этот джентльмен не привык, чтобы женщины ему отказывали.

– Мне не нравится опера, и мой отец не разрешает мне кататься по окрестностям с незнакомыми мужчинами.

– Незнакомыми? – Дэниел рассмеялся: – Вас что-то пугает во мне? – Он обнял ее чуть крепче и уставился в вырез платья. – Дайте же мне хотя бы возможность доказать, что я самый безопасный кавалер на этом балу.

Джон Томас Пребл со стаканом виски в руке с удовольствием наблюдал за тем, как его дочь кружится в танце с блестящим Дэниелом Лоутоном, ему было приятно видеть, как Лоутон смеется словам Мэри Эллен.

Дотронувшись до обнаженной руки жены, он наклонился к ней и шепнул:

– Юный Лоутон снова танцует с нашей дочерью.

Джулия Пребл покачала головой:

– Это очень странно, ведь на бал Дэниел Лоутон сопровождал Брэнди Темплтон. Не могу понять, почему он столько внимания уделяет Мэри.

– М-м... – Джон Томас почесал в затылке. – Уверен, Прес Темплтон только и мечтает о том, чтобы его дочь охмурила Лоутона и положила конец сплетням. Как я слышал, Брэнди необузданна, словно мартовская кошка, а Лоутон все же заслуживает лучшего. Этот джентльмен желает получить в жены девушку с высокими моральными принципами, такую же невинную и милую, как Мэри Эллен. – Пребл улыбнулся: – Уверен, из него получится отличный зять.

– Что ж, вполне возможно, – согласилась Джулия, хотя на этот раз ее голос звучал не столь уверенно.

Родители Мэри Эллен были не единственными, кто пристально наблюдал за красивой танцующей парой.

Глаза Клейтона блестели в этот момент, словно сталь клинка. Стоя в одиночестве за кругом света, образованным японскими фонариками, он видел каждое движение Мэри и чувствовал себя на грани отчаяния. Впервые в жизни Клей испытывал муки ревности: сердце его болезненно сжималось в груди, все тело свело от напряжения, а руки его сжались в кулаки. Спрятав руки в карманы брюк, он боролся с воображением, услужливо подсовывающим ему самые страшные сюжеты.

Мэри забудет о нем, забудет о самом факте его существования, и он ничего не сможет с этим поделать. Да и как соперничать с богатым, образованным Дэниелом, который к тому же старше и опытнее его!

Мэри была очарована – Клей это видел. Весь вечер она смеется и флиртует с Дэниелом Лоутоном, а когда бал закончится, окажется в его объятиях. Лоутон прижмется губами к ее губам и сорвет с них сладкий поцелуй.

– Вы на кого-то дуетесь или вам просто скучно?

Клей вздрогнул: темноволосая Брэнди, стоя рядом, насмешливо смотрела на него. Он улыбнулся:

– Ни то ни другое. Просто дышу воздухом.

– М-м... – Девушка шагнула к нему и, достав розу из петлицы, поднесла цветок к лицу и втянула сладковатый аромат, а затем провела нежными лепестками вдоль четкого абриса его скул. – Хорошая мысль. Внизу есть беседка, почему бы нам не пройтись туда? – Она сделала многозначительную паузу и чуть прищурилась: – Мы могли бы неплохо отдохнуть...

– Спасибо, но...

– Нет? – Она продолжала соблазнять его улыбкой. – Но почему? Никто нас не станет искать...

Клей снова посмотрел на танцующую пару. Как раз в этот момент Дэниел Лоутон нагнулся и что-то шепнул Мэри на ухо, она мило рассмеялась.

Он невольно сжал зубы.

Между тем Брэнди обхватила узкими длинными пальцами бицепс Клея и слегка дернула:

– Ну идем же!

Однако он лишь отрицательно помотал головой.

Глава 6

Вынутая из петлицы Дэниела красная роза, увядая, лежала на длинной белой скамье. Рядом стояли бальные туфельки из лайки; чулки из тонкого шелка торчали из туфелек. Через высокую спинку скамейки была переброшена самая, пожалуй, интимная деталь дамского туалета – кружевные панталончики.

Небрежно брошенные на подлокотник, там же валялись отлично сшитые темные брюки. Белое льняное белье, видно, снимали совсем второпях, и оно, не долетев до брюк, осталось валяться на земле между двумя скамейками.

– Боже... Боже! – хрипел Дэниел сквозь сжатые зубы, и на шее его вздувались вены. – Да... Да!

Широко раскинув колени, в расстегнутой рубашке, он сидел на деревянной скамье, скрюченными пальцами вцепившись в покорно перед ним склоненную голову. Сердце громко стучало, жилы на ногах вздулись.

Не замечая ни музыки, ни смеха, ни людей, что были всего лишь в сотне ярдов от этого места, он целиком погрузился в стремительно нараставшее эротическое наслаждение. Ничего подобного до сих пор ему испытывать не довелось. Дэниел не мог даже представить, что может дойти до такого экстаза. Определенно ему отчаянно повезло!

Неправдоподобно красивая женщина зацеловала его до того, что он стал походить на восковую куклу в ее руках. Потом она расстегнула его брюки, стала трогать, дразнить. Дэниел и сам удивился размеру своего мужского достоинства – так она его возбудила. Он был горд. Еще бы – таким действительно можно гордиться.

Брэнди восхищенно смотрела на него, словно ничего подобного никогда не видела, и это ласкало его самолюбие. Она сказала ему, что никогда еще не встречала такого мощного жеребца. Размер его твердости внушал такое благоговение, которое не жалко почтить особым вниманием.

Теперь она сидела босиком на корточках между его расставленными ногами, дразня его умелым языком так, словно Дэниел был необыкновенно вкусным леденцом, она облизывала его от основания до самого кончика снова и снова...

Лишь иногда Брэнди останавливалась и спрашивала:

– Тебе нравится, дорогой?

– Да, но... Прошу тебя...

– О, я знаю, – шепнула она. – Уже скоро, мой шалунишка. Очень скоро...

Наконец, когда Брэнди достаточно его помучила и довела до такого возбуждения, что он не мог больше сдерживаться, она позволила его сильным пальцам направить в ее открытый рот набухшую от притока крови плоть. Глаза Дэниела закрылись в экстазе.

