МИТЧЕЛ УИЛСОН
ЖИВИ С МОЛНИЕЙ

КНИГА ПЕРВАЯ. ЛАБОРАТОРИЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Профессор Эрл Фокс не обращал никакого внимания на жужжавший телефонный аппарат, хотя секретарша звонила ему из приемной уже второй раз. Погруженный в унылое созерцание своей душевной пустоты, он в тысячный раз пытался доискаться, что же, собственно, произошло в его жизни. Еще с минуту он молча глядел на телефонную трубку, стараясь оттянуть назойливое вторжение внешней жизни.

Кабинет его находился на двенадцатом этаже в юго-западном углу здания физического факультета. Профессор Фокс являлся деканом факультета, поэтому стены его кабинета были отделаны деревянными панелями. А так как факультет был физический, то на панелях висели портреты Ньютона, Лейбница, Фарадея и других ученых. Из одного окна был виден колледж Барнарда, а за ним – высокие скалы на берегу реки Гудзон. Из другого открывался вид на широкие кварталы университетского городка, на лужайки, а дальше сплошь расстилалось знойное августовское марево. Порою Фокс поворачивал свое глубокое вертящееся кресло и устремлял невидящий взгляд то в одно, то в другое окно, но сейчас он сидел неподвижно, уставясь на голую поверхность письменного стола. Нехотя, почти машинальным движением, он поднес к уху телефонную трубку и услышал голос секретарши:

– Профессор Фокс, вас спрашивает мистер Эрик Горин.

Он сдвинул брови. Что это еще за Эрик Горин? Профессор Фокс имел привычку выражать свое недоумение молчанием, и секретарша продолжала, не дожидаясь ответа:

– Я сделала, как вы велели: я попросила других посетителей зайти попозже, потому что вы хотели поговорить с новым аспирантом, как только он придет.

– Ах, да, – сказал Фокс. – Просите его ко мне, пожалуйста.

Эрлу Фоксу было всего пятьдесят четыре года, но он чувствовал себя древним как мир. После двадцати семи лет исследовательской работы он совсем разлюбил науку. Он шел к этому медленно, исподволь, и только под конец его вдруг словно озарило. Однажды он слушал какой-то доклад и внезапно поймал себя на мысли: «Кому это нужно?» И тут он впервые осознал, что у него пропал всякий интерес к науке, и был поражен этим открытием, как человек, который, взглянув однажды утром на свою жену, неожиданно приходит к заключению: «Да ведь я же давно ее не люблю!»

В самом начале своей карьеры Фокс был умеренным социалистом, потому что в первом десятилетии двадцатого века это было модно; потом миссис Фокс всячески старалась исправить этот его промах, заводя знакомства с полезными людьми, пока он корпел в лаборатории над своими исследованиями. Повышения регулярно следовали одно за другим, и только получив звание профессора, он понял, что обязан своей карьерой жене, а вовсе не упорной исследовательской работе, в которой не было ровно ничего сенсационного, хотя она и намного опережала свое время. Нобелевская премия была присуждена ему в 1924 году, когда появление волновой механики доказало важность его работы, то есть через десять лет после того, как он закончил свой знаменитый опыт. Но опять-таки слава – к тому времени он уже был деканом физического факультета – увенчала труды его жены, а не его собственные.

Теперь, в 1931 году, он со смутной грустью слушал, как люди младшего поколения с жаром спорили о всяких теориях и обсуждали трудности, с которыми им пришлось столкнуться в процессе постановки опытов. Работа явно увлекала их, и это будило в нем неясную зависть – он как бы жалел об утраченном, но вовсе не стремился вернуть его. В последнее время сознание внутренней опустошенности стало просто невыносимым, и Фокс мечтал о какой-нибудь встряске, которая могла бы возвратить его к жизни, – будь то землетрясение или внезапное увлечение какой-либо идеей, женщиной, даже молоденькой девушкой, – что угодно, пусть даже самое нелепое. Он был готов на все, лишь бы выйти из этого безразличия, но каждый вечер он все так же брал свой портфель и отправлялся обедать домой, на угол 117-й улицы и Риверсайд-Драйв, квартира номер 12-д.

Дверь кабинета отворилась, вошла секретарша, а за нею юноша лет двадцати, чуть повыше среднего роста, стройный и одетый более чем скромно. У него были живые черные глаза и гладкие темные волосы, росшие на лбу мыском.

– Мистер Горин, – представила его секретарша.

Фокс встал, пожал молодому человеку руку и пригласил его сесть. Собственный тон показался ему слишком холодным – пожалуй, надо быть чуть приветливее, подумал Фокс. Он опустился в кресло, стараясь припомнить, кто именно рекомендовал Горина, ибо эта тема всегда служила началом для подобных бесед.

– Как поживает доктор Холлингворс? – вдруг вспомнив, спросил Фокс.

– Хорошо, сэр, – неторопливо и сдержанно произнес Горин и выпрямился, словно готовясь отразить любое нападение.

Но прежде чем ответить, он вынужден был прочистить горло, и Фоксу стало жаль его, хотя он был уверен, что эти живые глаза немало удивились бы, увидев на лице декана выражение сочувствия.

«Не робей передо мной, – хотелось сказать Фоксу, – видит Бог, как я желал бы оказаться на твоем месте». Он смотрел на энергичное настороженное лицо с взволнованным и умным взглядом. Бог мой, думал Фокс, ему страшно, он, может быть, голоден, и все-таки он хочет перевернуть весь мир!

– Мы очень рады, что вы будете работать с нами, мистер Горин, – мягко сказал он. – В этом году мы приняли в аспирантуру только одного человека. У вас великолепные рекомендации, и вам будут предоставлены все условия, чтобы оправдать их. Как вам известно, вы будете вести на первом курсе лабораторные занятия по физике и одновременно готовиться к экзамену на докторскую степень. Возможно, первый год вам будет трудновато совмещать ученье с преподаванием, но постепенно все наладится. Вас интересует какой-либо определенный раздел физики?

– Нет, – ответил Эрик после некоторого колебания. – Я еще не знаю как следует ни одного из них. С механикой, оптикой, термодинамикой и электричеством я знаком лишь в пределах обычного университетского курса.

Фокс кивнул. Разумеется, этот юноша только что пережил мучительные колебания между страхом, что он произведет плохое впечатление, и желанием сказать правду. В течение двенадцати лет Фоксу приходилось не менее двух раз в год вести такие разговоры, и каждый раз ответ бы стереотипен, как и замешательство сидящего перед ним юноши, как и вся жизнь, в которой для Фокса давно уже не существовало ничего, кроме стандартов и стереотипов.

– Вы еще успеете решить, – сказал он. – Здесь ведется самая разнообразная исследовательская работа, так что выбор у вас будет большой. К сожалению, сейчас большинство наших сотрудников в отпуску, и работа начнется недели через две, не раньше. В лабораторных занятиях вы будете отчитываться перед профессором Бинсом. Он читает физику на первом курсе. Руководителем ваших аспирантских занятий будет профессор Камерон. Пока что оставьте свой адрес у моего секретаря, мисс Прескотт. Каждый год перед началом семестра мы с миссис Фокс устраиваем у себя вечер для преподавательского состава, чтобы новые сотрудники могли познакомиться с остальными. Разумеется, мы ждем к себе и вас, но миссис Фокс непременно захочет послать вам особое приглашение.

На этом обычно заканчивались такого рода беседы; Фокс чувствовал, что к концу ему удалось придать своему голосу больше теплоты. Он был вполне удовлетворен этим маленьким спектаклем, и уже готовился опустить занавес, прежде чем снова замкнуться в себе. Кажется, ничего не забыто, думал он. Приглашение, имена Бинса и Камерона, ободряющий тон – как будто все. Ах да, еще один маленький штрих…

– Приятно ли вы провели лето, мистер Горин?

– Лето? – Помолчав, Эрик дважды глубоко вздохнул. Его темные глаза не отрывались от лица Фокса. – Нет, сэр, – выпалил он. – Лето я провел чертовски неприятно.

Обманчивость первых впечатлений зависит не от того, каковы они, а от того, в какой момент они сложились. Редко бывает, чтобы верное впечатление составилось сразу же, в первую минуту встречи. Минута проходит за минутой, тянется долгая беседа, и вдруг неожиданное слово, жест или интонация совсем иначе освещают человека, который до тех пор был просто нулем в пиджаке и брюках.

До сих пор Фокс, собственно, не видел Горина. Ничто, кроме настороженной пытливости во взгляде юноши, не привлекало его внимания. Но сейчас Фокс вдруг почувствовал, что в комнате, помимо него, есть еще один человек. Голос ли был тому причиной или слова, а может, и то и другое – он и сам не знал. Когда он впоследствии вспоминал свою первую встречу в Эриком, ему казалось, что разговор начался именно с этих слов, с того момента, когда был нарушен обычный стандарт.

– Как вы сказали? – несколько растерявшись, переспросил Фокс.

– Я говорю, что лето у меня было просто ужасное, – повторил Эрик. – Разрешите курить?

Фокс подвинул ему через стол пепельницу.

– Спасибо. Одно могу сказать: хорошо, что мытарства мои кончились, – добавил Эрик. Он вовсе не собирался рассказывать ни об этом, ни вообще о своих делах, но в Фоксе было что-то настолько располагающее, что Эрик просто не мог удержаться и не рассказать ему, как он прожил эти два месяца. Спазм в горле у него постепенно исчез, и слова быстро полились одно за другим.

– Я старался внушить себе, что все обойдется, – продолжал Эрик. – Рано или поздно я бы все равно оказался здесь, и сейчас, когда самое трудное уже позади, мне кажется, будто ничего и не было.

Фокс поглядел на бледное лицо юноши, отметив про себя слова «самое трудное позади».

Эрик замолчал, пытаясь сдержать поток рвавшихся наружу слов, но они неудержимо хлынули снова.

– Понимаете, после выпуска, когда Холлингворс… профессор Холлингворс сказал мне, что я назначен сюда, у меня не было ни гроша в кармане. Я даже не могу вам сказать, что для меня значило изучать физику в Колумбийском университете. Холлингворс был очень любезен и пригласил меня провести лето у него в Висконсине. Но не мог же я жить у него нахлебником столько времени. Я решил погостить две недели. Там было просто чудесно.

– Охотно верю, – сказал Фокс. Удивление его все возрастало. – Висконсин – очень живописная местность.

– О да! Через две недели я сказал, что еду на восток, к двоюродной сестре, и уехал. Никакой сестры у меня нет, но пришлось сесть в поезд, потому что все семейство Холлингворса явилось провожать меня на станцию, и я знал, что они огорчатся, если поймут, что ехать-то мне некуда. В поезде я купил билет до следующего городка – он называется Кэтлет. Там я сошел и, пройдя немного по шоссе, пристроился на попутную машину.

– На попутную машину? – Фокс подумал о днях, проведенных им в кабинете, в точности похожих один на другой, и внезапно представил себе машину, бегущую на восток по раскаленному шоссе, и сидящих в ней двух молодых людей. Ему показалось, будто он глотнул свежего воздуха. Но юноша не сводил с него настороженного взгляда.

– Я «проголосовал», – счел необходимым объяснить Эрик. – Парень вел машину в Кливленд, чтобы там ее продать. Он любил эту машину, понимаете, он так долго копил деньги, чтобы купить ее. Он был совсем расстроен и всю дорогу рассказывал мне, как он заменял одну деталь и как чинил другую. Но что поделаешь – он остался без работы, сбережения кончились, какая уж тут машина. Мне почему-то стало жутко. Из Кливленда я уехал тоже на попутной машине, и, когда мы остановились заправиться в местечке, которое называлось ни больше ни меньше как Большие Надежды, я разговорился с хозяином бензоколонки. Он предложил мне работать у него за харчи и ночлег. Я должен был помогать ему ремонтировать и обслуживать машины, а плату за починку автомобильных радиоприемников я мог оставлять себе. За три недели я починил только один приемник. Впрочем, вскоре я ушел оттуда, и вот почему. Как-то раз на улице меня остановил один парень. Он совсем обезумел от горя – оказалось, что я перехватил его место. Хозяин платил ему около тридцати долларов в неделю, а я работал почти даром. У него жена и дети. После этого я решил уйти. Не знаю, взял хозяин его обратно или нет, только я уже не хотел там больше оставаться. Видите ли, я все время знал, что здесь меня ждет вакансия. Для меня это было как защитная броня.

Эрик вдруг понял, что чересчур заболтался, и, спохватившись, поспешно затушил папиросу. Он откашлялся и встал в надежде, что удастся благополучно выйти из положения, закончив на этом беседу.

– Нет, сядьте, – сказал Фокс. – Сядьте и расскажите, что было дальше.

Эрик снова сел. «Неужели это я, – думал он, – разговариваю с Эрлом Фоксом, ученым, получившим Нобелевскую премию? Сижу с ним наедине и, как идиот, болтаю о том, что со мной было летом, а он меня слушает. Меня!» Он подумал о людях, которые пожимали Фоксу руку, – президент Соединенных Штатов, датский король, все современные ученые с крупными именами: вероятно, и Планк, и Резерфорд, и Эйнштейн…

– Продолжайте, – сказал Фокс. – Что же было дальше?

– Да ничего особенного. В Скенектади я некоторое время работал судомойкой, а когда приехал в Нью-Йорк, сейчас же примчался сюда, но вы были в отпуске. Две недели, до вчерашнего дня, я работал в душевом павильоне при бассейне на Ист-Сайд. Я там все время хохотал, до того было смешно.

– Смешно?

– Что бы со мной ни случилось, какую бы дурацкую работу я ни делал, я все время твердил себе: ведь на самом деле я физик. – Он осекся. – Я могу считать себя физиком, правда? Или это слишком самонадеянно?

– Нисколько, – не сразу ответил Фокс. Голос его звучал мягко. – Вы действительно физик.

– Дело вот в чем, – сказал Эрик. Он встал; глаза его теперь казались совсем черными. – Мне хочется, чтобы вы поняли, что значит для меня возможность быть здесь. Вы сказали, что мне будут предоставлены все условия. Мне не нужно всех условий. Я прошу только одного – оставить меня здесь, вот и все.

– Да, – сказал Фокс. – Да, я понимаю.

Он повернулся вместе с креслом и, глядя через окно на отвесные скалы, задумался о том, сколько воли и энергии заключено в этом молодом человеке. И Горину понадобится каждая капля этого запаса, чтобы начать восхождение на высокий крутой холм, именуемый карьерой ученого. Сам Фокс давно уже достиг вершины своей научно-исследовательской карьеры и с высоты, на которой он стоял, мог обозревать холмы других профессий. Теперь он знал, что в свое время мог бы взобраться на любой из них, но он выбрал карьеру ученого – самый уединенный холм. Если бы он избрал что-нибудь другое, если бы он достиг высоты более легким путем, наверное, и вознаграждение за труды было бы гораздо большим, хотя бы потому, что меньше, чем сейчас, оно уже быть не может. Заработок его был сравнительно невелик – двенадцать тысяч в год, о славе его знала во всем мире только маленькая горстка людей, а сам он превратился в черствого, ко всему равнодушного старика с опустошенной душой. Но вначале и у него не было никаких колебаний. Для него не существовало никакой карьеры, кроме научной, и никакой науки, кроме физики. Но почему? – недоумевал он сейчас. Что же заставило его выбрать именно этот путь?

Быстро и резко, словно рассердившись, он снова повернулся в кресле.

– Скажите… почему вы хотите стать ученым? – спросил он.

Горин молча уставился на него.

Фокс улыбнулся.

– Это не такой уж глупый вопрос.

– О, я этого не думал! Я просто…

– Я знаю, что вы этого не думали, но тем не менее мне хотелось бы знать, что заставляет молодого человека выбрать именно исследовательскую работу в области физики. Прежде всего вам придется отчаянно трудиться, чтобы овладеть наукой и вырвать у природы еще какую-то часть ее тайн. Затем перед вами встанут проблемы личной жизни – для науки не хватает двадцати четырех часов в сутки, но так жить невозможно. Ведь вы же человек. Но допустим, что вы овладели наукой, и представим себе, что вы все-таки разрешили проблему личной жизни, – и что же? Каково ваше положение в обществе в широком смысле этого слова? Вы натыкаетесь на стену такого равнодушия и невежества, что можете совершенно пасть духом. Общество нас не преследует, нет, гораздо хуже – оно почти не знает о нашем существовании, а если и знает, то для него мы являемся какими-то чародеями или богами – словом, чем-то в этом роде. Нас не считают за людей. Так что славы настоящей у нас нет и денег тоже, и в том, что может дать нам жизнь, не слишком много счастья, – вот почему я не понимаю, чем может привлекать научная карьера молодого человека в расцвете сил.

Эрик глядел на него в полном недоумении. Он был уверен, что не так понял профессора.

– Не знаю, – искренне ответил он. – Мне никогда и в голову не приходило искать другую профессию. Да и чем же, в конце концов, можно еще заниматься!

Фокс пожал плечами. Жаль, подумал он, но, видимо, тут уж ничего не поделаешь.

– Оставим это. Не забудьте, пожалуйста, сообщить мисс Прескотт свой адрес. Советую вам устроиться где-нибудь поблизости, может быть, даже в общежитии для аспирантов. Аванс будет выслан вам по почте.

– О, я могу подождать, профессор Фокс.

– Уж так здесь заведено. – Он встал и протянул руку. – Очень рад, что вы заглянули ко мне.

– Я слишком много болтал, – сказал Эрик. – Я право, не собирался, сэр. Как-то само собой вышло.

Фокс только покачал головой и, положив руку молодому человеку на плечо, проводил его до двери. Он подумал, что из этой беседы можно будет сделать забавную историю и при случае посмешить друзей, но через секунду понял, что никогда и никому не станет о ней рассказывать. Нельзя рассказать об этой встрече, не превратив ее в шутку, а вышучивать услышанное он тоже не мог, потому что юноша говорил ему о чем-то очень сокровенном. Фокс чувствовал себя так, словно ребенок вручил ему какую-то крошечную безделушку, которая для него дороже всего на свете, и он, Фокс, должен, хранить ее как можно бережнее, чтобы оправдать оказанное ему доверие.

В приемной Эрик получил от секретарши три ключа: один от аспирантской комнаты, другой от преподавательского лифта и третий от входной двери физического факультета. За ключи ему пришлось заплатить какую-то мелочь. Но когда он вышел из здания, позванивая ключами в кармане, ему казалось, что они из чистого золота, а звон их возвещает каждому прохожему, что он – Эрик Горин – стал наконец тем, чем всегда мечтал стать, – настоящим ученым-физиком.

2

Профессор Б.Сэмпсон Уайт отнесся к Эрику Горину гораздо проще, чем Фокс. Уайт торопился поскорее окончить работу над своим прибором, чтобы уехать на побережье и пробыть там хоть две недели до начала осеннего семестра. Он работал один в большом пустынном здании, наслаждаясь ощущением покоя и полной обособленности, и сначала не обратил никакого внимания на молодого человека, который остановился на пороге, наблюдая за его работой. Уайт подумал, что это какой-нибудь случайный посетитель, который, заблудившись в пустом здании, нечаянно забрел сюда и сейчас уйдет. Он снял со стены кислородную горелку, приоткрыл немного газовый кран и зажег газ – вспыхнул венчик желтого пламени, – затем прибавил еще газа и кислорода, и гудящее пламя вырвалось длинным голубым языком.

Накануне вечером Уайт обнаружил трещину в системе стеклянных насосов и решил запаять ее, пока трещина не поползла дальше. Некоторое время он медленно и осторожно водил перед собою ослепительным пламенем паяльной лампы, затем снял защитные очки. Когда в глазах его исчезли темные пятна, он увидел, что юноша все еще стоит в дверях, спокойно опершись о притолоку. Казалось, он даже не сознавал, что ведет себя бесцеремонно. Он спокойно и сосредоточенно наблюдал за работой профессора, и, если у него и были какие-то глубокомысленные замечания, он держал их про себя.

– Вам тут не жарко? – резко спросил Уайт.

– О нет, ничего, – ответил юноша.

Уайту давно перевалило за сорок. У него было заметное брюшко, мелкие правильные черты лица и преждевременная седина в волосах. Красивое лицо и буква «Б», первая буква его имени, сыграли немалую роль в формировании его характера. Буква «Б» означала Биверли – явно девичье имя, как считают все мальчики. Чтобы отвлечь внимание от своего слишком хорошенького личика, он научился показывать фокусы, а для пущего отвода глаз усвоил грубовато-резкую манеру речи.

Он упорно, но без всякого вдохновения работал над исследованием свойств жидкостей. Он никогда не смог бы получить Нобелевскую премию и даже не мечтал об этом – честолюбие его не мучило. Грубоватый тон так и сохранился у него на всю жизнь: зная, что это просто привычка, он считал, что и другие должны сразу понимать это. Жизнь профессору представлялась довольно простой, потому что всех людей на свете, кроме жены и нескольких верных друзей, он считал дураками, и что бы ни происходило, виною всему были они, а он был ни при чем.

Ему нужно было запаять еще два стеклянных прибора, и, бросив быстрый взгляд на непрошеного посетителя, он снова взялся за кислородную горелку, забыв, что темные очки лишают его лицо всякого выражения.

Эрик очутился здесь по весьма простой причине. Ключи, полученные от секретарши, казалось, шевелились у него в кармане, как живые, и он не мог удержаться от искушения испробовать их. На другой день после разговора с Фоксом он приехал в университетский городок, договорился о комнате в общежитии для аспирантов и сейчас же отправился в пустовавшее пока здание физического факультета. Массивная входная дверь была широко распахнута навстречу августовскому утру. Вокруг не было ни души, но Эрик, пробуя свой первый ключ, принял небрежный вид, чтобы никто не догадался о переполнявшей его жгучей радости и гордости. Ключ легко повернулся в замке. Теперь все здание принадлежало ему. Он улыбнулся.

Второй ключ – от лифта для педагогического персонала. Лифтер у студенческого лифта предложил Эрику поднять его на любой этаж, но Эрик не пожелал отказаться от своих привилегий, и лифтер подробно объяснил ему, как пользоваться лифтом. Эрик открыл дверцу собственным ключом и нажал кнопку самого верхнего этажа. Первый раз в жизни он имел дело с автоматическим лифтом, и чем выше он поднимался, тем сильнее охватывал его страх. Ему казалось, что кабина вот-вот ударится о верх шахты, трос порвется и он погибнет ужасной, преждевременной смертью; Но вот лифт замедлил ход, и Эрик вышел на семнадцатом этаже, словно высадившись на необитаемом острове. Второй ключ, без сомнения, обладал волшебной силой. Теперь Эрику принадлежали все этажи этого здания.

Двери лабораторий, кабинетов и аудиторий были заперты. Эрик решил спуститься пешком на третий этаж, где находилась аспирантская комната. Но на пятом этаже, как раз против лестницы, дверь какой-то лаборатории была настежь открыта, он заглянул туда и впервые в жизни увидел аппаратуру для научных исследований.

В лаборатории стоял полумрак – окна были завешены от солнца.

Вдруг Эрик вздрогнул: в полутьме раздалось пронзительное шипение и вспыхнул сноп ровного голубого пламени. Эрик узнал хоковскую кислородную горелку, употребляемую для запайки стекла. Затем появился обнаженный до пояса человек с седой головой, в темных очках, повернулся к Эрику спиной, и гудящее пламя стало лизать одну из стеклянных спиралей, подымавшихся вверх от самого пола.

Прибор, стоявший на полу посреди комнаты, был вышиной в половину человеческого роста и походил на замысловатое нагромождение лома. На бетонных цоколях стояли латунные камеры емкостью в галлон, с круглыми стеклянными окошками. Они соединялись между собою стержнями. Тут же виднелась простая деревянная доска со множеством вделанных в нее циферблатов. Целые связки проводов ползли вверх и вниз по опорным стойкам, и из этого хаоса то тут, то там проглядывали изогнутые стеклянные трубки диаметром чуть побольше дюйма; стальные пластины были скреплены болтами с латунью и угловым железом, и все вместе имело какой-то незавершенный вид.

Уайт окончил спайку стекла и снял темные очки. Проклятый мальчишка все еще торчал в дверях с таким безмятежно-самоуверенным видом, с выражением такой готовности восхищаться и помочь своим советом, что Уайта стал вдруг разбирать смех.

– Эй, вы, – сказал он с добродушной грубоватостью. – Что вам тут нужно?

– Ничего, сэр. Я просто смотрю.

– А откуда вы взялись?

– Я новый аспирант. Моя фамилия Горин.

– Неужели? – Уайт повесил горелку на стену; в голосе его слышалась такая ирония, что Эрик сразу почувствовал себя маленьким и ничтожным, словно его тоже повесили на маленький гвоздик рядом с этой горелкой. – А я – старый профессор, Сэмпсон Уайт.

Уайт улыбнулся про себя и решил запомнить свой ответ: он показался ему удачным. Подняв плечо, он вытер об него потную щеку.

– В лаборатории когда-нибудь работали? – спросил он.

– Над исследованиями – нет, но мечтаю об этом, профессор Уайт.

– Ну-ну, пожалуйста, не усердствуйте, я вовсе не собираюсь брать вас в помощники.

По лицу Эрика медленно разлилась краска.

– Я совсем не это имел в виду.

– Не это? А что же?

– То, что я сказал. Я хотел бы заняться самостоятельной исследовательской работой.

– Вот как! Что же, у вас есть какие-нибудь идеи?

– Пока нет, но надеюсь, что будут, когда я узнаю побольше.

– Ах, вот что! Почему же вы думаете, что вы на это способны! И вообще, есть ли у вас какие-нибудь способности?

Эрик вспыхнул, но что-то в бесстрастных и усталых глазах немолодого профессора подсказало ему, что эти слова не нужно принимать всерьез.

– Я спрашиваю, есть ли у вас способности? – повторил Уайт.

– Это трудный вопрос, и каждый раз, когда кто-нибудь из профессоров меня об этом спрашивает, получаются неприятности.

