Анатолий Крысов
Белые медведи

Посвящается всем павшим в неравной битве с собственной глупостью.

1

Она понатыкала этих долбаных записок по всей квартире, моя сумасшедшая сестренка. Я нахожу их везде: в стенном шкафу между носками и пачкой прокладок, в полном собрании сочинений Льва Николаевича Толстого под каждой страницей, в сливном бачке завернутые в целлофан, на кровати в спальне зашитые в подушку. Они сложены пополам и перевязаны синей ниткой.

Первую записку я нахожу в небольшом отверстии в спинке дивана. Маленький клочок бумаги торчит оттуда, будто сигналит. Будто он есть маяк предупреждающий.

«Осторожно, начинается зона безумия», – говорит он и повторяет: «Уходи, тебе лучше ничего не знать!»

Я беру этот клочок, срываю нитку, разворачиваю и читаю. Всего одно слово: «Гном». Вот так дела! Похоже, дела у сестренки совсем плохи. Я до последнего момента думал, что это лишь временное помутнение, депрессия или еще что-нибудь безобидно-обыденное. Но эти четыре буквы разрушили все мои надежды одним взмахом.

За первой запиской идет вторая, пятая, двадцатая и так далее. Поток перевязанных ниткой бумажек не прекращается, усиливаясь наподобие снежного кома, летящего с вершины Эвереста. Чтобы я ни сделал, я раз за разом натыкаюсь на очередную порцию записок. Иду наливать себе кофе, и вместе с кипятком на дно высокой чашки падают они. Открываю семейный альбом, а там вместо фотографий беспорядочно вклеены они. В конце концов, какую бы вещь я ни взял, из нее обязательно, словно стая червей, валятся на пол они.

Мне приходится читать каждую, все глубже и глубже погружаясь в болезнь Инны. Это не самое приятное, но только так я могу отдать должное ситуации. Хотя бы так.

«Гном».

«Гном».

«Гном».

«Гном».

Это слово повторяется. Я ни черта не понимаю, но осознаю размах, масштаб. И, скажу, от этого становится жутко не по себе. Со лба по лицу, а затем по шее струятся потоки пота. Я вытираю их носовым платком и продолжаю читать.

Почерк везде разный. В одном случае буквы крупные и аккуратные, в другом – уже намного меньше и наклонены влево. Определенное сходство, конечно, имеется, но оно едва различимо. Надо не забыть сделать пометку в ежедневнике, чтобы не забыть проконсультироваться со специалистом. Постоянно что-нибудь вылетает из головы.

Я сижу на кровати своей сестры, перебираю записки. Глаза устали от напряжения, и я перевожу взгляд на стену, чтобы дать им отдохнуть. Здесь что-то кажется мне необычным, что-то явно не так. В этой комнате определенно есть еще, как минимум, одна странность, помимо европейского паркета, заваленного кучей исписанной бумаги.

Может быть, мебель стояла по-другому? Или Инна купила новый ковер? Или здесь не было этого письменного стола с выдвижной тумбой и встроенным вентилятором? Не помню, на такой ли кровати спала моя сестра. Я, если честно, видел ее спящей лет десять назад.

Нет, в этой чертовой комнате точно что-то не в порядке. Чем дольше я смотрю, тем больше в этом убеждаюсь. Дело заключается в мелочи, недоступной сознанию при беглом осмотре. Эта мелочь незаметна при первом взгляде. Она хорошо упрятана в укромном уголке. Уловить ее возможно только при очень тщательном изучении.

Времени предостаточно, так что я изо всех сил напрягаю память. В день моего последнего визита – около месяца назад – я забежал на несколько минут обменяться новостями. Так получилось, что я просто проходил мимо и решил проведать сестру.

Мы посидели на кухне, выпили чаю. О чем разговаривали – не помню. Это не имеет значения. Мы могли обсуждать мою работу, ее работу, мою жену, ее гипотетический переезд, смерть родителей, новый блокбастер – без разницы. Только спальни я тогда не увидел. Вряд ли я вообще когда-нибудь в нее попадал. Зачем?

«Счастливо, братец! Не пропадай», – сказала мне на прощание Инна и добавила: «Не забудь поздравить меня с Восьмым марта».

Это были последние слова, которые я от нее слышал. Следующий месяц выдался тяжелым, поэтому поздравить ее я забыл. Даже ни разу не позвонил. А потом Инна угодила в психиатрическую больницу, предварительно разбив голову об угол письменного стола. Врачи сообщили, что это было сделано умышленно. Неслучайно. То есть она сама била со всего размаху головой о стол. Несколько раз, до тех пор, пока не потеряла сознания.

Я провожу ладонью по стене и, неожиданно для себя, понимаю, что именно не так. Инна ни разу за все шесть лет не делала здесь ремонт, а обои выглядят для такого срока слишком новыми. Они выглядят слишком свежими, будто их наклеили только вчера. Причем в большой спешке, неаккуратно: рисунок на стыках не совпадает.

Рядом с дверью я вижу край обоев, отошедший от стены, отрываю его, и из образовавшейся дыры на меня взирает лист формата А4, весь заполненный одним словом.

«Гном».

Я продолжаю сдирать обои и повсюду натыкаюсь на ровный слой листов. Некоторые вырваны из тетради и сплошь исписаны черной ручкой, другие составлены на компьютере 12-ым кеглем, третьи побывали в печатной машинке, которую Инна обычно хранила под кроватью.

Закончив в спальне, я перемещаюсь в коридор. Здесь также под верхним слоем находится второе дно. На этой глубине я нахожу знакомые слова.

История повторяется и в гостиной, и на кухне, и даже в туалете под кафельной плиткой в цементном растворе отечественного производства замурованы послания Инны. Боже, какую работу она проделала, окружая себя своим собственным безумием. Я стою с обрывками обоев в руках и думаю, стоит ли снимать паркет.

Но самое интересное открытие ждет меня, когда я ломаю подвесные потолки. Там нет записок. Вместо них мне на голову валятся фотографии. Десятки черно-белых и цветных фотографий. На них запечатлены пустые комнаты, и на обороте каждой стоит подпись: «Гном» плюс дата. Здесь у нее своеобразный почерк: буквы скачут и растягиваются – словно Инна писала в едущем поезде.

Некоторые интерьеры на фотографиях мне знакомы, некоторые – нет. Большую часть занимают снимки квартиры Инны и кафе, где она любила бывать. На других попадаются магазины, почта, музеи и кинотеатры. Но нигде нет людей – вот что странно.

Особенно интересные фотографии я складываю отдельной стопкой и убираю в карман. В них есть кое-что, не дающее мне покоя. Не скажу точно, что именно. Возможно, атмосфера, настроение, ракурс. Это кое-что может помочь мне пролить свет на причины помешательства моей сестры. Хотя далеко не факт, что я захочу знать эти причины.

Остальные снимки я сгребаю в кучу и распихиваю по ящикам тумбочки, стоящей в спальне у изголовья кровати. Когда-нибудь они еще мне пригодятся, но точно не сейчас.

Сейчас я стою посреди квартиры моей сумасшедшей сестры, где пол усыпан сотней идиотских записок, где стены обклеены тысячей коротких слов, а с потолка недавно шел ливень из фотографий. Я держу в руке кусок ободранных обоев, и в этот момент в кармане звонит мобильник. Судя по определившемуся номеру, это жена, и она уже дома.

Я отвечаю.

– Как дела? – говорит жена. В трубке я слышу шум воды и включенный телевизор.

– Вполне сносно, – говорю я и добавляю: если не считать того, что моя сестра сошла с ума.

Во время разговора я ногами запинываю весь беспорядок под кровать. От этого становится только хуже: бумага разлетается в разные стороны, получается что-то вроде пурги из записок. Я разговариваю с женой и одновременно борюсь со стихийным бедствием. Пытаюсь помочь себе свободной рукой, но в итоге лишь роняю мобильник на пол.

– Что случилось?! – раздается из трубки.

Я поднимаю мобильник и говорю:

– Да вот решил тут немного убраться, – я сажусь на кровать и достаю из нагрудного кармана рубашки пачку сигарет. Закуриваю и говорю: она сошла с ума на все долбаные сто процентов.

– А что с телефоном-то? – спрашивает жена. На заднем плане я слышу, как она режет лук и продолжает: ты его уронил что ли?

– Да, – говорю я. – Прямо на пол.

Жена на том конце провода готовит салат из помидоров, огурцов, фетаки и оливкового масла и говорит:

– Ты такой растяпа! – слышно, как она бросает овощи в большую миску. – Ты когда приедешь? У меня скоро все будет готово.

– Как только закончу, – отвечаю я и размышляю о том, что случится, если сжечь весь мусор здесь, прямо у себя под ногами. Нет, лучше все-таки сделать это на улице.

Я собираю бумагу в большие пластиковые пакеты, которые нашел в кладовой рядом с коробкой зубной пасты, и говорю:

– Мне надо тут кое-что спалить.

– Что именно? – спрашивает жена и добавляет: надеюсь, не ее квартиру.

– Нет, – отвечаю я и думаю, что это, в целом, неплохая идея.

Уничтожить тут все к чертовой матери да и забыть. Если квартиры не станет, то у меня не появится лишнего повода вновь посетить это безумие. Я чешу затылок и говорю:

– Вряд ли я буду разрушать ее дом, – я вытаскиваю на лестничную площадку мешки, до верху набитые записками и обоями, и говорю: я жгу ее бумагу. Она оставила мне в подарок несколько килограммов исписанной макулатуры.

– А что она писала? – спрашивает жена. Я слышу, как она жарит котлеты, купленные, скорее всего, в супермаркете.

Я выхожу из подъезда и тащу через двор здоровенные пакеты, из которых на асфальт вываливаются маленькие клочки бумаги, оставляя за мной предательский след.

Навстречу идут две женщины стандартного скамеечного типа. Они останавливаются и, создавая иллюзию непринужденной беседы, искоса смотрят на меня. Им уже далеко за пятьдесят, и поэтому им интересна любая странность. Главное, чтобы появилось хоть что-нибудь новенькое для дальнейшего обсуждения, а то ведь основные темы уже обсосаны до позвоночника и глубже.

В трубке жена говорит:

– Что она писала? Стихи? – слышно, как макароны летят в кипящую воду, а жена спрашивает: зачем ты сжигаешь ее стихи?

– Это не стихи, – отвечаю я. – Это полный бред. Я же говорю, она точно сошла с ума. Никаких сомнений.

Женщины все стоят и наблюдают за мной. Они видят, как я вытряхиваю содержимое пластиковых пакетов прямо на газон. Видят, как я достаю из кармана зажигалку и прикуриваю сигарету. Видят, как я говорю жене:

– Ладно, мне некогда. Скоро приеду, – и, не дожидаясь ответа, кладу трубку.

Несколько секунд я смотрю на этот импровизированный курган из записок, затем поджигаю его. Две женщины начинают оживленно шептаться. У них точно будет о чем поболтать сегодня по телефону. Они созваниваются постоянно, хоть и живут на одном этаже.

Не каждый день случается так, что с утра бригада санитаров увозит молодую женщину из соседнего подъезда в психиатрическую больницу (да, притом при полной отключке), а ближе к вечеру неизвестный мужчина устраивает пожар во дворе. Женщинам невдомек, что я просто отдаю должное ситуации.

В пламени горят все записки, кроме одной, которую я решил оставить. Так, на всякий случай. Ее, возможно, следует проанализировать, изучить, а потом обратиться к компетентным людям. Есть шанс, пусть и небольшой, что она что-нибудь значит.

Я стою и смотрю на огонь, а когда он гаснет, сажусь в свою темно-синюю Ауди с автоматической коробкой передач, кондиционером да подогревом сидений и уезжаю прочь на глазах у двух ошарашенных старых кошелок, которые до сих пор наблюдают, как ветер гоняет пепел по их двору.

2

Меня зовут Александр Долохов. Я бизнесмен, и от меня постоянно пахнет потом. Сколько бы дезодоранта я на себя ни выливал, сколько бы раз в день я ни принимал душ, какой бы туалетной водой ни пользовался – итог всегда один: от меня воняет за километр. Знакомый врач сказал, что это из-за проблем с какой-то железой. Названия не помню, но суть заключается в том, что она работает в полтора раза интенсивнее, чем у других людей, и от этого повышается уровень потоотделения. Именно поэтому я ненавижу свои железы.

Еще я ненавижу свою работу. Это такая маленькая дорога в ад, моя коммерческая деятельность. Судьба, наверное, умирала со смеху, когда отправляла меня сюда, в мир богатых педофилов и тактики ведения деловых переговоров. Каждый день, усаживаясь в свое большое кожаное кресло, я слышу ее издевательский голос за спиной.