После нескольких кратких секунд невероятного наслаждения, которых было все же недостаточно, чтобы вызвать оргазм, Брэнди выпустила член изо рта, подняла голову и, убрав падавшие на глаза волосы, улыбнулась.

Дэниел не мог говорить, такие он испытывал физические мучения.

– Любишь меня? – спросила девушка, поднимаясь на колени и царапая ноготками его обнаженную грудь.

– Боже, конечно, люблю! – задыхаясь, пробормотал Дэниел. – Пожалуйста, скорее!

Довольная тем, что возбудила его настолько, что он уже никогда не забудет ни ее, ни эту встречу, Брэнди быстро задрала пышные юбки и, ловко забравшись на него верхом, глядя ему в глаза, медленно опустилась на его блестящий, влажный от ее слюны, твердый член.

– О-о!.. – Застонав, Дэниел схватил ее за голые ягодицы и вошел в нее.

Через несколько минут, когда он кончал, Брэнди стремительно наклонилась к нему, закрыв его рот своим, чтобы заглушить стон. Буря в конце концов миновала, и она устало упала на партнера, положив голову ему на плечо, на ее губах играла победная улыбка.

– Господи, что же мы делаем? – Придя наконец в чувство, Дэниел торопливо ссадил с себя девушку. – Нас могут тут застукать.

Брэнди тихо рассмеялась – испуганной она отнюдь не выглядела.

– Всего минуту назад опасность быть обнаруженным тебя не волновала.

Оттолкнув ее, Дэниел поднялся на ноги, тревожно огляделся и схватил брюки.

– Одевайся, Брэнди, нам надо вернуться, пока нас не хватились.

– Зачем? Чтобы ты снова мог танцевать с этой глупой девчонкой? – Она игриво пощекотала ему грудь: – Напрасно тратишь время, Дэниел. Мэри видит только Клейтона Найта.

Молодой человек резко отшвырнул от себя руку Брэнди.

– Еще до конца лета она забудет о существовании этого угрюмого сына портнихи, – раздраженно произнес он.

– Возможно. – Брэнди аккуратно сложила уголком кружевные панталончики, а потом потянула Дэниела за полу фрака и сунула их в нагрудный карман. – Но еще до того как закончится бал, ты забудешь о существовании глупой девчонки Мэри Эллен Пребл.

Теперь, когда брюки снова были на нем, Дэниел Лоутон вновь обрел способность улыбаться. Застегивая пряжку, он внимательно посмотрел на Брэнди. Брэнди ему нравилась, и еще как! Она была милой и страстной, да к тому же могла делать такое, о чем другая девушка боялась даже помыслить. Забавно будет снова вернуться на бал и, смешавшись с толпой, танцевать, зная, что под юбками у нее ничего нет и что ляжки с внутренней стороны у нее липкие от остатков их страстного совокупления.

Вероятно, она даже сможет заставить его забыть о том, что он хотел наложить лапу на красивую златокудрую Мэри Эллен Пребл. Скорее всего она действительно еще совсем ребенок и стала бы громко плакать и звать на помощь своего папочку, если бы он всего лишь попытался ее поцеловать.

Взяв Брэнди за подбородок, Дэниел чуть приподнял его:

– Ты ведь знаешь, кроме тебя, Брэнди, для меня других женщин не существует.

– Для меня ты единственная девушка, Мэри.

– Правда? И все равно я была вне себя от ревности, когда увидела тебя с ней.

Клей с Мэри кружились в вальсе, и мягкий свет японских фонариков струился на их головы. Он держал ее на некотором расстоянии – так и полагается молодому человеку вести в танце юную леди. Клей всегда придерживался приличий, к тому же он прекрасно понимал, что за ними наблюдают родители Мэри. При этом ему очень хотелось сократить расстояние до минимума, чтобы можно было шептать ей на ухо слова любви.

– Мэри, драгоценная моя, – произнес он очень тихо, чтобы только она могла его слышать, – ни к чему тебе ревновать меня ни к Брэнди Темплтон, ни к какой другой девушке.

– Тогда почему ты был с ней? Куда вы направлялись? Что было бы, если бы музыка не закончилась и я не пошла бы тебя искать?

– Я сказал тебе, что просто стоял и отдыхал. Это она ко мне подошла.

– И?

– И ничего. Она сказала, что ей слишком жарко и что она хочет отдохнуть от танцев. Это все.

– Нет, не все. Она схватила тебя за руку. Куда она хотела тебя отвести?

Клей почувствовал, что краснеет.

– В летний домик.

– В летний домик? – Брови Мэри поползли вверх.

– Тсс! – Клей нахмурился: – Не так громко.

– Но это же наше место – только твое и мое. И ты пошел бы туда с ней?

– Нет, не пошел бы. Я и не пошел.

– Но подумал об этом – чтобы пойти туда...

– Если бы я туда и пошел, – резко оборвал Клей, – то только потому, что ты смеялась в объятиях Дэниела Лоутона, как раз когда Брэнди предложила мне туда пройтись. Ты четыре раза с ним танцевала, и ты улыбалась ему, и кокетничала, и позволяла ему прижимать тебя! – Глаза Клея метали искры.

Чувствуя, как ее переполняет чувство любви и нежности, Мэри остановилась. Ей страшно хотелось закинуть руки Клею на плечи и поцеловать его крепко-крепко, а потом никогда не отпускать. Она и в самом деле положила руки на плечи своему спутнику, приподнялась на цыпочки и прошептала ему на ухо:

– Я терпеть не могу Дэниела Лоутона: он испорченный, надменный и скучный тип.

Она заглянула Клею в глаза, и ей показалось, что он еще не вполне убежден.

– Он богат, красив и образован, – буркнул Клей.

– Наплевать. Если бы он даже...

– Мэри Эллен, гости начинают расходиться, – перебил дочь Джон Томас Пребл, неожиданно появляясь за ее спиной. – Вспомни о хороших манерах и проводи гостей как положено.

Через полчаса Джон Томас Пребл закрыл парадные двери. Гости разошлись, из посторонних остался один лишь Клей.

– Уже поздно, сынок, – сказал, обернувшись, Джон Томас. – Тебе пора.

– Да, сэр, – послушно ответил юноша.