– Почему?

– Видите ли, я всегда отвечаю «да», тогда профессор сердится и начинает придираться ко мне. Но я все-таки всегда отвечаю «да», потому что, сами посудите, как же иначе можно ответить на такой вопрос?

Уайт хмыкнул и протянул Эрику пачку сигарет.

– В этом году, очевидно, вы будете заниматься у меня. Предупреждаю, на одних разговорах о ваших способностях вы далеко не уедете. А теперь проваливайте, мне некогда. Еще увидимся как-нибудь. – Светлые усталые глаза улыбнулись. – И не очень хвастайтесь, если только вы на деле не лучше; чем на словах.

Эрик повернулся и медленно пошел вниз по лестнице, полувиновато, полуоблегченно улыбаясь.

Оставалось испробовать третий ключ, но аспирантская комната оказалась незапертой.

За одним из четырех стоявших там столов сидел светловолосый, сильно облысевший молодой человек и рылся в ящиках. Он поднял глаза на Эрика. В его взгляде было что-то собственническое.

– Да?

– Скажите, вы тоже аспирант? – спросил Эрик.

– Слава богу, теперь уже нет. А вы аспирант?

– Да.

– Вас, очевидно, взяли на мое место. Меня зовут Морроу. Можете занять этот стол, когда я уберу свое барахло, но если у вас есть хоть капля разума… Слушайте, у вас найдется пять центов?

Эрик поглядел на него с любопытством.

– Сейчас посмотрю.

– Да это не для меня. Для вас. Зажмите ваш пятицентовик в правой руке, осторожненько сойдите вниз, дойдите до угла Сто шестнадцатой улицы и Бродвея, сядьте в метро и больше никогда сюда не возвращайтесь. Это чертова дыра. Посмотрите на эту лысину: часть моих волос вы можете найти в библиотеке, во всех учебниках, что стоят на полках, а остальное – в грязной лаборатории на восьмом этаже. Я знаю, что в стране кризис, но все-таки, наверное, можно найти лучший способ заработать на пропитание, чем тянуть лямку аспиранта в этом болоте.

Морроу разгорячился и, сняв очки в золотой оправе, протер стекла, запотевшие от его собственного пыла. Эрик подошел к книжным полкам, которые тянулись вдоль стен. Над полками висела надпись: «Для аспирантов. Просьба возвращать книги». Эрик взял наугад какую-то книгу, решив выждать, пока Морроу поостынет и займется своим делом. Первая же открытая им страница была густо испещрена математическими уравнениями с какими-то неизвестными Эрику знаками, относящимися к величинам, о которых он не имел никакого понятия. На каждой странице этой толстой книги к тридцати строчкам формул было не больше двух строчек объяснений.

Эрик робко поставил ее на место, отметив про себя, что на полке стоит примерно двадцать таких книг, а всех полок больше десятка.

– Над какой темой вы работали? – медленно спросил он.

– Данные о спине из сверхтонкой структуры лития, – бросил Морроу через плечо, и Эрик, ровно ничего не поняв, поглядел на него с уважением. Морроу прочел все эти книги, прошел сквозь это горнило и уже имеет докторскую степень, – а лет ему не больше двадцати пяти.

– А теперь что будете делать?

– Поеду в Гарвард. Только что мне предложили там неплохое место. Здешняя потогонка имеет одно достоинство – получаешь основательные знания. Если, конечно, хватает сил выдержать до конца.

– А разве есть такие, что не выдерживают?

Морроу поглядел на Эрика бесстрастным взглядом.

– Пятьдесят процентов сбегает, – с расстановкой, точно произнося приговор, сказал он, – двадцать пять процентов стреляется, а остальные двадцать пять постепенно сходят на нет.

Морроу поднял с полу парусиновый рюкзак, набитый книгами, тетрадями, перепечатанными на машинке рукописями и разными бумагами, которые он решил разобрать как-нибудь в другой раз. Рюкзак он перекинул через плечо, поддерживая его одной рукой, две теннисные ракетки в прессах сунул под мышку, а в свободную руку взял портативную пишущую машинку. Затем радушно протянул Эрику для пожатия указательный палец.

– Пока, сынок, – сказал он. – Ничего, не робей! Когда станет невмоготу и все будет казаться в черном свете, думай о Копернике.

– Какого черта, он давно умер.

– Верно! – ликующе воскликнул Морроу. – Ну и умище у тебя – прямо стальной капкан. Далеко пойдешь. Ну пока, увидимся на ближайшем заседании Физического общества.

Морроу вышел, сгибаясь под тяжестью своей ноши, и Эрик остался один. Он поглядел на четыре пустых стола и подумал о тех людях, с которыми ему придется работать. Вдоль стен тускло поблескивали пыльные стеклянные шкафы – там стояли приборы, демонстрируемые на лекциях студентам: гальванометры, блоки, весы, шкалы, измерительные линейки и камертоны. Впервые Эрик вдруг ощутил в себе мучительную неуверенность. Он снова взглянул на внушительные полки с книгами, которые ему предстояло прочесть и понять, и поразился своей безрассудной самонадеянности. Даже при мысли о том, что нужно еще попробовать третий ключ, лицо его не прояснилось, и щелканье замка, отдавшееся громким эхом в гулком коридоре, не могло отвлечь его мыслей от книжных полок.

Он снова медленно вошел в комнату и долго глядел на книги, читая и перечитывая заглавия на корешках. Наконец он решительно вынул ту самую объемистую монографию, которая произвела на него такое гнетущее впечатление, и, взяв ее под мышку, зашагал к лифту. И хотя это был всего третий этаж, он вставил свой ключ в скважину для вызова и, ожидая, пока лифт, его собственный лифт, спустился вниз, принялся тихонько, но уверенно насвистывать сквозь зубы. Книга оказалась совсем не такой тяжелой, как он думал.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

В тот день, когда у профессора Фокса был назначен прием, которым он отмечал каждый год начало занятий, Эрик проснулся в таком волнении, словно в его жизни должен был произойти решительный поворот. Ему предстояло впервые встретиться с людьми, с которыми придется работать не один год. В общежитии бурлила шумная жизнь – в коридоре слышался топот ног, голоса, смех; с теннисных площадок непрерывно доносился глухой стук мячей. Занятия должны были начаться через два дня, и всю прошлую неделю в общежитие съезжались его обитатели.

Погода переменилась: после чудесных теплых дней наступила жара и духота. Раскаленное небо подернулось дымкой, сквозь которую пробивались неяркие, но палящие лучи солнца.

В половине двенадцатого в комнату Эрика вошел аспирант последнего курса Томми Максуэл, высокий молодой человек с лицом грустного клоуна и копной жестких рыжих волос.

– Вы Горин, не так ли?

Эрик кивнул.

– Меня зовут Максуэл. Фокс сказал мне, где вас найти, и велел взять на свое попечение. Мы можем отправиться к нему вместе, если вы не против.

Максуэл говорил медленно и тягуче, но лицо у него было живое и подвижное, и смеялся он быстрым беззвучным смехом. Эрик просиял; он был польщен этим визитом и рад, что проведет часы ожидания не один; кроме того, его томило любопытство.

– Скажите, – спросил он, – что будет вечером у Фокса? О чем там говорят, например?

Максуэл пожал плечами и усмехнулся.

– О чем угодно. Но если вы полагаете, что вас ждет что-то особенное, то ошибаетесь. До того как я поступил сюда в аспирантуру, я преподавал в Вашингтонском колледже и знаю, что такое профессорские приемы. Не ждите никаких чудес.

Эрик слегка нахмурился и порывисто отошел к окну.

Обернувшись, он пояснил Максуэлу:

– Я вовсе не думаю, что, как только я войду в комнату, все будут смотреть на меня с восхищением и спрашивать друг друга: «Кто этот замечательный молодой человек? До чего он, должно быть, талантлив, до чего умен!» Знаете, как мечтают в детстве. Но у меня такое ощущение, будто я сегодня приобщаюсь к чему-то очень большому, будто предстоит официальная премьера, а я ни разу даже не бывал на репетициях!

Он поглядел на улыбающегося Максуэла, затем вдруг спросил:

– Что, в сущности, значит быть здесь аспирантом?

Подумав с минуту, Максуэл стал перечислять: аспирант загружен преподавательской работой, но одновременно должен проходить специальный аспирантский курс, причем эти занятия требуют такого же напряженного труда, как и преподавание; потом для соискания ученой степени надо сделать какую-нибудь исследовательскую работу. Экзамены, которые предстояло Эрику сдать до получения докторской степени, Максуэл перечислил очень спокойным тоном, и от этого они показались еще внушительнее.

– Одним удается довести дело до конца, другим – нет. Это зависит от того, чего вы хотите.

– Я хочу довести дело до конца, – просто сказал Эрик. – Я хочу получить ученую степень и продолжать исследовательскую работу. Я хочу заниматься научной деятельностью.

Максуэл пристально поглядел на него:

– Вам никогда не случалось передумывать?

Эрик засмеялся.

– Бывает, конечно, но не в тех случаях, когда речь идет о деле, которое я себе избрал. По-моему, для меня сейчас самое лучшее – сразу же наметить тему и приступить к научной работе.

– Видите ли, вам это будет трудновато, – медленно произнес Максуэл, усмехнувшись неопытности Эрика. – Вас возьмет к себе в лабораторию какой-нибудь профессор, над его темой вы и будете работать. Всех кандидатов на докторскую степень прикрепляют к лабораториям. Из них профессора берут помощников для своей научной работы.

– Как же я узнаю, кого из профессоров мне выбрать?

– Положим, выбирать-то будут они. Но здесь почти во всех лабораториях интересно, – продолжал он. – Тут ведется исследовательская работа по всем отделам физики, кроме ядерной, да и то доктор Хэвиленд собирается организовать ядерную лабораторию, как только вернется из Англии. Сейчас он работает в Кэвендишской лаборатории в Кембридже, – там лучше всего поставлена работа над атомным ядром.

– Хэвиленд? Не слыхал этого имени. Кто он такой?

– Увидите его сегодня у Фокса. Раньше он работал здесь, у нас, но когда пошел в гору, решил уехать за границу, посмотреть, над чем там работают, и, вернувшись в Колумбийский университет, заняться настоящим делом. Он приехал в Америку всего несколько недель назад и скоро опять уедет в Англию на год. Он может стать крупным ученым, если захочет, но вся беда в том, что у него слишком много денег. Конечно, деньги – неплохая штука, только они часто мешают работать как следует. Хэвиленд – парень с головой. А ведь страшно много зависит от человека, с которым работаешь.

– Ядерная физика, – задумчиво сказал Эрик. – Может быть, это именно то, что мне нужно. – Он немного помолчал, потом в упор посмотрел на Максуэла. – Скажите, когда вы сюда пришли, спрашивал вас Фокс, почему вы хотите стать ученым? Он всем задает этот вопрос?

Максуэл явно удивился.

– Нет. Вот уж никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь интересовался, почему мы решили стать учеными. По-моему, ответ ясен сам по себе или, наоборот, связан с такими вещами, о которых не совсем удобно говорить. А что, разве Фокс вас об этом спрашивал?

– Да, – не сразу сказал Эрик. – Хотел бы я знать почему.

– И не пытайтесь раскусить Фокса. Когда он вам что-нибудь говорит, вы большей частью даже не понимаете, о чем идет речь. А через несколько лет вы вдруг обнаруживаете, что поступаете именно так, как он вам предсказал. Я был уверен, что поеду в Гарвард, Принстон или к Корнеллю – куда-нибудь, где есть крупные лаборатории. Но два года назад Фокс сказал, что я вернусь в Вашингтонский колледж, и так оно и вышло. И я страшно этому рад, – спокойно добавил он.

– Почему?

Максуэл замялся. Ответ его прозвучал резко:

– Потому что я собираюсь жениться, и мне нужно будет кормить семью, вот почему. Я уже вам сказал, что когда-нибудь и вы, возможно, будете думать иначе. Я, например, твердо знаю, что сейчас мне больше всего на свете хочется жениться. Вам, наверное, лет двадцать – двадцать один? Мне двадцать шесть, а какие-нибудь пять лет иногда могут иметь огромное значение, для меня они решили все. Конечно, если б я в свое время не надумал играть наверняка и не взялся за такую пустяковую проблему, которую легко разрешил бы любой, тогда, может, все сложилось бы иначе.

– Вы уверены, что Хэвиленд будет сегодня у Фокса? – помолчав, спросил Эрик.

Максуэл с недоумением взглянул на Эрика, не понимая, какая связь между этим вопросом и тем, что он сказал. Потом, видимо, поняв, в чем дело, он медленно, немного грустно улыбнулся и кивнул головой.

– Что ж, попытайте счастья, – сказал он. – Желаю вам удачи. Конечно, он может дать вам тему посерьезнее, чем та, что была у меня. – Он отвернулся. – У нас еще уйма времени. Хотите, сыграем в теннис или поплаваем в бассейне? А может, просто побродим?

На душе у Эрика стало нехорошо. Он чувствовал, что больно задел Максуэла, и был готов на все, лишь бы загладить свою бестактность.

– Для ясности, – заявил Максуэл, – скажу вам прямо – я лично хотел бы перекинуться мячом.

– Прекрасно, – ответил Эрик, обуреваемый великодушием, – а потом поплаваем.

– Ладно, – дружелюбно согласился Максуэл.

Эрик проводил его взглядом до двери и сказал вслед:

– А если останется время, мы еще и побродим.

2

В просторной квартире Фокса все дышало старомодным уютом. Окна выходили на реку, и полуспущенные маркизы торжественно и плавно колыхались под легким речным ветерком. Лепные гирлянды украшали стены и высокие потолки, мебель была из черного дуба.

В ожидании гостей Фокс, молчаливый и задумчивый, рассеянно шагал взад и вперед по гостиной, то берясь за книгу, то откладывая ее в сторону. Иногда он слабо улыбался в ответ на болтовню жены, как бы желая улыбкой вознаградить ее за то, что слова ее пролетали мимо его ушей.

Негритянка-горничная в накрахмаленном белом переднике и сером платье провела Эрика и Максуэла в гостиную, где Фокс и его супруга принимали гостей. Эрик первый раз в жизни видел нью-йоркскую квартиру, и все в ней восхищало его. Максуэл отошел в сторону, а Эрик стал разглядывать собравшееся общество. Кое-кого из факультетских профессоров он уже знал в лицо, но до сих пор встречался с ними только в кабинетах и лабораториях, и все они казались ему учеными, окруженными ореолом славы, которую приносят знания и успех. Сейчас он видел их в другом свете, такими, какими они бывают в повседневной жизни, и почти все они в его глазах как бы уменьшились и превратились в обыкновенных людей. И только профессор Фокс выделялся среди прочих – в нем было нечто такое, что не могло не привлечь к себе внимания. Он двигался медленно и размеренно; разговаривая с кем-нибудь, подолгу глядел собеседнику в лицо, но взгляд его постепенно затуманивался и становился рассеянным. Жены в противоположность мужьям очень отличались друг от друга. Одни были одеты безвкусно и крикливо, другие выглядели так, словно пришли на чаепитие, устроенное церковью для прихожанок, принеся с собой испеченные специально для этого случая пироги, иные сидели с ошеломленным видом, словно возможность отдохнуть от домашней возни и детского крика казалась им таким чудом, что их больше ровно ничего и не интересовало – лишь бы посидеть сложа руки в относительной тишине. Было и несколько довольно изящно одетых дам.

Через несколько минут Эрик заметил, что в общем мужчины довольно молоды. Трудно определить, кто из них имеет звание профессора, кто просто преподаватель и кто аспирант. Максуэл в другом конце комнаты вел какой-то серьезный разговор с тремя молодыми людьми, по виду одного с ним возраста.

Прислушиваясь к болтовне и звяканью фарфора, Эрик увидел нескольких знакомых и поклонился им издали. Фокс провел его по гостиной, на ходу представляя гостям, но Эрик еле успевал разобраться в потоке имен, так как эта процедура совершалась очень быстро.

Ему приходилось то и дело напоминать себе, что эти мирно беседующие люди и есть тот синклит чародеев, которому герольд должен возвестить его имя. Совсем непохоже на то, что он ожидал, однако он старался поддерживать в себе радостное волнение. Ведь прием еще не кончился, а временами он слышал такие интересные разговоры, что совершенно забывал о себе. Маленький невзрачный человек, по фамилии Раби, который недавно вернулся из Германии, где пробыл несколько лет, рассказывал о Штерне. Как только Эрик понял, что речь идет о том самом Штерне, с именем которого связан знаменитый опыт Штерна – Герлаха, он навострил уши, терзаясь беспокойством, что, должно быть, многое упускает, так как не понимает всех намеков. Некий Квимби упомянул о том, что Принстонский университет собирает данные об умственном развитии людей различных профессий.

– Да, я слышал об этом, – сказал профессор Уайт. – Выше всех по своему развитию стоят математики, потом физики. Профессора английской литературы – в самом конце, после врачей и дантистов и, представьте, даже после инженеров. Послушайте, почему это… – спросил он, как бы слегка удивляясь, но нисколько не возмущаясь этим вполне естественным явлением, – почему мы так скептически относимся к инженерам?

– Я вам объясню, почему физики смотрят на инженеров свысока, – серьезно сказал Фокс. – Потому что мы снабжаем их знаниями. Мы не позволяем применять на практике ни одну теорию, ни один физический закон или принцип, пока они не будут абсолютно доказаны и проверены. Прежде чем передать инженерам наши идеи, мы так долго их пережевываем, что они уже кажутся нам старьем, и поскольку инженеров занимает то, что нам давно надоело, мы и считаем себя гораздо умнее их. Скажем так: наше отношение к инженерам очень напоминает то снисходительное презрение, с каким механик в гараже, получающий двадцать пять долларов в неделю, относится к миллионеру, который попросил его что-то поправить в своем роллс-ройсе.

– Не очень-то лестное сравнение, – заметил Уайт. – Я думал, вы докажете, что мы действительно выше инженеров. Слушайте, если вы не научитесь говорить гостям лестные вещи, я к вам больше не приду. Пилить меня могут и дома.

Фокс представил Эрика двум аспирантам, Френчу и Ларкину, которые, усевшись в уголке, с увлечением беседовали о своей работе, и он с сожалением покинул общество старших.

Но и аспиранты оказались интересными людьми. Они были даже серьезнее, чем остальные гости, и держались менее развязно, так как еще не завоевали себе прочного положения. Технический жаргон, на который во время разговора они то и дело непринужденно переходили, был недоступен пониманию Эрика. И оттого, что он стремился стать таким, как они, оттого, что эти молодые люди олицетворяли собою этап, который ему еще предстояло пройти, они произвели на него более сильное впечатление, чем старшие, достигшие, по его мнению, вершины своей карьеры.

Позже, когда несколько пар уже ушли домой, в обществе вдруг произошло некоторое оживление – пришел новый гость, красивый, самоуверенный молодой человек лет тридцати. Видимо, его ждали. Профессор Фокс и его супруга встали ему навстречу.

– Это Тони Хэвиленд, – сказал Эрику Максуэл. – Тот, о котором мы сегодня говорили.

Эрик кивнул и ничего не сказал в ответ – он был слишком взволнован. В Хэвиленде, который переходил от группы к группе, пожимая руки гостям, было нечто такое, что вызвало в Эрике острую зависть, и потому восхищение в нем боролось с инстинктивной неприязнью. Во-первых, он думал, что Хэвиленд гораздо старше. Эрику всегда казалось, что успех неизбежно связан с пожилым возрастом, и он мог утешаться мыслью, что у него еще много времени впереди. Хэвиленд опроверг это убеждение и тем самым значительно сократил для Эрика расстояние, отделявшее его от конечной цели, а это было тревожно. Во-вторых, Эрику, довольно равнодушному к одежде, достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться, что по сравнению с Хэвилендом все мужчины казались неуклюжими и плохо одетыми. Более того, Хэвиленд держался так непринужденно и уверенно, что, конечно, никогда, ни в каком обществе и ни при каких обстоятельствах не мог попасть впросак. Он стоял среди окружавших его солидных людей и, слегка улыбаясь, объяснял, почему он пришел так поздно. Затем Уайт и Фокс вовлекли его в спор о расщеплении атомного ядра.

– Над чем он работает в Кембридже? – спросил Эрик.

– Собственно говоря, ни над чем, – объяснил Максуэл. – Просто шатается по разным лабораториям, иногда кому-нибудь помогает. Готов держать пари, что он живет в Лондоне, в отеле Ритц, и каждое утро приезжает оттуда в Кембридж.

– Но он производит впечатление знающего человека.

– А кто сказал, что нельзя жить в свое удовольствие и притом иметь умную голову на плечах?

Эрик не мог отвести взгляда от светловолосой головы Хэвиленда. Он следил за тем, как тот все так же непринужденно переходил от группы к группе, и видел, что все встречают его с явным удовольствием и с интересом прислушиваются к каждому его слову. Немного погодя Хэвиленд подошел к Максуэлу.

– Хэлло, Макс, – приветливо сказал он. – Вы, кажется, начинаете стареть!

– Да нет, я просто готовлюсь к выпускным экзаменам, потом я опять расцвету. Как вам работается в Англии?

– Чудесно! В этом году ядерная физика шагнет далеко вперед. В тридцать втором году, когда я вернусь сюда совсем, мы развернем большую работу. Жаль, что вас не будет, мы бы поработали вместе. Какого черта вы отсюда сбегаете, что вы будете делать в Вашингтоне?

– Наслаждаться жизнью, пока вы будете ломать себе голову над всякими проблемами. Но вместо меня остается Горин. Познакомьтесь – Эрик Горин, доктор Хэвиленд.

– Вам приходилось читать что-нибудь по ядерной физике, мистер Горин? – вежливо обратился к Эрику Хэвиленд.

– Почти что ничего, – сознался Эрик. – Но я мечтаю работать в этой области. Как вы думаете, не могли бы вы использовать меня, когда вернетесь? Впереди еще целый год, за это время я успею многое одолеть. Я мог бы даже специально подготовиться.

– Видите ли… – замялся Хэвиленд. – Пока что у меня нет определенных планов, и было бы нечестно связывать вас…

– Другими словами, не напрашивайтесь, молодой человек, – перевел Максуэл Эрику. Затем, обращаясь к Хэвиленду, пояснил: – Напрасно вы стараетесь преподнести Горину отказ в вежливой форме. Горин не поймет. Он очень упрямый. Он играет в теннис с единственной целью – убить партнера. Он плавает так, будто стремится побить все рекорды. Отдыхая, он задает собеседнику десять тысяч вопросов в минуту. Если ему дать волю в лаборатории да если еще он будет знать, что надо делать, он может горы сдвинуть. Просто безопасности ради вам придется каждое утро выпускать из него сотню лошадиных сил, чтоб довести до нормального состояния.

– А как вы считаете, – спросил Эрик, – какие качества должны быть у вашего ассистента?

Максуэл захохотал.

– Тони, вы влипли!

– Я ничего не имею против избытка энергии, – улыбнулся Хэвиленд, садясь в кресло. – Ладно, Горин. Пройдите обычный курс: сначала классическую физику, потом квантовую и статистическую механику. Если успеете, подучитесь лабораторной технике.

– Вы это серьезно? – спросил Эрик.

– Я охотно верю Максу, что через год-два вы можете стать полезным помощником. Со временем, когда вы получите разрешение Фокса, можете взять тему для докторской диссертации по моей работе. С одним только условием, и очень важным: когда я вернусь, вы должны будете доказать мне, что годитесь для этой работы.

Он поднялся, так как гости уже расходились. Эрик тоже встал.

– Знаете что, – сказал Эрик, – если к вашему возвращению я не буду достаточно подготовлен, я просто не покажусь вам на глаза.

– Ладно, – улыбнулся Хэвиленд.

– Но я все-таки обязательно приду к вам, – сказал Эрик. – Я буду встречать вас на пристани.

Вечер, которого он так ждал и боялся, окончился восхитительно. На другой день Эрик думал только об этом вечере, о Хэвиленде и о том, что когда-нибудь непременно станет таким, как он, и имена знаменитых исследователей Хэвиленда и Горина будут произноситься с глубочайшим уважением. Эрик снова и снова припоминал все подробности минувшего вечера, все оказанные ему знаки дружелюбия и внимания. Несколько минут он со страхом перебирал в памяти все, что говорил накануне, пытаясь сообразить, не казался ли он желторотым юнцом и не смеялись ли над ним потихоньку окружающие.

Безмятежно и лениво тянулся воскресный день; обещание, данное Хэвилендом, озаряло его лучезарным светом, но Эрик не знал, что это его последний свободный день и что теперь у него долго не будет таких воскресений. На следующее утро начались занятия, и заработала огромная, превосходно налаженная университетская машина. Короткие, уплотненные дни быстро пролетали один за другим, седьмой день цеплялся за зубчик шестеренки – неделю, которая в свою очередь медленно вращала большое, постоянно движущееся колесо – месяцы. Механизм не останавливался ни на секунду, и только в редкие минуты Эрик оглядывался назад – на две чудесные недели перед началом занятий и удивлялся, как он был тогда слеп, не понимая, что обрекает себя на бесконечную и непрерывную работу.

Ему никогда не приходило в голову сомневаться в словах Хэвиленда; он не допускал мысли, что Хэвиленд мог забыть о нем или дал согласие, только чтобы отвязаться. Эрик даже не задумывался над поставленным ему условием, которое можно было сформулировать так: «Если вы окажетесь подходящим для меня человеком, я вас, возможно, как-нибудь использую». А это, по существу, не значило ровно ничего. Но Эрику было вполне достаточно этого небрежно и наспех данного согласия – оно обязывало его ко многому.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

Первый курс физического факультета состоял из двух отделений. На первом отделении, где преподавал Эрик, учились студенты, готовившиеся стать инженерами, медиками или биологами. Иными словами, это были люди, обладавшие лишь самыми поверхностными сведениями о силах природы, действующих в окружающем их внешнем мире.