– Ну что, Санек, повезло тебе? – говорит она и добавляет: хотел ведь стать богатым, так будь им.

На самом деле я далеко не так богат, как хотел бы. Да, дело в мелочах: в качестве туалетной бумаги, в цене носовых платков, в фирменном брелоке для ключей – но почему у меня нет никакого желания идти в театр или снова взяться за чтение книг? С определенного момента оно пропало безвозвратно, и я начал привыкать к разгоряченным лицам партнеров по бизнесу, к кокаиновым марафонам в банях, к материализующимся из ниоткуда любовницам с голливудскими грудями. А еще у меня есть бейсбольная бита в багажнике машины и пара единиц огнестрельного оружия дома, под замком немецкого сейфа из несгорающих материалов. Даже и не знаю зачем.

Понимаю, у каждого своя дорога в ад, но моя – слишком омерзительная. Ступая на нее, не забудь обстричь все ногти на руках, дабы не исцарапать мебель в очередном приступе ярости по причине собственного бессилия. И возможного скудоумия.

Кстати, раньше я ненавидел еще и свою внешность, поэтому избегал зеркал и воды. Мое отражение нагоняло на меня такую тоску, что тянуло взять в руки что-нибудь вроде «Унесенных ветром» или «Над пропастью во ржи». Я говорил, вы посмотрите на это чудовище: длинный, как канат в спортзале и такой тонкий, что может спрятаться за шваброй, если понадобится. А еще прыщи расположились по всей территории лица, волосы не поддаются причесыванию (правда, позже я стал бриться налысо).

В школе меня звали додиком. В ответ я говорил: «Ага, меня зачали жираф и самка выдры», – и в качестве превентивного удара: «Хотите, покажу хвост или пожую травы?»

Мне отвечали: «Лучше покажи руки! Они наверняка все в волосах от непрерывной дрочки!»

Не задумываясь ни на секунду, я отвечал: «Тут только щетина – вчера все сбрил», – и добавлял: «Могу погладить по щеке, если кому интересно».

Таким образом, выбрав юмор и самобичевание, я не ошибся: обидчики, увидев, что оскорбления меня не задевают, а даже подогревают, вскоре отстали. Я же стал «своим» практически в любой компании и прослыл остроумным и «в принципе милым парнем». Считаю, что вовремя брошенная шутка может спасти от неминуемого позора. Аминь.

Быстро став состоятельным, я прекратил комплексовать по поводу внешнего вида, попросту перестав замечать свое уродство. Имея гардероб общей стоимостью в несколько десятков тысяч долларов, уже не думаешь о таких глупостях, как раскосые глаза, шестипалые руки, изогнутые в обратную сторону ноги и неприятный запах изо рта. Раз есть счет в банке – значит, ты состоялся. Остальное неважно.

Моя жизнь летела стремительнее японского скоростного экспресса: в данный момент я езжу на Ауди, а ведь совсем недавно был младшим научным сотрудником. Отлично помню своего тогдашнего руководителя Яковлева. Это был высокий, чуть худощавый мужчина, с мутной лысиной и редкой бородкой. Всегда носил кеды. Имел массу странностей, одна из которых: всех женщин звать лапами, мужчин – братьями.

Яковлев был противен, с какой стороны ни посмотри. Когда он ел, окружающих тянуло блевать. Он громко чавкал, сопел и оживленно разговаривал, осыпая все вокруг размякшими кусочками еды вперемешку со слюной. Когда он ходил, окружающие еле-еле сдерживали приступы хохота. Яковлев обожал передвигаться быстро, молниеносно, но никогда не сгибал ног. Создавалось впечатление, что вместо них у него палки.

Но самое жуткое – это когда Яковлев стоял, прислонившись задом к столу, и что-то увлеченно обдумывал, теребя бородку. Обычно в такие моменты окружающие старались отвести от него взгляд, ведь во время особенно глубоких размышлений он настолько сильно дергал за волоски, торчащие из его подбородка, что порой попросту вырывал их. Мы начинали протирать колбы, записывать в блокнот какие-то формулы, делать перестановку на столе – лишь бы отвлечься и не видеть его рук, яростно вцепившихся в лицо, и не слышать его выдоха, когда очередной волосок обретал свободу.

Мне всегда казалось, что такое поведение Яковлева – это не врожденная или приобретенная мерзость, а умышленная и весьма изощренная пытка для подчиненных. Наверняка он думал, что раз ты работаешь в его отделе, то должен терпеть все. Даже когда он обмочится себе в штаны во время утренней планерки, ты должен будешь спокойно сидеть на стуле и делать долбаные заметки в блокноте.

Мы и сейчас видимся каждый день: Яковлев работает вахтером в большом офисном здании, где два этажа занимает моя контора. Он все так же громко сопит и выбрасывает в воздух куски бутерброда в то время, как говорит мне: «Здравствуйте!» Я молча киваю в ответ.

Мой рабочий день начинается в девять часов утра, когда я нажимаю кнопку лифта. Это такой красивый блестящий агрегат, который вначале тебя бесшумно заглотит, а потом выплюнет на нужном этаже, закроет пасть и умчится прочь.

Все стены нашего просторного лифта – это одно большое зеркало, которое в данный момент помогает мне выдавить прыщ. Я изо всех сил пальцами обеих рук сжимаю маленький участок кожи на лице в ожидании щелчка, когда гной вырвется наружу. Кряхтя и морщась, я зажал кейс между коленями и чуть покачиваюсь. Проходит какое-то время, и именно в этой позе я приезжаю на свой этаж. Прыщ выдавлен.

В этот час в офисе еще тихо, никого нет, так как все приходят только в десять. Я иду мимо дверей отделов и персональных кабинетов в самый дальний конец коридора, где рядом с журчащим фонтаном расположился вход в мою берлогу. В приемной Вероника Ивановна – мой личный помощник и секретарь – поливает цветы из пластмассового кувшина. Ей за пятьдесят, и она неплохо справляется со своими обязанностями.

Я говорю:

– Доброе утро, – и открываю дверь в свой кабинет.

– Доброе, – отвечает Вероника Ивановна и добавляет: звонили из больницы.

– Зачем? – удивленно спрашиваю я, кладя сейф на стол.

– Ваша сестра в больнице. Вы не забыли? – говорит Вероника Ивановна и стирает пыль с полок и объясняет: они спрашивали, собираетесь ли вы приехать.

Прошло три дня, а я до сих пор не навестил сестру. Говорю:

– Сегодня заеду. Какой адрес?

– Вся информация у вас на столе рядом с клавиатурой. Мне предупредить врача? – говорит Вероника Ивановна.

– Нет необходимости, – отвечаю я и сажусь в кресло. Вероника Ивановна закрывает дверь.

Мою сестру зовут Инна, она на два года старше меня и владеет двумя бутиками модной одежды, а в свободное время пишет картины. Правда, ни одной я еще не видел, но, возможно, оно и к лучшему.

На правах старшей сестры Инна привила мне страсть к книгам в возрасте девяти лет. Начиная с того момента, я постоянно что-нибудь читал. Это могли быть сказки народов мира, могли быть детективы Агаты Кристи и Артура Конан Дойла, могли быть рассказы Зощенко. Могло быть что-то еще – без разницы: на первых порах меня увлекали не сюжеты и стилистические приемы, а само считывание букв. Когда под рукой не оказывалось художественной литературы, я читал выходные данные школьных учебников, мятые аннотации к аспирину, срок годности и состав на обертках вареной колбасы.

Какое-то время Инна была солидарна со мной в этом увлечении, но вскоре переметнулась на сторону музыки и кино. Я же так и остался в мире абзацев и предложений. В то время как другие дети во дворе разрывали дождевого червя на несколько частей и наблюдали, как эти части ползут по отдельности, я разбирал литературу. Мне нравилось препарировать книгу, словно она была живым организмом.

В детстве мы с Инной очень много разговаривали. Я делился с ней своими неудачами в школьном социуме, недовольством по поводу внешности, мыслями из прочитанных книг, а она рассказывала о каких-то внутренних противоречиях, метафизических проблемах и познании сущности бытия. В этих беседах, к началу студенческой жизни, родился Измельчитель. Мы придумали его как ответ на все вопросы. Им хотел стать я. Им хотела стать она. Это была основная цель.

Известно, что все люди, независимо от того, кем являются на самом деле, носят маски. Вся жизнь состоит из множества масок и постоянной их смены. Спросите любого психолога. Измельчитель тоже был маской. Его суть – Джек-Потрошитель от мира духовности и интеллекта, Чикатилло с эрудицией вместо ножа, Гитлер и Сталин в одном лице, уничтожающие не жизни, а убеждения. Причем без разницы, какого характера убеждения – важен только сам процесс разрушения жертвы, полной его аннигиляции.

Каждый человек имеет определенное количество вещей, которые ему дороги: книга, перевернувшая жизнь; песня, заставляющая рыдать или еще что-нибудь в этом роде. Задача Измельчителя – при помощи железной логики, вовремя вставленной цитаты и грамотно озвученного анализа растоптать объект любви жертвы, совершив тем самым виртуальное убийство. Прилюдно.

Мне доставляло огромное удовольствие наблюдать за тем, как противник, глотая ртом воздух, пытается защититься, но победить мою начитанность и огромный талант к демагогии было невозможно. В такие секунды я вспоминал все те разы, когда в школе меня называли додиком. Короче говоря, было приятно. К тому же, подобные словесные баталии неплохо тренировали ум и язык. А эти качества, я думал, должны были пригодиться мне в дальнейшей профессиональной деятельности. Как показала жизнь, я не ошибался.

У Инны Измельчитель жил всего пару месяцев. У меня он продержался пять лет, с первого по пятый курс физфака. После окончания университета стало не до него: потребность в интеллектуальных пируэтах сменилась потребностью в деньгах. Стало невозможно издеваться над окружающими, одновременно работая на износ.

Когда-то давно в первом бутике Инны работала одна очень милая продавщица, которая впоследствии стала моей женой. Теперь я каждый день, просыпаясь, вижу рядом с собой лицо хорошо знакомой женщины. Ее зовут Татьяна Долохова. Она каждое утро стоит в ванной и, начищая зубы специальным зубным порошком для идеального (божественного?) отбеливания, повторяет:

– Я звезда!

Так ее научили на тренинге по личностному росту, курс продвинутый, вторая ступень. Ты должен восхвалить себя, дабы стать значимым. Ты должен возлюбить себя, дабы занять место. Ты должен вознести себя, дабы покорить мир. В общем, что-то в этом духе.

Татьяна записалась на ознакомительный курс занятий после того, как начала чувствовать себя ущербной по отношению ко мне. Она говорила, что не чувствует себя личностью, получая от мужа все, что только захочет. Говорила, что женщине необходима самореализация. Идиотизм, но так началось бесконечное путешествие от ступени к ступени, от курса к курсу, от тренинга к тренингу.

Премудростям человеческого бытия мою жену и еще с десяток таких, как она, учит магистр всех известных миру наук по личностному росту: женщина на коротких ногах и в галстуке, принимающая оплату только в евро. На фуршете, посвященном завершению первой ступени продвинутого курса, она подошла к Татьяне и тихонько шепнула ей на ухо:

– В вас я вижу большой потенциал. Вы многого добьетесь. Вы просто обязаны пройти вторую ступень.

Она ела оливку и шептала:

– Это предложение я делаю очень немногим. Только тем, у кого действительно есть шансы.

Она выдыхала Татьяне в лицо запахом сухого мартини с персиковым соком и продолжала нашептывать:

– Занятия начинаются через неделю. У вас есть мой телефон – звоните.

Наконец, она прижалась левой грудью к локтю Татьяны и простонала:

– Не совершите ошибку. Ради самой себя.

С тех пор моя жена начала разговаривать со своим отражением в зеркале. Каждое утро она моет лицо специальной пенкой против морщин и одновременно старается повысить свою самооценку. Будешь любить себя – тебя полюбит весь мир, учила женщина на коротких ногах и в галстуке.

Создается впечатление, что тренинги идут на пользу: Татьяна даже пытается организовать какой-то бизнес, просит у меня денег. По вечерам она делится со мной впечатлениями от применения нового способа организации рабочего времени, пока я раздеваюсь. Она обожает рассказывать о людях-кувшинах, наполняемых жизненным опытом, словно водой, или о кругах отчужденности человека, или еще о какой-нибудь чуши.

Самореализация и личностный рост – вот две основные составляющие существования моей жены. Пять монументальных законов, открытые на второй ступени продвинутого курса, заменили святые заповеди, а место Библии заняла тонкая черно-белая методичка, составленная женщиной на коротких ногах и в галстуке. Я предпочитаю не замечать происходящего, ведь у меня тут персональная дорога в ад.

Итак.