– Я велел Сэму отвезти тебя в экипаже.

– Большое спасибо, сэр.

– Мэри Эллен. – Джон подошел к дочери. – Попрощайся с Клеем и иди спать.

– Сейчас, папа. – Мэри Эллен почему-то продолжала стоять на месте.

– Ну ладно, вы уж сами как-нибудь разберитесь. – Джон Томас сонно зевнул. – Спокойной ночи, дети. – Вздохнув, он направился наверх, чтобы присоединиться к жене, которая уже некоторое время назад ушла в спальню.

Ни Клей, ни Мэри Эллен не шевельнулись до тех пор, пока не услышали, как открылась и закрылась дверь наверху. Лишь спустя полминуты Мэри Эллен шепнула Клею:

– Я провожу тебя до кареты.

Вместо ответа он молча кивнул.

Белая луна медленно плыла сквозь облака. Где-то внизу, на реке, прогудел пароход. Громко стрекотали цикады, лягушки пели страстным хором. Жара спала, приятный ветерок задувал с юга.

Юные влюбленные медленно брели к поджидавшему экипажу. Золотая головка Мэри Эллен лежала у Клея на плече, рука ее пропала в его ладони.

Пара черных коней беспокойно зашевелились. Зазвенела упряжь.

Старый Сэм, сидевший на козлах, увидев приближающихся к экипажу детей, сперва широко улыбнулся, потом отвернулся и уставился вдруг куда-то вдаль.

Клей и Мэри Эллен понимающе переглянулись – они знали, что старый и верный слуга дает им возможность поцеловаться на прощание.

– Да благословит Бог его доброе сердце, – сказала Мэри Эллен и улыбнулась Клею.

– Таких, как он, один на миллион. – Клей нежно обнял ее.

Они целовались возле кареты, залитые лунным светом. Раз, два, три... Наконец Клей оторвал свои горящие губы от губ Мэри Эллен и хрипло произнес:

– Мне пора.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. – Она со вздохом прижалась к нему стройным девичьим телом. – Мне хотелось бы, чтобы ты никогда меня не покидал.

Клей глубоко вздохнул, опьяненный ароматом ее золотых волос.

– И я тоже.

Его ладони скользнули по ее спине и замерли на бедрах.

– Ты ведь придешь ко мне завтра? – Мэри спрятала лицо у него на плече.

– Конечно, приду.

– Я попрошу кухарку, чтобы она завернула нам остатки с сегодняшнего пира, и мы пойдем на пикник.

– Мы будем плавать?

– И плавать тоже. – Она прижалась губами к его горлу, заставив сердце Клея забиться от волнения.

Глава 7

Корзинка с едой стояла нетронутая на поросшем травой берегу, покрытая красно-белой клетчатой салфеткой, заботливо подоткнутой, чтобы ни солнце, ни пыль не испортили угощения. Однако для юной пары заботливо уложенные вкусности явно не представляли интереса. Если их и одолевал голод, то иного рода – голод друг по другу.

Не успели они выйти из Лонгвуда, как не сговариваясь бегом помчались вниз, туда, где в прогалине между скал был вход в их тайное укрытие – полянку и заводь перед ней. Клей опустил корзину на траву и повернулся к Мэри Эллен. Глаза его стали дымчато-серыми, теплыми и нежными. Он протянул к ней руки, обнял ее и привлек к себе.

Когда его лицо оказалось вровень с ее лицом, он замер. Теперь его рот был всего лишь в дюйме от ее губ.

Нежно и очень серьезно Клей сказал:

– С той самой минуты, как я покинул тебя вчера, я только и мечтал, что об этой минуте. Поцелуй меня, Мэри. Поцелуй меня так, чтобы я узнал, что ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.

Мэри Эллен высунула кончик языка и облизнула губы, затем запрокинула голову и поцеловала его. Клей вздохнул от удовольствия, когда ее теплые губы коснулись его губ. Его ладонь лежала у нее на затылке, он словно помогал ей, пока она его целовала.

Мэри нарочито медленно провела влажным кончиком языка по его губам, и Клей открыл рот, пропуская ее в себя. Она тут же стала делать все те искушающие, ласкающие движения, которым он ее научил.

Сердце Клея забилось сильнее, когда он, согнув колено, просунул его между ее ногами. Через одежду Мэри Эллен инстинктивно потерлась о его худое и твердое бедро.

Следом и руки Клея пришли в движение – они медленно опустились на ее ягодицы. Он чуть приподнял Мэри, чтобы она могла теснее к нему прижаться, и почувствовал, как она начала более интенсивно тереться о его ногу, то поднимаясь, то опускаясь.

К тому времени как этот долгий поцелуй завершился, оба они раскалились жарче, чем июньское солнце.

Задыхаясь, дрожа от переполнявших его ощущений, Клей оторвался от нее. Веки его отяжелели, серебристые глаза тускло сверкали от страсти, грудь часто вздымалась и опадала с каждым тяжелым ударом сердца. Смуглое горло его в разрезе белой рубахи блестело от испарины.

Мэри Эллен тоже не оставалась безучастной к происходящему. Дыша часто и неглубоко, она вцепилась в его бицепсы, чтобы не упасть, а лбом прижалась к его груди.

Наконец Клей обрел дар речи:

– Было время, когда только через несколько часов мы становились такими. А теперь – один поцелуй, и вот... – Он замолчал – ему не хватала воздуха.

– Да, Клей, – задыхаясь ответила она. – О да, ты совершенно прав...

Какое-то время они продолжали стоять неподвижно – ослабевшие от страсти, но еще пытавшиеся бороться с неизбежным.

– Может, поплаваем? – Клей, конечно, понимал, что плавание им не поможет, но ничего другого ему просто не приходило в голову. – Нам неплохо бы охладиться.

– Да, – слабым голосом сказала Мэри. – Плавание – как раз то, что нам поможет.

Когда Клей отпустил ее, она попятилась. Ни он, ни она не смели отвернуться друг от друга, и Мэри Эллен начала дрожащими пальцами расстегивать крохотные пуговицы на летнем сиреневом платье. Смуглые руки Клея принялись работать над пуговицами рубахи.

Присев на корточки, Мэри Эллен сняла туфли и чулки, затем распрямилась и улыбнулась Клею.