Занимаясь со студентами, Эрик узнал о себе самом много нового. Он и не подозревал, что у него есть привычные словечки и жесты, пока не увидел, как его изображают студенты, которые были немногим моложе его самого. Но они передразнивали его с таким добродушием, что ему оставалось только смеяться вместе с ними и спрашивать: «Неужели я действительно так говорю?» Неожиданно он обнаружил, что обладает терпением и может совершенно спокойно, без всякого раздражения повторять то, что объяснял минуту назад.

Помимо лабораторных занятий, на которые у него уходило пятнадцать часов в неделю, требовалось еще по меньшей мере пять часов на проверку письменных работ и заданий и еще три-четыре часа на подготовку демонстрационных опытов. Это уже само по себе являлось полной нагрузкой, но своим основным делом Эрик считал аспирантские занятия. Лекции отнимали у него еще пятнадцать часов в неделю и в свою очередь требовали дополнительных пятнадцати часов для подготовки. Его рабочий день начинался в восемь часов утра и кончался в полночь. Он ложился спать слишком усталый, чтобы читать, слишком отупелый, чтобы разговаривать, испытывая только смутное удовлетворение от того, что ему удалось выполнить хотя бы минимум намеченной работы.

Если удавалось улучить свободную минутку, он читал научные журналы, стараясь вникнуть в смысл опытов и исследований, производившихся в Америке и за границей, но всегда увязал в них, как в трясине. Он еще слишком мало знал. Иногда он с отчаянием думал, что вообще никогда ничему не научится.

В аспирантуре, где в этом году занимался Эрик, было человек по десять на каждом курсе. Это были молодые преподаватели колледжей из Нью-Йорка и его окрестностей, несколько физиков-практиков, работающих на предприятиях телефонной компании «Белл» и в Американской радиокорпорации и получивших отпуск для совершенствования своих знаний, и несколько счастливчиков, имеющих достаточно денег, чтобы без помех поработать над докторской диссертацией. Все это был народ серьезный, увлеченный своей работой, и если некоторые имели только смутное представление о том, что читают профессора, то другие, вроде Эрика, ходили с лекции на лекцию, впитывая в себя знания, как губка.

Обещание Хэвиленда взять его к себе в лабораторию заставило Эрика несколько по-особому относиться к своим аспирантским занятиям. Он то и дело спрашивал себя: «Может ли это мне пригодиться? Как я могу это использовать?» Такое утилитарное отношение к занятиям имело свои преимущества – оно давало ему возможность предъявлять особые требования к каждому изучаемому предмету.

В этот напряженный год жизнь Эрика была всецело поглощена работой и страстным желанием до приезда Хэвиленда набраться как можно больше знаний; кроме этого, для него не существовало почти ничего: только наспех проглоченная еда, мертвый сон и относительное одиночество.

Единственным светлым пятном за все это время была вечеринка, устроенная Максуэлом в начале весны.

2

Эрик пришел в самый разгар веселья. В квартирке на Морнингсайд-Драйв, такой маленькой, что любой человек казался в ней непомерно высоким и неуклюжим, царили шум и суета. В спальне были грудами навалены пальто и шляпы. Туда то и дело забегали девушки посмотреться в зеркало и на минутку передохнуть от гама, стоявшего в гостиной.

Крохотная старомодная кухонька была заставлена бутылками и завалена закусками, которые то и дело кто-нибудь перекладывал из промасленных пакетов на тарелки. В ванне стоял бочонок с пивом. Мужчины, толпившиеся около него со стаканами в руках, расступались, чтобы пропустить девушек, которые не смогли протиснуться в спальню и должны были довольствоваться осколком зеркала, висевшим над умывальником. В гостиной те, кому посчастливилось усесться на кресло или на диван, поджимали под себя ноги, чтобы не мешать стоявшим. Почти все мужчины сбросили пиджаки, некоторые расстегнули воротники рубашек.

Максуэл праздновал свадьбу, а заодно – окончание работы над своей темой и всех экзаменов. Через несколько месяцев, в июне, кончался его контракт с университетом и он возвращался в Вашингтон. Он был пьян уже от одного ощущения свободы. Эрику, чтобы прийти сюда, пришлось отложить до следующего дня массу работы, – сегодня он был совсем не расположен трудиться. За последние две недели он совершенно выдохся и терзался неудовлетворенностью, поэтому с радостью принял приглашение. Кроме Максуэла, Эрик никого здесь не знал, но это его не смущало – то, что он для всех был чужим и незнакомым, придавало вечеринке характер приключения.

С самого начала Эрик стал наблюдать за темноволосой девушкой, сидевшей в углу гостиной. Он заметил ее сразу, как только вошел, и все время бессознательно старался стоять так, чтобы не терять ее из виду. У нее были длинные темные локоны, серые глаза и подвижной, смеющийся рот. Он заметил ее своеобразную манеру разговора то и дело внезапно оглядываться по сторонам, словно она желала убедиться, что ее не затолкают в этой толпе. Она сидела с двумя подругами, их окружала группа молодых людей; нельзя сказать, чтобы она была самой хорошенькой в этой шумной, битком набитой комнате, но Эрику казалось, что она чем-то выделяется среди всех остальных.

Он узнал, что ее зовут Сабина. По-видимому, на нее имел права румяный молодой человек в строгом темном костюме. Звали его О'Хэйр; он явно чувствовал себя здесь неловко. Когда его толкали, он улыбался деланной кривой улыбкой, словно человек, случайно попавший в трущобу и опасающийся, что его по ошибке примут за одного из ее обитателей.

В конце концов Эрик решил заговорить с девушкой. Он быстро освоился в этой толчее и вскоре, держа в руках два полных бокала и вежливо повторяя «простите», уже пробирался сквозь толпу, пока не очутился возле кресла, где сидела Сабина.

– Заведующий отделом просто круглый идиот… – говорила она в это время, но вдруг умолкла и с любопытством взглянула на Эрика.

Он снова отметил про себя ее глаза – удлиненные, светло-серые и неспокойные.

– Вот, пожалуйста, – сказал он, протягивая бокал. – Простите, что заставил так долго ждать.

– Но я что-то не помню, чтобы я просила об этом, – медленно сказала девушка.

– Вам и незачем было просить. Я прочел ваши мысли. Попробуйте, может быть, слишком крепко или слишком слабо?

Она окинула его испытующим взглядом и с подчеркнутым равнодушием отхлебнула из бокала.

– В самый раз, – сказала она.

Эрик кивнул.

– Я так и знал. Если вам еще чего-нибудь захочется – не стесняйтесь, подумайте об этом про себя.

Наступила пауза, может быть чуточку затянувшаяся; он повернулся и отошел. Одна из девушек засмеялась и сказала: «Какой славный!» Эти слова повисли в воздухе, затем их покрыл шум голосов. Но потом Эрик, переходя с места на место, несколько раз ловил на себе взгляд темноволосой девушки.

В последнее время им иногда овладевало беспричинное волнение; он не находил себе места и, бросив работу, часами бродил один по Риверсайд-Драйв или по Бродвею.

Он смотрел на парочки, сидящие на уединенных скамейках или шагающие под ветром, прижавшись друг к другу, и мечтал, что когда-нибудь встретит девушку, одиноко сидящую на скамейке; она повернет к нему голову, и ему станет ясно, что она ждет именно его.

Глядя на Сабину, Эрик вспомнил о своем одиночестве, потому что в ней было то, чего он, сам не сознавая, искал в других. Обидно было только, что он встретил ее в такой толчее и давке; ему не хотелось знакомиться с ней под взглядами окружающих.

Рано или поздно он найдет возможность заговорить с ней один на один. И если не сегодня, то, быть может, на следующий день произойдет чудо, которое так легко представить себе в мечтах: он встретит ее на улице.

Его остановил Максуэл.

– Ну как, Эрик? Все в порядке? – спросил он. Максуэл с тех пор, как женился, стал выглядеть гораздо моложе, но с Эриком он держался по-отечески, словно чувствовал себя ответственным за его моральное благополучие и хотел перед разлукой наградить его удвоенной дозой внимания.

– Макс, кто эта девушка, вон там? Этот тип с брелоками на жилете, похожий на адвоката, действительно ее приятель?

– Черт его знает, понятия не имею! Я здесь почти ни с кем не знаком. Да ты плюнь на него. Ступай к ней.

Тут внимание Макса отвлекла сказанная кем-то фраза, и он присоединился к другому кружку – для этого ему пришлось только повернуть голову.

3

Пробираясь сквозь толпу, девушка очутилась рядом с Эриком. Она была на голову ниже его и стояла так близко, что ему ничего не стоило поцеловать ее. Толпа сдавила их со всех сторон, и рука Эрика уже лежала на ее стройной талии.

– Знаете, вы обманщик, – сказала она. – Из-за вас я могла бы умереть с голоду. Я уже десять минут думаю только о сандвиче. Я ведь поверила, что вы умеете читать мысли.

– Конечно, умею, – настаивал он. – Клянусь вам, умею. А сандвичи я вам не принес, так как знал, что еще через десять минут вы захотите вафель, вот я и решил подождать, пока вы выйдете в кухню, и добыть вам все сразу.

Сабина засмеялась.

– Я не могу выйти, – сказала она. – Пробивайтесь вы, а я за вами.

Эрик взял ее за руку и повел. Протискиваясь сквозь толпу, он почти не замечал толкотни, говора и мелькавших перед ним лиц, остро ощущая легкое пожатие ее прохладных пальцев. В кухне было пусто, и он с сожалением отпустил ее руку. Голоса, доносившиеся из гостиной, как бы подчеркивали их уединение.

– Я и вам сделаю сандвич, – сказала Сабина, и Эрику показалось, что она немного смущена и избегает встречаться с ним взглядом. – Вам с ростбифом или с языком?

– С ростбифом. Меня зовут Эрик. Эрик Горин. А вас – Сабина, правда?

– Верно. Маслом намазать?

– Пожалуйста. А кто этот молодой человек в темном костюме?

– Арни О'Хэйр. А горчицей?

– И горчицей. Что это за имя – Сабина?

– Оно часто встречается в Новой Англии, но я-то итальянка. Меня зовут Сабина Вольтерра.

Сабина протянула ему сандвич и, прислонясь к буфету, стала есть, а Эрик, вылив остатки из бутылок, сделал два коктейля.

– У вас это очень ловко выходит, – заметила она. – Признайтесь, вы до кризиса служили в богатом доме дворецким?

Он стоял перед нею и в первый раз мог рассмотреть ее с головы до ног. Сабина была стройна и хорошо сложена; на ней было темно-синее платье с красными пуговицами и красным гофрированным воротничком. Эрик очень внимательно рассматривал ее всю, но больше всего его привлекало лицо Сабины. В ее взгляде то и дело мелькали какие-то неспокойные искорки, – Эрик сразу определил, что природная сдержанность борется в ней с жадной пытливостью. Он догадался об этом по той причине, что такой внутренний конфликт был хорошо знаком ему самому.

Заложив руки в карманы, Эрик прислонился к плите и сказал с той простотою, которая вызывает на откровенность:

– Без шуток, Сабина, я целый вечер жду случая поговорить с вами.

– Ну что ж, – сказала она. – Давайте поговорим о вас. Я не люблю пустой болтовни. Чем вы занимаетесь?

– Я физик.

– Это звучит очень гордо, – в голосе ее снова послышалась насмешка.

– Разве я произнес это слово с большой буквы? – спросил он.

– Вы выделили его курсивом. А что, собственно, такое физик? Я в первый раз вижу физика. Я знаю, что такое химия и химики, биология и биологи. Но физик – это мне непонятно, потому что я не знаю, что такое физика. Кроме того, мне всегда казалось, что физики – это маленькие худосочные человечки с огромными лысыми головами. Или же они обязательно должны быть похожи на Эйнштейна. Вы уверены, что вы действительно физик?

– Сразу видно, что вы не любите пустой болтовни.

– О, это просто такая манера. Не обращайте внимания. В магазине невольно привыкаешь к этому.

– Вы работаете продавщицей?

– Да, в универсальном магазине Мэйси. Перед рождеством на время предпраздничной торговли туда наняли несколько человек, и мне удалось там зацепиться. В нашем отделе отличный подбор продавцов, – сухо добавила она. – Адвокат, две учительницы, инженер и я. Мы продаем кухонную утварь. Кстати, это очень утешительно – встретить человека, который работает по своей специальности.

Услышав, что кто-то вошел в кухню, они быстро, почти виновато обернулись. На пороге стоял плотный молодой человек в темном костюме.

– Хэлло, Арни, – сказала Сабина. – Хочешь съесть что-нибудь?

– Нет, спасибо, – сказал тот.

У него оказался удивительно звучный басок. Он был ниже Эрика, но шире в плечах и гораздо массивнее. «Ему, наверное, уже лет двадцать семь», – подумал Эрик. У Арни были круглые, красные щеки, черные и блестящие, как агат, волосы и холодные светло-голубые глаза, придававшие его лицу жесткое выражение. Он выглядел очень нарядным. На нем был темно-синий костюм, голубая рубашка и белый крахмальный воротничок, благодаря которому его толстая шея не казалась слишком короткой. Он держался надменно и напряженно, отчего вся его фигура походила на поднятый кверху большой палец.

– Арни, познакомься, это мистер Горин. Мистер О'Хэйр.

Молодые люди, не подав друг другу руки, обменялись кивками. О'Хэйр, не поворачивая головы, взглянул на Сабину.

– Через полчаса я собираюсь уходить, – сказал он отрывисто. – Нам ведь нужно еще в одно место.

– Да, я знаю, Арни. Ты в самом деле ничего не хочешь съесть?

– Нет, не хочу.

Он снова кивнул Эрику и вышел так же внезапно, как и вошел.

Эрик и Сабина с минуту молчали.

– Вы так и не сказали, что приобрел в вашем лице отдел кухонной утвари, – заметил он.

Она пожала плечами.

– Ничего, разве только общую культуру. Я училась на английском отделении в колледже Барнарда. А вы не сказали мне, что такое физика.

– Это слишком долго, и тут чересчур шумно. Завтра суббота. Я вам скажу об этом завтра вечером.

– Я буду занята.

– Тогда в воскресенье.

– Тоже, вероятно, буду занята.

– И все мистер О'Хэйр?

– Да, все Арни.

– Вы с ним часто встречаетесь?

Она окинула Эрика холодным взглядом, но постепенно выражение ее глаз изменилось.

– Более или менее, – сказала она.

– Все-таки можно вам позвонить? А вдруг ваш мистер О'Хэйр сломает себе завтра ногу или его продует ветром, который поднимает брелоки, что болтаются у него на животе?

Сабина невольно улыбнулась.

– Ничего не выйдет, – сказала она. – У него железное здоровье.

– Как знать! Какой ваш номер телефона?

– Вы уже съели сандвич? Может быть, вернемся туда?

– Вы не скажете?

Она нетерпеливо повела головой, но голос ее прозвучал мягко, почти виновато:

– К чему? Все равно встретиться с вами я не смогу.

– Мне хочется просто поговорить с вами.

В его голосе послышалась грусть, и глаза девушки стали совсем прозрачными; она поглядела на него, как бы прося сказать ей что-то такое, что может оценить только она одна, затем отвела взгляд и пошла к двери. На пороге она обернулась.

– Мой телефон: Одюбон, пять-пять-один шесть-два, – сказала она. – Я прихожу домой около шести.

Она вышла, а Эрик так и остался стоять у плиты, не замечая, что его со всех сторон толкают нахлынувшие в кухню гости. Тихая радость охватила его. Ему хотелось улыбаться, хотелось поделиться с кем-нибудь своей чудесной новостью, но тут же он вспомнил, что, кроме Макса, не знает ни души, а Максу сейчас не до него.

Так и не сказав никому ни слова и улыбаясь про себя, Эрик разыскал шляпу, пальто и вышел.

Мартовская ночь обдала его холодом, он плотнее запахнул пальто. Перед ним вздымались массивные громады университетских корпусов; в северном углу университетского городка виднелось здание физического факультета. На самом верхнем этаже, где помещались лаборатории, светилось несколько окон. Эрик не знал, кто там работает, но вдруг почувствовал зависть и угрызения совести – как он мог позволить себе хоть на время забыть о своем деле!

4

На следующий день мысли о Сабине то и дело отвлекали его от работы. Он позвонил ей в шесть пятнадцать – ему не терпелось позвонить как можно скорее, но он допускал, что она может задержаться на работе, поэтому в качестве компромисса выждал четверть часа. Сабина ответила после первого же звонка.

– Сабина? Это говорит Эрик. Как поживаете?

– Отлично. А вы?

По ее голосу он чувствовал, что она улыбается.

– Ужасно. Весь день страшно скучал по вас. Мы увидимся сегодня?

– Нет, сегодня я не могу. Я же вам сказала.

– Знаю. Но я все-таки надеялся… – Эрик остановился, но так как она молчала, он продолжал: – Приятный у вас сегодня был день?

– О, как обычно.

– В самом деле? И вы не испытывали никакого нетерпения? Со мной творилось бог знает что. А с вами?

– Видите ли…

Он почувствовал в ее тоне напряжение:

– Вы не одна? Вам неудобно говорить?

– Да, – ответила она благодарно.

– Тогда отвечайте просто «да» или «нет». Думали ли вы сегодня обо мне? Когда я говорю «думали», я подразумеваю очень много. Преследовал ли вас мой светлый образ?

Сабина засмеялась; она так близко держала трубку у рта, что он слышал ее дыхание.

– Да, – сказала она.

Эрик заметил, что сам тоже почти касается губами трубки. У него было такое ощущение, что он вот-вот поцелует Сабину.

– Можно вас увидеть завтра? – спросил он.

– Еще не знаю. Мне должны позвонить.

– Мистер О'Хэйр?

– Да. – В голосе ее прозвучал насмешливый вызов.

– Тогда я вам позвоню еще раз.

– Нет, – сказала она, – я вам сама позвоню. Дайте мне ваш номер, а то я не знаю, когда он мне позвонит.

– Вы не обманываете? Может быть, вы просто хотите от меня отделаться?

Она опять засмеялась.

– А зачем мне это?

– Ну, это как раз понятно. Потому что вас преследует мой образ, а вы этого не хотите.

Сабина снова мягко рассмеялась, и Эрик взволнованно коснулся щекою телефонной трубки.

– Вы правы, – призналась она. – Но что мне делать?

Полчаса он слонялся вокруг столика с телефоном, пока дождался ее звонка. Когда зазвонил телефон, сердце его дрогнуло.

– Давайте встретимся завтра, – сказала Сабина. – Завтра я смогу. В два часа на платформе метро на Сто шестнадцатой улице.

– Хорошо, – медленно сказал Эрик. – А утром вы заняты? Мы могли бы встретиться утром и провести вместе весь день.

– Что вы называете утром? – засмеялась она.

– Шесть-семь часов утра – лучшее время для встречи.

– Ну, нет! – со смехом сказала она. – Но мы можем встретиться в одиннадцать. До свидания. – Голос ее звучал очень мягко.

Эрик помолчал. Он вдруг понял, что сейчас придется повесить трубку, и ему стало грустно. Он подумал о сегодняшнем вечере – она будет с кем-то другим, а он один. Но эта мысль быстро исчезла, словно их и не разделяли шестнадцать часов. Все равно он счастливейший человек на свете.

– До свидания… дорогая, – пробормотал он и повесил трубку.

5

На следующее утро в одиннадцать часов Эрик шагал по платформе метро на 116-й улице; через пять минут приехала Сабина. На ней была шляпа в виде большого плоского диска, надвинутая на один глаз; манжеты и стоячий воротник ее серого пальто были отделаны узкой полоской черного каракуля. Она улыбалась, но он сразу же заметил, что она испытующе оглядывает его.

– Ну и что же, так же я выгляжу, как вам показалось в пятницу вечером, или нет? – спросил он.

– Более или менее, – ответила Сабина. – Откуда вы знаете, что я об этом подумала? Или вы думали то же самое обо мне?

– Я же вам сказал, что могу читать ваши мысли. – Он поглядел на нее сверху вниз. – А что, сильно преследовал вас вчера мой образ?

– Нет, не очень, – сказала она. – Видимо, я начинаю это преодолевать.

– Очень жаль. Куда бы вы хотели пойти? – спросил он. В кармане у него было пятнадцать долларов – половину этой суммы он взял взаймы.

– Ведь это вы предложили встретиться так рано, – ответила Сабина. – Я думала, что у вас есть какой-то план.

– Я хотел вас видеть, вот и все. Безразлично где. Давайте пройдемся по Риверсайд-Драйв, а потом сядем в автобус и проедемся к центру.

Подымаясь по лестнице, он взял ее под руку и не отпустил, когда они вышли на улицу.

Стоял чудесный ясный и ветреный день. Дома по ту сторону реки казались игрушечными макетами с четкими очертаниями и превосходно соблюденными пропорциями; даже темные баржи и буксиры на голубой реке выглядели живописными в ярком солнечном свете. Дорожки на Риверсайд-Драйв были почти пусты, только несколько папаш прогуливались там со своими детьми, и по тому, как они смотрели на играющих ребятишек, можно было безошибочно определить, у кого из них есть работа и кто безработный. Эрик и Сабина некоторое время шли молча.

– Прежде чем вы что-нибудь скажете, я хотела бы кое-что объяснить, – начала Сабина.

– Я ни о чем вас не спрашивал.

– Но собирались спросить. Знаете, я ведь тоже умею читать чужие мысли.

– Ручаюсь, что вы не сумеете прочесть мыслей О'Хэйра, – сказал он. – Для этого надо быть влюбленной в него.

– Значит, вместо того чтобы спрашивать, вы намерены подсказывать мне ответы?

– Не слишком ли скоро мы начинаем ссориться?

– Мы и не подумаем ссориться, если вы дадите мне сказать то, что я хочу.

– Ладно, говорите. Вы собираетесь за него замуж?

– Да, собираюсь.

– Это правда? – спросил он. В этом огромном городе для него не существовало никого, кроме нее, и вот она преспокойно говорит, что уйдет навсегда, оставив его в одиночестве. Он почувствовал себя глубоко обиженным и разозлился. – Если вы выходите за него замуж, зачем же вы назначили мне свиданье?

– Вот этого-то я как раз и не могу объяснить. Но я знаю одно – больше мы с вами не увидимся. Первый и последний раз, а затем – прощайте. Я с самого начала хочу вам это сказать.

– Не думаю, чтоб это было честно с вашей стороны – как по-вашему? Не знаю, как смотрит на это О'Хэйр, но по отношению ко мне это нечестно.

– Во-первых, Арни ничего не знает, а во-вторых, если вы хотите, чтобы я сейчас же ушла, я уйду.

Эрик смотрел на нее сбоку и видел, как напряглись мускулы ее лица от еле сдерживаемых слез; он знал, что если дать ей уйти, она расплачется, но ей станет гораздо легче.

– Нет, – мрачно сказал он, – никуда вы не уйдете, и все будет, как мы условились. Правда, это не то, чего я ждал, но мы постараемся, чтобы нам было как можно веселее.

– И не будем больше говорить об Арни?

– Не будем. Только еще один вопрос: вы живете с ним вместе?

– Нет, – холодно сказала она. – Я живу у отца и матери. Недавно к нам переехала моя сестра со своим мужем Джо. Он очень славный. Мы все очень славные, только у нас немножко тесно. Поэтому мне не хотелось вчера много говорить по телефону. Иначе мы бы обсуждали это всей семьей месяца два.

– Значит, вы выходите за него из-за денег.

Она повернулась к Эрику и грустно рассмеялась.

– Знаете, Эрик, вы такое дитя! Вы говорите мне в лицо ужасные гадости, а вчера по телефону были таким милым. У Арни О'Хэйра нет денег. Он мне очень нравится, он как раз такой человек, какого я хотела бы иметь своим мужем. Он не даст завести себя в тупик, как папа или Джо, а в наши дни самое главное – иметь характер, вот что. Арни никогда не останется без работы. И никогда не пострадает из-за предрассудков, как наш Джо. Знаете, ведь в Америке к ирландцам относятся так же скверно, как и к итальянцам. О, я что-то не то говорю, но понимаете, Эрик, все шло прекрасно до позавчерашнего дня.

– Сколько он зарабатывает? – с расстановкой спросил Эрик.

– Шестьдесят пять долларов в неделю, – таким же тоном отвечала Сабина. – Он работает в одной крупной юридической фирме, и как только получит в другой фирме место, которого ждет, мы поженимся.

– Поздравляю!

Шестьдесят пять долларов в неделю! Столько же зарабатывает рядовой университетский профессор, но пока Эрик станет профессором, ему придется быть просто преподавателем, а прежде надо еще получить докторскую степень; для этого надо заниматься исследовательской работой, но он даже не может к ней приступить до возвращения Хэвиленда.

– Ладно, – сердито сказал он, – больше не будем об этом говорить. Произошло недоразумение, и виноват в этом только я. Но я рад, что вы мне все объяснили, и рад, что вы пришли. Это очень великодушно с вашей стороны.

– О, Эрик! – взмолилась Сабина.

– Нет, серьезно. Я считаю, что с вашей стороны было очень мило прийти и объяснить все, как есть. А теперь давайте сядем в автобус, поедем в центр и будем веселиться.

– Но у вас такой сердитый голос!

Он круто повернул ее к себе.

– Конечно, я сержусь. Я сейчас мог бы вас поколотить. Но раз уж свиданье наше состоялось, то не будем говорить о посторонних вещах. Идем, вон остановился автобус!

Почти всю дорогу до Пятой авеню они молчали, обменявшись только двумя-тремя ничего не значащими фразами. Наконец, Эрик вынул сигареты и предложил закурить. Они сидели, почти прижавшись друг к другу, хотя на втором этаже автобуса не было никого, кроме них. Наконец, он обнял ее за плечи.