Я, Инна, Татьяна, Яковлев и еще полторы сотни личностей – это все люди моей жизни.

Кстати, когда-то у меня еще были родители. Теперь их нет. Они умерли не так давно друг за другом в один чертовый день.

3

Вся эта история с Инной началась для меня с телефонного звонка. Обыкновенного телефонного звонка, который раздался утром три дня назад. К тому моменту я уже два часа как был на работе. Сидел перед монитором и подбирал верное расположение ярлыков на рабочем столе.

Так у меня инициируется каждый трудовой день: я расставляю значки в сложные геометрические фигуры. Напоминает современную медитацию: духовной пользы никакой, зато помогает убить время. Высунутый язык, сдвинутые брови, рука, сжавшая компьютерную мышь, словно клешня – такой вид должен иметь настоящий босс. Пытаться поболтать по душам с подчиненными, обсуждать их семьи или политическую ситуацию в стране – это не вариант. Это все то, от чего становится тошно. Я воздвигал очередную пирамиду из папок и документов на фоне полуобнаженной Скарлет Йоханссон, когда Вероника Ивановна перевела, с ее слов, очень важный звонок. При этом голос моего помощника был странный.

– Да? – говорил я, выравнивая ярлыки на жидкокристаллическом дисплее.

Держа телефонную трубку между плечом и ухом, я строил египетскую пирамиду. Долбаную пирамиду Хеопса. Я планировал поместить в центр сооружения свою фотографию вместо мумии. Как символ вечности.

– Это Долохов? – спрашивала трубка. – Александр Евгеньевич Долохов?

Я закладывал фундамент и отвечал:

– Именно. Кто звонит?

– Песков Сергей Валентинович. Заведующий вторым отделением городской психиатрической больницы.

Мне звонил психиатр. Это было нечто новенькое, выброс свежего воздуха в затхлую атмосферу моего бытия. От неожиданности пришлось остановить строительство и откинуться на спинку кресла со встроенным вибромассажером. И даже чуть приподнять бровь.

– Психиатрическая больница, – задумчиво говорил я и спрашивал: чем обязан?

Кто-то написал вам на меня донос? Вы засекли номер моего мобильника в одном из этих идиотских sms-чатов? Или, быть может, к вам приходила моя жена? Она рассказала о том, что я работаю все двенадцать часов в сутки? А о персональной дороге в ад, усеянной трупами?

– Дело касается вашей сестры, – объяснял доктор. – Она у нас. В очень тяжелом состоянии.

– Да ну?

– Дежурная бригада доставила ее сюда несколько часов назад, – рассказывал доктор. – У вашей сестры была рассечена голова. Мы наложили пятнадцать швов. Сейчас она пришла в себя, но находится в состоянии глубокого шока: не говорит, не ест, не ходит. Вообще ни на что не реагирует.

Я сидел, скрестив под столом ноги, слушал слова доктора и замечал, что все вокруг изменилось. Все стало происходить как будто не со мной. Я видел себя, развалившегося в кресле и что-то мычащего в трубку, со стороны. Такое случается с людьми в абсолютно разных ситуациях: когда они впервые топят котят в алюминиевом тазике, когда вынимают из ванны дочь-суицидницу с перерезанными венами, когда их застают мастурбирующими в общественном туалете.

У меня было ощущение, что я смотрю цирковое представление откуда-то из верхнего ряда, а доктор все говорил:

– Ваша сестра потеряла много крови, но самое страшное заключается в том, что она вообще ни на что не реагирует.

Ранее мне в таких ситуациях бывать не приходилось, хотя повидал я многое. До этого звонка жизнь не особо баловала меня подобными сюрпризами. В каждом художественном произведении обязательно присутствует такой момент, меняющий все кардинальным образом. Этакая точка преломления бытия. Наковальня, рухнувшая тебе на голову. Свойственные происходящему симптомы: тяжесть в анусе, покалывание между ребрами, привкус мочи во рту – присутствовали. Я был сражен.

А доктор продолжал и продолжал:

– В милицию позвонила соседка. Она слышала крики и звук ударов. Потом приехал наряд, они проникли в квартиру и обнаружили вашу сестру. Та лежала без сознания на полу в луже собственной крови, которая текла из ее головы. Говорят, там все было измазано кровью.

Я не верил своим ушам и почти кричал:

– Объясните мне, что случилось! На нее кто-то напал?! И почему она у вас в психушке? Я не понимаю!

– Видите ли, – отвечал доктор, и я надеюсь, Вероника Ивановна не подслушивала наш разговор. – Ваша сестра здесь, потому что установлено, что голову она разбила сама. Намеренно, об письменный стол.

– Я не понимаю, – повторял я, мотая головой. – Как это так? С чего бы ей самой разбивать голову об письменный стол? Да еще и намеренно.

В ответ доктор молчал. Ему было трудно говорить со мной. Ужасная работа – сообщать людям о том, что их родственники умерли или лишись рассудка. Это как удар худым стилетом под мышку: не смертельно, но очень болезненно.

– В начале соседка слышала ужасные крики, затем несколько ударов, – говорил доктор. – Ваша сестра сошла с ума. Она разнесла голову о письменный стол и потом залила все вокруг собственной кровью. Думаю, вам лучше заехать к нам сегодня. Мы поговорим более детально.

На автомате я отвечал:

– Хорошо, – и прекратил разговор. В такие моменты, думаю, вокруг должно пахнуть серой.

Пообещав доктору приехать, я не выполнил обещания. Весь день я сидел в кресле, тупо уставившись в потолок. Зачем мне было ехать? Посмотреть на свою обезумевшую сестру или что? Еще раз послушать историю о том, как она разбивала головой долбаный письменный стол (бой, сразу обреченный на провал), и как соседка слышала звуки этих ударов?

Стоило, конечно, лично познакомиться с доктором Песковым, проверить, нормальный ли он человек. Я слышал, что некоторые психиатры используют своих пациентов и пациенток в качестве сексуальных рабов. Никто ведь не поверит умалишенному, когда тот будет во всех красках описывать многочисленные извращения, которыми главврач с ним занимался.

Отменив все встречи, я сидел и рисовал в воображении Инну, лежащую на полу с дырой в голове. Представлял, как моя сестра просыпается, чистит зубы, варит себе кофе, смотрит «Завтрак с Discovery», а затем бьется головой об письменный стол. Каждый удар сопровождается треском дерева, гармонично переплетающимся с хрустом черепа. В разные стороны разлетаются брызги крови и щепки.

Так прошло три дня, я уже успел побывать в квартире Инны, и вот сейчас я покидаю офис, чтобы все-таки навестить сестру.

Вероника Ивановна спрашивает:

– Вас сегодня опять ни для кого нет?

– Да, – отвечаю я и ухожу.

Ехать от делового центра «Олимп» – места, где располагается мой офис – до психиатрической больницы недолго, и спустя полчаса я уже жму руку доктору Пескову. Это низкий полноватый господин в белоснежном халате и домашних тапочках на ступнях. Он говорит:

– Приветствую! Признаюсь, что ждал вас раньше, – и смотрит на меня исподлобья маленькими, очень внимательными глазками.

От такого взгляда становится не по себе. Психиатры изучают любого человека, словно все вокруг – их пациенты. Они даже присматриваются к собственной физиономии в зеркале, сразу ставя диагноз.

– Как я уже сказал, ваша сестра определенно сошла с ума, – говорит доктор, пока мы идем по длинным коридорам больницы. Я прошу его показать Инну. – Все эти дни она лежит на кровати без движений и без звуков. Только глядит в потолок. Ранее я с таким не сталкивался.

Мы идем мимо палаты с человеком-часами. Из-за двери я слышу его голос: «Тик-так», – а доктор объясняет:

– Невозможно установить причину болезни. Об этом я хотел спросить вас. Происходило ли в последнее время что-нибудь необычное?

Сколько ни пытаюсь, я не могу вспомнить хотя бы одну странность Инны, появившуюся недавно. Все ее тараканы завелись еще в детстве.

– Ее мучили кошмары?

Доктор ведет меня мимо палаты с двумя женщинами, которые изображают жизнь бабочек: бегают от стены к стене и машут крыльями – и спрашивает:

– Ваша сестра слышала голоса? Может быть, она рассказывала вам о незнакомых людях, которые жили в ее квартире?

В ответ я мотаю головой. Инна не говорила мне ничего подобного. Никогда. Правда, один раз она разоткровенничалась и поведала мне о своем гомосексуальном опыте, но это не симптом умственного расстройства. У каждого есть, как минимум, одна такая история: когда было слишком много выпито.

– Она употребляла наркотические вещества? Может быть, ЛСД? Мескалин? Кетамин? В молодости она не увлекалась тареном? – спрашивает меня доктор, пока мы поднимаемся по лестнице на этаж выше.

О, да, думаю я, уж она-то употребляла. Говорю:

– Ничего серьезного. В основном, кокаин.

Доктор удивленно смотрит на меня, затем показывает палату с тремя Гитлерами и говорит:

– Ваша сестра раньше не пыталась покончить жизнь самоубийством? Я не нашел у нее на руках шрамов, но, возможно, она травилась снотворным. У нее не было передозировок? А запоев, кстати?

Мы останавливаемся у одной из бесконечной вереницы дверей, и доктор говорит:

– В этой палате находится ваша сестра. Ее болезнь началась не вчера. Думаю, год – это подходящий срок. Правда, пока еще рано делать выводы, но, возможно, кокаин мог послужить причиной.

– Это было давно, – отвечаю я. Это ведь действительно было черт знает сколько времени назад.

В маленьком окошке, расположенном в верхней части двери, я вижу кровать и лежащую на ней Инну. Ее голова забинтована, а руки привязаны к кровати.

Я спрашиваю:

– Зачем вы ее связали?

– На всякий случай, – отвечает доктор и объясняет: иногда внешне спокойные психи могут исподтишка наброситься на медсестру или даже на врача.

Был один случай, когда вот такая же, ничего не делающая, пациентка перегрызла горло уборщице. Она дождалась момента, пока бедная женщина подошла достаточно близко и бросилась. Вцепилась зубами в сонную артерию и не размыкала пасти своей до тех пор, пока тело уборщицы не перестало дергаться. А затем, как ни в чем не бывало, легла обратно на кровать и уснула.

– Вы думаете, моя сестра опасна? – спрашиваю я. – Думаете, она может напасть на человека?

– Не знаю, – доктор пожимает плечами и качает головой. – Сейчас я не могу утверждать чего-либо. Требуется более длительное наблюдение. Ваша сестра останется у нас. Возможно, очень надолго. Я отворачиваюсь от окошка, смотрю на доктора и говорю:

– Я могу с ней поговорить? – так принято спрашивать.

– Это не имеет смысла, – отвечает доктор и добавляет: она не реагирует на внешние раздражители.

Не проявляет никаких признаков жизни, кроме естественных выделений. Инна попросту превратилась в овощ. Возможно, это как-то связано с гипотетической травмой мозга. Следует сделать снимок черепа. Доктор жестом приглашает меня идти за ним.

– Кстати, я был у нее в квартире, – говорю я, а доктор удовлетворенно кивает. – Там я нашел вот это.

Я протягиваю доктору записку.

– Гном, – читает доктор. – Что бы это могло значить? Есть идеи?

– Нет, – отвечают я. – Думал, вы расскажете.

Мы идем мимо большой палаты, в которой находятся шесть человек, страдающих манией преследования. Они постоянно перемещаются по комнате, выглядывают в зарешеченное окно, прислушиваются к шагам в коридоре. Таких пациентов никогда не покидает чувство, что за ними вот-вот придут. Каждая минута расценивается как последняя.

На прощание доктор говорит:

– Приезжайте через неделю. Думаю, к этому времени мы будем обладать более полной информацией, – он протягивает мне визитную карточку, распечатанную на дешевом картоне банальным ризографом. – Если что – звоните.

Как только вам послышатся голоса или появятся галлюцинации – не стесняйтесь, набирайте мой номер в любое время суток. Первые симптомы заметны не сразу. Они выглядят как обычные, заурядные вещи. Случайный сосед в трамвае может поведать о тайном сговоре правительства и масонов. Также может позвонить старинный друг и сознаться в жестоком убийстве. Только это все будет неправдой, будет игрой больного воображения.

Я говорю:

– Спасибо, – и начинаю уходить.

Доктор кричит вслед:

– Мы сделаем все, чтобы помочь вашей сестре, Александр Евгеньевич! Если вдруг что-то вспомните или найдете в ее вещах – сообщите!

– Всего хорошего, – слышу я за спиной, двигаясь по длинному коридору в сторону выхода.

Вот так оно всегда и начинается. Я звоню Веронике Ивановне, сообщаю, что в офис сегодня не вернусь и еду напиваться.