Ее взгляд задержался на густом черном пушке его груди, когда он, стащив с себя рубаху, небрежно бросил ее на траву. Потом Клей смотрел не мигая на то, как Мэри Эллен, задрав сиреневое, с пышными юбками, платье, стянула его с себя и отпустила, словно гигантский сиреневый гриб, на траву.

Руки Клея прикоснулись к ремню брюк, одновременно Мэри Эллен нервно взялась за тесьму длинной кружевной нижней юбки. Клей расстегнул ширинку, снял штаны и бросил их на землю. Мэри потянула за тесьму, нетерпеливо спустив юбку, вышла из образованного ею на земле кольца, а потом отшвырнула юбку ногой в сторону.

Теперь, когда они оба остались в нижнем белье, момент неловкости прошел и Мэри Эллен сделала шаг к воде.

– Подожди. – Клей остановил Мэри, положив ладони на ее обнаженные плечи и заглянул в ее темные глаза. – Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Знаешь, да?

Она кивнула:

– Конечно, ты меня любишь.

– И ты мне доверяешь?

Мэри снова кивнула.

– Тогда позволь мне раздеть тебя, пожалуйста.

Мэри нервно поежилась:

– Но я ведь уже раздета.

– Я имею в виду – совсем.

Он ждал, затаив дыхание.

Мэри молчала в нерешительности. Наконец она сглотнула и кивнула золотистой головой. Тотчас же смуглые руки Клея начали расстегивать крохотные крючки батистового лифчика. Покончив с крючками, он медленно распахнул батистовый лифчик и спустил бретельки с ее рук.

Тонкая ткань с тихим шелестом опустилась на траву.

Глаза Клея беспрепятственно ласкали обнаженную, с розовыми сосками грудь Мэри. Затем он отыскал взглядом застежку на талии у ее панталон, опустился на одно колено и осторожно спустил кружевные панталоны ниже пупка.

В этот момент Мэри, затаив дыхание, инстинктивно схватилась за стремительно исчезавшее белье. Внезапно она засмущалась, почувствовав неуверенность и стыд.

– Ну же, – ласково укорил ее Клей, – не останавливай меня, любимая. Не сейчас. Убери руки и дай мне закончить.

Мэри Эллен неохотно убрала руки, и Клей привлек ее к себе, а потом прижался губами к ямочке у бедра.

Мэри невольно вздрогнула от внезапно пронзившего ее возбуждения, и тут же Клей прижался головой к ее животу, лаская нежную кожу своими шелковистыми волосами.

– Только раз, Мэри, пожалуйста, позволь мне раздеть тебя целиком. Позволь мне подержать тебя в объятиях нагую. Всего один только раз. А потом я никогда не стану тебя об этом просить.

Темные глаза Мэри Эллен закрылись. Пальцы ее нервно плясали по его обнаженным смуглым плечам, пока Клей стаскивал с нее панталоны. Она чувствовала, как мягкая ткань скользит по ягодицам, по напряженным бедрам, как падает от колен к лодыжкам. Сильные пальцы Клея сомкнулись вокруг ее левой лодыжки, приподняли ее ступню, окончательно освобождая от панталон. То же самое он проделал с ее правой ногой.

Мэри Эллен не смела открыть глаза. Теперь она была совершенно нага. Лицо ее горело огнем, и она вдруг испугалась того, что он найдет ее уродливой. Ей даже показалось, что вот-вот упадет в обморок, когда Клей, стоя перед ней на коленях, сомкнул руки вокруг нее и снова прижался щекой к ее обнаженному животу.

Наконец она распахнула ресницы и увидела черную голову Клея. Что-то странное поднялось в ней, и она погрузила пальцы в его шевелюру, прижав его к себе еще теснее.

Несколько долгих секунд они оставались все в той же позе. Она не двигалась: нагая, залитая солнечным светом, вцепившись в его волосы; глаза ее сияли от любви и возбуждения. Он в белом нижнем белье стоял перед ней на коленях, прижавшись разгоряченной щекой к ее плоскому животу, щекоча вздрагивающими ресницами чувствительную плоть.

Какой бы юной и наивной она ни была, Мэри Эллен знала, сколь безмерна в это мгновение ее власть над Клеем Найтом. Впервые здесь и сейчас, в этот жаркий июньский полдень, она ощутила всю меру их любви друг к другу. С предельной ясностью она вдруг осознала, что он не только любит и желает ее, но готов поклоняться ей, как идолу, как богине. Сейчас он сделает для нее все, что угодно.

Все-все.

У нее не было ни малейшего сомнения в том, что если она прикажет ему молиться у ее ног, он и это исполнит. Она также знала, что, если запретит ему прикасаться к себе, он повинуется безоговорочно. Это новое знание наполнило сердце Мэри Эллен великой радостью и столь же великим страхом.

Впрочем, даже совершенно нагая, в руках Клея, Мэри была в такой же безопасности, как если бы ее охраняла рота солдат.

Если девственность ее будет утрачена здесь, на берегу реки, ей некого будет винить, кроме себя. Клей слишком сильно ее любит, чтобы сделать с ней что-то без ее согласия.

Словно угадав, что происходит сейчас в этой золотистой головке, Клей медленно поднял глаза на Мэри, и столько любви и нежности было в этом взгляде, что она решилась. Она отдаст ему все, о чем бы он ни попросил.

– Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо на этой земле, и хочу тебя так сильно, что мне больно. И все же я не прикоснусь к тебе, если ты не хочешь меня.

Всецело доверяя ему, желая его, любя его от всего своего юного сердца, Мэри Эллен тихо прошептала:

– Люби меня, Клей, потому что... потому что я хочу этого больше всего на свете.

– Мэри, милая моя Мэри! – Клей накрыл ее бедра ладонями и опустил рядом с собой на колени, потом обнял и поцеловал. – Я такой же девственник, как и ты, любимая, – когда губы их разомкнулись, сказал он.

– Я рада.

– Но я не знаю, как нежнее любить тебя, а ты этого заслуживаешь.

– Мы научимся этому вместе, – ласково сказала Мэри. – Так же, как научились целоваться.