– Слушайте, давайте не будем злиться, – сказал Эрик. – Я уже не сержусь. Будьте моей девушкой хотя бы только на сегодня, хорошо?

– Да. – Опустив голову, она смотрела вниз, на витрины магазинов, но он догадался, что она улыбается.

– Нет, скажите это как следует, – настаивал он. – Скажите: «Я, Сабина, буду твоей девушкой, Эрик, только на один сегодняшний день». Вы должны сказать это.

Затянутой в перчатку рукой Сабина сжала его руку, и это прикосновение напомнило Эрику позавчерашний вечер, когда он вел ее в кухню.

– Страшно глупые слова. Кроме того, слишком длинно.

– Тогда пустите мою руку. – Он попытался высвободить пальцы, но она, смеясь, не выпускала их.

– Как не стыдно цепляться за руку постороннего мужчины, ведь вы даже не его девушка!

– Я же сказала, что буду вашей девушкой.

– Это я сказал, а не вы. Вы еще так неразвиты, что у вас не могло хватить на это соображения.

– Идите к черту, – расхохоталась она.

– Скажите: «Я, Сабина, велю тебе, Эрику, идти к черту».

Она быстро обернулась и хотела что-то сказать, но вдруг загляделась на его тонкое, юное лицо. Он был тщательно выбрит, но кожа на его подбородке была совсем гладкая и нежная, точно он никогда не употреблял бритвы. Она смотрела на его рот и устремленные на нее глаза. Ей захотелось поцеловать его.

– Подите ко мне, – сказал он, внезапно охрипшим голосом. – Подите ко мне, я вас поцелую.

– Не сейчас, – ответила она, отодвигаясь, но не выпуская его руки. – Не сейчас. Потом. Обещаю вам.

Они позавтракали в дешевом ресторанчике Чайлдса, и Сабина обнаружила, что Эрик еще не видел ни Статуи свободы, ни Аквариума, ни нью-йоркских музеев, ни театров, и вообще ничего, кроме университета и еще нескольких мест, связанных с его работой.

– А вы что видели из всего этого? – спросил он.

– Все, и по сотне раз, особенно в то время, когда я была безработной. Давайте поедем в Бэттери-парк и прокатимся на катере.

Покатавшись на катере, они долго гуляли по Уолл-стрит. Стало темнеть, и стук каблуков Сабины гулко отдавался на пустынной улице. Эрик увлек ее в подъезд какого-то большого банка, и там они поцеловались. Он сказал, что любит ее, но Сабина промолчала и только потерлась щекой о его щеку. Они вышли на темную улицу и еще дважды останавливались, чтобы поцеловаться. Сабина обвивала руками его шею, тесно прижимаясь к нему стройным телом. Они закусили в ресторане на Юнион-сквер и, наконец, устав от ходьбы, зашли в кино на 53-й улице. После сеанса он пересчитал деньги под уличным фонарем и решил, что хватит, чтобы довезти ее домой на такси. Она пыталась было протестовать против такого мотовства, но, сев в машину, сразу же очутилась в его объятиях. С каждым новым поцелуем ее губы казались ему вся мягче и податливее.

Машина остановилась на 155-й улице, между Бродвеем и Амстердам-стрит, но Сабина не позволила Эрику отпустить такси.

– Нет, Эрик, пожалуйста, не надо. Ведь потом нам будет только труднее…

– Неужели то, что вы сказали утром, остается в силе? Вы не передумали? – печально спросил Эрик. Он стоял рядом на тротуаре, без шляпы. С реки дул сильный ветер, но Эрик по-прежнему остро ощущал запах ее пудры, теплоту щек и прикосновение ее губ. – Я было надеялся…

Сабина покачала головой.

– Нет, Эрик. Просто… спокойной ночи.

Она повернулась и вошла в вестибюль. Тяжелая дверь захлопнулась за нею, муслиновые занавески на стекле скрыли ее из виду. Она так ни разу и не оглянулась. Постояв немного, Эрик отошел от двери и рассчитался с шофером.

Весь следующий день он ходил, как в тумане. В половине седьмого он позвонил Сабине. Мужской голос попросил подождать, но через минуту сказал, что Сабины нет дома. Эрик снова позвонил в девять, но тот же голос сказал, что она вышла час тому назад.

Всю неделю он звонил ей ежедневно и каждый раз просил передать ей свой номер телефона. Ему отвечал все тот же мужчина, он ни разу не рассердился и не высказал раздражения, хотя, по-видимому, сразу же узнавал Эрика. Он покорно и даже грустно отвечал, что Сабины нет дома. На следующей неделе Эрик позвонил только раз, а потом совсем перестал звонить. Ведь у Сабины есть номер его телефона, говорил он себе, пройдет время, и она сама позвонит. Все будет хорошо, убеждал он себя, но в этом внутреннем голосе была та наигранная веселость, с какою взрослый лжет ребенку.

6

Эрик снова принялся за работу, и дни, как прежде, быстро замелькали один за другим. Приближались экзамены, которые должны были сдавать и его студенты и он сам, и, словно этого было мало, ему предстояло еще получить степень магистра; правда, для этого не требовалось защищать диссертацию, но руководство факультета устраивало кандидатам ряд экзаменов, длившихся несколько дней. Припоминая свои прошлые экзамены, Эрик убеждался, что ему нечего особенно бояться, но подготовка к ним ложилась на его плечи тяжелым грузом. Однажды профессор Фокс упомянул в разговоре о письме, которое получил недавно от Хэвиленда, и в Эрике внезапно зашевелилось чувство, похожее на ревность. С минуту он раздумывал, не следует ли написать Хэвиленду и напомнить о его обещании, но тут же решил, что самое лучшее – как можно основательнее подготовиться, чтобы Хэвиленд действительно захотел взять его в помощники, независимо от обещания.

Единственным разделом классической физики, который Эрик пока не мог увязать со своей будущей работой, являлась термодинамика – курс, который читал Эрл Фокс.

Манера, с какою Фокс читал лекции, напоминала наставления бывшего светского льва своему внуку, впервые в жизни проведшему беспутную ночь. Фокс был терпелив, полон снисходительного сочувствия к молодежи, и в то же время он явно скучал и подтрунивал над нею. К студентам он относился великодушно, потому что пригляделся к ним за все эти годы и нисколько не сомневался в том, что сулит им будущее – сначала период увлечения наукой, затем охлаждение и, наконец, сознание тщетности своих усилий, ибо какая бы большая работа ни была проделана за время научной деятельности, последний, самый драгоценный кусочек жизни всегда доживаешь уже без всякого интереса к своему делу.

Сущность предмета, который преподавал Фокс, никак не соответствовала его бесстрастному изложению. Термодинамика занимается изучением энергии и ее переходов из одной формы в другую. В который раз, знакомя студентов с основами этой науки, Фокс указывал, что при любом переходе энергии из одного вида в другой, как, например, при сгорании бензина в моторе или во время работы подъемного крана, известное количество энергии превращается в тепло, вызванное трением, и становится непригодным к использованию.

Таким образом, при каждом превращении выделяется какое-то количество неиспользованной энергии, увеличивающее «мертвое поле» потерянной энергии; имя его – энтропия. Этот вывод Фокс всегда сообщал без малейшего оттенка сожаления, так как энтропия была для него реальностью: ему казалось, что он сам живет среди такого мертвого поля.

Вопросы Эрика он выслушивал с невозмутимым видом. Эрик нравился ему больше, чем кто-либо из аспирантов физического факультета, нравился, поскольку ему вообще могли нравиться люди младшего поколения. Ему нравилась энергия Эрика, потому что в ней не было наглой назойливости, и в то же время это качество было ему неприятно – он считал его недолговечным, обманчиво-многообещающим и слишком опустошающим человека после того, как оно исчезнет.

– Нет, – сказал он однажды, – пока еще слишком мало известно об атомном ядре, чтобы браться за вычисление энтропии. Термодинамика имеет большое значение в этой области вследствие того, что она дает представление об энергии. Энергию легко измерить, и потому ядерные частицы они различают по характерным уровням их энергии.

Когда Эрик спрашивал о подобных вещах у других профессоров, они обычно говорили в ответ: «Нам известно только то, что…» или: «Мы можем утверждать только то, что…»

Фокс сказал «они», будто речь шла о каких-то посторонних людях, но Эрик не заметил этого. Он думал только о том, что если в области физики предстоит еще много работы, то он хотел бы взять ее на себя.

Наступила пора экзаменов, потом и они остались позади, и Эрик получил степень магистра. Затем начался летний курс лекций. Эрик преподавал студентам физику, и только во второй половине семестра спохватился, что весна давным-давно прошла. Незаметно подошло начало осеннего семестра, и как-то в сентябре Эрик узнал, что Хэвиленд вернулся в Колумбийский университет, а на другой день нашел у себя под дверью записку о том, что ему звонила Сабина и просила ей позвонить.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

1

Эрик встретился с Хэвилендом случайно. Он поднимался на лифте, как вдруг, поравнявшись с площадкой какого-то этажа, увидел сквозь стеклянную дверцу человека, поджидающего лифт.

Эрик узнал Хэвиленда, и сердце его екнуло. Он медленно вышел из кабины.

– Доктор Хэвиленд! Вы уже вернулись?

Тот поглядел на него с вежливым удивлением и улыбнулся.

– Да, всего несколько дней назад. – Он повернулся к лифту, словно опасаясь, что не успеет нажать кнопку и лифт вызовут с другого этажа, и по этому жесту, по тону ответа Эрик, весь похолодев, вдруг понял, что Хэвиленд его не узнал.

– Мне бы хотелось как можно скорее поговорить с вами, – сказал Эрик. – Я хочу напомнить вам обещание, которое вы мне дали.

– Я дал вам обещание?

– Да. Прошлым летом, перед вашим отъездом, на приеме у Фокса. Вы не помните? Я был с Максуэлом.

Хэвиленд наморщил лоб и покачал головой, не забыв, однако, на всякий случай войти в кабину лифта.

– Послушайте, – сказал он несколько виновато, – может быть, вы зайдете ко мне в кабинет? Я сейчас там буду. Комната номер шестьсот двенадцать.

Хэвиленд захлопнул дверцу, и кабина поехала вниз; Эрик проводил ее глазами. Он был подавлен странным чувством внутренней пустоты и обиды, словно кто-то совершил ужасную ошибку, за которую ему приходится расплачиваться. Ему казалось, что все его планы рухнули и будущего больше не существует.

Он не стал ждать лифта и бегом спустился по девяти пролетам лестницы. Стукнув в дверь Хэвиленда, он сейчас же открыл ее и вошел.

Кабинет Хэвиленда был невелик, выбелен известкой и ничем не примечателен. Верхнюю половину стены напротив письменного стола занимала классная доска. На ней двумя разными почерками были написаны какие-то непонятные Эрику уравнения, словно Хэвиленд вел с кем-то теоретический спор. На полу возле двери стоял небольшой элегантный чемоданчик.

Хэвиленд сидел, развалясь в кресле. Даже без пиджака, с засученными рукавами рубашки, он сохранял изысканно щегольской вид. Хэвиленд заговорил, не дав Эрику открыть рта.

– Знаете, я должен извиниться, – сказал он. – Кажется, теперь припоминаю. Ваша фамилия Гордон, не правда ли?

– Горин.

– Ах да, конечно. Кажется, я обещал взять вас к себе в лабораторию. Но, – он пожал плечами, – в настоящее время я вам ничего не могу предложить. Видите ли, мне нужно проделать ряд опытов. Вопрос в том, с какого начать. Вот это я и стараюсь теперь решить.

– Но неужели сейчас нет никакой работы? Ведь независимо от того, с какого опыта вы начнете, вам, наверное, потребуется какое-то оборудование, которое потом может пригодиться для любого опыта?

– Как вам сказать… – Хэвиленд провел по щеке ногтем большого пальца. – Не обязательно. Вы знакомы с современным состоянием ядерной физики?

– Не особенно. Я кое-что читал, но…

Хэвиленд поглядел в окно, затем перевел на Эрика бесстрастный взгляд.

– Значит, мне придется объяснять вам все с самого начала. Если вы не возражаете, конечно.

– Нет, пожалуйста, – сказал Эрик. Он не мог понять, подготовка ли это к отказу или первый признак победы, и принялся слушать с двойною целью – узнать что-то новое и разгадать намерения Хэвиленда. – Нисколько не возражаю.

Хэвиленд продолжал смотреть на него с тем же странно-спокойным выражением. У него был большой запас ничего не значащих вопросов и фраз, казавшихся ему самому настолько банальными и бесцветными, что в его устах они звучали тонким сарказмом.

Фраза «если вы не возражаете» должна была послужить Эрику сигналом к извинениям за то, что он посмел явиться к Хэвиленду без всяких знаний предмета, который хотел избрать своей специальностью, и к немедленному уходу. Но Эрик понял эти слова буквально, и Хэвиленда это сначала поставило в тупик, потом чуточку рассердило и в конце концов показалось забавным. Еще момент – и он неожиданно, к собственному удивлению, заговорил с юношей серьезно, без всякого сарказма:

– Ну, ладно. Так вот в чем дело. Фактически об атомном ядре ничего не известно. За последние два года в этой области была проделана большая работа, но все это пока ни к чему не привело. Ожэ в Париже, Чэдвик в Англии, другие ученые в Германии и в России – все пытались по-разному решить одну и ту же задачу: расщепить атомное ядро и посмотреть, что из этого выйдет, но… – он покачал головой, – результаты у всех получались разные. В некоторых случаях возникало новое излучение, по проникающей силе превосходящее все, что мы до сих пор знали, Что это за излучение? Что оно означает? Откуда взялось? Не знаю. Я даже не знаю, как подойти к решению этой загадки, – мне нужно посидеть за столом, подытожить результаты всех исследований и сделать какие-то выводы для себя. А сколько еще придется над этим сидеть – не имею представления.

– Понимаю, – медленно сказал Эрик. – Другими словами, вы меня гоните прочь.

– Ну, это слишком уж сильно сказано…

– Но по сути это так и есть, не правда ли?

– Погодите, – сказал Хэвиленд. – По вашему лицу я вижу, что все ваши планы летят к черту, но что я могу поделать? Знаете что, не в моем характере давать такие неосторожные обещания. Не может быть, чтобы я не сказал еще чего-нибудь, потому что никогда в жизни я не даю обещаний, не оставив для себя лазейки, чтобы в случае чего увильнуть.

– Да, вы поставили мне некоторые условия…

– Вот это, пожалуй, вероятнее. Какие же именно?

– Я должен доказать вам, что справлюсь с работой, должен получить разрешение Фокса и должен изучить лабораторную технику.

– Ну и что же, изучили вы лабораторную технику?

– Я не успел. Видите ли… – Что толку было оправдываться? – Нет, я ее не изучил.

– Так. А как обстоит дело с Фоксом?

– Я решил сначала переговорить с вами. Я думаю, что гораздо лучше, если просьба будет исходить от вас.

– Значит, вы не говорили с ним. А ваша докторская степень?

– О, что вы, меня не допустят к защите еще месяцев шесть. Не раньше весны, во всяком случае.

Хэвиленд выпрямился в кресле.

– Тогда что же вы делаете из меня Иуду-предателя?

– Но ведь остается еще одно условие, – сказал Эрик. – Я должен доказать вам, что справлюсь с работой.

Хэвиленд невольно рассмеялся.

– Ну? – спросил он уже другим тоном. – Вы считаете, что справитесь?

– Уверен в этом. Посадите меня в лабораторию – и вы сами увидите. Мои руки привыкли к работе. Я справлюсь.

– Вы безнадежны, – вздохнул Хэвиленд. – Вы совершенно безнадежны. Убирайтесь отсюда, получите докторскую степень и приходите через полгода. К тому времени я что-нибудь надумаю.

Эрик внимательно поглядел на него, стараясь угадать его настроение, потом, повинуясь интуитивному порыву, внезапно спросил:

– Значит, вы сами поговорите с Фоксом?

– Я поговорю с Фоксом? Откуда вы это взяли? Ну, знаете… Впрочем, ладно, – сказал он безразличным тоном. – Я с ним поговорю.

– И еще вот что, – сказал Эрик, подавляя в себе ликованье, вызванное этой неожиданной уступкой. – Я знаю, что у вас есть пустая лаборатория – ею никто не пользуется и там ровно ничего нет. Мне бы только иметь помещение, чтобы я сразу мог взяться за дело, – больше мне ничего не надо.

Хэвиленд закурил сигарету и несколько раз затянулся.

– Я бы не назвал вас настойчивым, – задумчиво сказал он, – потому что это было бы слишком мягко сказано. Ладно. Я позабочусь, чтобы вам дали ключ.

– Канцелярия сейчас открыта, – напомнил Эрик. – Мы можем сделать это не откладывая.

– Нет, – упрямо сказал Хэвиленд. – Мне некогда. Я сейчас ухожу. Приходите в понедельник.

В дверь постучали.

– Войдите, – отозвался Хэвиленд.

Вошли мужчина и дама. У обоих был такой вид, словно они ожидали увидеть какие-то чудеса. Мужчине было около сорока, даме – лет тридцать. Еще не рассмотрев их как следует, Эрик сразу почувствовал, что они богаты, ибо деньги выделяют особое излучение, которое воспринимается раньше впечатлений от одежды, голоса и манеры держаться. Мужчина был довольно грузен, но серый костюм из шерстяной фланели сидел на нем превосходно. Женщина была белокура и обладала тем изысканным изяществом, которое наводит на мысль о мягких тканях и дорогих духах. Они остановились на пороге. В этих стенах такие посетители производили на редкость экзотическое впечатление.

– Но это вовсе не лаборатория! – воскликнула молодая женщина. – О, Тони, какое разочарование!

Хэвиленд, улыбаясь, встал.

– Хэлло, Лили! Хэлло, Дональд! Простите, что заставил вас тащиться наверх, но я был занят. Это мистер Горин. Мистер и миссис Питерс.

Гости вежливо кивнули Эрику.

– Если мы помешали. Тони, – сказал мистер Питерс, – то мы можем подождать внизу, в машине.

– Вздор, – сказал Хэвиленд, – мы уже кончили.

Он надел пиджак и галстук.

– А я-то надеялась увидеть настоящую лабораторию! – сказала миссис Питерс с очаровательно грустной ужимкой. – Оказывается, это обычный служебный кабинет. Или это – монашеский аскетизм гения?

– Подождите, скоро я смогу показать вам настоящую лабораторию. Мистер Горин хочет помочь мне в ее устройстве.

Эрик просиял – эти слова окончательно убедили его в том, что он принят.

– А вы тоже физик, мистер Горин? – спросила миссис Питере. – До сих пор я знала только одного физика – Тони, и как-то сразу трудно себе представить, что на свете есть еще и другой.

Мистер Питерс оглядывал комнату. В этот момент он был похож на аукционного оценщика, который прибыл на ферму описывать имущество и, покусывая верхнюю губу, выдерживает долгую, томительную паузу, прежде чем назначить цену оптом.

– Джек, вероятно, еще не бывал тут? – спросил он.

Хэвиленд засмеялся.

– Нет, мой брат – человек деловой, для пустяков у него нет времени.

– Я бы не сказал, что это пустяки, – протянул мистер Питерс, хотя это явно было сказано только из вежливости. – Но, в конце концов, Джек несет огромную ответственность перед всей семьей. Вот уже год, как мы с ним компаньоны, и я мог убедиться, насколько серьезно он относится к делу. Но на вашем месте я бы подождал приглашать его, пока не будет готова лаборатория.

– Я не стремлюсь поразить его, Дональд. Ну, пошли?

Эрик наблюдал за ними со странным чувством. Хэвиленд, снова безукоризненно одетый, стоял рядом со своими друзьями, держа в руках элегантный, с разноцветными наклейками, чемоданчик. В нем сразу произошла какая-то неуловимая перемена. Он как бы перенесся в другой, недосягаемый мир. Между этими тремя людьми появилось нечто общее, словно чета Питерсов, чуждая здешней атмосфере, перетянула Хэвиленда на свою сторону, оставив Эрика одного. Он почти физически чувствовал, как они ускользают от него.

– До свидания, – сказал Эрик, стараясь удержать их звуком своего голоса.

Все трое обернулись и взглянули на него, точно удивившись его присутствию, затем улыбнулись, кивнули и вышли за дверь.

После этого Эрика в течение нескольких часов мучило чувство отчужденности. Он даже стал сомневаться, действительно ли Хэвиленд тот человек, с которым ему следует работать, но затем заставил себя отбросить эти сомнения. В конце концов его мечта сбылась: с понедельника начнется работа. И это самое главное, решил он. Вскоре к нему вернулась радость от сознания своей победы.

2

В тот же вечер, в пятницу, накануне того дня, когда Эрику передали просьбу Сабины позвонить ей, она окончательно порвала со своим женихом. Как только она вернулась из магазина домой, ей позвонил О'Хэйр. В его низком звучном голосе чувствовалось радостное возбуждение.

– Ну, Сэби, сегодня у нас важный вечер! Едем на Глен-Айленд с Фрицем и его девушкой. И ручаюсь, что Фриц затеет со мной разговор.

– Какой Фриц?

– Фриц Демпси. Знаешь – фирма «Демпси, Картер и Уикс»… та самая, куда я мечу! Фриц – сын старика и Демпси. Он и его девушка заедут за мной, и около девяти мы будем у тебя. Держи пальцы крестом, чтоб мне повезло!

– Я буду готова, – неторопливо сказала Сабина.

Это значило, что она будет ждать внизу, в подъезде… Арни как-то сказал, что так лучше. «Ты не думай, – сказал он, – не потому, что мне не нравятся твои родные или еще что-нибудь в этом роде, – нет, но знаешь, люди, с которыми я теперь выезжаю… Словом, черт возьми, к чему всякие осложнения?..»

– Уверен, что сегодня мне предложат место! – гудел в трубке голос Арни. – Фриц сам пригласил меня провести вместе вечерок, не как-нибудь! Мы с ним сегодня завтракали, и он меня прощупывал. Ты бы на меня посмотрела, Сэби! Сижу как ни в чем не бывало и еще нос задираю, а внутри у меня все так и кричит: «Ну ладно, ладно, чертов сын, брось ходить вокруг да около, ты только спроси меня – и увидишь, как я быстро скажу «да»!

– Ну, и он спросил?

– Да нет же, – нетерпеливо сказал Арни. – Так дела не делаются. Он пошел в контору и рассказал там все, что я говорил. Когда мы встретимся, он пригласит меня позавтракать со своим стариком, и старик сам мне все скажет. Должно быть, они между собой уже все решили. Иначе Фриц позвонил бы мне и сказал, что вечером будет занят. Что ты наденешь, у тебя есть какое-нибудь новое платье?

– Нет, но я надену то синее, которое тебе нравится, – медленно сказала она. Сердце ее громко стучало, и, странное дело, она почему-то испугалась. Страх закипал в ее душе, вот-вот грозя перейти в страдание.

– Ну и прекрасно! – Арни ничего не заметил. – Смотри же, молись за меня, Сэби. Увидишь, все будет так, как я говорил: к тысяча девятьсот тридцать пятому году буду получать двадцать пять тысяч в год, и никакой кризис мне не страшен! Уж я-то не промахнусь. Ну, пока, детка! – Он чмокнул мембрану и повесил трубку.

Сабина отошла от телефона, испытывая облегчение и в то же время отчаяние. Если она не наберется храбрости сказать ему все сегодня же, отчаяние задушит ее. В сущности, Арни О'Хэйр ей совсем не нравился. Сначала ей льстило его внимание, потом привлекла какая-то дерзкая мужественность. У него были блестящие голубые глаза, постоянно менявшие выражение, – они то улыбались, то становились злыми. И в такое время, когда нигде нельзя было найти работу, когда всюду вокруг себя Сабина видела тревогу и страх, его огромная сила воли внушала ей уважение. Однако очень скоро она поняла, что физически он ей неприятен, а его врожденная вульгарность всегда ее коробила. Но прежде чем она успела порвать с ним, она разгадала, что под его внешней незаурядностью, расчетливостью и стремлением выдвинуться таится жалкое одиночество и безумный страх. И жалость взяла в ней верх. Но теперь он как будто ступил уже на путь, ведущий к желанной карьере. Он с жадностью цеплялся за все, что могло содействовать его успеху. Сейчас он будет так ликовать по поводу своей удачи, что она сможет почти безболезненно для Арни уйти из его жизни.

Твердое решение расстаться с ним появилось у Сабины только нынешней весной, когда, благодаря одной случайной встрече, она окончательно убедилась, что, в сущности, никогда не стремилась к этому браку. Но она знала, что О'Хэйр всецело ей верит, и ее понятия о верности заставляли ее медлить с разрывом. Ей хотелось уйти от него с сознанием, что она не покинула его в трудное время, и порвать с ним только после того, как он достигнет успеха. Она была очень щепетильна в подобных вещах.

В девять часов вечера к ее дверям подкатил черный спортивный паккард. За рулем сидел молодой человек, рядом с ним – девушка и Арни. Нарядная, блестящая машина представляла резкий контраст с окружающими домами, а сидящая в ней юная пара и даже Арни казались людьми из другого мира.

– Хэлло, Сэби, – сказал Арни, выходя из машины. Он весь сиял от радости, и от этого вид у него был какой-то совсем ребяческий – просто толстощекий мальчишка-переросток; Сабине он показался очень противным. На нем был новый, с иголочки, костюм, но складка на брюках уже чуть-чуть разошлась, потому что, объяснял он Сабине, новый костюм должен выглядеть так, словно он висел у тебя в шкафу рядом с дюжиной других. Арни всегда держался очень прямо; у него была коренастая, на редкость негибкая фигура. Костюмы обтягивали его, как кожица спелую виноградину.

– Познакомься, Сэби, это Фриц Демпси и Кора Бэллантайн.