4

Главный офис конторы моей сестры находится на четвертом этаже делового центра «Сити». Это высокое, местами обшарпанное здание, построенное еще в 70-х годах. Раньше в нем располагалось областное агентство по печати, а сейчас практически все помещения сдаются в аренду. Здесь можно найти несколько фирм по оптовой продаже продуктов питания, нижнего белья, светотехнических изделий и систем прокладки кабеля – они располагаются в подвале и на нижних этажах. Начиная с третьего, можно найти страховую компанию, два рекламных агентства, охранное предприятие, несметное полчище туристических фирм и несколько офисов абсолютно разношерстных контор.

Холл делового центра «Сити» отделан качественными европейскими материалами, не раздражающими глаз и приятными на ощупь. На вахте сидит маленькая бабушка и читает журнал «Работница». Когда я прохожу мимо, она поднимает глаза и говорит:

– Куда?

Останавливаюсь и отвечаю:

– На четвертый этаж к Ольге Николаевне.

– Сейчас посмотрю, – говорит вахтерша и роется в стопке пропусков. Она достает один и продолжает: ага, есть. Распишитесь.

Я пишу свою фамилию в журнале посетителей и иду дальше. Вахтерша кричит мне вслед:

– Не забудьте там сделать пометку на пропуске и поставить печать! Иначе не выпущу!

Кивая, я нажимаю кнопку вызова лифта. Спустя несколько минут я нахожусь в приемной офиса моей сестры. Здесь из-за высокой стойки, чем-то смахивающей на барную, улыбается молодая секретарша с офисной системой hands-free на голове. Узнав цель моего визита, она просит немного подождать, пока закончится неплановое совещание, на котором все сотрудники думают, как жить дальше без Инны. Я сажусь на широкий диван и беру в руки первый попавшийся каталог. Листаю его.

Ольга Николаевна работает у Инны бухгалтером, и теперь она взяла в руки управление бизнесом. Сегодня утром, позвонив договориться о встрече, я узнал от Ольги Николаевны, что Инна практически не появлялась на работе около полугода. Интересный штрих к тайной жизни моей сестры. Еще один повод задуматься, попытаться понять. Именно за этим я здесь.

Проходит полчаса, и совещание пересекает финишную отметку. Я внимательно рассматриваю соски мулатки, проступившие через тонкую ткань серебристого лифчика, когда в приемной появляется полная женщина лет сорока с толстой папкой документов под мышкой. Наверное, это годовые, квартальные и всякие другие отчеты – вещи, которыми живут бухгалтера.

Она здоровается и приглашает к себе в кабинет.

– Вы, наверное, очень расстроены, Саша, – говорит она, пока мы идем мимо отдела продаж, который напоминает пчелиный улей. На каждый стол приходится по три менеджера. Они словно наскипидаренные бегают от телефона к телефону и постоянно кричат друг на друга, тряся в воздухе органайзерами.

Не знал, что у Инны есть оптовый отдел. Об этом я говорю Ольге Николаевне. Она отвечает:

– Это наш основной заработок, – Ольга Николаевна показывает мне кабинет, в котором сидели она и Инна. – Ваша сестра была очень хорошей и умной. Прекрасным, талантливым руководителем.

Почему о сумасшедших принято говорить так же, как и о покойных: либо хорошо, либо никак. И только вспоминая прошлое. Раньше я этого не замечал, теперь вижу повсюду. Каждый, кто говорит об Инне, употребляет глагол «быть» в прошедшем времени. Я не являюсь исключением.

– У нее всегда были прекрасные идеи. Это она сама решила поднимать оптовый отдел, – говорит Ольга Николаевна, включает свет и спрашивает: кофе будете?

Я мотаю головой, потом говорю:

– Почему она перестала появляться на работе?

Ольга Николаевна опускается на стул и отвечает:

– Не знаю. Она вообще вела себя порой довольно странно, – говорит и жестом приглашает меня сесть напротив. – Особенно в последние месяцы.

Инна замкнулась в себе: ни с кем не разговаривала, не посещала регулярных корпоративных посиделок, отказывалась от профессиональных тренингов и курсов повышения квалификации управленцев, полностью наплевала на бизнес. Она вела себя так, словно у нее была вторая, более важная работа или серьезные проблемы в личной жизни. Или она торговала наркотиками. Или употребляла их. Сумасшествие – отличное объяснение этим переменам.

Я спрашиваю:

– Она как-то объясняла происходящее?

– Один раз мы разговаривали об этом, – говорит Ольга Николаевна и поправляет свои темно-каштановые с проседью волосы.

В тот день Инна выглядела особенно подавленной. На правах подруги, Ольга Николаевна попыталась узнать, в чем дело. Во мне, ответила Инна и объяснила: у меня поменялись приоритеты. Все стало по-другому.

– Она не объяснила конкретнее? – спрашиваю я. – Чем она еще занималась?

– Не знаю, – отвечает Ольга Николаевна и добавляет: нет даже никаких догадок.

– Может быть, вы забыли? – не унимаюсь я и дальше: мне важна любая деталь. Странное слово, необычное действие.

Ольга Николаевна качает головой: нет, ничего такого она не помнит. Видно, что разговор дается ей нелегко, будто она на допросе у следователя.

Кашляет и продолжает:

– Ваша сестра практически ни с кем не общалась, разговаривала только по делу, – и чтобы перевести тему: как поживает ваша жена?

Как я уже говорил, Татьяна когда-то работала у Инны продавщицей, и они с Ольгой Николаевной прекрасно знают друг друга.

– У нас с ней все отлично, – отвечаю и продолжаю: мы до сих пор живем вместе. Интересно, сколько мы еще протянем? Я не говорю об этом, но думаю: сколько времени мы еще будем просыпаться вместе? Год, десяток, может быть, еще полвека?

Улыбаясь, Ольга Николаевна хвалит:

– Молодцы, – говорит. – Сейчас такое время, что семья – это очень важно для общества. Все больше и больше пар расходится, не прожив вместе и трех лет. Такие, как вы, Саша, – настоящие герои. Я горжусь вами. О детях думали?

Конечно же, нет, думаю я и отвечаю:

– Еще рано. Обязательно заведем, но позже, когда будем готовы к этому морально, – говорю я и возвращаюсь к главной теме: постарайтесь припомнить что-нибудь еще. Кто-нибудь странный к ней сюда приходил?

Ольга Николаевна на мгновение задумывается и потом восклицает:

– Я вспомнила! Однажды я видела, как она разговаривает сама с собой.

Она делает очень серьезное выражение лица и продолжает:

– Да-да, она стояла в курилке и шептала что-то сама себе. Это было ровно за неделю до нашего с ней разговора о приоритетах.

В тот день Ольга Николаевна пошла, как обычно, после обеда покурить. Так она делает ежедневно. Священный перекур после любого принятия пищи – он есть у каждого курильщика. Говорят, это даже полезно: сигареты улучшают пищеварение, стимулируют перистальтику кишечника.

В курилке Ольга Николаевна увидела Инну. Та стояла в углу с потухшей сигаретой в руке и что-то тихо тараторила под нос. Голос ее казался нервным и немного странным. Тогда Ольга Николаевна кашлем обозначила свое присутствие. Инна вздрогнула и пулей вылетела наружу, ничего не объяснив.

– В тот момент она мне очень не понравилась, – говорит Ольга Николаевна. – У нее было жуткое лицо. Испуганное до смерти, я бы сказала. На душе у меня остался очень неприятный осадок, день был испорчен окончательно.

Я спрашиваю:

– Такое повторялось?

– Никогда, – отвечает Ольга Николаевна. – Зато как-то раз к ней приходила полностью седая женщина. Мы вначале подумали, что это ветеранка какая-нибудь, ошибившаяся этажом. Просто над нами находится некоммерческая организация, которая занимается делами стариков. Но женщина сказала, что ей нужна Инна и очень сильно забеспокоилась, когда узнала, что той на месте нет.

Инна никогда не любила стариков. Насколько я помню, они вызывали у нее отвращение. Даже на похоронах родителей моя сестра, плача, постоянно сбивалась на гримасу брезгливости.

Ольга Николаевна продолжает:

– В этой седой женщине было что-то не от мира сего.

– Как она вела себя? – спрашиваю. – Угрожала?

Ольга Николаевна смеется.

– Конечно же, нет, Саша, – говорит она. – Это была интеллигентная женщина, общалась очень вежливо.

– Еще что-нибудь?

– Больше ничего, – отвечает Ольга Николаевна и добавляет: мне очень жаль вашу сестру, Саша.

Она говорит так, словно Инна умерла, словно покинула этот долбаный мир. Я киваю.

– Она забрала все свои вещи?

– Да, все до последней скрепки.

Я благодарю собеседницу и собираюсь уходить.

– Ольга Николаевна, я перезвоню вам еще через некоторое время, – говорю я и объясняю: вдруг вы вспомните что-нибудь еще.

– Конечно, – отвечает она и на прощание: мне действительно очень жаль. Крепитесь, Саша. У моего мужа сошел с ума отец. Ох, как мы намучились. В конце концов, он покончил с собой.

– Кто? – спрашиваю я. – Отец?

– Нет, – отвечает Ольга Николаевна и говорит: муж. Он не выдержал регулярных припадков собственного отца, который, бывало, прибегал к нам домой посреди ночи, колотился в дверь и кричал что-то об инопланетянах, или КГБ, или еще, я не помню, о чем.

Так продолжалось несколько лет, а потом как-то раз она вернулась после работы домой, а муж раскачивается из стороны в сторону под самым потолком. Он сделал петлю из красивых, еще советских подтяжек. Увидел нечто подобное в одном фильме и повторил. Теперь Ольга Николаевна осталась без мужа и с сумасшедшим стариком, которому приходится каждый месяц покупать целую гору транквилизаторов, чтобы держать его в состоянии штиля, иначе он может ночью перерезать кому-нибудь глотку. Или убить всех кошек во дворе.

Я оставляю Ольгу Николаевну наедине с воспоминаниями и еду домой. Что же это за мир-то такой, в котором обычные люди кончают жизнь самоубийством из-за психически нездоровых родственников? Мне есть о чем подумать.

5

У тебя есть хобби. У него есть хобби. У нее есть хобби. У друга его племянницы тоже есть хобби. Маленькое домашнее увлечение, секретная отдушина. Люди говорят, что живут карьерой, семьей, общением с друзьями, продолжением рода, но на самом деле они живут своим хобби, своей тайной страстью, ради которой и целого мира не жалко.

Обычно это касается коллекционирования чего-либо: марок, монет, произведений искусства, автографов звезд, раритетных пластинок – всего, что поддается сбору и систематизации. Этакий положительный фетишизм, извращение, возведенное в ранг добродетели. Некоторые при удачном расположении звезд на небе умудряются сколотить состояние на коллекциях и коллекционерах. Правда, иногда подобного рода увлечения принимают вид весьма болезненный. Один мой знакомый, к примеру, вклеивал в фотоальбом ресницы своих любовниц. Или это были волосы с подмышек или еще откуда-нибудь – я точно не знаю, не спрашивал. Хотя было похоже именно на ресницы.

Другой коллекционировал фотографии с мест убийств. Вот, посмотри, какая здесь игра света, говорил он мне, показывая снимок изуродованной женщины. Я понимающе кивал и после этого никогда с ним больше не общался. Люди, восторгающиеся мертвыми телами, не внушают доверия: от созерцания они вполне могут перейти к действиям, могут начать творить свое контркультурное искусство, а ты окажешься подходящим материалом. Вдруг из тебя выйдет прекрасная статуя смерти?

Моя жена имеет несколько тетрадей, в которые записывает особенно удачные, по ее мнению, афоризмы. В основном это касается высказываний женщины на коротких ногах и в галстуке, ее тренера по личностному росту, но иногда можно найти и что-нибудь стоящее. На день рождения я всегда дарю ей очередной том сборника «Мысли и высказывания замечательных людей». Очень удобно.

Таков первый вид хобби.

Второй – это творчество. В каждом из нас живет графоман, хреновый художник, неудавшийся композитор – на выбор. И вот холодными зимними вечерами, когда уже пора спать, ты тихонько пробираешься к компьютеру и пишешь свой вечный роман в надежде, что когда-нибудь люди будут восторгаться им, превознося твой талант до высот Бальзака или Шекспира. Такие мечты пропадают лишь с последним ударом сердца. Даже на смертном одре твое воображение будет рисовать красочные картины, на которых запечатлен ты, получающий Нобелевскую премию в сфере литературы. Самых больших успехов на этом поприще добились поэты-песенники, называющие себя бардами. У них есть целые сообщества, долбаные кружки по интересам. Ежегодно они собираются огромными толпами и съезжаются в точках сбора, именуемых фестивалями. Там целые ночи напролет горят синим пламенем костры, в адских котлах варится фирменное блюдо «картошка с тушенкой». Барды группируются и начинают петь песни. Они делают это часами, днями, неделями, каждый раз проливая слезы над рвущей душу в клочья лирикой. Хвалят друг друга и напиваются в хлам. Еще любят упиться своим духовным богатством. Иными словами, быстро вырастает на щеках поросль и все такое.