Послушно кивнув, Клей стащил с корзинки скатерть, и, как только расстелил на траве, они улеглись на нее. Лежа на спине, Мэри потянулась, а Клей прилег на бок, повернулся к ней лицом и приподнялся на локте. Под жарким слепящим солнцем они целовались и ласкали друг друга, шепча друг другу сладкие слова любви.

Никто из них даже не заметил, когда и как белье Клея оказалось снято; зато они знали теперь наверняка: обниматься и целоваться куда приятнее нагишом.

Несмотря на владевшее им возбуждение, Клей нервничал, он еще никогда в жизни не бывал так напуган. Ему отчаянно хотелось подарить Мэри как можно больше удовольствия, угодить ей, но он совсем не был уверен в том, что знает, как этого добиться. Он целовал ее, и, пока губы его оставались прижатыми к ее губам, он своей смуглой рукой накрыл ее бледную грудь, нежно потягивая кончиками пальцев набухший сосок.

Столь же неискушенный, сколь и Мэри, в чувственных утехах, он боялся сделать ей больно, и в то же время он был так возбужден, что не мог выдержать более ни минуты. И все же, уговаривая себя повременить ради Мэри, он продолжал целовать ее, ласкать...

Возбужденная жаркими поцелуями, нежными ласками его рук, зачарованная твердой плотью, которая, пульсируя, вжималась ей в живот, Мэри Эллен начала волнообразно двигаться под ним, и Клей почувствовал, что она уже готова к продолжению.

Подняв голову, он заглянул в ее блестящие от страсти глаза:

– Мэри, ты...

– Да, – прошептала она. – О да...

Рука Клея скользнула вниз по ее животу, медленно продвигаясь сквозь жесткие золотистые завитки к промежности. Мэри закрыла глаза, когда он дотронулся до нее там и, прервав поцелуй, продолжил ласкать одним пальцем, погружая его в жаркую влагу.

Вдруг она открыла глаза:

– Я тоже хочу потрогать тебя.

Клей внезапно испугался.

Что, если она прикоснется к нему и семя извергнется непроизвольно?

– Нет, Мэри...

– Да! – Она приподнялась. – Я думаю, тебе будет приятно.

Сдаваясь, Клей вытянулся на спине и, затаив дыхание, стал смотреть, как Мэри стыдливо сжимает пальцы вокруг орудия его мужества. Она держала его очень нежно, словно боялась сломать. Испытывая нечто вроде благоговейного страха перед тем, какой он был на ощупь, перед его размером, она быстро вошла во вкус этого нового упражнения, скользя нежными пальчиками вверх и вниз по всей шелковистой длине, а Клей молча терпел эту сладчайшую из пыток. Сердце его стучало в груди, как молот по наковальне, на губах, у бровей и на шее выступили бисеринки пота! Он хотел дать ей полную возможность играть столько, сколько ее душа пожелает, но тело его не в силах было это вынести.

Наконец он резко откинул ее руку, перекатился на живот и накрыл ее своим телом.

Не без волнения он устроился у нее между ногами, раздвигая их пошире, а затем, быстро войдя в нее, почувствовал напряжение барьера. Когда произошел разрыв, он понял, что причинил ей боль, но теперь его уже ничто не могло остановить, как бы сильно он этого ни хотел.

Твердая дрожащая плоть, которую он загнал в нее, словно имела собственную волю и совершенно игнорировала слезы, текущие из глаз Мэри, как и тот факт, что для нее все происходящее превратилось в сущую пытку. Эта плоть игнорировала и его собственные молчаливые приказы сдуться и не причинять ей больше боли, она не желала ничего и никого слушать; овладев ситуацией, плоть продолжала свою скачку, раз за разом погружаясь в ее нежное влажное тепло, пока мощный выброс не положил конец неодолимой агрессии.

Клей громко застонал, и Мэри, глядя на его смуглое, сведенное судорогой лицо, гадала, не сделала ли она что-нибудь не так.

Без сил опустившись ей на грудь, Клей стал говорить, как он сожалеет о том, что причинил ей боль, и как хочет загладить свою вину.

– Со временем я стану лучшим любовником, – пообещал он. – Я научусь отдавать тебе радость, какую ты дала мне.

– Лежать в твоих объятиях – это и есть самая большая радость. – Мэри погладила его по влажным волосам.

Когда Клей успокоился, они пошли к реке, где он нежно и терпеливо искупал Мэри Эллен. Вскоре оба они были чисты, и Мэри Эллен убедила его, что боли больше не чувствует. А дальше они стали играть так, как играли когда-то детьми: гонялись друг за другом по мелководью, потом нырнули на глубину и начали проделывать всевозможные подводные акробатические трюки. Выныривая на поверхность в самом центре заводи, они смеялись, а когда Клей схватил ее за распущенные, распластанные по поверхности воды волосы, похожие на сияющий золотистый веер, Мэри Эллен громко завизжала и шлепнула его по руке, вывернулась, после чего, изловчившись, нажала ладонями ему на голову. Клей перехватил ее за талию и потянул за собой вниз, до самого песчаного дна, где и поцеловал.

Стремглав вынырнув на поверхность, они отдышались и снова начали целоваться, а затем, выбравшись из воды, поспешили к расстеленной скатерти, упали на нее и принялись обсыхать под солнцем.

Весь день они провели в своем маленьком тайном убежище, угощая друг друга фигами, виноградом и сладкой клубникой из корзины. Сытые и счастливые, они задремали на солнышке – пара красивых здоровых молодых зверьков – нагие, не ведающие стыда в своем маленьком раю.

Все было просто великолепно до тех пор, пока небо над ними не переменилось. Черные тучи затянули чистую синеву небес, солнце вдруг куда-то пропало...

Клей резко проснулся от зловещего предчувствия, по его спине проползли мурашки.

Мэри тоже проснулась, вероятно, почувствовав его дрожь.

– Что с тобой?

Клей не ответил, он лишь крепче прижал ее к себе. У него внезапно стало нехорошо на душе, но он не мог понять почему. Он словно боялся, что кто-то может отнять у него его возлюбленную.

– Да что с тобой, Клей? – снова спросила Мэри, чувствуя, как тревожно забилось его сердце. – Скажи мне.

– Ничего, – ответил он. – Просто я так тебя люблю, что самому становится не по себе.