Фриц, сидевший за рулем, кивнул и улыбнулся, и, хотя Сабина видела его впервые, ей показалось, что она знает его давным-давно – внешность и манеры у него были точно такие, какие изо всех сил пытался усвоить Арни. Девушка оказалась блондинкой с хорошеньким, по-детски неоформившимся личиком. Она была немножко пьяна. Сабина приветливо улыбнулась обоим, но они ей не понравились.

Арни открыл крышку наружного сиденья, помог Сабине усесться, и машина тронулась. Откинувшись назад, Арни вдыхал теплый ночной воздух и глядел на проносившиеся мимо уличные огни.

– Ух, здорова – сказал он. – Через год, Сэби, у нас с тобой будет такая же машина.

Сабина ничего не ответила.

– Знаешь, кто эта девушка? – зашептал он. – Каждый раз, когда какой-нибудь биржевой маклер собирается броситься из окна, ее родитель хватает его за полу и держит, пока тот не продаст ему свое место на бирже, а потом дает ему упасть. У нее у самой, должно быть, есть миллион долларов.

Арни снял шляпу и, откинув голову на спинку сиденья, прикрыл глаза. Губы его блаженно улыбались. Он осторожно ощупал пальцами тулью и поля шляпы, проверяя, не помялось ли где, ибо, говорил он всегда, ни от чего так быстро шляпа не теряет вид, как от небрежного обращения. Теплый воздух овевал его лицо, он развалился, чувственно наслаждаясь покойной ездой, и лениво думал о том, что нет на свете ничего мягче и бархатистее, чем потрепанная долларовая бумажка. Деньги! Сколько их ни имей, всегда будет мало. Вот было бы здорово: девушка на матраце, набитом десятидолларовыми бумажками, а матрац из целлофана, чтобы деньги просвечивали сквозь него!.. Он взял руку Сабины и нежно пожал ее.

– Что с тобой, Сэби? – спросил он. Его низкий голос звучал ласково и мягко, но глаза из-под полуопущенных век смотрели зорко и настороженно. – Ты какая-то скучная.

– Нет, мне очень весело, уверяю тебя. Он тебе еще ничего не говорил?

– Пока нет, но скажет обязательно. Я это чувствую. Вот в эту минуту он думает, как бы ему сказать так, чтоб вышло будто невзначай. – Арни насмешливо фыркнул. – Ничего, мы можем и подождать.

Когда машина подошла к Вестчестеру, луна вышла из-за туч и залив засверкал призрачным блеском. Освещенные окна казино, гуляющие пары, приглушенная музыка – все это напоминало декорации из романтической музыкальной комедии. Когда компания уселась за столик, мужчины торжественно вытащили и поставили перед собой по бутылке виски, причем каждый посмотрел на этикетку бутылки, принесенной другим.

Они потанцевали, вежливо меняясь дамами, потом лениво потолковали о политике. Демпси считал, что Рузвельт не выстоит против Гувера. Арни поддакивал, хотя недавно говорил Сабине, что заключил несколько пари и поставил на Рузвельта больше сотни долларов. Сабина сидела уставившись на стол. Кора была уже совсем пьяна. Она заявила, что ее дядя перевел массу денег на Бермуды, чтобы сохранить капитал и уцелеть самому во время бунтов и кровопролитий, которых не избежать, если будет избран Рузвельт.

Арни был очень оживлен и много хохотал. Когда он бывал в приподнятом настроении и хотел нравиться окружающим, в его рокочущем баске появлялось несомненное обаяние. Сабина словно окаменела от внутреннего напряжения. Ей хотелось подальше уйти от этих людей, точно она боялась, что они дотронутся до нее холодными липкими руками. В дамской комнате Кора сказала ей: «Ваш Арни настоящий мужчина! Должно быть, он неплох в постели!»

Когда они возвратились к столику, молодые люди о чем-то тихо разговаривали, но при виде их тотчас умолкли. Арни сейчас же встал и пригласил Сабину танцевать.

– Посмотри-ка на меня, – сказал он, глядя мимо нее. Его шепот казался ей похожим на мурлыканье огромной дикой кошки. – Готово! Он меня пригласил. Завтра я обедаю с самим стариком. Ух, черт! – выдохнул он ей в ухо. – Давай пойдем погуляем, а то я просто лопну!

Они вышли из залы и молча пошли к берегу. Ему пришлось зажать себе рот рукой, чтобы заглушить ликующий крик, который он уже не в силах был сдержать.

Несмотря на необъяснимый страх, Сабина вдруг почувствовала к нему щемящую жалость. Сердце ее билось учащенно, а пальцы все время нервно шевелились.

Арни взял ее под руку.

– Давай поговорим, Сэби, – довольным тоном сказал он.

– Давай, – очень тихо ответила Сабина. Она на секунду прикрыла глаза, чтобы овладеть собой: она решила приступить к давно обдуманному разговору. – Нам действительно пора поговорить, Арни. Я давно уже хочу тебе кое-что сказать.

Они шли вдоль узкого, искрящегося под луною пляжа, с виду ничем не отличаясь от обычных пар; он вел ее под руку, лица их были обращены друг к другу, она тихо говорила ему о чем-то, видимо очень сокровенном. Они удалялись, и фигуры их становились все меньше и меньше. Но через несколько минут он вдруг выдернул руку и медленно повернулся к ней всем телом. С минуту они постояли, глядя друг другу в глаза, затем снова заговорили и медленно пошли вперед. Теперь они шли врозь и через некоторое время скрылись в темноте. Вернулись они не скоро и на обратном пути оба молчали.

3

На следующий день Сабина уже с самого утра томилась от нетерпения: ей хотелось как можно скорее позвонить Эрику. Все эти месяцы она не забывала того мартовского воскресенья – словно где-то в глубине ее памяти хранился маленький хрустальный шар, и в нем две крошечные фигурки, она и Эрик, беспрестанно, во всех подробностях повторяли тот блаженный бездумный день. От этих воспоминаний у нее сладко замирало сердце. Во время обеденного перерыва она наконец позвонила ему в общежитие, испытывая радостное волнение и в то же время страх – а вдруг дежурная ответит, что мистер Эрик Горин здесь уже не живет. Но ей сказали, что его нет дома, и спросили, не нужно ли что-нибудь передать. Услышав эти слова, произнесенные чужим, равнодушным голосом, она поняла, что Эрик здесь, в Нью-Йорке; ей показалось, будто этих шести месяцев и не было вовсе; сердце ее вдруг бешено заколотилось, и все тело охватила слабость.

– Передайте, что звонила Сабина Вольтерра. Меня можно застать дома после шести.

Эрик получил записку, что она звонила, в три часа дня. Накануне он окончательно убедился, что Хэвиленд согласен взять его в ассистенты, и с тех пор был на седьмом небе от счастья. Это обстоятельство коренным образом меняло его положение – до сих пор он был ничем, а сейчас стал настоящим ученым-исследователем, и на улице ему то и дело приходилось умерять важность походки.

Записка так поразила его, что от радости у него перехватило дыхание. Он не мог оторвать глаз от клочка бумажки, где стояло имя «Сабина», словно оно было написало ее собственной рукой. Потом он вдруг разозлился на нее за то, что она как ни в чем не бывало снова вторгается в его жизнь и, вероятно, опять только мимоходом. Эрик решил держаться с нею как можно безразличнее, но ему и в голову не пришло, что он может совсем не звонить ей.

Сабина сама подошла к телефону, и, услышав ее голос, Эрик на мгновение растерялся.

– Мне передали, что вы звонили, – сказал он, помолчав немного.

– Да. Я… мне просто хотелось узнать, как вы живете.

– О, прекрасно. А вы?

– Ничего.

Наступила пауза.

– Да? – произнес он, как бы поторапливая ее.

– Вероятно, я слишком поздно собралась вам позвонить, но… – Она засмеялась, однако голос ее звучал неуверенно. – Несколько месяцев назад вы просили, чтоб я позвонила.

– Да, но позвольте вам напомнить, – медленно, с горечью сказал он, – что с тех пор прошло черт знает сколько времени.

Сабина помолчала, потом сказала очень спокойно:

– Вы правы, Эрик. Простите за беспокойство, до свиданья.

Она повесила трубку.

Эрик сидел в телефонной будке, прижав к уху безмолвную трубку. Ему хотелось что есть силы стукнуть ею по рычажку, но, взяв себя в руки, он опустил в автомат монету и снова набрал номер Сабины.

– Простите меня, Сабина, – сказал он. – Я сам не знаю, почему я это сказал. Может быть, потому, что я с тех пор все еще злюсь на вас.

– И все-таки вы не должны были так со мной разговаривать. – Она плакала и, стараясь скрыть это, говорила приглушенным, низким голосом.

– Что же, вышли вы замуж за того типа? – спросил он.

– Разве я стала бы тогда вам звонить? Ох, Эрик, вы все такой же!

– И отношусь к вам по-прежнему, черт возьми! Понимаете, вы зацепили меня за сердце крючком или не знаю чем, но будь я…

Она тихо засмеялась.

– Эрик, не злитесь!..

– Когда я вас увижу? Нельзя ли сегодня? – спросил он.

– Хорошо. В восемь часов там же, в метро.

– Значит, мне все-таки нельзя зайти за вами?

– Да нет, дело не в этом. Я хочу сама прийти просто потому, что сделала так в прошлый раз. Это будет, как… покаяние…

Кровь бросилась ему в лицо, и стало трудно говорить.

– Я нисколько не изменился, – горячо сказал он. – Ни капельки, клянусь вам! Слушайте, я поцелую вас, как только вы выйдете из вагона!

Он ждал ее на платформе. Поезда метро один за другим с грохотом проносились мимо. Эрик начал волноваться – было уже пять минут девятого. Наконец, он увидел Сабину. Она показалась ему немного не такой, какой он ее помнил, и, когда она шла к нему, блестя глазами и чуть смущенно улыбаясь, он подумал, что они, в сущности, совсем не знают друг друга. Но он без всяких колебаний пошел к ней навстречу и поцеловал в губы. Оторвавшись от ее губ, он почувствовал, что отчаянно влюблен, и это ощущение было таким же определенным, резким и точным, как ощущение холода, жара или боли.

В теплых летних сумерках они долго бродили по дорожкам Риверсайд-Драйв, пока не набрели на скамью близ могилы Гранта. Какой-то человек при виде их торопливо поднялся со скамьи, точно досадуя, что кто-то нарушил его одиночество. Он повернул голову, и в ту же секунду Эрик узнал его.

– Добрый вечер, профессор Фокс, – сказал Эрик. – Простите, если мы вам помешали.

Стоял теплый летний вечер. Фокс был без шляпы. Он устремил на них взгляд своих темных, глубоко сидящих глаз.

– Вы мне не помешали, – тихо сказал он. – Мне просто пора домой. Ведь вы знаете, я живу неподалеку отсюда.

Но он не двигался с места. Эрик нарушил молчание, представив ему Сабину. Фокс поклонился, и на лице его мелькнула слабая улыбка.

– Что ж, – медленно произнес он. – Тут уж ничего не поделаешь, не правда ли?

Он еще раз поклонился и ушел.

– Знаете, кто это? – спросил Эрик Сабину, садясь на скамью. – Это Эрл Фокс. Несколько лет назад он получил Нобелевскую премию. Боже мой, Сабина, вы представляете себе, каково это – сознавать, что ты достоин Нобелевской премии! – Он безнадежно покачал головой. – Мне так хочется этого, что иногда… – Он переплел пальцы и крепко стиснул руки. – Если б вы только знали, как я этого хочу… хочу много знать и делать что-нибудь… Сам не знаю что, но такое, что вывело бы меня на широкий путь. Как вы думаете, с Фоксом тоже так было? Черт, мне иногда хочется стать сразу на десять лет старше, чтобы поскорее узнать, что впереди.

Сабина улыбнулась, но лицо ее было немного печальным. Она медленно повернулась к Эрику.

– Что он имел в виду, когда сказал «тут уж ничего не поделаешь»? Мне стало даже как-то не по себе.

– Наверное, он хотел сказать, что ему пора домой.

– Нет, – медленно покачала головой Сабина, – он подразумевал что-то другое. Он сказал это так, словно ему стало жаль нас обоих или вас одного. – Она сидела неподвижно, глядя на широкую темную реку.

– Само собой, если вы собираетесь так много работать, знакомство с девушкой не принесет вам большой пользы.

– Что вы хотите сказать? – нахмурился Эрик. – Я думал, что между нами все ясно. Вы же знаете, как я к вам отношусь.

– Но вам придется столько работать, чтобы получить докторскую степень…

– Степень сама по себе не важна, – нетерпеливо перебил он. – Степень означает только то, что человек прошел определенный курс ученья. И во всяком случае то, что я чувствую теперь, я буду чувствовать и после получения степени, и если я смогу встречаться с девушкой потом, то почему бы мне не делать этого сейчас. Погодите, я постараюсь объяснить это как можно проще и понятнее. Во-первых, я вас люблю…

– Пожалуйста, не говорите это так, словно вы надо мной шутите.

– Я люблю, люблю тебя. Разве я могу над этим шутить? Ты же знаешь, что я тебя люблю. Ну, иди сюда. – Он взял ее лицо в ладони и, притянув к себе, поцеловал в губы долгим поцелуем.

– В один прекрасный день ты обнаружишь, что я круглая идиотка, – сказала она. – Ты поймешь, что мать твоих двух, а то и четырех детей ровно ничего не смыслит в науке. И что тогда будет?

– Должно быть, любовь улетит в окно. – Он снова поцеловал ее. – Ты когда-нибудь вспоминала обо мне за это время, Сабина? Я всегда помнил то воскресенье и как я тебя в первый раз поцеловал. Не знаю, что у тебя произошло с О'Хэйром, но я мог бы его убить. Его или тебя. Но тебя я слишком люблю, поэтому ненавижу его. Расскажи мне, как ты жила все это время?

Она не могла говорить об Арни, об их отношениях, потому что все это уже стало казаться ей нереальным. Ей хотелось только сидеть рядом с Эриком, держать его руку в своей и слушать, как он говорит о том, какие у нее мягкие волосы, и о том, почему на небе бывают зарницы, хотя его объяснение было слишком научно и не совсем ей понятно, и как они будут когда-нибудь путешествовать по свету и осматривать знаменитые лаборатории. То и дело он поворачивал к себе ее лицо и целовал.

В последнем автобусе он проводил ее домой. Они уселись на заднем сиденье, Сабина положила голову Эрику на плечо, а он целовал ее волосы. За несколько часов он уже изучил форму каждого ее пальца, движение плеч, когда она закидывала руки, чтобы обнять его. Эрик не представлял себе, что можно знать Сабину лучше, чем он узнал ее в тот вечер.

Была уже полночь, когда он поднимался вместе с ней в лифте. Они долго стояли в облицованном кафелем коридоре у дверей ее квартиры. Наконец они еще раз поцеловались, и Сабина хотела уже уйти, но Эрик удержал ее.

– Помнишь первое наше воскресенье? – спросил он. – Я просил тебя сказать: «Я, Сабина, буду твоей девушкой, Эрик», а ты не хотела, потому что считала это ребячеством. Ты и сейчас так считаешь?

Она погладила его пальцами по лицу. Губы ее, раскрывшиеся в поцелуе, были мягки и теплы.

– Вот как я теперь считаю, – нежно прошептала она.

4

В понедельник Хэвиленд вручил Эрику ключи от лаборатории, находящейся внизу, возле самого вестибюля.

– Кажется, после своего приезда я туда еще не заглядывал, – сказал он. – Делайте там что хотите, только не надоедайте мне. Когда нужно, я сам вас найду. Ну, идите и постарайтесь хоть чему-нибудь научиться. Пока – все.

Это было сказано достаточно любезным тоном, но смысл сказанного не оставлял никаких сомнений – Хэвиленд не желал с ним возиться. Хэвиленд отлично понимал, что его, можно сказать, обвели вокруг пальца, но допустил это потому, что Горин произвел на него хорошее впечатление. Утром он говорил о нем с Уайтом, Фоксом и другими профессорами и теперь, свыкшись с мыслью, что Горин будет его ассистентом, решил выжать из молодого человека все, на что тот способен.

Тони Хэвиленд пришел в науку несколько необычным путем. Он был младшим сыном в состоятельной семье и обладал собственным доходом в тринадцать тысяч в год, две трети из которых мог тратить бесконтрольно. В день, когда ему исполнится сорок лет, он должен был получить наследство, составляющее восемьсот тысяч долларов, и одну четвертую доходов с фамильного предприятия.

По окончании Гарвардского университета у Тони не было никаких определенных планов, кроме твердого намерения не связывать своей будущности с фамильной фирмой, занимавшейся заключением сделок на недвижимость в Нью-Йорке. Чтобы оттянуть решение относительно выбора карьеры. Тони сразу же после окончания университета, с согласия отца, отправился на год за границу.

За три месяца до возвращения домой он познакомился с двумя молодыми людьми – Уэйром и Помфретом, магистрами Кембриджского университета, которые произвели на него огромное впечатление. Эта встреча решила его дальнейшую судьбу.

Джефф Уэйр и Артур Помфрет выработали собственную жизненную философию. Богатство и связи обеспечили им доступ в веселое и легкомысленное светское общество, приятное в небольших дозах, но быстро приедающееся. Ум и способности они решили отдать проблемам науки, но оба знали, что жизнь, ограниченная одной наукой, суха и скучна. Тогда они нашли блестящий компромисс, решив сочетать научную деятельность со светской жизнью. Под сильным впечатлением взглядов своих друзей, их утонченной жизненной мудрости и светского престижа, Хэвиленд в 1923 году поступил в аспирантуру при Гарвардском университете, и в 1926 году ему была присуждена докторская степень за диссертацию «Спектры поглощения тройной связи». В этом же году он приехал в Нью-Йорк и стал работать в Колумбийском университете ассистентом у Эрла Фокса. В 1928 году он получил собственную лабораторию, и его работа стала привлекать к себе внимание.

Хэвиленд неуклонно шел в гору. Его брат и большинство друзей, занимавшиеся делами или просто прожигавшие жизнь, переживали мучительную тревогу, видя, как деловые предприятия, одно за другим, терпят крах. Тони сравнивал их душевное состояние с собственным спокойствием и уверенностью и поздравлял себя с мудрым выбором карьеры.

И сейчас, передавая Эрику ключи от лаборатории, Хэвиленд чувствовал себя полным хозяином своей жизни и своего будущего. Жизнь доставляла ему огромное удовольствие.

Когда Хэвиленд запретил Эрику надоедать ему, Эрик понял, что в его глазах он уже не совсем посторонний человек, что он получил право на некоторую близость – особую близость помощника, который обязан выполнять приказы, но в то же время разделяет ответственность и славу. Эрик улыбнулся и отправился пробовать свой новый ключ.

Лаборатория оказалась пустой комнатой в тридцать квадратных футов, совершенно голой – в ней не было даже табуретки. Пол был цементный, грубо оштукатуренные стены выкрашены серой краской. Вдоль стен, на высоте в половину человеческого роста, шла коричневая деревянная планка дюймов в восемь шириною, в которую через разные промежутки были вделаны газовые рожки, краны, подающие сжатый воздух, и подводки для тока высокого напряжения. Была тут еще глубокая раковина с двумя кранами. Для исследователя, собирающегося ставить опыт, это помещение не оставляло желать ничего лучшего, но являлось суровым укором для человека, пришедшего сюда без определенной цели.

Эрик огляделся, тщательно осмотрел все приспособления, но факт оставался фактом – он погиб. Прежде чем начать какую-либо работу, надо было раздобыть рабочие столы, табуретки, письменный стол, самое необходимое лабораторное оборудование. Потом нужно достать разные инструменты и приборы. А с чего начинать, он не знал. Эрик сел на пыльный подоконник и закурил, чувствуя себя незваным пришельцем, присвоившим чужие права. Он вышел, не осмеливаясь оглянуться на вызывающе пустую комнату. Идя по коридору, он молился, чтобы только не встретить Хэвиленда. Он казался себе таким ничтожным и беспомощным.

На лекциях ему постоянно внушали, что целью всякого физического опыта является измерение и выражение результатов в соответствующих величинах: если измеряется масса каких-либо частиц – то в граммах, если температура раскаленной докрасна проволоки – то в градусах Цельсия. Кроме того, он знал еще, что каждый опыт имеет три стадии: проектирование прибора, позволяющего произвести нужные измерения, тщательное конструирование этого прибора и затем самый процесс измерения.

Эрик обладал достаточными знаниями, чтобы понимать, что первая стадия – проектирование прибора для опыта – является настоящей творческой работой и что для этого требуются не только основательные теоретические знания, но и опыт инженера-конструктора. Более того, необходимо иметь представление обо всех механических и электрических приспособлениях, которыми пользуются другие экспериментаторы. Хэвиленд, конечно, отвечал всем этим требованиям, и Эрик знал, что пройдет еще немало времени, прежде чем он сможет стать ему по-настоящему полезным. Эрик сознавал это и прежде, но до сих пор относился к этому довольно спокойно, как, например, к тому, что рост его не достигал шести футов. Но сейчас его стало мучить сознание собственной неподготовленности, он злился на свою неполноценность, она казалась ему просто позорной.

Его учили, что современная физика имеет дело с мельчайшими частицами материи; чтобы избежать ошибок и влияния на результаты посторонних факторов, почти все опыты необходимо производить в вакууме. Значит, он должен научиться сооружать из стекла и металла вакуумные камеры, куда потом будет помещена аппаратура, и системы насосов для создания вакуума. Необходимо также иметь приборы, измеряющие давление, чтобы контролировать образование вакуума, и особые электрические приспособления, чтобы управлять приборами, установленными внутри камеры. Таким образом, вторая стадия постановки опыта – изготовление и сборка аппаратуры – требовала знания трех профессий: стеклодува, механика и электротехника. Даже в том случае, если бы он делал только чертежи, а всю техническую работу поручил мастерам-специалистам, ему все равно пришлось бы овладеть этими профессиями, ибо он никогда не сумел бы спроектировать практически применимый аппарат, не зная технических возможностей каждого ремесла.

Итак, для того чтобы стать полезным Хэвиленду и приступить к научной работе, он должен овладеть тремя техническими специальностями, необходимыми каждому физику-исследователю.

С тех пор, что бы он ни делал, перед его глазами неотступно стоял образ Хэвиленда. Хэвиленд наблюдал за его работой и каждую минуту должен был убеждаться в том, какой дельный человек этот Эрик Горин.

Прежде всего Эрик решил овладеть ремеслом стеклодува. Для начала он поставил в лаборатории стол, табурет, добыл паяльную лампу, печатное руководство и кучу пирексовых трубок разного диаметра. Это скудное оборудование едва заняло один угол просторной комнаты. Эрик мог работать только по вечерам, так как дни его были загружены преподаванием, слушанием лекций и, главное, подготовкой к экзаменам на получение докторской степени. Он напрягал все силы, потому что над рабочим столом всегда маячило неотступно следившее за ним лицо Хэвиленда.

Ему не раз приходилось наблюдать, как работают стеклодувы, и он имел некоторое представление о том, что надо делать; к тому же руководство было составлено очень вразумительно. Сначала все его попытки были чрезвычайно неуклюжи, но вскоре он наловчился запаивать концы трубок и конусов, делать тройники и колена и, наконец, мог уже почти автоматически регулировать пламя паяльной лампы и обращался с 3-миллиметровыми трубками так же уверенно, как и с толстостенными, широкими 55-миллиметровыми. Спайка его была груба и шероховата, но вполне удовлетворительна. Он вызывающе предлагал образу Хэвиленда покритиковать его работу. Лицо оставалось безучастным.

Эрик виделся с Сабиной только по субботам и воскресеньям. Они проводили время всегда одинаково: по субботам – кино, по воскресеньям – прогулка или какой-нибудь музей, потом обед где-нибудь в дешевом ресторанчике. Сабину очень беспокоили его руки – они постоянно были в ожогах.

При физическом факультете существовала большая мастерская с постоянным штатом из пяти квалифицированных механиков, имевших в своем распоряжении очень точные токарные, фрезерные и сверлильные станки. Механики занимались изготовлением тяжелых и сложных частей для приборов. Эта работа отнимала столько времени, что физики никогда не делали нужные детали собственноручно, а предпочитали отдавать их мастерам, чтобы иметь возможность заниматься другим делом. Но Эрик все-таки должен был уметь работать на станках.

Он отправился в мастерскую; один из механиков показал ему, с чего начать, дал несколько советов и предоставил его самому себе. Снова ему пришлось работать по вечерам, и снова дело шло у него довольно туго.

– Порою чувствуешь себя совершенным болваном, – жаловался он Сабине. – Без конца повторяешь одну и ту же ошибку. Резцы ломаются, точишь их, точишь, пока не стачиваешь совсем, потом приходится начинать все сначала. Кажется, что никогда в жизни ничему не научишься.

Эрик усвоил только самую элементарную слесарную технику и делал едва заметные успехи. Смазочное масло и металлическая пыль так въелись в его кожу, что узоры на мякоти пальцев стали отчетливо выделяться на черном фоне. Каждый раз, заслышав в холле шаги, он настораживался в надежде, что это Хэвиленд идет наконец к нему в лабораторию. Но Хэвиленд не приходил. Напряженное ожидание стало в конце концов раздражать Эрика, и ему было трудно заставить себя думать о чем-либо другом.

– Хоть бы знать, сколько еще Хэвиленд будет высиживать свою проклятую идею, – сказал он как-то Сабине. – Ей-Богу, он ведет себя так, словно у меня уйма времени впереди.

– Не понимаю, какое ты имеешь право сердиться, – возразила Сабина.

Они только что вышли из кино и теперь гуляли в сумерках по Бродвею. Идти домой было еще рано. Им негде было уединиться, и это являлось главной и неразрешимой проблемой, но они старались не говорить об этом, иначе им сразу же начинало казаться, что они обречены на вечные скитания по темным ночным улицам. У них не было другого крова, кроме холодного ночного неба.