На третьем месте располагается экстрим. Прыгаешь с парашютом, плаваешь в бассейне, полном белых акул, занимаешься сексом с вьетнамской проституткой без резинки – тогда тебе сюда. Считается, что адреналин – это наркотик. Невозможно спорить с этим утверждением, наблюдая за молодыми крепкими парнями, которые раз в неделю любят раскачиваться на одной руке под крышей тридцатиэтажного здания. Они широко улыбаются, показывая свои белоснежные массивные зубы, а в следующий момент их раздавленное ударом тело соскребают с бетонного пола спасатели.

Да, везет немногим. Бывает, что инструктор забудет накачать достаточно воздуха в баллон, а ты обнаружишь это только на глубине в пятьдесят метров. И, конечно же, постараешься всплыть, но не успеешь вспомнить, что делать это следует постепенно, по диагонали. И вот на большой скорости ты несешься к столь желанной поверхности, и, когда остается еще каких-то метров десять, твои легкие взрываются, окропляя все вокруг красным.

Сюда же следует отнести и одержимость сексом, одержимость едой, и еще много всяких других одержимостей. Не понимаю, почему это называется таким страшным словом, ведь это, по сути, то же самое хобби, тайная страсть, безобидное увлечение. Только в чуть более агрессивной форме, чем филателизм. Какая разница, что трахать: свой мозг, собирая марки, или незнакомую вагину.

Здесь важно, чтобы было все больше и больше, да поразнообразнее: трое на одного, двое на трое, вдесятером или в одиночку со специальным лосьоном для рук – стоимость более ста евро. Говядина, тушенная с имбирем, и запить красным вином, спагетти в томатном соусе и приправить горчицей, пончики с шоколадной глазурью и полить вишневым сиропом – кому как нравится. Главное, чтобы каждый раз было что-то новое, иначе нельзя, иначе теряется смысл, которого и так-то не много.

Кстати, любители пластических операций – это также адепты хобби третьего, по моей классификации, вида. В вечном стремлении к идеалу люди частенько напрочь лишаются рассудка. Их действия перестают содержать даже малые намеки на здравый смысл. Начав с банального удаления горбинки с носа, заканчиваешь лепосакцией всех возможных мест, да отовсюду у тебя выпирает силикон: силиконовые груди, силиконовые губы, силиконовые щеки. Что еще? Хочешь силиконовое сердце?

Остается последний вид хобби, самый интересный: спонтанные, местами брутальные, и порой кажущиеся бессмыслицей, проявления индивидуальности. Это может выражаться в чем угодно: кто-то красит волосы в красный цвет, кто-то прокалывает половые органы, кто-то носит ботинки на очень высокой платформе, кто-то совершает акт дефекации в общественном месте. Иногда это не так заметно, многие пытаются скрыть подобное хобби. Обладатель предпочитает наслаждаться своими деяниями в одиночестве. Например, как это делаю я.

В моменты особого душевного напряжения я дожидаюсь, пока жена уляжется спать, и сажусь перед телевизором с мобильником в руке. Мое секретное увлечение: писать смешные (на мой взгляд) сообщения в sms-чаты, которые есть сейчас практически на каждом телеканале. Отправляя очередную дурацкую фразу, я тихонько посмеиваюсь, снимаю напряжение, успокаиваюсь.

Одинокая женщина желает познакомиться с парнем не старше 10 лет, – пишу я сейчас.

Только так я могу привести себя в порядок после всех этих дел вокруг съехавшей крыши моей сестры. Теперь я похож на взведенный курок револьвера времен Золотой Лихорадки. Моя походка напоминает манеру моего давнишнего начальника, а сейчас вахтера, Яковлева: я не хожу – я пружиню. От стола к окну, от машины к подъезду, от двери к дивану.

Кто-то из подчиненных спрашивал меня, что случилось. Я притворялся больным, говорил, что простудился. Может быть, вам на пару дней уйти на больничный, отвечали мне, фирма работает как часовой механизм, мы вас не подведем. Не могу – готовлю большой контракт, отнекивался я и делал вид, что работаю. Но, на самом деле, я выстраивал значки на рабочем столе, пытаясь повторить архитектурное решение Пизанской башни, которое казалось символичным: моя жизнь накренилась так же. Кстати, я действительно должен был заниматься большим контрактом.

За этим занятием меня застал Сергей, мой партнер по бизнесу, второй владелец нашей конторы.

Геи города, объединяйтесь, пишу я и дальше: давайте все завтра в полдень соберемся на Красной площади и будем целоваться.

Я строил стену из документов Microsoft Word, когда внезапно появился Сергей, словно из параллельного мира, и спросил, как продвигается работа по предстоящему контракту, не нужна ли мне помощь. Чертовски хорошо, отвечал я, кладя последний кирпич. Только показать пока нечего – все в голове, но я помню, что господа партнеры приезжают ровно через полторы недели. Сергей понимающе кивал. Он клал руку мне на плечо и спрашивал про Инну. Идет ли она на поправку? Я все еще отказываюсь от помощи? Не мешает ли работе вся эта ситуация, будь она не ладна? Сколько внимания, думал я и отвечал, что все в порядке. Все по-старому.

Кто-то хотел башкирку, пишу я и думаю, что заиметь в качестве партнера по бизнесу лучшего друга – это самая моя паршивая идея из всех, что когда-либо посещала мою голову. С Сергеем я познакомился еще в университете: мы учились в одном потоке, только я был Измельчителем, а он – Трахателем. Короче, мы сдружились довольно крепко. После университета я делал карьеру младшего научного сотрудника, а он – партийного работника. В начале девяностых я решил продавать компьютеры, а он открыл колбасный завод. После 1998 года все рухнуло, и мы решили выкарабкиваться вместе. Так до сих пор и идем рука об руку.

Мой друг очень интересный (другого слова не подобрать) человек. Лучше всего Сергея характеризует следующая байка, которая до сих пор ходит в нашем окружении. Давным-давно, когда колбасный бизнес еще функционировал и приносил очень большие деньги, Сергей купил дом в деревне, которая располагалась недалеко от завода, и поселился там. Он очень быстро стал глубокоуважаемым человеком в этой деревне – видимо, из-за того, что каждый день поил всех дешевой водкой, которую пил и сам. Во время безумных запоев деревенские мужики приводили к нему своих дочерей со словами: «Барин, возьми девку! Она хорошая, чистая». Сергей иногда брал, иногда отказывался, но за полгода такой жизни устал. И вот в один прекрасный день, проснувшись, он понял, чего ему действительно не хватало в жизни и, не бреясь, умчался в город. Там Сергей купил двадцать книг с произведениями Шекспира и, довольный, вернулся домой. С тех пор каждый вечер под водку он и деревенский люд ставили «Гамлета». Однажды мне посчастливилось лицезреть сие действо. Это была самая настоящая оргия, где бабы бегали голышом, тряся своими обвисшими грудями, мужики носились за ними с кнутами и криками, а затем все вместе они репетировали очередную сцену. Творящимся безумием руководил Сергей, восседавший в громадном антикварном кресле с томиком Шекспира в одной руке и стаканом, до краев наполненным чистейшим деревенским самогоном, – в другой. Думаю, исключительно в то время он был по-настоящему счастлив.

К слову, «Гамлета» все-таки поставили. Получилась очень смелая интерпретация, но никто, кроме меня, Сергея и еще пары наших друзей ее, к счастью, не видел. На импровизированной сцене из больших бревен царила настоящая вакханалия: перемешалось все. В сюжет «Гамлета» поочередно вплетались реплики из «Ромео и Джульетты», «Вишневого сада» и «Недоросля», а актеры то и дело падали под действием палящего солнца и испитого алкоголя. Я не мог долго на это смотреть и, опрокинув несколько рюмок прямиков в желудок, затащил на сеновал какую-то Катю, или Олю, или Аню.

Люблю боль и мучения, – пишу я и вспоминаю те старые добрые времена.

Когда мы скупали военные самолеты и продавали их по запчастям. Когда в первый раз попробовали кокаин. Когда открыли в центре города бар, а через месяц пришлось его закрыть, так как за это время там было убито пятнадцать человек. Когда я построил дачу на деньги, вырученные за продажу двух японских компьютеров одному НИИ. Когда драгоценные металлы переправлялись через границу в виде подшипников, чтобы не платить специальную пошлину. Когда мы были моложе.

Поклоняюсь богине смерти тчк готы зпт жду ваших сообщений, – пишу я, а глаза начинают закрываться сами собой.

6

Когда-то у меня были родители: отец и мать. Мужчина и женщина, зачавшие меня из великой любви и по удивительной случайности. Папа и мама, научившие меня ходить и дышать, а главное – говорить. Первое слово я издал в два года. Поначалу это поощрялось, а потом все устали.

Я был вторым ребенком в семье, поэтому мне всегда уделялось чуть больше внимания, чем сестре. Так положено. По этой причине Инна быстро повзрослела, а я очень долго не мог адекватно реагировать на внешний мир. Отсюда появились юношеские комплексы: у меня уродливое лицо, кривая походка, я не умею драться и играть в футбол, мне никто никогда не даст. Лучше бы меня сразу утопили, избавили от вечных мучений, думал я.

Родители ничего не знали о моих мыслях. Они думали, что все идет по плану: мальчик ходит в школу, взрослеет, через каких-нибудь двадцать лет он станет начальником отдела, обзаведется семьей и подарит внуков. Я не собирался рушить их грезы и старался соответствовать общепринятым представлениям о сущности сына как большой надежды на. Никогда не грубил, но имел свою точку зрения. Не перечил родительскому слову, но иногда позволял себе маленькие шалости. Не ударялся в крайности, но однажды убежал из дома, имитируя конфликт отцов и детей. Все это я делал скорее для проформы, чем по убеждениям. Так требовала жизнь, и я подчинялся.

В отношениях с родителями была лишь одна проблема: мое непрекращающееся чтение, которое мне ненароком привила старшая сестра. Первые несколько месяцев меня очень за это хвалили и никогда не жалели средств на очередной поход в книжную лавку. Но вскоре наступили тяжелые времена: мне сообщили, что так больше продолжаться не может. Я был наказан: чтение разрешалось лишь по два часа в день перед сном. Все остальное время я должен был посвящать обыкновенным детским делам: катанию на велосипеде, получению плохих оценок в школе, киданию камней в уличных кошек.

С того момента жизнь превратилась в постоянный отсчет. Этим делом я занимался каждый день с утра и до вечера. Сначала я считал за завтраком, поедая омлет с зеленью, потом шел в школу и снова считал. Во время уроков я ненадолго останавливался, но стоило прозвенеть звонку, и я снова принимался за перечисление цифр в голове, иногда прерываясь для очередной словесной перепалки с одноклассниками. По дороге домой я покупал сливочное мороженое в хрустящем вафельном стаканчике и опять же считал. Дома меня кормили бульоном и котлетой с пюре, после выгоняли на улицу – поиграть с другими детьми. Я садился на скамейку, закуривал украденную у отца сигарету и считал, когда же, наконец, придет время чтения.

В то время мы с сестрой практически не общались. Наши отношения только начинали выстраиваться. Думаю, она ненавидела меня, ведь все внимание родителей доставалось не ей. Как-то раз она покрасила волосы в светло-фиолетовый цвет, но папа просто этого не заметил, а мама лишь сказала: «Тебе не идет, малышка». Общаться нам все же приходилось хотя бы по утрам, когда ругались из-за ванной. В этих стычках мы начали сближаться.

Вся моя жизнь с одиннадцати до четырнадцати лет состояла из очень длинного отрезка цифр и короткого отрезка букв, но я даже и не думал унывать. Я просиживал на скамейке положенный срок, а затем бежал к своим книгам. Тут обозначилась новая проблема: родители теперь отказывались ходить в книжную лавку, предлагая, в качестве альтернативы, спортивный универсам или магазин с игрушками. В ответ я лишь морщил нос и иногда плевал в след. Пришлось записаться в школьную библиотеку. Это был не лучший вариант в виду скудности ассортимента, но на худой конец сгодился и он.

Библиотекарша, маленькая бабушка в треснувших от старости очках, всегда с готовностью открывала каталог, чтобы отыскать что-нибудь особенное для своего любимого посетителя. Она отличалась потрясающей для ее возраста проворностью и ловко взбиралась по складной лестнице к самым верхним полкам, где хранилось все самое интересное.