Глава 8

Это случилось на следующий же день.

Незадолго перед рассветом в понедельник утром в дверь дома, в котором жили Клей и его мать, Анна, громко постучал посыльный.

Клей тут же проснулся и, вскочив с кровати, поспешно натянул брюки. Пригладив ладонью взъерошенные волосы, он на ходу натянул рубашку и поспешил в коридор.

Анна Найт оказалась у двери раньше; потуже затянув пояс халата и перекинув длинную косу через плечо, она осторожно открыла дверь.

Хотя за дверью оказался всего лишь посыльный, который, протянув ей конверт, поклонился и ушел, Анна не сразу стала вскрывать конверт, а протянула его сыну.

Клей вскрыл конверт и начал читать вслух:

«Уважаемая миссис Найт,

С сожалением сообщаем вам, что ваш отец, коммодор Клейтон Л. Тайгарт, умер во сне в девять часов вечера сего дня. Адмирал Тайгарт страдал от неизлечимой...»

Клей протянул письмо матери и медленно покачал головой. Смерть деда не стала для него большой личной трагедией: как-никак коммодор дожил до восьмидесяти трех лет. Старый адмирал до последнего дня оставался в трезвом уме и мог сам о себе позаботиться, он сам настоял на том, чтобы остаться в пансионе для вышедших в отставку военных моряков, и последние десять лет считал его своим домом, несмотря на неоднократные предложения Анны переехать в Мемфис и жить в одном доме с дочерью и внуком.

Однако существовал один момент, который крайне огорчал Клея. Дело было в том, что со смертью деда умерла его единственная надежда на зачисление в Военно-морскую академию.

Анна положила ладонь на плечо сына, в ее глазах стояли слезы.

– Мне так жаль, сынок. Я каждый день молилась, чтобы твой дед дожил до дня, когда ты закончишь школу, и подал бы за тебя ходатайство в академию в Аннаполисе.

– Ничего, мама. – Клей похлопал мать по руке, а потом поцеловал в висок. – Начинай упаковывать вещи. Я пойду на пристань и попробую заказать билет на пароход.

Анна кивнула:

– Еще остался профессор Макдэниелз – он поможет тебе всем, чем может. Возможно, надежда еще есть и ты все же попадешь в академию.

– Да, мама. – Клей попытался улыбнуться, хотя сердце его было разбито. Только чудо теперь могло помочь его мечте сбыться.

К счастью, Мэри Эллен, другая «взлелеянная мечта» Клея, сумела утолить его скорбь по поводу утерянной возможности поступить в академию. Мэри расцеловала его и сказала: «Если веришь и хочешь чего-то по-настоящему, то обязательно этого добьешься». Она не сомневалась, что Клей непременно поступит в академию. Разве Анна не говорила, что профессор Макдэниелз сделает для этого все возможное?

– Ты непременно попадешь туда, – заверила она Клея. – Я просто знаю это, вот и все. Ты ведь хочешь этого больше всего в жизни, разве нет?

– Ты – самое большее, чего я хочу от жизни, – поправил ее Клей. – Пока ты со мной, я могу пережить что угодно.

Клей был уверен в этом.

Когда Мэри находилась в его объятиях, все остальное уже не имело значения. А в то жаркое и долгое лето это происходило довольно часто.

Познав близость, они никак не могли вдосталь насладиться друг другом и под любым предлогом старались уединиться. Оставшись наедине, они спешили укрыться в своем тайном речном убежище, в лесной чаще или в заброшенном доме – не важно где, лишь бы им никто не мешал. Они занимались любовью при всяком удобном случае, будь то днем или ночью, и все равно им было мало.

Даже пытку быть рядом и не иметь возможности прикоснуться друг к другу из-за присутствия посторонних они сумели превратить в наслаждение. Мэри Эллен обнаружила, как восхитительно возбуждает ее один лишь обмен взглядами с Клеем, когда он сидит в гостиной или за обеденным столом, беседуя с ее родителями. Клей неизменно вежливо отвечал на вопросы Джона Томаса об успехах в школе или о работе на хлопковой мануфактуре. Когда Джон Томас упомянул о возможном поступлении Клея в академию в Аннаполисе, молодой человек ответил, что со смертью деда такая возможность свелась для него практически к нулю. Во время этих бесед Клей намеренно не замечал Мэри Эллен.

Зато исполненными негой летними вечерами Мэри Эллен с удовольствием наблюдала за тем, как смуглые гибкие пальцы Клея сжимали хрустальный стакан с зеленым чаем со льдом. Она чувствовала, как по телу ее пробегают мурашки возбуждения, и знала, что эти красивые руки очень скоро, еще до наступления ночи, станут ласкать ее.

Мысли Клея были еще более опасными и нескромными, чем у Мэри, именно поэтому он старался смотреть на нее как можно реже. Временами одного взгляда на нее, сидящую напротив него за столом или на полосатом бело-бежевом диване в гостиной, хватало, чтобы разбудить в нем самые смелые эротические фантазии. Он ни на миг не мог забыть о том, как она выглядит, как она пахнет и какова она на ощупь под скромными летними платьями. Он едва мог дождаться момента, когда ему удастся вновь раздеть ее. Ему казалось, что он взорвется, если не займется с ней любовью прямо здесь и сейчас.

Сексуальное напряжение между ними было слишком интенсивным, и, чтобы не будить подозрений, они соблюдали крайнюю осторожность.

Оба были слишком молоды для брака, и Клей не смог бы обеспечить жену. Он предупреждал Мэри о том, что им придется подождать, если они надеются получить от Джона Томаса благословение на брак, и она соглашалась с ним, что лишь возраст мешает им вступить в брак немедленно; в том, что родители благословят союз с Клеем, она не сомневалась. Зато он не был так уж в этом уверен. Скорее всего аристократы Преблы все же предпочтут для своей дочери более достойную пару. Клею оставалось лишь надеяться: возможно, ему удастся хотя бы со временем доказать, что он достоин Мэри.

А пока юным влюбленным приходилось хранить свои отношения в тайне, как и решение однажды пожениться. Если бы кто-нибудь догадался, как далеко у них все зашло, их бы тут же разлучили, в этом ни один из них не сомневался.