Они гуляли по улицам целыми часами. Иногда, охваченные чувством одиночества, они присоединялись к толпе, слушающей разглагольствования какого-нибудь оратора о предстоящих выборах президента. Им была знакома каждая скамейка на Риверсайд-Драйв до 110-й улицы и все скамейки в Морнингсайд-парке.

– Ведь он с самого начала сказал тебе, как обстоит дело. К тому же ты сам к нему напросился. Он тебя не звал.

– Не будь такой чертовски рассудительной, Сабина, – сказал Эрик, поднимая воротник пальто. – Это ожидание меня скоро с ума сведет. Хочешь выпить кофе? Вон закусочная.

– Давай закажем оладьи.

– Ладно, одолжи мне доллар, и платить буду я.

– Не выдумывай, – сказала она. – Ты платил в кино, а я заплачу в ресторане.

5

По пятницам, в восемь часов вечера, в большом зале физического факультета происходили открытые семинары. Их посещал преподавательский состав физического факультета, аспиранты и ученые других специальностей, которых интересовала тема лекции. В конце ноября в главном коридоре и библиотеке появилось объявление о том, что в следующую пятницу доктор Энтони Хэвиленд прочтет доклад «О последних экспериментах в области ядерной физики».

– О чем он будет говорить? – спрашивали у Эрика.

– Откуда я знаю! – мрачно отвечал он. – Я даже забыл, как он выглядит.

Хэвиленд выглядел на трибуне очень эффектно. Высокий, стройный, со светлыми, гладко зачесанными волосами, он был безукоризненно элегантен. В нем чувствовалась властная уверенность, вскоре заставившая присутствующих прекратить всякие перешептыванья. Хэвиленд оглядел аудиторию и начал непринужденным, но деловитым тоном:

– В течение нескольких месяцев я пытался обобщить результаты многочисленных опытов по расщеплению атомного ядра и сделать соответствующие выводы. Но сегодня утром я получил из Англии письмо, в котором заключается ответ на все мои вопросы. В этом письме, автором которого является один из ассистентов профессора Кембриджского университета, доктора Чэдвика, описываются результаты опыта, недавно проведенного доктором Чэдвиком. Как вам, вероятно, известно, за последнее время был проделан ряд опытов по расщеплению атомного ядра посредством воздействия на него различных частиц. В некоторых случаях материя, подвергаемая действию этих частиц, в свою очередь начинает излучать энергию, и это новое излучение содержит неизвестную компоненту, которая обладает проницаемостью, превышающей все, с чем нам приходилось иметь дело до сих пор. Как мне сообщают, Чэдвику удалось доказать, что это новое излучение порождается совершенно новой частицей, которая является по меньшей мере необыкновенной. Чэдвик, открывший эту частицу, назвал ее «нейтроном». Масса этой частицы близка к массе протона и совершенно лишена электрического заряда. Нет сомнения, что эта частица ядерного происхождения. Я не вижу надобности говорить о том, какую огромную важность имеет это открытие.

Эрик слушал как зачарованный, испытывая такую гордость за своего наставника, словно Хэвиленд сам сделал это открытие, а не рассказывал о работе, проделанной другими. После доклада Хэвиленд на глазах у всей аудитории сделал ему знак подождать, пока присутствующие разойдутся.

– Ну, – спросил он, собирая свои бумаги, – научились вы чему-нибудь за это время?

– Надеюсь, что да.

– Отлично, – Хэвиленд взглянул на стенные часы. – Сейчас я должен бежать, меня ждут. В какие часы вы бываете в лаборатории по утрам?

– По-разному, – сказал Эрик. – Когда у меня занятия со студентами, я прихожу туда только во второй половине дня.

– Завтра у нас суббота, значит, вы можете быть там в девять часов. – Хэвиленд взглянул на него и улыбнулся. – Наконец-то мы примемся за работу!

6

На следующее утро Эрик явился в лабораторию, еле сдерживая радостное волнение. Хэвиленд был уже там. Усевшись на единственную табуретку, он набрасывал план комнаты и вычислял ее объем и площадь пола. При появлении Эрика он поднял глаза.

– Боюсь, что нам придется перебираться, – сказал он. – Для нас эта комната маловата. На одиннадцатом этаже пустует двойное помещение. Пойдемте посмотрим…

– План мой таков, – начал Хэвиленд, когда они вернулись в его кабинет. – Вы слышали, что я говорил вчера о нейтроне. Можно ручаться, что нейтрон представляет собой элементарную частицу, а не комбинацию двух частиц. Вероятно, он является одной из основных частей атомного ядра. Наша задача – исследовать некоторые его свойства.

– Насколько я понял, вы говорили, что Чэдвик измерил его массу и показал, что он не имеет электрического заряда. Какие же еще могут быть у него свойства?

– Разумеется, масса и заряд – важные свойства, но остается невыясненным еще один вопрос, имеющий огромное значение: каким образом нейтрон связан в ядре? Что его там держит? Очевидно, существует какой-то тип сил, о котором мы ровно ничего не знаем. Что скрепляет вместе частицы ядра? Каким законам подчиняются силы, действующие на нейтрон?

Эрик молчал. Он не имел ни малейшего представления, каким путем надо добиваться решения этих вопросов.

Хэвиленд засмеялся.

– Я и сам не знаю!

Дверь открылась, и в кабинет вошел Фокс. Он перевел взгляд с Хэвиленда на Эрика, и глаза его, казалось, посветлели.

– Ваш доклад был очень интересен, Тони, – сказал Фокс и, пройдя через комнату, стал смотреть в окно. – У вас есть какие-нибудь планы на этот счет?

– Да. Я только что собирался объяснить Горину, что хочу сделать нейтронный генератор, который дал бы значительно более интенсивное излучение нейтронов, чем то, что до сих пор удавалось получить из естественных радиоактивных веществ.

Фокс обернулся и с некоторым любопытством стал следить за Хэвилендом, который подошел к доске и принялся набрасывать чертеж; задуманного им прибора.

Этот прибор, объяснял он, создаст ускоренный поток ионов гелия, который будет ударяться о поверхность небольшого диска из бериллия. Он ткнул мелом в чертеж.

– Если ионы будут обладать должной энергией, мы получим пучок нейтронов, выходящих из этого отверстия в приборе.

Фокс помолчал, затем улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной.

– Чертеж довольно прост, но замысел ваш чертовски дерзок. Кто же будет все это делать?

– Я и Горин. Он хочет взять это темой для своей докторской диссертации.

– Понимаю. – Фокс покачал головой. – Но это слишком большая работа для двоих. – Он обернулся к Эрику. – Отдаете ли вы себе отчет, за что беретесь?

– Думаю, что да, – ответил Эрик.

– Сомневаюсь, – просто сказал Фокс. – Конечно, если работа пойдет успешно, вы сможете проделать ряд интересных и важных опытов. Но все же мне хочется предупредить вас, что это не такое дело, которое можно бросить на полпути.

– Вы как будто не очень в него верите, – сказал Хэвиленд, швырнув мел в ящик. – Надеюсь, вы не собираетесь нас отговаривать?

Фокс стоял неподвижно.

– Вопрос ребром, – задумчиво сказал он. – Кажется, мне действительно этого хочется. Да, признаюсь откровенно, я хочу вас отговорить!

Фокс взглянул на чертеж, изображенный на доске, и развел руками.

– При современном объеме знаний, конечно, стоит рискнуть. Ничего не могу возразить против этого. Нет, – сказал он, обращаясь к Хэвиленду. – Пожалуй, меня смущает другое. Может быть, даже – подбор людей.

Эрик вспыхнул.

– Конечно, это верно, что у меня нет никакого опыта, – сказал он. – Но мне думается, я уже доказал, что умею учиться. И если доктор Хэвиленд готов…

Фокс с удивлением посмотрел на Эрика.

– Но ведь это вовсе не к вам относится, – мягко сказал он. – Я нисколько не сомневаюсь, что вы всему научитесь, Горин.

– В таком случае, – сказал Хэвиленд, и Эрик заметил, что голос его звучит, напряженно, – вы имеете в виду меня?

– Видите ли, прежде всего, вы никогда еще не проводили исследований, рассчитанных на долгий срок. Упорства и настойчивости у вас хватало только на короткое время. Однажды вы взялись за проблему, требующую долгого труда, – и не выдержали. Может быть, у вас, Тони, как у физика, слишком большой выбор. Для ученого, который должен всегда стремиться к одной цели, это опасно.

– Вовсе нет, если в конце концов он останавливается на чем-то одном. Скорее это даже хорошо, когда у человека есть из чего выбрать. Если хотите, по-моему, это гораздо лучше, чем когда человек слишком поздно приходит к выводу, что упустил много возможностей.

Фокс некоторое время молча обдумывал слова Хэвиленда.

– Едва ли это может относиться ко мне, Тони, – сказал он. – Чью работу мы обсуждаем, вашу или мою? – добавил он со своей кривой усмешкой.

– Надо говорить либо о нас обоих, либо ни о ком, – ответил Хэвиленд, тоже улыбнувшись. – Ну, хорошо, вы опасаетесь, что у меня не хватит настойчивости для долгой работы, но я, как физик, убежден, что это исследование стоит любого труда и что мы с Горином доведем его до конца. Разумеется, мне будет трудно, но я уверен, что выдержу.

– Сейчас вы, может быть, и уверены в этом, я не отрицаю, но вдруг через три-четыре месяца что-нибудь другое покажется вам более привлекательным? Длительное напряжение – вот что меня пугает.

Фокс остановился. Он не мог выразиться яснее, потому что не решался спросить, знают ли они, к чему это в конце концов приведет. А так как он не мог рассказать им о мраке, царившем в его душе, разве можно требовать, чтобы они поняли то, что он на самом деле имел в виду? Фокс почувствовал, что поступает крайне несправедливо.

Замысел, безусловно, хорош, признался он себе. В нем есть простота и смелость, но он потребует неимоверной работы. Фокс не совсем понимал, к чему стремится в жизни Хэвиленд. Вот Горин – тот иной, но он слишком неопытен. Если бы они менялись местами, если бы Горин мог обладать знаниями и опытом Хэвиленда, а Хэвиленд – быть неофитом, то, пожалуй, еще можно было бы рассчитывать на успех предприятия. Но даже и в таком случае – чем бы все это кончилось?

– Раньше прокаженным подвешивали колокольчики, – мрачно сказал он, – и это было очень мудро. Нет, – добавил он решительно, – я больше ни за что на свете не стану вас отговаривать. Если вы сумеете довести работу до конца, то сделаете большое дело. Рано или поздно кому-то пришлось бы за нее взяться – так почему же не вам?

После его ухода воцарилось молчание; Хэвиленд подошел к окну и стал рассматривать крыши университетского городка.

Потом он взглянул на Эрика.

– Когда я был его ассистентом, однажды я сделал большую глупость. Он хотел проделать один опыт по рассеиванию лучей, а я… я бросил его на середине работы. Я увлекся посторонними вещами, – неопределенно пояснил он. – Просто был еще молод и глуп, а Фокс уже отошел тогда от исследовательской работы, и когда нужно было дать мне хорошую взбучку, его возле меня не оказалось. Но он запомнил это.

– Все-таки он замечательный человек, – сказал Эрик.

Хэвиленд криво усмехнулся.

– Если вы хотите, чтобы и он считал вас замечательным, возьмитесь за опыт и добейтесь удачных результатов.

– Несмотря на то, что он ставит на провал?

– Он охотно потеряет ставку. – Хэвиленд улыбнулся и, отвернувшись, сжал кулаки. – Черт возьми, опыт непременно должен удаться! На этот раз я ставлю против Фокса, вот и все! – Он оглянулся на Эрика, думая уже только о деле. – Давайте начинать. У меня нет времени разрабатывать детали конструкции. Вы должны пойти в библиотеку и просмотреть все работы Кокрофта и Уолтона. Прочтите их повнимательнее и выясните, какими способами они получают нужное напряжение – фокусируют пучок, а также – чего следует избегать. Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы, мы обсудим их, когда вы кончите.

Эрик вышел из кабинета в таком восторге, что ему хотелось беспричинно смеяться. Он уже не помнил ни гнетущего разговора с Фоксом, ни зловещих предсказаний, прозвучавших в его словах. Эрик был так опьянен радостью, что, когда он пришел в библиотеку и сел за доклады, о которых говорил Хэвиленд, ему пришлось несколько раз перечитать первые абзацы. Постепенно он начал убеждаться, что не только волнение мешает ему понимать прочитанное.

Через полчаса Эрик впал в полное отчаяние. Он несколько раз перечитал первый доклад с начала до конца, стараясь как можно лучше вникнуть в его смысл, и с каждым разом уныние его все возрастало.

«Сукин сын этот Хэвиленд! – бранился про себя Эрик. – Легкомысленный выродок! Безответственный болтун! Садист!» Эрику не хватало слов, чтобы излить свою ярость. Как можно было так беззаботно болтать об одной из сложнейших конструкций, какие когда-либо приходилось видеть Эрику, – об аппарате, сооружение которого требует всеобъемлющих знаний! Миллион вольт, выпрямители в восемь футов длиной, тысяча разных регуляторов! Аппарат, изображенный на снимке, лежавшем перед его глазами, напоминал голливудскую декорацию для фильма о сумасшедшем изобретателе – для него потребуется целый зал.

Эрик закурил сигарету и уныло подошел к окну. Вот к чему привели все эти хвастливые речи. Теперь ему было ясно, что он свалял порядочного дурака, позволив поставить себя в такое положение, и будет совершенным идиотом, если сейчас же, пока еще есть возможность, не откажется от этой работы.

Однако он решил не ходить к Хэвиленду, пока не выучит докладов наизусть. Если уж спорить, так со знанием дела. Эрик снова принялся за чтение. Он проверял каждую ссылку и откапывал все новые данные. К трем часам у него вышли все сигареты, а занимать уже было неловко. О еде он забыл. Усталый, измученный и отупевший, с ощущением, что веки у него распухли и глаза стали как блюдца, он, наконец, собрал свои записи и пошел в кабинет Хэвиленда.

– Что-то быстро, – заметил Хэвиленд. – Так скоро запутались?

Эрик сел и молча взял сигарету из лежавшей на столе пачки.

– Я не запутался, – уныло сказал он. – Я во всем разобрался.

– Как, вы успели разобраться в конструкции и работе прибора?

Эрик чувствовал себя настолько отупевшим, что не мог даже говорить. Он молча кивнул. Хэвиленд проэкзаменовал его, засыпав вопросами, и Эрик толково отвечал на них, хотя в горле у него как будто что-то застряло.

– Я просто поражен, – сказал Хэвиленд. – Вы усвоили все это очень быстро.

Эрик покачал головой.

– Послушайте, – сказал он, – сколько времени вам потребуется, чтобы соорудить эту штуку?

– Вероятно, месяцев шесть, а может быть, и год. Возможно, немножко больше или меньше.

– Черт его знает, – сказал Эрик. – У меня, конечно, нет никакого опыта, но чего стоит одна система включения, все эти конденсаторы – ведь миллион вольт, подумайте! Знаете, по-моему в словах Фокса было немало истины.

– Погодите, погодите, – прервал его Хэвиленд. – Вы разобрались в деталях и упустили главное. Мы будем работать с гелием, а не с водородом, как Кокрофт и Уолтон. У ядра гелия масса в четыре раза больше, а заряд – вдвое. Нам не понадобится миллиона вольт. Возможно, нам хватит и четверти.

– Это другое дело. – На лице Эрика появилась слабая улыбка. – Но все-таки это только электрическая система. А ведь…

– Знаете что, – сказал Хэвиленд, – если вы чувствуете, что для вас это слишком трудно, будьте любезны, скажите мне прямо. Я подыщу кого-нибудь другого, кто возьмется за работу, не падая духом. Это надо делать быстро – либо уже не браться совсем.

Эрик не ожидал от него такой прямоты. Но сейчас можно было разговаривать только откровенно, и оба это понимали.

– Ладно, – сказал Эрик, – можете на меня положиться. Если я заколебался, так… ну, видите ли, я просто с утра ничего не ел.

Хэвиленд испытующе поглядел на Эрика и решил удовлетвориться этим объяснением. Он подошел к столу.

– Тут у меня есть кое-какие заметки, которые вам следует прочесть. – Он взял два объемистых блокнота и бросил их на стол. Десятифунтовая масса тяжело хлопнулась о доску стола. – В понедельник начнем проектировать детали. Вы умеете обращаться с чертежной доской и готовальней?

– Нет, – сказал Эрик, все еще чувствуя комок в горле.

– Найдите какого-нибудь студента с инженерного факультета, и пусть он вас до понедельника научит.

Эрик молча снес книги в ассистентскую, взял пальто, шляпу и, словно в каком-то тумане, вышел на улицу. Как было бы хорошо, думал он, если бы Хэвиленд завтра попал под машину; тогда бы никто не узнал, каким дураком оказался Эрик, взвалив на себя непосильную работу. Он сознавал, что пошел на это против воли, только из упрямства, и от этого сознания у него появилось отвратительное чувство беспомощности. Когда же он, наконец, повзрослеет?

7

В этот вечер Сабина сразу обратила внимание на его вытянутое лицо. Эрик зашел за нею в магазин. Он опоздал, поток служащих давно уже вылился из широких дверей и исчез в метро, а Сабина все стояла одна на пустынном сером тротуаре в полутьме ранних зимних сумерек. Был субботний вечер, и в этот час только колючий ветер гулял по широким безлюдным тротуарам. Эрик подошел прямо к ней, сгибаясь от ветра. Поцеловав девушку в холодную щеку, он тотчас же взял ее под руку и повел через улицу к дешевому китайскому ресторану, где они обычно закусывали. Но Сабина, шагая рядом, не спускала взгляда с его лица.

– Что с тобой, Эрик?

– Ничего. Должно быть, я просто голоден.

– Раньше ты никогда так не выглядел, когда бывал голоден. Что-нибудь случилось в университете?

– Ровно ничего, – медленно ответил Эрик, пристально глядя вслед прогромыхавшему мимо трамваю.

В ресторане было пусто. Здесь всегда бывало оживленно только во время завтрака. К обеду зал почти целиком погружался в темноту и стулья ставились вверх ножками на пустые столики. В глубине зала, в полном мраке, казалось, витали призраки шумных посетителей, один раз в жизни случайно забежавших сюда перекусить и со смехом болтавших об ужасной толкотне в магазинах. Даже в меню все еще стояли названия блюд для завтрака, по сорок пять центов каждое.

Пока они заказывали обед, Сабина молчала, но Эрик знал, что она ждет.

– Пожалуйста, не смотри на меня так, – сказал он. – Я ничего от тебя не скрываю.

– Я же молчу.

– Но я знаю это твое выражение. Дело в том, что Хэвиленд наконец собрался приступить к опытам.

– И… О, не говори мне, что он не хочет с тобой работать!

– Нет, он как раз хочет со мной работать. Не в том суть. Только он выбрал самое что ни на есть сложное дело.

– Но если оно удастся, это будет, наверное, что-то очень важное?

– Конечно. Важнее всех других исследований, которые у нас ведутся.

– Но ведь это чудесно!

– Да, но сколько такой опыт потребует времени!

– Времени? Неужели тебя это беспокоит?

– Конечно. Ведь я же не на постоянной работе, мой контракт скоро кончится. Да и что будет с нами? Сколько еще нам придется ждать?

Она помолчала.

– Знаешь, Эрик, раньше, когда мы с тобой только что познакомились, тебя такие вещи не испугали бы. Не будь меня, ты бы вовсе не стал волноваться по такому поводу.

– Ничего подобного, – быстро ответил Эрик, внезапно почувствовав себя виноватым. – Это неправда.

– Это правда, – ответила она.

– Ты тут ни при чем. Разве ты виновата, что я в тебя влюбился?

– Это не шутки, Эрик. Наверное, это и есть то, что имел в виду Фокс тогда вечером, на Риверсайд-Драйв.

– К черту Фокса. На что ты намекаешь, Сабина? Может быть, ты хочешь поступить со мной так же, как с О'Хэйром? Может, ты меня так жалеешь, что хочешь бросить именно сейчас, когда я, можно сказать, только начал выходить на большую дорогу?

Она вскинула на него глаза; лицо ее побелело.

– Как ты можешь говорить такие чудовищные глупости!

Он стукнул кулаком по столу, охваченный презрением к самому себе.

– Я просто паршивый дурак в паршивом настроении. Не сердись на меня, дорогая. Ударь меня по щеке, и нам обоим станет легче.

Она поглядела на него долгим взглядом и стала есть суп.

– Я не сержусь, – мягко сказала она. – Но мне и не до смеха… Ничего смешного в этом нет. Я сказала правду… тебе было бы гораздо лучше без меня.

– Я даже не стану отвечать на это, – отмахнулся он. И, наверное, не смог бы ответить. Это было очень нелегко.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

1

Как только началась настоящая работа, Эрик воспрянул духом – он убедился, что вполне справляется с первым конкретным заданием, возложенным на него Хэвилендом. Задание было несложное – сделать чертеж предохранительной коробки для детекторной сети, и Эрику вдруг стало ясно, что сооружение прибора сводится к целому ряду довольно простых операций, подобно тому как план путешествия по всему континенту, через горы, долины, реки, леса и города, можно свести к небольшому краткому расписанию – столько-то миль в день по таким-то дорогам.

Первая стадия работы над опытом заключалась в проектировании аппаратуры. Когда эскизные чертежи составных частей прибора потребовалось переводить в рабочие, Эрик и тут оказался полезным помощником Хэвиленду. Прежде всего они взялись за камеру, в которой газ гелий должен был превращаться в альфа-частицы. Для этого требовалась особая система подачи электрического тока, и Хэвиленд поручил это Эрику. Сам он сделал чертеж основной камеры, длиною в несколько футов, где движение альфа-частиц должно было быть доведено до огромной скорости. В этой большой камере помещались ускоряющие электроды и система мишеней, которые должны были подвергаться бомбардировке альфа-частицами. Хэвиленд поручил Эрику перевести эскизные чертежи в тушь и снабдить их объяснениями, чтобы передать затем механикам. Они вместе разработали систему подачи тока высокого напряжения, доходящего до полумиллиона вольт.

Неожиданно для себя Эрик обнаружил, что обладает порядочными знаниями и не лишен изобретательности. Сам того не подозревая, он додумался до решения целого ряда специфических проблем. Когда Хэвиленд впервые согласился с одним его незначительным предложением, гордости Эрика не было границ, и с тех пор он стал вносить одно предложение за другим. Некоторые из них были довольно удачны, другие – приемлемы, остальные – просто беспомощны, зато стена сомнений и неуверенности была, наконец, сломлена.

Сабина часто не могла удержаться от смеха, глядя на происшедшую в нем перемену. Однажды они снова сидели в пустом китайском ресторане напротив магазина Мэйси.

– Всего три недели назад ты ронял в суп слезы, – сказала она.

– Не говори об этом. – Он наклонился и накрыл ладонью ее руку. – Не хочу даже вспоминать. Надеюсь, что это больше никогда не повторится.

– Еще как повторится. Ты сам прекрасно это знаешь.

– Черт возьми, может, ты и права. Но знаешь, что бы ни случилось, что бы я ни говорил, никогда не сердись на меня. Думай в таких случаях о том, каким я бываю обаятельным. Ведь должно же у меня быть какое-то обаяние.

– Вот еще! – засмеялась она. – Но если Хэвиленд тебя терпит, то и я как-нибудь вытерплю. Он так же гордится тобой, как и я? – В глазах ее была нежность.

– Хэвиленд? – Эрик махнул рукой. – Он не в счет. Знаешь, его так легко поразить.

– Ну, конечно! – улыбнулась она. – Какой он из себя? Ты мне когда-нибудь его покажешь?

Эрик пожал плечами.

– Я не знаю, как он выглядит вне лаборатории.

– Все, о чем мы мечтаем, зависит от него; ты мог бы и поинтересоваться.

– Видишь ли, – сказал Эрик, – я ему помогаю каждую свободную минуту, когда я не занят на лекциях. А по вечерам и в нерабочие дни пусть уж он сам о себе заботится.

Эрик не знал, что от того, как проводит Хэвиленд свои вечера и нерабочие дни, может зависеть его собственная судьба.

Однажды вечером, после того как они с Хэвилендом целый день безрезультатно бились над проектом конденсатора, Эрику вдруг пришло в голову решение этой проблемы. Оно показалось ему совершенно замечательным по своей простоте, и он бросился было звонить Хэвиленду, но тут же почувствовал, что этого мало. Ему так хотелось своими глазами увидеть на лице Хэвиленда восхищение, что, повинуясь неудержимому порыву, он накинул пальто и вышел из дому.

Эрик знал, где живет Хэвиленд, но никогда еще у него не был. Он торопливо зашагал навстречу речному ветру, дувшему, словно по трубе, вдоль Клермонт-авеню. Швейцар в подъезде большого многоквартирного дома сказал, что мистер Хэвиленд у себя, а лифтер, ни слова не говоря, поднял его на лифте. Эрик наспех придумывал извинения за неожиданный визит в такой час, но все оправдания сводились к тому, что его осенила замечательная мысль.

Он позвонил; за дверью долго стояла мертвая тишина, и Эрик, думая, что швейцар ошибся, уже собрался уходить. Он был разочарован и в то же время испытывал облегчение. В последний момент, когда Эрик решил уже больше не ждать, Хэвиленд вдруг открыл дверь. Вместо свитера и серых фланелевых штанов, в которых Эрик привык видеть его в лаборатории, на нем были элегантные брюки от вечернего костюма, а из-под наброшенной на плечи домашней бархатной куртки виднелась белая крахмальная рубашка. И в этом костюме, ясно говорившем о том, как Хэвиленд собирался провести вечер, он показался Эрику таким чужим и далеким, что все приготовленные слова сразу стали лишними. Эрик стоял с несчастным видом и недоумевал про себя, почему вдруг он решил, что проблема конденсатора так уж важна.

– Хэлло, Горин, – с некоторым беспокойством сказал Хэвиленд. – В лаборатории что-нибудь случилось?..