К четырнадцати годам я перестал навещать милую библиотекаршу, так как ничего нового она уже не могла предложить, и, пользуясь появившейся свободой перемещений, переключился на другие заведения, которые имелись в зоне досягаемости. Я начал с районной библиотеки, затем переместился в городскую, а закончил самым большим в городе заведением подобного толка; оно находилось под управлением одного из университетов.

То место произвело на меня громадное впечатление. Помню, как зашел внутрь и замер, словно верующий в храме. Эти длинные коридоры, просторные залы, высокие-высокие стеллажи – все было до краев наполнено мыслью человеческой. Эхо доносило до моих ушей скрип половиц в читальном зале, кашель уборщицы в туалете, тихие шаги посетителей – и это лишь дополняло величественную тишину, окутавшую все помещение библиотеки. Тишина имела обволакивающее свойство: я шел сквозь липкое масло, которое плотным потоком спускалось сверху и заполняло все вокруг. Я будто плыл.

Начиная с того дня, я каждый вечер после школы просиживал в читальном зале до самого закрытия. А через два месяца родители предъявили мне обвинения в алкоголизме и криминальных связях, сказав:

– Ты – долбаный алкаш, и тебя надо лечить. Покажи вены и дыхни.

Я показал и дыхнул. Вены были девственно чисты, а изо рта у меня пахло чем угодно, но только не алкоголем. Тогда меня показали специалисту, но и это не принесло результатов. Меня спрашивали:

– Где ты все время пропадаешь?

– В библиотеке, – отвечал я.

Моим словам не верили. Даже когда я предъявил читательский билет, родители сказали:

– Тебе не обмануть нас своими штучками. Вы, бандиты, очень хитрые и изворотливые. Ты все придумал. Как же ты умудрился так опуститься? Как же мы не уследили? Мы были плохими родителями, но мы исправимся.

И, в конце концов, я был посажен под домашний арест. Мать каждый день приходила с работы пораньше и проверяла меня дома. Она следила за тем, чтобы мои зрачки были в норме, и не было перегара. Не давала мне шанса употребить эти сатанинские зелья. А все книги отец запер в подвале со словами:

– Наркоманское чтиво.

В ответ я мог лишь смеяться и поражаться, но протестовать смысла не имело – все было решено.

Инна понимала чудовищность моего положения и сочувствовала. Целыми днями она сидела со мной дома и разговаривала. На первых порах это давалось с трудом – слишком уж разными людьми мы были, но вскоре контакт наладился. Появилось интуитивное понимание друг друга.

– Зачем ты столько читаешь? – спрашивала меня Инна, сидя на подоконнике. – Лучше слушай музыку, как я. В мире столько замечательных групп: Beatles, Rolling stones, Doors, New Order, Jam, Stone Roses.

И у тебя никогда больше не будет проблем, ведь наушники заграничного плеера, торчащие из кармана, никогда не вызовут подозрений в наркомании или гомосексуализме. Тебя никогда не обвинят в сектантстве, если полки твоего шкафа сплошь уставлены пластинками. Музыка не отнимает столько времени от жизни, как чтение. Слушать любимую песню ты можешь где угодно, не отрываясь от повседневных дел.

– Или ходи в кино, – говорила Инна, наливая мне чай. – По крайней мере, использованные билеты из кинотеатра выглядят намного правдоподобнее читательского талона.

Сделай то, чего от тебя ждут. Будь предсказуемым хотя бы до совершеннолетия, не убивай родителей своим долбаным чтением, они это не переживут. Сейчас никто не увлекается литературой – это глупо. Ты пытаешься выделиться? Это зря.

– Мне просто нравится, – говорил я. – Я люблю книги. Что же мне теперь делать? Отказаться от этого?

– Конечно, – в ответ. – Должны же родители получить хоть что-то взамен своих усилий. Взамен еды, которую они тебе покупали, и одежды, которая сейчас на тебе. Если желаешь протестовать, откажись от завтраков, обедов, ужинов и приличных брюк. Питайся на помойке, запивай водой из луж и ходи в лохмотьях, подобранных на улице. Только тогда ты будешь волен делать то, что захочешь. Это и есть свобода.

Такова была позиция Инны. Пока ты не обрел самостоятельность, ты не имеешь права поступать так, как тебе вздумается. Основное – это доставить родителям удовольствие, а уж потом ублажение себя самого. Не поддавайся соблазну перекроить жизнь под собственные убеждения, потому что такое поведение разрушит родителей, и тогда они умрут несчастными. За это ты будешь винить себя всю оставшуюся жизнь.

Соответствуй надеждам, даже если они тебе чужды, даже если тебя выворачивает наизнанку от одной только мысли о них. В противном случае тебя посчитают последним ублюдком, который довел родителей до могилы, свел на нет их труды, а ведь они не были обязаны тратить на тебя все силы, пытаясь вылепить человека.

– Это глупо, – говорил я и объяснял: все индивидуально. Родители могут попросить меня стать в будущем строителем, могут настоять. Но я не хочу быть строителем и не буду им.

– Только в том случае, если у тебя нет сердца, – отвечала Инна. – В знак благодарности за подаренную жизнь ты должен будешь подчиниться. Смирение – высшее проявление любви.

Высшее проявление родительской любви – это подавление. Когда со мной было покончено, папа и мама наконец-то взялись за Инну. О да, она получила по полной программе. Что может стать идеальной судьбой для нашей непутевой дочки, подумали родители и быстро нашли ответ: удачное замужество. Женихов подбирали долго и много, но Инна вела себя с ними крайне неучтиво и прямым текстом посылала во всевозможные направления, навлекая тем самым на себя кристальный родительский гнев. Она изменила своим же правилам, поняв, что значит уважить папочку и мамочку ценой собственной жизни.

– Начинаю снова читать, – сказала Инна как-то раз, вернувшись со встречи с очередным перспективным молодым человеком. Но книг не было, ведь они все покоились в подвале под замком.

Таким образом, мы оба оказались в немилости. Нас считали подлыми, злобными, эгоистичными. От обиды, что все идет не так, как планировалось, родители начали выпивать. Жизнь была прожита зря. Весь негатив ударил опять же по мне и Инне: мы стали публичными ведьмами, которых следовало сжечь на знаковом ритуальном костре. Знакомые и родственники считали хорошим тоном говорить своим подрастающим деткам:

– Никогда не будьте такими, как эти двое. Они неблагодарные, и до кучи сволочи.

А время шло, все вокруг старело, мы взрослели и с родителями общались все меньше. Даже я, живший с ними в одной квартире, редко заговаривал о чем-то, кроме «привет-пока». Разделившая однажды нас дистанция уже никогда не была преодолена, а, вступив на персональную дорогу в ад, я и вовсе забыл о папе с мамой. Видел их только один раз: на своей свадьбе. Они отсидели официальную часть, а потом, быстро поздравив и попрощавшись, ушли.

Но вот однажды позвонила Инна и сказала:

– Саша, они умерли.

Я сразу понял, о ком идет речь. Нужно было что-то делать, организовывать похороны. Мы решили их кремировать. На церемонии было немного людей.

Помню, как стоял перед гробами и смотрел на родителей и не верил своим глазам. В памяти остались молодые мужчина и женщина, которые с улыбками на лицах забирали меня из школы с первого по третий класс, а на похоронах в деревянных коробках лежали незнакомые мне старики с осунувшимися лицами, которые изъели морщины. Как так могло получиться? Как я упустил тот миг, когда все изменилось?

Пепел был упакован в две урны и опущен глубоко в сырую землю. Инна заказала простую квадратную плиту с именами и датами рождения-смерти. Поминки длились недолго: мы поели супа, тушеного мяса и запили компотом из сухофруктов. Все прошло спокойно.

И только спустя несколько дней Инна снова позвонила мне. Спросила:

– Тебе их не хватает?

Я не знал, что ответить. Честно. Поэтому молчал. Инна тоже молчала. Так мы и сидели много минут с трубками у уха, не открывая рта.

– Что-то ведь должно было измениться? – говорила моя сестра. – Ну, после их смерти. Что ты почувствовал, когда закапывали урны?

Удивление. Я стоял и удивлялся тому, как изменились мои мертвые родители, во что превратились их лица. Как поседели волосы. Как гладко прошла их смерть.

– Тоже самое, – говорила Инна и добавляла: на кладбище я почувствовала себя полной дурой. Стояла там и не понимала, что происходит. Кто те двое, когда-то бывшие моими папой и мамой? Мне показалось, что это были совсем не они.

Я отвечал:

– Не знаю.

Инна рассказывала мне о том, как она тайком отсыпала немного пепла в собственную урну, которую специально купила в магазине, торгующем восточными побрякушками.

– Для памяти, – объясняла моя сестра.

– Говорят, мертвые приходят к нам во снах, – говорил я и спрашивал: они навещали тебя?

Нет. Инне вообще ничего не снилось. Мне тоже.

– Что будем делать дальше? – спрашивала Инна. – Как нам теперь быть?

Я вздыхал и говорил:

– Нужно решить все вопросы с бумагами. Определиться с продажей их квартиры и дачи. А там – посмотрим.

С тех пор мы часто возвращались к теме родителей и их смерти. Постоянно обсуждали это, но никогда не получали ответов. Возможно, оттого, что не могли определиться с вопросами.

7

В последнее время мне постоянно снится один и тот же сон.

Апрель. Утром, когда улицы еще пустынны и в воздухе приятно пахнет грозой, двое мужчин сидят на ступеньках продуктового магазина, ожидая его открытия. Они задумчиво смотрят на бледное небо и вдыхают пары проезжающего мимо Икаруса. Где-то во дворах лают собаки.

Один из мужчин с грубыми чертами лица, одетый в рваный пуховик ядовито-зеленого цвета и в поседевшие от старости валенки, чем-то смахивает на Жана-Поля Бельмондо. Второй, закутавшийся в телогрейку и имеющий под носом значительного вида бородавку, похож на Роберта Де Ниро. Их лица жизнь окрасила в характерный сиреневый цвет. Он похож на фиолетовый, но чуть мягче.

– Как думаешь, Бог нас потом простит? – говорит Бельмондо.

У его ног клубком свернулся целлофановый пакет. В нем лежат несколько пустых банок, красивая металлическая коробка из-под охотничьих галет и треть черствого батона.

– Если мы будем молиться, Бог нас простит? – говорит Бельмондо.

Де Ниро достает из внутреннего кармана своей телогрейки сигаретную пачку. В ней мирно покоится кучка изогнутых окурков. Они похожи на стаю дождевых червей, только толще и короче. Де Ниро закуривает и выпускает из ноздрей струйки белого, почти прозрачного, дыма.

– Я молюсь каждый день, чтобы Бог нас простил, – говорит Бельмондо.

– Это вряд ли, – говорит Де Ниро и вздыхает.

Он смотрит по сторонам и вздыхает еще раз. Когда же откроется этот чертов магазин? Мимо проносится подгоняемое ветром перекати-поле из газетных страниц. Во дворе продолжают лаять собаки. Они идут по следу прокисшего супа.

– Почему? – спрашивает Бельмондо и удивляется: неужели мы не заслуживаем того, чтобы быть прощенными?

– Вопрос не в этом, – усмехается Де Ниро, срываясь затем на кашель. – Просто, так ли мы грешны, чтобы просить о прощении. Я вот, например, не считаю себя великим грешником. Да, по утрам я сижу на ступеньках магазинов, а по ночам скрываюсь от холода за канализационным люком, но разве это грех?

Бельмондо разворачивает пакет и достает оттуда батон. Он отламывает небольшой кусок, крошит его в ладонь и бросает на асфальт. К хлебу тут же слетаются воробьи.

Город просыпается: все чаще мимо продуктового магазина проезжают машины, улица наполняется симфонией полифонических звонков. Пройдет еще каких-то сорок минут, и все вокруг превратится в бесконечный муравейник.

Бельмондо говорит:

– Все люди грешны. Не забывай об этом.

– Возможно, – отвечает Де Ниро и добавляет: но в чем смысл замаливания этих грехов?

Город продолжает набирать обороты: вот пола пальто, застрявшая в дверях трамвая, вот пролитый на землю йогурт, вот армия менеджеров среднего звена держит путь в сторону очередных побед – все свидетельствует о скором пришествии бесконечного муравейника.

Солнце улыбается несметным толпам маленьких муравьев. Оно согревает их тонкие тела тысячей мягких рук, оно рисует на их лицах радость при помощи ровного весеннего загара. Скоро все поснимают пальто и облачатся в мини-юбки да шелковые брюки в тонкую полоску.

Бельмондо говорит:

– Чтобы спасти свою душу! – он прикрывает глаза рукой. – Нужно прощение, дабы спасти свою душу!