Но несмотря на все трудности, все же иногда им удавалось урывать мгновения счастья в объятиях друг друга. Увы, лето, выдавшееся прямо-таки великолепным в тот год, слишком быстро катилось к осени. Юные любовники понимали, что промозглой зимой им куда труднее будет находить время и возможности для тайных свиданий.

– Но, папа, я не хочу переходить в Академию Святой Агнессы! – с надрывом воскликнула Мэри Эллен.

Дело происходило знойным днем в конце августа, Мэри Эллен стояла посреди кабинета отца и все время хмурилась.

– Ты поймешь, что была не права, как только окажешься там, дорогая. – Джон Томас Пребл сидел за массивным столом из красного дерева, откинувшись на спинку кожаного кресла, сцепив руки за головой.

– Нет. – Мэри была непреклонна. – Я хочу остаться здесь, где учатся все мои друзья. К тому же...

– К тому же у тебя появятся новые друзья, – перебил ее Джон Томас.

– Мне не нужны новые друзья. Мне нравятся те, что у меня есть.

– Погоди, Мэри Эллен. – Джулия поднялась с кожаной кушетки и, подойдя к дочери, обняла ее за талию: – Я-то думала, ты обрадуешься...

– С чего бы? Назовите мне хотя бы одну причину для радости.

– Как с чего? Девочки из самых привилегированных семейств Теннесси учатся в этой академии. Мы с твоим отцом желаем для тебя только лучшего.

Мэри Эллен тяжело вздохнула:

– Я знаю, мама. Но почему я должна радоваться возможности посещать какую-то душную старую школу с кучкой задавак?

– О нет, все не так плохо, – успокоила ее мать. – Ты растешь, Мэри Эллен, тебе уже шестнадцать. Пришло время научиться тому, чему в обычной школе тебя не научат. Академия Святой Агнессы выпускает широко образованных и хорошо воспитанных девушек.

– Да мне-то что с того! – Мэри Эллен предприняла последнюю попытку: – Папа, пожалуйста...

– Этот вопрос больше не обсуждается, – строго сказал Джон Томас и, разомкнув руки, положил ладони на стол. – В середине сентября ты отправишься на учебу в академию. – Он указал на дверь: – А пока можешь быть свободна и больше не расстраивай нас отказом, дитя мое. – Он порылся в кармане жилета и достал часы: – Уже вечер, а у меня еще полно дел. Не забывай, ровно в восемь мы должны быть на ужине у Симпсонов.

– В начале недели, папа, ты сказал, что мне не обязательно ехать к Симпсонам!

– Разве? – Джон перевел взгляд на жену.

Джулия кивнула:

– Ты правда так сказал.

– Ну, значит, тебе не обязательно ехать.

– Спасибо, папа. – Мэри Эллен расстроенно поплелась к двери, но Джон Томас внезапно остановил ее:

– Подожди минуточку. Кажется, Клей собирался прийти сегодня вечером?

Мэри Эллен обернулась и кивнула:

– Он сказал, что придет.

Джон Томас хотел было что-то возразить, но осекся и неловко улыбнулся:

– Вот и хорошо. Тебе не придется весь вечер торчать тут в одиночестве.

– Нет, не придется. – С этими словами Мэри Эллен вышла из кабинета.

Когда дверь за дочерью закрылась, Джулия удрученно взглянула на мужа, но Джон Томас продолжал улыбаться.

– Подойди ко мне, детка.

Джулия, шурша шелковыми юбками, подошла к мужу, и он, взяв ее руку, усадил к себе на колени.

– Ты напрасно так беспокоишься, дорогая.

– Да? А что, если Мэри Эллен продолжит воображать, будто влюблена в Клея Найта?

Джон Томас поднял руку, прикоснулся к броши с камелией, украшавшей высокий воротник модного платья жены.

– Я когда-нибудь тебя подводил?

– Нет, конечно, нет.

– И впредь не подведу. Я знаю, как держать в руках Мэри Эллен и как управиться с Клеем Найтом, если придется. Но уверяю тебя, никаких жестких мер не понадобится.

Джулия глубоко вздохнула и крепко обняла мужа:

– Прости меня, Джон, я веду себя как типичная мать-наседка.

– Ну и что тут особенного? – спросил он покровительственно. – Позволь мне заверить тебя, что перед тобой типичный муж-наседка – муж, который никогда не допустит, чтобы что-то удручало его жену. Придет время, и наша девочка выйдет замуж за молодого человека, который устроит и нас, и ее, это я тебе гарантирую.

Глава 9

Теплые дни золотого лета уступили место ворчливой прохладной осени. Листва в густых лесах Теннесси сменила цвет с изумрудного на золотистый и красно-коричневый. Увы, золотые и рубиновые уборы деревьев слишком красивы для того, чтобы жить долго: очень скоро золото и рубины поблекли, пожухли и, словно стыдясь своего безобразия, стали опадать с породивших их деревьев сухими и безжизненными коврами.

Джон и Джулия Пребл полагали, что любовь между Мэри Эллен и Клеем не продлится дольше лета. Молодость переменчива, порой достаточно бывает недолгой разлуки, чтобы чувства поблекли и умерли, как осенние листья.

Мэри Эллен станет студенткой Академии Святой Агнессы и не сможет часто видеться с Клеем, который, конечно же, не останется без пристального девичьего внимания. Кроме Мэри Эллен в школе немало красивых девочек, и все они не прочь завести с ним дружбу. Глядишь, к Рождеству он уже найдет себе подружку, и это сразу решит множество проблем.

Ко Дню благодарения родители Мэри Эллен уже готовы были поздравить друг друга с успехом – им казалось, что в отношениях между Мэри и Клеем явно наметилось охлаждение. Они искренне надеялись, что их красивая и ласковая девочка скоро найдет себе более подходящего парня, например, такого, как Дэниел Лоутон, молодой человек с хорошим образованием и весьма богатыми родителями, входящими в элиту Мемфиса.

Но пока старшие Преблы тешили себя подобными мечтами, страсть между Мэри Эллен и сыном портнихи разгоралась все сильнее. Теперь они, как величайшую драгоценность, ценили каждый миг, проведенный вместе.

После занятий Клей шел на работу и, значит, не мог навещать Мэри Эллен у нее дома, поэтому Мэри с нетерпением ждала выходных, ведь только в эти дни они могли быть вместе.