– Нет, что вы, ровно ничего. Я просто решил зайти… Я… я придумал удачное решение насчет конденсатора. Но это не к спеху.

– Конденсатора? Какого конденсатора?

– Да того самого, емкостью в двести микрофарад. Помните?

– А-а!.. – Лицо Хэвиленда слегка прояснилось, но не от облегчения, а потому, что он вспомнил. Он оглянулся назад и, отступая в сторону, распахнул дверь. – Входите, Горин. Я просто растерялся от неожиданности.

– Мне следовало бы позвонить вам по телефону, – пробормотал Эрик, не двигаясь с места. Ему не хотелось входить, но он не мог придумать, как выпутаться из неловкого положения. – Не знаю, почему это не пришло мне в голову. Я просто шел мимо.

– Ну и прекрасно, – любезно, но явно рассеянно отозвался Хэвиленд. – Входите же.

Они вошли в большую гостиную, освещенную высоким торшером. Из радиоприемника неслись тихие звуки танцевальной музыки, а в кресле, подобрав под себя ноги, сидела красивая белокурая молодая женщина в вечернем платье. Эрик остановился посреди комнаты, не зная, куда деваться.

– Добрый вечер, миссис Питерс, – сказал он. – Вряд ли вы меня помните. Меня зовут Эрик Горин.

Она чуть-чуть улыбнулась и спустила ноги на пол. У нее был серьезный, грустно-озабоченный вид.

– Конечно, я помню вас, мистер Горин. Мы познакомились в кабинете у Тони. Садитесь. Хотите чего-нибудь выпить?

– Я… – Эрик оглянулся. Хэвиленд наливал виски в высокий бокал. – Нет, спасибо, не хочется.

Эрик не сводил глаз с Хэвиленда; тот подошел и, сев напротив него, знаком показал ему на кресло.

Снова наступила пауза.

– Может быть, все-таки выпьете? – сказал Хэвиленд.

– О нет, спасибо. – Эрик взглянул на миссис Питерс. Она перебирала пальцами лежавший у нее на коленях носовой платок и с таким интересом разглядывала вышивку, словно видела ее в первый раз. – Понимаете, – быстро заговорил Эрик, оборачиваясь к Хэвиленду, – я все время думал об этом конденсаторе, и мне пришла на ум одна идея: мы можем поместить его так, как вы хотите, и в то же время избежать замыкания.

Хэвиленд медленно поднял глаза, но ничего не сказал.

– Мы все время, – говорил Эрик, отчаянно стараясь восстановить логический ход мыслей, казавшийся ему раньше таким убедительным, – мы все время думали о том, как бы удержать конденсатор на весу, над полом, и ничего не могли придумать. Мне вдруг пришло в голову, что мы можем подвесить его к потолку. Весь прибор.

– К потолку? – повторил Хэвиленд.

Видимо обдумывая это предложение, он молча потягивал из стакана виски.

– Что ж, это неплохая идея, – сказал он наконец. – На первый взгляд она кажется довольно удачной.

– Да, – сказал Эрик, недоумевая, почему его великолепный план оказался вдруг таким жалким. «Слишком кратко объяснил, – подумал он. – Впрочем, Хэвиленд за свою жизнь разрешил, наверное, миллионы таких проблем».

– Вот что мы с вами сделаем, – сказал Хэвиленд. – Утром мы начертим все это на бумаге и посмотрим, как оно получится.

Эрик встал и взглянул на него с благодарностью.

– Я рад, что вам понравилась эта мысль.

– Мысль в самом деле отличная. – Хэвиленд тоже поднялся, улыбаясь. – По-видимому, вы нашли решение вопроса.

– Спокойной ночи, миссис Питерс, – сказал Эрик. Он почти забыл о ней.

– О!.. – Она подняла глаза и приветливо улыбнулась. – До свидания, мистер Горин.

У двери Эрик обернулся к Хэвиленду и сказал:

– Послушайте, я страшный идиот. Надо было позвонить по телефону.

– Вздор. Перестаньте об этом думать. Я рад, что вы заглянули, и, пожалуйста, заходите когда угодно. А с конденсатором это вы здорово придумали, просто здорово.

Эрик покраснел и, широко улыбаясь, махнул рукой.

– Черт с ним, поговорим об этом завтра утром. Но вам действительно это понравилось? – почти с мольбой спросил он еще раз.

– Очень, – любезно заверил его Хэвиленд, прикрывая дверь.

– Ладно. – Эрик глубоко вздохнул и, выпрямившись, нажал кнопку вызова на дверце лифта. Он выглядел уже гораздо увереннее. – Не провожайте меня. Спокойной ночи.

Хэвиленд улыбнулся.

– Спокойной ночи. До завтра.

2

Хэвиленд закрыл дверь. Когда он вернулся в гостиную, Лили сидела не шевелясь, и тишину нарушала только приглушенная музыка радио.

– Никак не приду в себя, – сказала она. – О, Тони, как мог швейцар впустить его без предупреждения?

– Бедный мальчик, он смутился еще больше, чем мы.

Лили вдруг начала смеяться.

– Если он будет прибегать сюда каждый раз, когда его осенит блестящая мысль, нам придется устраиваться иначе.

– Мысль была далеко не блестящая, – ответил Тони, стоя возле радиоприемника. – Ничего из этого не выйдет, потому что он хочет подвесить к потолку четверть тонны. Это невозможно из-за вибрации.

– Ах, бедняга! И вы уверяли его, что это хорошо, только чтобы поскорее от него отделаться? Мне жаль его.

Тони окинул ее долгим испытующим взглядом и, грустно улыбнувшись, покачал головой.

– Вы не понимаете, Лили. Если б я в вашем присутствии сказал, что его идея никуда не годится, он бы просто умер.

– При чем тут я?

– Потому что вы оказались здесь, вот и все. И потому, что хотя вы ничего и не поняли бы из нашего разговора, но в ваших глазах я был бы совершенно прав, а он, наоборот, кругом неправ. Лучше уж я скажу ему об этом завтра утром.

– Приятно видеть в вас такую деликатность. Может быть, когда-нибудь вы проявите ее и ко мне.

Он пристально посмотрел на нее.

– Если это когда-нибудь случится. Лили, тогда – да поможет мне Бог. Но для женщины, у которой существует полное взаимопонимание с мужем, вы вели себя слишком нервно, когда услышали звонок. Ведь Дональд в Вашингтоне, не правда ли?

– Да, конечно, но… – Лили поднялась с кресла. – В конце концов, он никогда не говорил мне: «Знаешь, дорогая, я так рад, что ты бываешь всюду с Тони Хэвилендом и что у тебя с ним роман!» Он понимает, что я его не люблю. Должно быть, он догадывается, что у меня кто-то есть, но не знает, что это вы. Да и откуда ему знать? – Она обернулась к Хэвиленду, и в ее улыбке появилось что-то грустно-ироническое. Сейчас она казалась очень искренней и беззащитной. – Кроме того, есть же у меня своя гордость. Я, как дура, всячески добиваюсь вашей любви, а вы не обращаете на меня никакого внимания! – Она криво усмехнулась. – Мне всегда не везло.

Тони не спускал с нее внимательного взгляда. Он боролся с желанием произнести ее имя, броситься к ней и сжать в объятиях с такой страстью, какую никогда не позволял себе выказывать перед нею, но он заставил себя отвернуться.

– Не везло? Не знаю, можно ли тут говорить о везении, – медленно произнес он. – Когда мы с вами познакомились, вам было шестнадцать лет, а мне двадцать. Вы были влюблены в Бобби… Бобби Грэвса. Помните?

– О, Бобби… – небрежно сказала Лили.

– Вот именно «О, Бобби!» – сказал он. – Тем не менее вы были в него влюблены. До каких пор, Лили?

– Ах, да не помню я, – сказала она раздраженно.

– Пока на следующее лето не появился высокий брюнет из Калифорнии.

– Вовсе нет, из Портленда, штат Орегон.

– Ну, значит, из Орегона. Это дела не меняет. – Он повернулся к ней. – А это увлечение почему кончилось, Лили?

Она отмахнулась.

– Ну разве я могу помнить? И мне все это теперь безразлично.

– Мне тоже. Дело не в этом. Я уехал за границу, потом поступил в Гарвард, но до меня постоянно доходили слухи – Лили бегает за Томми, или за Джо, или за Картером… бог его знает, сколько их у вас было. И все же я никогда не слышал, чтоб над этим смеялись. Может быть, потому, что вы так очаровательны…

– Вот видите, об этом я и говорю. Если вы ненароком скажете что-нибудь приятное, то делаете это всегда так небрежно, так случайно…

– То, что я назвал вас очаровательной? Это не случайные слова. – Он посмотрел на нее, сохраняя внешнее спокойствие. – Это мое глубокое убеждение. Вы самая очаровательная женщина, какую я только знаю.

Она опустилась на колени возле него и протянула к нему руку.

– Тогда почему же, почему вы так себя ведете со мной? Если это правда, почему же вы говорите со мной, словно с какой-то статуей? Тони… – Она испытующе поглядела на него. – Вы это делаете нарочно?

Он с деланной небрежностью взял ее протянутую руку.

– Вы отвлекаетесь от сути. Лили. Я напомнил вам об этих молодых людях и спросил, почему так быстро проходили все ваши увлечения. Вы никогда над этим не задумывались?

– Я даже не понимаю, о чем вы говорите, – сказала она. – Я знаю одно: к нам с вами это не имеет отношения.

– Имеет, Лили. Я стараюсь вам доказать, что вы никогда не могли полюбить человека, который влюблялся в вас. Или, как только они начинали в вас влюбляться, вы теряли к ним всякий интерес. Из этого следует, что любить вас не стоит.

Она недоверчиво поглядела на него.

– Вы хотите сказать, что я – femme fatale?[1] – Она засмеялась почти с облегчением. – За всю мою жизнь я ни на секунду не была счастлива в любви.

– Что ж, это должно было вам подсказать, что в вашей жизни не все правильно. Любовь должна быть счастьем для людей.

Лили медленно покачала головой.

– Я об этом слышала и читала, но это бывает в сказках, у пчел и у цветов. Любовь – это мука.

– Вы неправы. Лили. Это бывает не только в сказках.

Она не сводила с него больших печальных глаз.

– Но для меня это недоступно? – спросила она спустя некоторое время. – Ну, скажите, разве это не парадокс? – настаивала она. – Если я действительно такая и вы это знаете, что же вас может во мне привлекать? Почему я для вас вообще существую?

Он поднялся с дивана, охваченный тайным страданием.

– Не знаю. Может, во мне самом есть какой-то вывих, который заставляет находить в этом что-то привлекательное.

С самого начала Тони был с нею осторожен. Все эти годы, с тех пор как он впервые ее увидел, он знал, что любить эту девушку – несчастье. Он начал интересоваться ею перед своим последним отъездом за границу. С тех пор как Дональд Питерс и Джек Хэвиленд стали компаньонами. Тони несколько раз встречался с Лили в доме брата. Лили превратилась в очаровательную женщину. Она была вся в бледно-золотистых тонах, с томной улыбкой и таким взглядом, словно знала, что все ее тайны известны, но она – в милосердных руках. В Париже Хэвиленд снова встретился с нею, но роман начался только прошлой осенью, когда он вернулся на родину.

Этот роман продолжался и сейчас, спустя полгода. Для него было пыткой сознавать, что она несчастна, но он знал, что не в его силах облегчить ее горе. Он знал, что если однажды поддастся обуревавшим его порывам, то в ее глазах исчезнет печаль, но исчезнет также и любовь.

Хэвиленд уже утратил способность непосредственно воспринимать происходящее, и, глядя на Лили, он видел за ее спиною образ Фокса, наблюдающего за ними усталым взглядом, точно ему наперед была известна неизбежная развязка и он терпеливо ждал, пока они к ней придут.

«Конечно, – говорил взгляд Фокса, – вы сами знаете, Тони, что не сможете долго выдержать. У вас никогда не хватало сил для длительного напряжения».

Тони прошел через комнату и выключил радио.

– Пора идти, – отрывисто сказал он. – Пойду надену смокинг.

– Давайте посидим еще немножко, – попросила Лили. – Обещаю, что не буду вас ни о чем спрашивать.

– Нет. – Он обернулся и вежливо добавил: – Разумеется, если вы устали, я отвезу вас домой.

Ее лицо побледнело, и он почувствовал, что в эту минуту она его ненавидит.

– Вы очень деликатны, Тони, – сказала она с легкой иронией. – Но не беспокойтесь, я как-нибудь выдержу. Могу ли я, в виде особой милости, идти сегодня с вами рядом или должна, как всегда, тащиться на два шага позади?

Он молча вышел в соседнюю комнату и стал надевать смокинг.

– Простите меня. Тони. Я не хотела вас обидеть, – робко и униженно сказала она, стоя перед закрытой дверью. Он ничего не ответил.

На следующее утро Тони Хэвиленд пришел в лабораторию, все еще не отделавшись от того тяжелого, гнетущего чувства, которое он всегда ощущал после вечера, проведенного с Лили. Только увидя Эрика за чертежной доской, он спохватился, что совсем забыл о его вчерашнем вторжении.

– Вы делаете чертеж конденсатора? – медленно спросил Хэвиленд.

Эрик поднял глаза и сдвинул брови – увлекшись работой, он не сразу сообразил, о чем его спрашивают.

– Какого конденсатора? Ах, да!.. Нет, – сказал он, снова принимаясь чертить. – Этот план никуда не годится. Четверть тонны все-таки. Вибрация будет нам очень мешать. Мы придумаем что-нибудь другое.

Хэвиленд с минуту молча смотрел на него, потом повесил пальто и шляпу.

– Наверняка придумаем, – тихо сказал он. – Я в этом не сомневаюсь.

3

По мере того как проектирование прибора подвигалось вперед, Эрик все больше и больше увязал в бесконечном количестве деталей. Когда пришло время вычерчивать вакуумную систему, Эрик дошел до такого состояния, что мог выполнять только мелкую техническую работу по точным указаниям Хэвиленда; но если Хэвиленд и заметил, что Эрик ходит как в тумане, он ни разу не выказал ему своего недовольства.

Через две недели после Нового года первая стадия работы была закончена.

– Ну вот, теперь весь наш прибор на бумаге, – сказал Хэвиленд. Последние месяцы они беспрерывно вычисляли, чертили, подчищали чертежи и снова чертили. – Выглядит он красиво, но построим мы с вами что-нибудь совершенно на него непохожее.

– Что вы хотите сказать? – спросил Эрик.

Хэвиленд усмехнулся.

– Когда приступаешь к сооружению прибора, выясняется, что упущено множество важных вещей. Почти все приходится переделывать. Тем не менее начинать надо, имея на руках какой-то план.

Мастерская могла приступить к изготовлению деталей для прибора не раньше, чем через месяц. Эрик воспользовался этим, чтобы на время отвлечься от проектов и заняться подготовкой к аспирантским экзаменам. Он понимал, что должен выдержать их отлично. Если оценки будут только удовлетворительные, ему, конечно, разрешат закончить докторскую диссертацию, но никто не станет заботиться о его дальнейшей судьбе. А при нынешней безработице даже педагогу или научному работнику очень трудно устроиться на службу и подавляющее большинство физиков не находит себе применения.

Экзамены начались на первой неделе марта, и тут вдруг оказалось, что, кроме него, экзаменующихся нет и брать эту крепость придется ему одному. Каждое испытание занимало целый день. В этом году весна наступила рано, воздух был напоен ласковым туманным теплом. Ежедневно в течение целой недели его с утра усаживали в комнату, давали длинный список вопросов и такое количество бумаги, что ее хватило бы на несколько объемистых монографий, и оставляли одного. Он писал, пока у него не отнималась рука, потом отдыхал, стоя у окна и глядя на свободных людей, которые беззаботно разгуливали по улицам университетского городка и дышали весенним воздухом. Чудесная погода за окном постоянно отвлекала его внимание и напоминала о том, что в жизни есть и другие, гораздо более легкие пути.

Каждый вечер, уходя домой, он заглядывал в тихую, пустую лабораторию Хэвиленда. Трудно было определить на глаз, какая новая деталь появилась в тот или иной день, но как только Эрик входил в помещение и включал свет, его тотчас же охватывало тревожное ощущение каких-то перемен, происшедших в его отсутствие. Эрик воспринимал это как немой упрек. Он был уверен, что работа без него неуклонно идет своим чередом; он снова стал сомневаться, так ли уж он нужен Хэвиленду.

Впервые он начал понимать вопрос, который задал ему Фокс почти два года назад, при его поступлении в аспирантуру. «Почему вы хотите стать ученым?» – спросил его тогда декан. В самом деле, почему, – спрашивал себя Эрик. Одни только экзамены на докторскую степень требовали неимоверного количества работы, и даже если он успешно справится и с экзаменами, и с исследовательской работой, какие награды ожидают его в будущем? Место преподавателя в университете, если ему повезет, с окладом в сорок или пятьдесят долларов в неделю. Да и что, наконец, дает сама работа? Он припомнил, что когда Чэдвик открыл нейтрон, газеты уделили открытию не больше столбца, тогда как первые страницы были сплошь посвящены описанию погони полисменов за убийцей в Нью-Мексико. Газеты знают истинную цену событиям. Заработок физика примерно равняется заработку полисмена, а каждый американец знает, что полисмены получают слишком мало. Теперь Эрик даже удивлялся собственной тупости во время того, разговора с Фоксом. Он покачал головой и перестал думать об этих мучительных вопросах. У него были более неотложные дела.

Последний экзамен он сдавал Уайту. Эрику говорили, что о результатах он узнает только через неделю, но через несколько часов после того, как он окончил письменную работу, Уайт разыскал его в ассистентской. Эрик спал, положив усталую голову на стол.

– Я прочел вашу работу, – сказал Уайт своим обычным ворчливым тоном.

– Как вы ее находите?

– Насколько я понимаю, у остальных вы прошли хорошо. Фокс явно доволен, Пегрэм и Куимби тоже, но, милый мой, мне вы написали черт знает что.

Эрик медленно выпрямился. Он был в совершенном изнеможении. Ему вдруг стало все безразлично.

– Скверно, черт возьми, – сказал Эрик. – Я ответил на все ваши вопросы так, как требовалось, а если вы не умеете их составлять, то это уж ваше дело. Вы дадите мне переэкзаменовку сразу или придется ждать еще полгода?

– Что вы так расстраиваетесь? – спросил Уайт. – Я же не говорю, что вы провалились. Мне просто не нравится, как вы отвечаете на вопросы. В сущности говоря, вы сделали работу неплохо. Очевидно, я надеялся, что вы окажетесь гением. А вы не гений.

– Знаю, – сказал Эрик. – С меня довольно, если я окажусь просто способным.

– Ах, теперь с вас и этого довольно? – подняв брови, Уайт поглядел на него и пошел к двери. – Даже и это слишком нахально с вашей стороны.

Через несколько минут позвонила Сабина, чтобы узнать, как его дела. За всю эту неделю они разговаривали в первый раз.

– Выдержал все экзамены, – сказал Эрик. – Это еще не официальные сведения, но достоверные.

– Ты как будто удивлен, – обрадованно сказала она. – Я знала, что ты выдержишь. Мне и в голову не приходило волноваться.

– А вот мне пришло, и я волновался.

– Ты можешь сегодня прийти к нам обедать? Я уговорилась с мамой вытащить тебя, как только ты опомнишься.

– Значит, ты, наконец, познакомишь меня со своей семьей? Как же мне себя вести? Может, мне нужно что-нибудь о них узнать заранее?

Она засмеялась.

– Ты и так все о них знаешь. Будь самим собой. Ты им уже заочно нравишься.

– Я их всех люблю. Ты им это говорила? Но я тебя так давно не видел. По-моему – уже несколько месяцев.

Придя к Хэвиленду, чтобы сообщить о том, что он выдержал экзамены, Эрик не узнал лаборатории. Три больших электрических трансформатора, окруженные дощатыми подмостками, были установлены один на другом. Прикрытые стальными, обтянутыми клеенкой футлярами, они напоминали гору новых чемоданов в магазине. Четыре стройные белые изоляционные колонки вышиною в два ярда были прикреплены к полу, образуя между собою ромб. Стеклянная трубка, похожая на пушку, длиною в шесть футов и диаметром в восемь дюймов, была укреплена на подвижных шасси с помощью колец с фетровой прокладкой. Трубка была тщательно отделана, и в ней на определенном расстоянии друг от друга просверлены отверстия с загнутыми и отшлифованными краями. Какой-то человек в грязном комбинезоне возился с водопроводными трубами, по которым из крана подавалась вода для охлаждения прибора. Водопроводчик обернулся – оказалось, что это Хэвиленд. Он сел на пол и улыбнулся.

– Хэлло, хэлло, хэлло! – сказал он. – Поздравляю с возвращением.

– Я выдержал экзамены.

– Знаю. Мне сообщали результаты после каждого экзамена. Я получал о вас сведения всю неделю. Вы выдержали очень хорошо.

– Почему же вы мне ничего не сказали? Я так волновался.

– Я бы вам сказал, если бы вы зашли ко мне, – спокойно ответил Хэвиленд. – Но я не знал, что вы волнуетесь. Я за вас не волновался.

– Я слышу это уже от второго человека. Жаль, что не вы держали за меня экзамены.

– Ну, теперь все это позади, по крайней мере на ближайшее время. Когда вы приступите к работе? Завтра можете прийти?

– Непременно. Но как наши дела? Когда, по-вашему, мы закончим сборку?

– Вероятно, в июне или в июле, если все будет благополучно. Это займет больше времени, чем я предполагал.

– Я июне или в июле! Господи, как же мне быть? Летом истекает срок моего контракта, а мы в это время только еще будем приступать к опытам! – Эрик с досадой огляделся кругом, и на глазах его выступили злые слезы – постоянное напряжение давало себя знать. – Все места на осенний семестр распределены заранее, а до окончания опыта я даже не могу заикнуться о том, чтобы мне дали работу. Послушайте, мне необходимо к июню устроиться куда-нибудь на службу. Вы же знаете, здесь никогда не продлевают контрактов с аспирантами!

Хэвиленд поднялся с пола.

– Вы хотите сказать, что вас волнует денежный вопрос?

Эрик поглядел на него с удивлением. Хэвиленд относился к нему с явным участием, но произнес слово «денежный» с такой презрительной небрежностью, словно речь шла о каких-то совершенных пустяках. Эрик вспыхнул от возмущения, и Хэвиленд заметил краску на его лице.

– Пусть это вас не тревожит, – сказал Хэвиленд. – Мы что-нибудь сообразим, чтобы вы могли закончить работу. Я поговорю с Фоксом. Студенческая ассоциация может дать вам стипендию, и вы будете получать столько же, сколько получаете сейчас.

Эрик покачал головой. Даже в лучшем случае это означает, что ему еще целый год придется с огромным трудом сводить концы с концами. Когда же, наконец, у него будет лишняя монета в кармане? Проклятый Хэвиленд, – внутренне бесился Эрик, – как он может так небрежно относиться к этому?

– Скажите, есть ли хоть какая-нибудь возможность закончить опыт летом? – спросил Эрик.

– Конечно, такая возможность есть.

– Тогда давайте работать так, чтобы ее осуществить.

– Чудесно, – вежливо отозвался Хэвиленд. – Но не очень-то рассчитывайте на это.

Эрик зашагал к двери, вне себя от злости и горького разочарования.

– Ладно. Спасибо, – еле выдавил он из себя.

«Почему вы хотите стать ученым?» – спросил тогда Фокс. Сейчас Эрик не мог даже думать об этом.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

1

Семья Вольтерра жила в пятикомнатной квартире с коридором, который, словно, длинная кишка, соединял вместе маленькие клетушки. Возле входной двери помещалась кухня, потом шли три спальни, ванная, столовая и в самом конце коридора – гостиная. Несмотря на тесноту, комнатки были опрятные, уютные, и Эрик сразу же почувствовал себя легко и просто. Сабина встретила его у дверей и тотчас очутилась в его объятиях. Она показалась ему очень нарядной, хотя на ней было то же темное, с красными пуговицами платье, что и в тот вечер, когда они познакомились, – больше года назад.

– Ты все еще нервничаешь? – сказала она.

В эту минуту он любил ее так сильно! Мог ли он сказать ей о том, что им, возможно, придется ждать еще целый год.

– Я не нервничаю, – прошептал он ей в ухо. – Я просто рад, что мы снова вместе.

Она отступила назад, поправила на нем галстук и, взяв за руку, повела на кухню, к матери. Миссис Вольтерра была в черном платье и белом переднике с оборками. У нее была довольно полная фигура и иссиня-черные волосы, разделенные прямым пробором и схваченные сзади узлом. Когда она улыбалась, ее строгое лицо становилось молодым и милым, как у Сабины.

Миссис Вольтерра пожала Эрику руку.

– Здравствуйте, – сказала она, – очень рада наконец с вами познакомиться. – Она окинула его внимательным взглядом, и не переставая улыбаться, поднялась на цыпочки и поцеловала в щеку.

– Вот как здороваются по-настоящему, – засмеялась она.

Сабина, все еще держа Эрика за руку, стояла рядом и, слегка покраснев, смотрела на них блестящими глазами.

Выходя из кухни, Эрик чуть не столкнулся с девушкой немного старше Сабины, но совсем на нее не похожей, если не считать серых глаз. У девушки были пушистые каштановые волосы и миловидное лицо. Улыбаясь, она щурила глаза, и на щеках ее появлялись ямочки. На ней было светло-коричневое шерстяное платье и красный клетчатый фартук.

– Это моя сестра Мэри, – сказала Сабина.

Мэри тоже внимательно оглядела Эрика и пожала ему руку.

– Наши мужчины в гостиной, – сказала она, – пойдемте туда.