Де Ниро улыбается, молчит и курит. За его спиной открывается дверь продуктового магазина. Продавец внимательно изучает рассевшихся на его крыльце мужчин.

Де Ниро говорит ему:

– Доброе утро, мил человек! Мы тут уже долго сидим, ждем, когда откроетесь. Вы не волнуйтесь, мы только купим и сразу – по своим делам.

Продавец молча кивает и удаляется восвояси. Бельмондо и Де Ниро поднимаются со ступеней. Где-то вдалеке слышится звон колокола, означающий начало утренней службы. Все, теперь муравейник точно завершил свое пробуждение. Порой он похож на взбесившуюся клячу, но от этого становится только прекрасней.

Бельмондо спрашивает:

– Деньги у тебя?

Де Ниро кивает головой.

– Да, – он показывает несколько мятых купюр. – А насчет души. Так от чего ее спасть-то?

– От того, что ждет ее после смерти, – отвечает Бельмондо и открывает дверь. – Вне этого мира. От вечных мук, от геенны огненной.

Де Ниро задумчиво глядит на своего товарища. Он проводит рукой по подбородку и говорит:

– Неплохо было бы спасти ее для начала от нас самих.

Мужчины скрываются в магазине, а я прохожу мимо и просыпаюсь.

Громко звонит мобильник, я смотрю на часы и издаю стон: еще только четыре часа. Татьяна мирно сопит под одеялом. Когда звонок повторяется, она начинает бурчать и переворачивается. Я отвечаю.

– Саша, – говорит трубка голосом Сергея.

– Ну? – я немного зол за столь ранний звонок. – Чего надо?

– Сурикова убили.

И мне кажется, что я слышу гомерический хохот за кадром. Это судьба опять прикалывается надо мной.

8

Суриков Аркадий Владиславович был по образованию филологом, по профессии – удачным банкиром, по жизни – моим хорошим другом, а сегодня ночью неизвестный пробрался в его квартиру, зарубил беднягу топором и помочился на труп. Хотя милиция не исключает тот факт, что Суриков мог обмочиться сам. Такое бывает, сказал мне опер. У умирающей жертвы расслабляются все мышцы, и в том случае, если мочевой пузырь полон, зловонный поток выходит наружу.

Я сижу в машине, курю и пытаюсь набрать номер жены Сурикова. Она сейчас отдыхает где-то в жарких странах вместе с дочерью. Почему именно я должен сообщать ей, что ее муж уже битых три часа лежит бездыханный посреди холла их двухэтажного дома в луже, возможно, собственных испражнений, весь изрубленный финским топором, который он сам же и покупал.

Когда я задал этот вопрос Сергею, тот ответил:

– Она меня не любит, – пожал плечами. – Она думает, что я вечно таскал Аркашу по бабам.

– А ты таскал? – устало спросил я.

– Было пару раз.

И вот только из-за того, что Суриков был не самым честным мужем, я должен сейчас сидеть и сгрызать губы в кровь, подбирая нужные слова для его жены. Интересно, чем она сейчас занимается? Плавает с дочкой в бассейне или лежит на пляже? Возможно, они поехали на экскурсию или решили прогуляться по магазинам. Хотя, наверняка, она сдала ребенка няньке при гостинице и сейчас трахается с каким-нибудь здоровенным негром.

В окно машины стучит только что подошедший опер. Я опускаю стекло.

– Ну, мы здесь закончили, – говорит он и продолжает: тело увозим в морг. Семью оповестили?

– Нет еще, – я отвечаю и трясу мобильником. – Не могу никак дозвониться, линия перегружена.

– Понятно, – добро кивает головой опер. – Вы сможете к нам завтра подъехать? Нужно побеседовать об убитом, попробовать установить мотивы, составить список подозреваемых лиц. Для этого нам нужно знать все детали жизни покойного.

– Конечно, – говорю я и протягиваю визитку. – Позвоните мне днем, и мы договоримся о встрече.

Опер уходит, оставляя меня один на один с долбаным мобильником. Суриков был отличным другом, должен заметить. Он всегда выручал меня: не глядя, подписывал документы на кредит, всегда давал хорошую отсрочку по платежам и низкие проценты. Частенько мы посещали его личную баню, напивались там текилой, дискутировали на темы французской поэзии начала XIX века, а затем играли с проститутками в водное поло.

Кто и за что мог прихлопнуть такого классного парня, как Суриков? Вряд ли это были конкуренты по бизнесу или что-то еще в этом роде: подобные убийства не совершаются топором. Такое мог сотворить только очень больной придурок. Слишком много сумасшедших для одного месяца, я думаю.

Так никуда и не позвонив, я выхожу на улицу немного размяться: жутко затекли ноги. Начинает светать, я слышу предутреннюю тишину. Это такое едва различимое гудение, сопровождаемое звоном капель, падающих с крыши. Где-то вдалеке собирается с мыслями рассвет. Я познакомился с Суриковым в начале девяностых. Тогда он еще не был крупным банкиром и торговал лесом. Можно сказать, что ему очень сильно повезло: какими-то удивительными путями он получил доступ к потоку деревьев, которые вырубали во время разработки месторождений драгоценных металлов. Древесина стоила больших денег, и, понятное дело, Суриков всеми правдами и неправдами старался пристроить свой товар.

Нас свела Маша Кокаинщица. Я иногда брал у нее кокаин, Суриков иногда брал у нее кокаин, и вот однажды мы столкнулись на ее тесной кухне. Мне сразу понравился этот крепкий мужчина с острым взглядом. Во всем его внешнем виде было что-то заставляющее уважать. Как я позже узнал, во время службы в армии он случайно подорвался на якобы учебной гранате и получил контузию. Именно то происшествие сделало лицо моего друга по-настоящему мужественным. Филолог с внешностью боксера – очень интересное сочетание.

После короткого разговора, двух дорожек кокаина и повторного короткого разговора мы поняли, что наши интересы пересекаются: у Сурикова был лес, а у меня был знакомый, у которого был знакомый, который мог бы подыскать покупателя на этот лес. Так пошла наша первая сделка. Я, правда, подумывал о том, чтобы кинуть Сурикова и удержать существенную часть денег, сославшись на временные трудности, но Маша Кокаинщица поведала мне одну историю.

Как-то раз некий человек (об имени его она решила умолчать) решил поступить с Суриковым подобным образом: задержал оплату, ныл про какие-то налоговые проверки и так далее. Прошла неделя, вторая, а в понедельник третьей Суриков приехал к нему в офис да и вышвырнул беднягу в окно. Офис этот находился на пятом этаже, и кидальщика спасло дерево, росшее прямо под его окном. Через несколько дней Суриков получил свои деньги, а кидальщик поставил на окна решетки. Я же пришел к выводу, что с человеком, обладающим стол взрывным характером, лучше не ссориться, и выполнил все обязательства, чем заслужил его доверие, а впоследствии и вовсе стал другом.

Сейчас я замерзаю, как последний идиот, с мобильником в руке и смотрю на погасшие окна его дома. Они похожи на почерневшие глаза большого зверя. Так получилось, что мне выпала участь быть крайним. Я проклинаю все на свете и звоню жене Сурикова. Раз гудок, два гудок, три гудок, затем в трубке раздается щелчок, и тихий женский голос с легкой хрипотцой отвечает:

– Алло, – томно говорит голос в трубке.

Жена Сурикова – это отдельная история. До встречи с ним она была порноактрисой и привыкла все делать с придыханием и похотливым взглядом. – Я вас слушаю, – говорит голос в трубке, а мне слышится: я вас трахаю.

– Анжела, привет, – говорю я, тщательно подбирая слова.

– Саша, это ты? – удивленно стонет Анжела. – Зачем звонишь?

– Да, это я. Кое-что случилось, и ты должна об этом знать.

Я представляю, как Анжела сейчас лежит под палящими лучами южного солнца и медленно покрывается загаром. Думаю, она предпочитает загорать топлесс: порноактрисам чуждо смущение. Я рисую в воображении картину голой Анжелы, развалившейся на шезлонге, и говорю:

– Аркаши больше нет.

Молчание. Затем:

– Как? Не может быть!

Этого я больше всего и боялся: придется объяснять. Что я и делаю.

– Анжела, Аркашу убили, – говорю и добавляю: мне очень жаль.

– Какой кошмар, – еле шепчет она, а мне слышится: какой оргазм.

Анжела в трубке начинает плакать, до меня доносятся через много сотен километров ее всхлипывания на другом конце земного шара.

– Что я скажу Сонечке? – плача, говорит она. – Как нам теперь жить? Саша, что мне делать?

– Успокоиться и немедленно приезжать сюда, – отвечаю я.

Анжеле предстоит пережить еще очень много часов несчастья: допросы в милиции, похороны, девять дней, сорок дней. На черта люди понапридумывали столько поводов для поминок, если они доставляют так много горя?

– Как это случилось? – спрашивает Анжела и повторяет: Саша, скажи мне, как это случилось.

Я не хочу ничего объяснять. Я хочу домой под теплое пуховое одеяло и не просыпаться дней пять. Поэтому говорю:

– Что? Анжела, тебя плохо слы… – кладу трубку и отключаю телефон на случай, если Анжела решит перезвонить.

Все, долг исполнен – теперь можно возвращаться домой. Я подхожу к машине, последний раз смотрю вокруг, чтобы собраться с мыслями, и неожиданно замечаю темный силуэт невдалеке от входной двери дома Сурикова. Лица или других деталей не разобрать: слишком большое расстояние и очень мало света, но это определенно человек. Я щурю глаза, различая движение силуэта: он еле покачивается из стороны в сторону, как если кто-нибудь нетерпеливо ждал и переминался с ноги на ногу.

Мне вдруг становится страшно: там, в глубине, может стоять убийца. Вполне вероятно, что он забыл на месте преступления обличающую улику и вернулся за ней. В горле у меня образовывается неприятный комок, который я стараюсь быстрее сглотнуть, все еще внимательно наблюдая за силуэтом. Он начинает перемещаться от двери к углу дома по тропинке, ведущей на задний двор. Я слышу хруст талого снега.

У него наверняка есть оружие. Нож, молоток или пистолет. Хотя навряд ли пистолет: он не стал бы рубить Сурикова украденным топором, если бы имел возможность пристрелить. Намного проще вначале пустить пулю в лоб, а уже после вдоволь поглумиться над трупом. Я понимаю, что раз у неизвестного нет при себе огнестрельного оружия, то для меня он не представляет никакой опасности. И с чего это я так испугался? Я же разорву эту мразь в клочья, если будет необходимость!

– Эй! – кричу я и открываю багажник «Ауди», где мирно отдыхает бейсбольная бита. Если честно, то я храню ее там больше для залихватской бравады, чем из соображений безопасности, но вот представился случай.

Силуэт вздрагивает и ускоряется. Я хватаю биту и, не захлопывая багажник, быстрым и решительным шагом направляюсь в сторону дома. Я кричу:

– Эй, стой! – спотыкаюсь о сугроб, но, удержав равновесие, продолжаю: стоять, кому сказал!

Я крепко сжимаю биту в руке и, поскальзываясь на оледеневших лужах, продолжаю приближаться к дому. Силуэт также не останавливается, и в одно мгновение скрывается за поворотом. Это не самый лучший вариант, так как тактически там он в лучшей позиции, чем я. Спрятавшись, противник может напасть неожиданно, и тут уже меня не спасет ни бита, ни кулаки, ни ноги. Он просто всадит мне отвертку в горло сзади, и все будет кончено. Поэтому я замедляю шаг.

– Слышь, ты, – говорю я, постоянно осматриваясь. – Ты кто?

Слева раздается шорох, но это лишь ветер шуршит сухими ветками о снег. Я делаю глубокий вздох и говорю:

– Ну-ка, выходи, – взываю я, но не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы сбить внимание противника. – Давай поговорим.

Ответа нет. Я держу биту обеими руками, как заправский бейсболист, и неотвратимо приближаюсь к углу дома. Все мое внимание – это один большой прицел, наведенный на неизвестность, скрытую тьмой на заднем дворе.

– Я только хочу поговорить, – объясняю я скорее сам себе, чем силуэту. Хотя, конечно же, ни о каком разговоре не может быть и речи: как только я увижу малую частичку таинственного противника, моя бита со всей мощью рухнет на цель.

Я в одном метре от поворота, и я говорю:

– Давай выходи, не бойся. Просто мне интересно, что ты тут делаешь, – я прижимаюсь спиной к стене, готовясь сделать последнее движение, и продолжаю: уверен, мы в состоянии придти к консенсусу. Я всю жизнь только и занимаюсь, что ищу удобоваримые решения.