Клей учился и работал не покладая рук. Он боялся сглазить удачу, но мечта о поступлении в Военно-морскую академию уже не казалась ему такой уж неосуществимой – преподаватели в школе готовы были составить ему рекомендательное письмо.

Отношения между Мэри и Клеем, которые, как искренне верили старшие Преблы и как хотелось бы Анне Найт, были не более чем наивной и скоротечной детской влюбленностью, продолжали развиваться.

Пришло Рождество, и вместе с ним – ежегодные празднества и балы, на которые богачи Мемфиса, как обычно, не жалели денег. Один такой бал устраивался в городской усадьбе Джеймса Д. Лоутона в четверг вечером двадцать третьего декабря. Дэниел, единственный сын и настоящий красавец, был дома во время этого праздника, поэтому Джон Томас Пребл настоял на том, чтобы Мэри Эллен тоже поехала на бал.

А вот Мэри совсем не хотела ехать, она не сомневалась, что Клей, узнав, что она была на балу с Дэниелом Лоутоном, наверняка расстроится, и решила ничего ему не говорить.

В четверг двадцать третьего Мэри Эллен без всякого желания отправилась с родителями на бал. С какой бы радостью она осталась дома и провела этот вечер с Клеем у разожженного камина... но противостоять воле отца было не в ее силах.

Из высоких окон роскошного особняка Лоутонов лился яркий свет. Звуки музыки хлынули наружу, когда тяжелые, сделанные на заказ кипарисовые двери открылись и дворецкий в нарядной ливрее пропустил Преблов в дом.

Дэниел Лоутон, одетый в темный вечерний костюм, стоял в кругу таких же нарядных господ посреди гостиной. Его взгляд сразу выделил среди прибывших роскошную блондинку в длинном плаще с капюшоном из малинового бархата. Забыв обо всем, сжимая ножку бокала с шампанским так, что побелели костяшки пальцев, он не отрываясь смотрел на нее.

– Пожалуйста, извините, – очнувшись, бросил он собеседникам и, поспешно поставив бокал на поднос, стал пробираться сквозь толпу.

Подойдя к Мэри Эллен как раз в тот момент, когда она расстегивала воротник-стойку длинного, отороченного мехом плаща, он вежливо спросил:

– Вы позволите? – И тут же подхватил соскользнувший с ее плеч плащ.

Мэри Эллен обернулась, и Дэниел одарил ее широкой белозубой улыбкой. Зеленые яркие глаза его горели – он даже не пытался скрыть то, что девушка вызвала у него особый интерес.

Этот интерес не остался незамеченным ни Преблами, ни Лоутонами. Дэниел весь вечер крутился возле Мэри, стараясь не упускать ее из виду ни на минуту. Как ни досадовали на Дэниела другие юные леди, Мэри Эллен безраздельно владела его вниманием на протяжении всего бала.

– Давайте прогуляемся посаду, мисс Пребл, – предложил ей Дэниел уже через час после ее приезда.

– Не говорите ерунду, – не слишком вежливо ответила она. – На улице холодно.

Дэниел наклонил голову:

– Я могу согреть вас. Ну же, не отказывайтесь.

– Никуда я не пойду! – Мэри рассерженно топнула ногой.

Заинтригованный, Дэниел весь оставшийся вечер не оставлял попыток остаться с ней наедине, и, хотя Мэри Эллен этих попыток отнюдь не поощряла, ее родителям ситуация виделась совсем в ином свете.

Небезразлична эта ситуация была и молодой женщине, которая почла бы за счастье, если бы Дэниел с той же настойчивостью уговаривал ее прогуляться с ним по холодному ночному саду. Зеленея от ревности, Брэнди Темплтон пробормотала сквозь зубы:

– Ну, я тебе покажу, Мэри Эллен Пребл. Я все расскажу Клею Найту о тебе и Дэниеле Лоутоне.

Подняв воротник суконного пальто и засунув красные от холода руки в карманы, Клей, хотя и продрог до костей, добрался наконец до подъезда Лонгвуда. В этот вечер, двадцать третьего декабря, погода была особенно ветреной и промозглой.

Дом приветливо светился огнями, и Клей улыбнулся. В просторной гостиной ярко горел камин. Он уже чувствовал на губах сладкий вкус горячего сидра, которым его наверняка угостят в этом славном доме. А уж как удивится Мэри, увидев его!

Теперь Клей редко появлялся в Лонгвуде среди недели. Даже сейчас, когда школа была закрыта на зимние каникулы, свободного времени у него почти не оставалось. На каникулах он работал на хлопковой мануфактуре, где полный рабочий день составлял десять часов.

Однако в этот день он так сильно захотел увидеть Мэри, что больше не смог с собой бороться. Он должен услышать ее голос, увидеть ее, прикоснуться к ней.

Мать Клея подняла голову от шитья и нахмурилась, когда он, резко поднявшись со стула, заявил, что собирается пойти к Мэри.

– Сынок, уже поздно. В это время не принято ходить в гости к приличным девушкам. Кроме того, сегодня очень холодно, а до Лонгвуда идти и идти. – Анна улыбнулась и тихо добавила: – Я знаю, что ты хочешь увидеть Мэри Эллен, но до выходных осталось всего два дня. Подожди до субботы – ведь в субботу Рождество, и...

Клей отрицательно замотал головой:

– Не могу, мама. Я непременно должен ее увидеть. Ты понимаешь, должен! – Натянув пальто, он вышел из дома, а Анна только ниже склонилась над шитьем, и серые глаза ее заволокла дымка. Она волновалась из-за сына, хотела, чтобы он был счастлив, но, хотя не было девушки милее и резвее, чем Мэри Эллен Пребл, отлично понимала – эта красавица не для него. Мэри Эллен принадлежала к самым привилегированным кругам Мемфиса, а Клей – к тем, кто их обслуживает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Рид и Бартон» – частная знаменитая ювелирная фирма Новой Англии

Вернуться

2

Контр-адмирал Дэвид Глазго Фэррагут (1801 – 1870) отличился во время Гражданской войны 1860—1862 годов

Вернуться

3

Паломничество Чайльд-Гарольда. Перевод В. Левика.

Вернуться