Но вокруг лишь тишина, поэтому я одним резким прыжком преодолеваю расстояние поворота и оказываюсь посреди заднего двора. Хуже ситуации не придумать: здесь так темно, что ничего не видно дальше полуметра от себя. Я предстал голой мишенью и стараюсь не дышать.

– Здесь есть кто-нибудь? – задаю вопрос в пустоту. Вдруг мне просто примерещилось?

Так, наверное, заканчивают свои дни лучшие из худших: с бейсбольной битой в руках, стоя на заднем дворе несколько часов назад убитого друга. В этот момент я думаю о жене, о наших неродившихся детях, о сестре-растении, прикованной к постели собственным безумием, о родителях в урне и еще много о чем. Думаю, что если останусь в живых, то когда-нибудь напишу об этом книгу.

Я слышу какой-то звук за спиной и оборачиваюсь, готовый ударить в любой момент – я долбаная взведенная пружина. В законе Гука жесткость пружины – это коэффициент пропорциональности между деформирующей силой и деформацией. Она численно равна силе, которую надо приложить к упруго деформируемому образцу, чтобы вызвать его единичную деформацию. В моем случае все нужные силы уже приложены, и энергия в одном движении от того, чтобы вырваться наружу.

Человек всегда должен быть готов к любого рода неожиданностям: даже когда с утра он обнаружит отросшую за ночь третью руку, он не должен удивляться, ведь случается всякое. Но вот я вижу перед собой карлика, стоящего на расстоянии вытянутой руки и начинаю оседать. Я ждал чего угодно: налитые кровью глаза, мачете размером с гусарскую саблю, шипящего желчью монстра – но никак не улыбающегося карлика в малюсеньких ботиночках и рубашке с блестящими пуговками.

Мы стоим лицо в лицо: он поигрывая связкой ключей, я – скрипя зубами от холода и недоумения. Что же тут происходит?

Карлик говорит:

– Привет!

И я вздрагиваю, затем поскальзываюсь и начинаю падать. Перед тем как удариться головой со всего маху о каменную стену дома Сурикова, я успеваю заметить, что карлик идет ко мне. Он прихрамывает на левую ногу. В следующий момент я слышу глухой звук удара черепа о бетонный фундамент и теряю сознание напрочь.

Я прихожу в себя от диких головных болей. Уже утро, и я распростерся в луже замерзшей крови, которая вытекла из большой рассеченной раны в области моего лба. Бейсбольная бита валяется неподалеку. Я поднимаюсь на ноги и достаю из кармана мобильник. Он разбит вдребезги. Который же сейчас час?

9

– Если бы я писал роман, – говорит Сергей, вертя в руках дорогой итальянский нож для резки бумаги, – я бы использовал только настоящее время. Кому нужны эти идиотские «был», «сказал» и так далее.

Комната, в которой мы находимся, зовется кабинетом коммерческого директора Шумнова Сергея Яковлевича. Здесь довольно просторно. Посередине стоит дорогой письменный стол ручной сборки с длинной приставкой для совещаний. За ним сидит Сергей, а я расположился за приставкой. По углам расставлены шкафы для документов и невысокие этажерки, сплошь уставленные пустыми бутылками из-под коллекционных алкогольных напитков. Таково хобби моего друга: покупать, выпивать, выставлять.

Мы сидим друг напротив друга, я и Сергей. Словно какие-нибудь долбаные шахматисты или игроки в домино. Над столом повисло молчание. Сергей ковыряет ножом для резки бумаг в зубах, пытаясь извлечь оттуда кусок жареной форели, а я наблюдаю за его занятием, из последних сил давя зарождающийся внутри приступ бешенства. Похожее происходит, когда за одним с тобой столом кто-то громко чавкает или шумно отхлебывает горячий чай, и ты терпишь, стирая зубы в порошок.

С момента моего пробуждения на заднем дворе Сурикова с пробитой головой прошло около пяти часов. За это время произошло два примечательных события: мне на рану наложили пять швов, и я обнаружил странное сообщение в своем электронном почтовом ящике. Отправителем значился некто «dwarf-@mail.ru». Всем известно, что dwarf в переводе на русский язык значит «гном».

Текст письма: «Я у тебя на хвосте».

Аналогии с внезапным сумасшествием Инны прослеживаются невооруженным глазом, и мне страшно. Действительно страшно. А Сергей, тем временем, отбрасывает нож в сторону и достает из нагрудного кармана зубочистку и говорит:

– Думаю написать роман. Что скажешь, Саня? – он начинает втыкать тонкую зубочистку со вкусом мяты в десну и продолжает: про тебя, про меня, про нашу жизнь.

Какой на хрен роман, Серега?! Карлик пытался убить Инну, зарубил топором Аркашу и чуть не прикончил меня! Я молчу об этом и отвечаю:

– Слушай, а можно отследить по адресу электронной почты человека?

Кажется, Сергей не слышит меня и продолжает витать в своих мыслях. Он задумчиво говорит:

– Мемуары в реальном времени, воспоминания нон-стоп. Круто, да?

Пока он мечтает, я рисую в блокноте кружки и завитушки. Рисую план обороны Сталинграда и, вдобавок, голую русалку, сосущую леденец.

Сергей проводит рукой по недавно обозначившейся лысине, поправляя виртуальные волосы, и говорит:

– Там будет две части: воспоминания до и воспоминания после.

– Да, конечно. Ты мне ответишь на мой вопрос? – отвечаю я. Русалка весело глядит на меня из блокнота. Я рисую ей жабры на полшеи и продолжаю:

– Серега, я задал вопрос: можно ли отследить человека по его адресу электронной почты?

– Слушай, столько всего произошло за последние дни, – меняет тему Сергей и говорит: тебе пришлось особенно тяжело. Как Инна?

– Лежит в психушке. Ничего особенного – так, пограничное состояние. Моя сестра проходит профилактику, – отвечаю я.

Любой на моем месте говорил бы то же самое. Кому хочется, чтобы все вокруг знали, что его наиближайший родственник превратился в овощ, неживой кочан капусты?

– Я позволил себе проявить инициативу, – объясняет Сергей. – Ты все-таки мой лучший друг, – он вздыхает и говорит: я разговаривал с ее врачом. Инна в очень тяжелом состоянии. Питательные вещества ей вводят при помощи катетера, дабы она не умерла от истощения или обезвоживания.

– Ну да, – киваю я головой и упреждаю предложение об отдыхе: это нисколько не мешает мне работать, Серега. Самое главное в нашем деле – никогда не показывать свою слабость, иначе затопчут. Ко лбу навсегда приклеится клеймо: «Он ушел в отпуск, потому что его сестра сошла с ума».

Я говорю:

– Тебе не стоит беспокоиться.

– Как я могу не беспокоиться? – искренне удивляется Сергей и поясняет: Инна для меня не последний человек. К тому же, я хорошо понимаю тебя. Потеря близких людей всегда очень болезненна. Знай, даже в самой трудной ситуации у тебя есть верный друг. Это я.

– Спасибо, – говорю и рисую русалке подружку, Белоснежку. – Я вполне справляюсь.

– Хорошо, – кивает Сергей. Думаю, его так же, как и меня, сильно беспокоит сложившаяся ситуация. – Тебе нужна помощь?

Белоснежка получается похожей на вульгарную баварскую проститутку с обвислым задом и приподнятым бюстом. Я рисую свастику у нее на плече и отвечаю Сергею:

– Нет, – говорю. – Но как только понадобится, то тут же сообщу. Не переживай, Серега, все нормально. Просто очень уж много потрясений для пары недель. Не замечаешь?

– Да уж, – соглашается он и начинает покачиваться в кресле. Оно при этом характерно поскрипывает, и создается впечатление, что вот-вот сломается. Получается этакое балансирование на краю, безопасный способ пощекотать себе нервы для тех, кому за тридцать.

Сергей говорит:

– Может, все же отпуск? Нет?

Я отрицательно качаю головой. Хотя, конечно же, мне не помешает отдохнуть, но гордость не позволяет мне открыто заявить об этом. У каждого ведь есть гордость, так?

– Ладно, – Сергей делает брезгливый взмах рукой и продолжает: твое дело, только не запори нам весь бизнес, а то потом придется разгребать, и на роман не останется времени. Кстати, хочешь, вкратце расскажу сюжет?

Как? Прямо сейчас? Я даже и боюсь представить, во что может вылиться наш разговор. Вспоминая молодые годы Сергея, его любительскую постановку «Гамлета», я в ужасе пытаюсь предположить, о чем он хочет написать свой роман. О своих тайных желаниях заняться сексом с двенадцатилетней азиаткой? О гей-культуре на постсоветском пространстве? У этого человека в голове такие тараканы, что любой европейский авангардист позавидовал бы. Надо было соглашаться на отпуск.

– Я всегда хотел написать роман и очень много думал над темой, – начинает Сергей издалека. – И пришел к выводу, что людям сейчас не хватает светлых книг. Чернуха всех достала, никому уже неинтересно читать про бандитов, криминал, маньяков, извращенцев.

Я подвожу Белоснежке глаза и думаю, что Сергей сильно ошибается. Как ему вообще могло такое придти в голову? Ведь криминал – это самый востребованный материал на веки вечные. Причем, чем ужаснее и извращеннее преступление, тем сильнее оно притягивает читателя, завораживает его. По нескольку раз он перечитывает маленькие строчки на последней полосе ежедневной новостной газеты, чуть ли не с лупой изучает черно-белые снимки с мест преступлений и портреты злодеев. И вздрагивает от мысли, что статья могла быть написана о нем, и сочувствует жертве. Это голые эмоции, основанные на нашей слабости.

Примерно в таком же ключе действует на среднестатистического жителя планеты Земля человеческое уродство. Это таинство матери-природы всегда находилось на особом положении. Готов биться об заклад, что большинство смотрит программу «Здоровье» лишь оттого, что там иногда показывают сиамских близнецов, да детей с церебральным параличом.

Большая советская энциклопедия сообщает, что церебральный паралич возникает в результате поражения двигательных центров или двигательных путей при вирусных заболеваниях, сопровождающихся менингоэнцефалитом, или в результате кровоизлияния в мозг при длительных тяжелых, либо стремительных, родах. При волнениях и резких раздражениях у таких пациентов тонус мышц усиливается, в силу чего произвольные движения затрудняются. Часто отмечаются насильственные непроизвольные чрезмерные движения – гиперкинезы.

Там же можно прочитать, что сиамские близнецы – другими словами, ксипофаги – это один из пороков развития, при котором двойной плод сращен в области грудины или ее мечевидного отростка. Казалось бы, очень специфическая информация, но ее знают все, ведь людям так приятно жалеть этих бедняг, сидя перед телевизором.

Я не самый большой неудачник: есть кто-то еще ничтожнее меня – и, сострадая ему, я возвышусь. Я становлюсь таким классным парнем, раз в неделю проливая слезы над сросшимися ногами и слепыми глазами этих несчастных детей. У меня, черт возьми, такое доброе сердце. Людей, подобных мне, очень мало. Что-то в этом роде думает каждый второй обыватель, плачущий с пультом в руке по средам.

Сергей говорит:

– Я напишу мемуары-сказку. Это будет очень большая и добрая книга.

Пока идет разговор, у меня в блокноте разыгрывается настоящая драма. Вслед за русалкой и Белоснежкой я рисую могучего богатыря, Илью Муромца. В любом произведении должен быть конфликт, а какой конфликт между двумя женщинами, если поблизости нет мужчины? В том случае, конечно, если они не лесбиянки или феминистки.

Аккуратными линиями я обозначаю Илье Муромцу бороду и говорю:

– Что значит «мемуары-сказка»?

– Все, что со мной происходило, но в призме добра, – отвечает Сергей и объясняет: помнишь, сколько всего было? Эти убийства, ссоры, ругань, долги, банкротства – все, чем мы жили. Но только роман будет позитивный, очень добрый, почти для детей.

Эти слова меня смешат, поэтому вместо сурового выражения лица я рисую Илье Муромцу широкую улыбку и расплывшиеся щеки. И спрашиваю:

– Значит, детская сказка, основанная на реальных событиях?

– Нет, сказка взрослая, – отвечает Сергей и добавляет: мои мемуары будут стилизованы под детскую сказку. Понимаешь?

А я уже ни черта не понимаю вообще и продолжаю рисовать. – Это будет прорыв в российской и, возможно, в мировой литературе. Представь, Саня, чернуха, поданная в проекции христианских догм.

Сергей уже порядком надоел мне со своей очередной бредовой идеей. О чем я ему и сообщаю. Он отвечает:

– Да, ладно. Будет качественно, обещаю.

– Серега, достал ты меня. Ответь на вопрос, – говорю я, анализируя композиционное решение картины «Русалка, Белоснежка и Илья Муромец на фоне плана обороны Сталинграда». Получилось, вроде, неплохо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.