Сабина провела Эрика в гостиную, где в разных углах две развернутые газеты скрывали за собою читающих. Газеты тотчас полетели в сторону, и в одном углу Эрик увидел пожилого человека с точно таким же лицом, как у Мэри, но с седыми волнистыми волосами. Длинные седые усы придавали ему очень лихой вид, как-то не вязавшийся с его манерой добродушно посматривать поверх очков. В другом углу сидел человек лет тридцати, среднего роста, черноволосый, с черными живыми глазами, черными усиками, оттопыренной нижней губой и выдающимся вперед подбородком. И тот и другой были в жилетах. На обоих были свежие рубашки, надетые в честь гостя, и аккуратно завязанные галстуки.

– Это мой отец и зять Джо.

– Добрый вечер, молодой человек, садитесь, – скороговоркой произнес мистер Вольтерра.

– Здорово, – сказал Джо. – Снимайте пиджак.

Во время обеда все присутствующие старались соблюдать правила хорошего тона, что, впрочем, нисколько не мешало непринужденному веселью, ибо, хотя Эрик встречался с этими людьми впервые, он уже знал о них все, и они также знали все о нем. Ему было любопытно, что им рассказывала о нем Сабина. Как они смотрят на ученого, который из года в год перебивается на жалованье гораздо меньшем, чем получает любой конторщик?

Он знал, что семья живет на жалованье двух дочерей, на случайные заработки Джо, иногда подрабатывавшего на железной дороге, и на пенсию, которую отец получал после ухода из армии. Мистера Вольтерра звали Гарибальди; родился он на Коста-Рике, а его отец участвовал в движении, которое возглавлялось итальянским патриотом, чье имя он и дал своему сыну. В Соединенных Штатах Вольтерра поступил в армию музыкантом и двадцать лет играл на трубе в разных гарнизонах, так что Мэри родилась в форте Райли, а Сабина – на Острове Губернатора. Прослужив четыре срока, Вольтерра поступил в оркестр одного из нью-йоркских кинотеатров. Звуковое кино лишило его работы, а всеобщий кризис окончательно выбил из колеи.

Он придумал замечательный план организации школьных оркестров, но пока что ему удалось создать лишь группу музыкантов при колледже Вест-Хэмпстед и духовой оркестр в Сент-Олбэнс. Он собирал обе группы раз в неделю, получая по пять долларов за каждое занятие.

После обеда женщины убрали со стола и вымыли посуду. Наступила пауза. Джо сказал:

– А не сыграть ли нам в покер? Просто для потехи.

– Отличная мысль, – согласился отец. – Как это ты додумался?

– В самом деле, какой молодец, – приятно удивилась Мэри.

– Только с одним условием – играть на спички, – вмешалась миссис Вольтерра. – Какой смысл в семье играть на деньги? Вы не возражаете против покера? – спросила она Эрика.

– Не беспокойся, – сухо сказала Сабина, – он отлично знает, что мы каждый день после обеда играем в покер.

Все засмеялись.

– Должен вас предупредить, мистер Горин, – сказал отец, – что наши девушки играют по-своему. У нас сдающий объявляет ставку первым, играем мы с двойками и тройками, и они у нас тоже считаются джокерами или же мы сдаем сразу по семь карт. Это не покер, а что-то вроде подкидного дурака.

– Не нужно называть Эрика мистером Горином, папа, – сказала Сабина, снова усаживаясь вместе со всеми за обеденный стол. – Зови его просто по имени.

Мистер Вольтерра взглянул на дочь поверх очков.

– Ты, кажется, лучше знаешь правила хорошего тона, чем твой отец? – чопорно сказал он.

Сабину это нисколько не смутило.

– Нет, папа, но я лучше знаю Эрика.

– Ну, Эрик так Эрик, – сказал отец.

– Что это за имя – Эрик? – спросил Джо. Он сдавал карты и сразу же объявил покер.

Мистер Вольтерра кивнул и сказал:

– Вот это игра!

– Это норвежское имя, – ответил Эрик. – Моя мать была норвежка, а отец – чех.

– Чех? – спросил мистер Вольтерра и, оторвавшись от карт, взглянул на Эрика поверх очков. – Я думал, что все чехи Дворжаки.

– Разве на свете существует только одна чешская фамилия? – спросил Джо. – Вам сколько карт, папа?

– Ну вот, теперь оказывается, что ты знаешь музыку лучше, чем твой тесть! Давай пять карт.

– Нельзя же брать пять карт, после того как ты сбросил, – сказала миссис Вольтерра. – Тысячу раз тебе говорила.

– Нет, можно, – заупрямился старик. – Я однажды играл так со знатоками.

– Ясно, можно, – сказал Джо. – Я как-то раз читал правила. Правда, читал.

– Черта с два ты читал, – сказал отец. – Ну, давай карты. А пять карт я имею право взять. – Он взял свои карты и с отвращением бросил их на стол. – Извольте-ка играть в карты с женщинами!

Мэри и Сабина открыто обменивались картами, а миссис Вольтерра любезно подсунула карту Эрику, чтобы он не чувствовал себя посторонним. Но никто не обращал на это внимания.

Время от времени Джо и отец начинали изображать французов из кинофильмов, сопровождая слова широкими жестами.

– Вулэ ву картишек мон пап?

– Уи, уи, зятек, донэ муа эн зипити-зип!

– Ах, сертенеман!

– Ах, апре муа хоть абрикос!

Последняя фраза чрезвычайно понравилась мистеру Вольтерра, и он стал напевать ее на мотив, который рассеянно подхватил Джо. Постепенно все играющие стали напевать себе под нос этот мотив, а через некоторое время миссис Вольтерра тихонько замурлыкала «Апре муа-а хоть абрико-ос» на мотив «Сердце красавицы». Тогда Мэри и Сабина вдруг запели дуэтом. Так играли до одиннадцати.

– Ты, наверное, думаешь, что они сумасшедшие? – спросила Сабина Эрика, провожая его до метро.

– Я думаю, что они просто чудесные люди. Как, по-твоему, я им понравился?

Она стиснула его локоть.

– О, ты им очень понравился. Это уж я знаю. Ты всегда смеялся, когда следовало. Арни держался иначе. Они стеснялись его, а он стеснялся их. И при нем я начинала их как-то стыдиться.

– Ты о нем что-нибудь знаешь?

– Он звонил мне раза два, но я с ним не виделась. Я читала в газетах, что Арни помолвлен с Корой Бэллантайн – с этой миллионершей, которая была с нами в тот вечер, когда мы с ним расстались.

Эрик немного помолчал.

– Если б ты с ним не порвала, ты сейчас уже была бы за ним замужем.

– Ох, не говори, страшно подумать.

– У тебя была бы собственная квартира, и ты бы бросила службу.

– Не в этом суть. Конечно, мне приходится служить, чтобы помогать семье. Но ты об этом не беспокойся, все это неважно.

– Как же неважно? Больше всего на свете я хочу жить с тобою вместе – возвращаться домой и знать, что ты меня ждешь, ходить с тобой в кино, читать книги и вместе спать. И чтобы так было каждый день, всю жизнь. Вот чего я хочу. Сабина, ты меня любишь?

– Ты ведь знаешь. – Голос ее вдруг ослабел.

– Тогда сколько же мы еще должны ждать? Судя по словам Хэвиленда, я очень не скоро закончу диссертацию, и тогда только начну искать себе место. Так больше не может продолжаться.

– Не знаю, Эрик…

– Если б только у нас было такое место, где мы могли бы побыть вдвоем, все было бы иначе. Мы бы не чувствовали себя такими неприкаянными. Ты иногда думаешь, что мне с тобой плохо. Это неправда. Мне с тобой чудесно. Я даже не представляю, как бы я мог жить без тебя. Плохо то, что мы не можем пожениться. А что, если мне уйти из общежития и снять себе комнату?

– Это невозможно, – возразила Сабина. – Ведь мы уже об этом говорили. Аспирантская ставка – тысяча долларов в год, значит, меньше двадцати долларов в неделю. Из них ты шесть долларов платишь за комнату в общежитии, на еду и сигареты уходит полтора доллара в день, всего шестнадцать пятьдесят, и остается у тебя только три пятьдесят.

– Почему же мне эти три пятьдесят не платить за комнату? Если прибавить то, что я плачу сейчас, получится сорок долларов в месяц.

– Да потому, что у тебя их фактически нет, – ответила она. – Ты должен каждую неделю откладывать один доллар на черный день, тебе нужно время от времени стричься, а скоро тебе понадобится новый костюм.

– Зачем? И этот хорош.

– Да, но надолго ли тебе его хватит? Будь же практичным, Эрик. Если бы я думала, что мы можем прожить на твои двадцать да на то, что я выкрою из моих восемнадцати, я сама давно попросила бы тебя жениться на мне. Но я должна почти все деньги отдавать семье.

– К черту практичность, если в результате получается, что из-за долларов и центов двое влюбленных не могут жить вместе! А как же живут другие? Или мы должны ждать, пока начнется следующий период процветания?

– Вот что, – сказала она наконец, глядя прямо перед собой. – Я давно уже об этом думаю, и теперь, когда ты побывал у нас, я хочу с тобой поговорить. Мы можем пожениться, если, конечно, ты этого хочешь, – осторожно добавила она.

– Разумеется, хочу!

– И жить у меня. Мы могли бы поселиться в моей комнате. Места в ней хватит. Джо и Мэри живут же в своей. – Она нерешительно взглянула на него. – Мог бы ты на это согласиться? Ты сказал, что тебе понравилась моя семья.

– Очень понравилась, – подтвердил он. – Они чудесные люди, но…

– Ну, и все, – быстро сказала она. – Я спросила просто так, на всякий случай. Не надо ничего объяснять.

– Нет, я должен объяснить, – резко сказал он. – Ведь тебе обидно. Я же чувствую это, и ты напрасно говоришь таким веселым голосом. Понимаешь, Сабина, моя работа начинается, когда я прихожу домой. Мне не захочется каждый день после обеда играть в покер. Это хорошо изредка, но мне нужно много читать. Нужно просматривать письменные работы и делать еще миллион дел, над которыми надо сосредоточиться. Кроме того, жить с ними – это совсем не то, что жить одним. Ты сама знаешь.

– Я это давно поняла, – грустно призналась она. – Но я думала, что ты как-то сумеешь это уладить. Все-таки я рада, что ты сказал одну вещь. Мне это так приятно.

– Что именно?

– Ты сказал, что тебе трудно не из-за меня, что в этом виноваты обстоятельства. И это правда, потому что, будь вместо меня другая, было бы то же самое.

– Что? Да как же может быть то же самое с другой. Никого, кроме тебя, мне не нужно. И не огорчайся, – сказал он, – мы придумаем, как сделать, чтоб быть вместе, или просто подождем, пока это будет возможно. Если б я только знал наверняка, что ты захочешь ждать, – мне больше ничего и не надо.

– О, нашел о чем беспокоиться, – мягко сказала она. – Разве я стала бы так поступать или говорить, если б я не была готова ждать хоть сто лет?

Он на ходу крепко сжал ее руку.

– Слушай, – задумчиво сказал он, – если я буду работать девяносто шесть часов в сутки и подгонять Хэвиленда кнутом, нам придется ждать меньше ста лет!

2

На следующее утро Эрик явился к Хэвиленду. По-видимому, Хэвиленд вчера, как и много дней подряд, работал допоздна – он выглядел бледным и изможденным. Даже элегантность его как-то потускнела. Присев на табуретку, чтобы рассказать Эрику о ходе работы, он то и дело потирал лицо и глаза, стараясь согнать усталость.

– Большая часть основных деталей уже на месте, – сказал Хэвиленд. – Остальные будут скоро готовы и доставлены через одну-две недели. Сейчас нам нужно определить расположение деталей, а затем приступить к сборке.

– Значит, все прекрасно, – сказал Эрик. – Ведь сборка пойдет уже автоматически.

– Нет, – сказал Хэвиленд, – тут-то и начнется главная работа. Мы соберем основные узлы, потом вмонтируем в них измерительную аппаратуру. Теперь все будет зависеть от техники, – продолжал он. – Можете на время совершенно забыть теоретическую физику, забыть об атомном ядре. Отныне нам предстоит заниматься чисто техническим трудом, почти не требующим научных знаний. На этой стадии уже нет смысла обращаться к помощи слесарей и стеклодувов, потому что в процессе работы нам придется изобретать, а изобрести то, что нужно, можно, лишь зная общий план. Знаем же его только вы да я. Так что достаньте себе комбинезон и приготовьтесь к грязной работе. Образ ученого в белоснежном халате – это годится только для фармацевтов и для рекламных картинок, а мы с вами будем иметь дело с гаечными ключами, отвертками, паяльными лампами и токарным станком. Понадобится ползать по полу – будем ползать. Теперь нам пригодятся ваши замечательные технические навыки, которые вы приобрели осенью в мастерской. Вы там хоть чему-нибудь научились?

Эрик засмеялся.

– Это будет видно по работе.

– Ладно, посмотрим. Вот вам несколько эскизов собирающих сеток и опорных стоек. Сделайте их из латуни, допуск здесь правильный. Если указано плюс или минус одна тысячная дюйма, значит, именно так и должно быть. Штуки две вы наверняка испортите, прежде чем добьетесь точности.

Хэвиленд переоценил умение Эрика. Он испортил не две, а пять деталей, прежде чем ему удалось соблюсти расчеты. Но следующая порученная ему деталь далась уже гораздо легче, а третью он сделал только после двух неудачных проб. Работа пошла на лад.

Токарный, сверлильный и фрезерный станки постепенно раскрывали перед Эриком свои секреты. Если станок был налажен как следует, резец выбран верно и установлен под правильным углом, а шпиндель вращался с должной скоростью, то работа спорилась под мерное гуденье мотора. Медная, латунная или стальная стружка тонкой нескончаемой лентой вилась из-под резца, бесформенный кусок металла постепенно приобретал нужную форму. Но при малейшей ошибке станок начинал шумно протестовать, оглашая мастерскую неровным стуком. Этот шум приводил Эрика в исступление – он означал, что энергия станка направлена неверно и стремится вырваться из-под контроля.

Несколько недель подряд Эрик изучал технические свойства разных металлов, словно вникая в характеры старых знакомых. Медь так мягка и податлива, что с ней надо обращаться ласково. Латунь – удобный, хрупкий материал, с ней легко и приятно работать. Стали обнаруживали самые неожиданные качества – одни оказывались твердыми, другие – мягкими, с вкрапленными в них твердыми узлами. Когда Эрику приходилось работать с никелем, его положительно охватывал ужас. Он предпочитал работать со стеклом, так как в этом деле мог показать свою сноровку, и, когда Хэвиленд заметил ловкость Эрика, он всецело поручил ему высоковакуумную часть насосной системы.

Стекло казалось Эрику материалом для художника. Тут нужны не инструменты, а глаз, дыхание, чувство времени и уменье точно соразмерить пламя паяльной лампы. При каждой операции возникали свои проблемы. Определив размеры участка, над которым ему предстояло работать, Эрик водил по стеклу широкой струей гудящего пламени. Когда стекло достаточно нагревалось, он уменьшал язык пламени до размеров указательного пальца, и оно, таким образом, беспрерывно било в определенное место, которое было чуть шире самой струи. Стекло под огнем постепенно теряло свою прозрачность и становилось вишнево-красным и мутным. Для пробы Эрик осторожно дул в стеклодувную трубку – красное пятно слегка выпячивалось, как напряженный мускул, затем начинало опадать. Еще несколько дуновений, чтобы проверить мягкость колеблющегося стекла, затем Эрик усиливал пламя, и под свистящей струею стекло превращалось в раскаленную добела жидкую массу. Резкое, сильное дуновение – и вздувался пузырь, такой тонкий, что он тотчас же лопался. Мягкое пламя лизало края тончайшей пленки, пока не появлялась круглая дырочка – именно там, где было нужно Эрику, с диаметром точностью до одного миллиметра, с закраинами, удобными для спайки.

Однако вскоре Эрик опять потонул в огромном количестве деталей. Он знал назначение каждой из них, но утратил способность мысленно соединять их в одно целое и представлять себе прибор в собранном виде. Хэвиленд, по-видимому, не испытывал ничего подобного, и Эрик, не переставая трудиться, постоянно ощущал страх, что это дело окажется ему не по силам, что только его неопытность и отсутствие глубоких знаний мешают ему видеть перед собой конечную цель. Он снова вспомнил слова Фокса о постоянной борьбе, которую приходится вести физику, и спрашивал себя, что же заставляет его биться головой о явно непреодолимую преграду.

В нем постепенно нарастал благоговейный страх перед током высокого напряжения. Он чувствовал, что этот страх порожден постоянной нервной спешкой; его обуревало страстное желание как можно скорее закончить опыт, но тем не менее, выполняя какую-либо опасную работу, он становился осторожным, как кошка.

Эрик знал, какую опасность представляет нечаянное прикосновение к обнаженным металлическим частям, находящимся под током высокого напряжения. Работая над деталями основного прибора, он с трепетом поглядывал на Хэвиленда, собиравшего высоковольтный генератор на другом конце комнаты. Смутный страх, который внушал Эрику высокий вольтаж, порождал в нем ненависть к предстоящему опыту. И хотя с каждым новым заданием возрастала ответственность, а вместе с нею и интерес к работе, в нем постоянно копошилась тревога, и он стал нервным и раздражительным, потому что ему приходилось скрывать ее от Сабины.

Примерно через месяц после обеда в семье Вольтерра Эрик и Сабина были в гостях у одной из ее подруг, которая работала с нею в универсальном магазине и недавно вышла замуж. По обоюдному соглашению они ушли оттуда очень рано. Глядя, как молодые хозяева расхаживают по собственной квартире, прислушиваясь к уютному гулу холодильника, следя за хозяйкой, которая то и дело выбегала в крохотную кухню, Эрик и Сабина испытывали глубокое отчаяние. Все это говорило о том, что другие люди, неважно каким путем, ведь ухитряются же добыть кусочек настоящего счастья!

Сабина и Эрик, выйдя на улицу, попали в суматоху, которая всегда царит на Бродвее в субботу вечером, часов около десяти. Не сговариваясь, они свернули в сторону от ярко освещенных, шумных улиц.

– До чего же они самодовольны, – сказал Эрик. – Оба просто таяли от счастья. Они очень милые люди, но, честное слово, Сабина, останься я там немножко дольше, я бы их возненавидел.

– Так приятно было на них смотреть: они принимают все это как нечто вполне естественное.

– Да, – ответил он. – И все так похоже на правду – почти как в кино!

– Ах, Эрик! – она просунула руку под его локоть и опустила ее к нему в карман. – Мы же обещали друг другу никогда не говорить об этих вещах. От этого только еще тяжелее становится. Придет время, и у нас тоже все уладится.

– Да, если мы доживем, – вырвалось у него, и тотчас же он пожалел о своих словах. Между ними существовал молчаливый уговор – не падать духом в одно и то же время. Если один из них начинал унывать, другой должен был ободрять его, и сейчас Эрик почувствовал, что взвалил на Сабину слишком тяжелое бремя.

– Эрик, я недавно прочла, что одного ученого в университете Корнелля во время опыта убило током в десять тысяч вольт. Это страшно много, по-моему. У вас тоже будет такой сильный ток?

– Да, примерно такой, – сказал он. Их генератор был рассчитан на полмиллиона вольт. – Весь вопрос в осторожности, вот и все.

Они обогнули площадь Колумба и подошли к широкому темному кварталу Бродвея, где в неосвещенных витринах слабо поблескивали новые автомобили. Лицо Эрика стало напряженным – Сабина нечаянно пробудила в нем прежний страх.

– В осторожности? – в голосе Сабины слышалась недоверчивость. – Почему же тот физик был неосторожен? Ведь он, наверное, был опытный человек.

Эрик резко обернулся к ней.

– Не бойся, Сабина! – Эти слова прозвучали как строгое приказание. – Ведь это же просто случайность. Вспомни, сколько людей изо дня в день работает с высоковольтным током, и все они остаются целы и невредимы. Но о них не пишут. Пишут только о таких вот неосторожных. Кроме того, при наших темпах мы с Хэвилендом, наверно, умрем от старости, прежде чем пустим в ход наш генератор, – с горечью добавил он.

– Но вы так много работаете. Должны же вы двигаться вперед, Эрик.

– Мы и движемся, – устало сказал он. – У меня есть все, чего мне хотелось, и я даже не имею права жаловаться на то, что работаю бесплатно, – ведь меня не нанимали на работу, а просто предложили помощь, чтобы я мог получить докторскую степень. Подумай, сколько на свете людей, которые отдали бы все, чтобы только иметь возможность изучать науку, как я, и которым это все-таки недоступно. А сколько людей даже не знают, чего они хотят. Слава Богу, я по крайней мере знаю, чего хочу, и иду к своей цели. Конечно, мы движемся вперед, Сабина. И все идет хорошо. Мы работаем все время, кроме тех часов, когда я бываю с тобой, а Хэвиленд – со своей возлюбленной.

– Что она собой представляет?

– Я ее видел только два раза, да и то мельком. Но он часто звонит ей по телефону, и, по-моему, они не очень счастливы. Я всегда знаю, когда он виделся с нею накануне, – он приходит сам не свой. Она – очень хорошенькая блондинка; на ней какой-то блестящий налет роскоши, как на этом чемодане. – Они проходили мимо магазина дорожных вещей в северной арке площади Колумба; в витрине были выставлены самые разнообразные вещи, от чемоданов из прессованной бумаги и искусственной кожи до роскошных кофров из воловьей кожи, на один из которых и указал Эрик. – Вся беда в том, что она замужем.

– Почему же она не разведется и не выйдет за Хэвиленда?

– Кто его знает почему. Кто может вообще что-нибудь знать? Кто знает, почему люди не делают того, что следует? Почему тот старичок продает цветы в этом пустынном месте, а не пойдет на Таймс-сквер? И почему мы с тобой ведем себя так, а не иначе? Почему мы не снимем себе комнату, чтобы побыть наедине, а бродим по улицам?

Сабина как-то странно притихла. Они молча прошли три квартала, затем, словно не расслышав его слов, она снова спросила, на этот раз еле слышно:

– Ты все-таки будешь осторожен в лаборатории?

– Не беспокойся, – ласково сказал он. – Я знаю, о чем ты думаешь. Такие мысли и мне иногда приходят в голову, но все будет хорошо. О, мы можем подождать.

– Нет! – сказала она. – Ждать мы не можем!

Его поразило сдержанное напряжение в ее голосе, и он повернулся, чтобы заглянуть ей в глаза, но она упрямо смотрела перед собой.

– Нам незачем ждать, – продолжала Сабина. – Что это нам даст? Мы ведем себя, как дети, вот и все. Конечно, мы можем обвенчаться, когда ты закончишь опыт и получишь работу, но совершенно ни к чему откладывать все остальное. От этого только еще тяжелее.

Эрик остановил ее посреди пустынной мостовой. Они стояли между двумя уличными фонарями, и тени их слабо чернели на темном тротуаре.

– Боже мой, у тебя такой несчастный голос, – сказал он.

– Нет, я совсем не несчастна. Во всяком случае не так, как ты думаешь.

– Тебя удручает, что все это еще так нескоро.

– Нет, честное слово, нет. Но мы все время только и стараемся сделать друг друга несчастными. Надо брать от жизни все, что можно.

– Ты действительно так думаешь? – спросил Эрик и руками притянул к себе ее лицо. Даже в темноте он увидел, что глаза ее блестели от злости. – Ты согласна на это?

– Да, – сказала Сабина. Поглядев ему прямо в глаза, она высвободилась из его рук и прижалась лицом к его груди. – Я хочу этого, – прошептала она.

Эрик крепко сжал ее в объятиях. Он так ее любил, что не мог выразить это словами. Покачав головой, он с отчаянием произнес:

– Я разузнаю и постараюсь найти что-нибудь подходящее.

– Только не будем откладывать, – умоляюще сказала она. – Давай найдем что-нибудь сейчас же. Неужели тут поблизости нет гостиницы?

– Квартала за два отсюда есть гостиница, мы проходили мимо. Она маленькая и, наверно, недорогая. Пойдем туда. У меня есть четыре доллара.

– Но ведь не можем же мы явиться так, без вещей? Ох, Эрик, неужели мы должны опять откладывать из-за какого-то чемодана? – Казалось, Сабина вот-вот заплачет.

– Я забегу в тот магазин, мимо которого мы шли, – сказал Эрик. – Куплю что-нибудь самое дешевое. Видишь закусочную на той стороне? Подожди меня там и съешь что-нибудь. Я вернусь через несколько минут.

Закусочная была почти пуста; Сабина присела к стойке и заказала кофе, но не притронулась к нему. Ее охватило тоскливое волнение, она уже испытывала его тысячу раз в жизни, когда сдавала экзамены или когда искала работу. От такого волнения кровь не приливала к лицу, в нем не было ни радости, ни ликования.

Ей казалось, что прошло уже много времени, когда наконец вернулся Эрик с чемоданчиком чуть побольше коробки для бутербродов; новизна его резко бросалась в глаза. Сабине неудержимо захотелось смеяться, но она чувствовала, что если даст себе волю, то не сможет остановиться.

Гостиница оказалась маленькой и очень старомодной. Это было совсем не то, чего ожидала Сабина. В вестибюле на креслах с гобеленовой обивкой чинно сидели рядком несколько пожилых, благопристойного вида дам; остальные кресла были пусты, кроме одного, в котором читал газету какой-то человек средних лет. Эрик подошел к конторке, Сабина остановилась поодаль. Она чувствовала себя неловко и изо всех сил старалась держаться независимо. Но дежурный портье только скользнул по ней взглядом.

Коридорный взял у портье ключ и провел их к лифту, помещавшемуся в старомодной проволочной клетке. На четвертом этаже они вышли и очутились в мрачном холле, где пахло старыми коврами и мебельным лаком. Лампочка на потолке светила тусклым зеленоватым светом. Эрик взял у коридорного ключи, дал ему двадцать пять центов, они вошли в комнату и остались одни – совсем одни – в первый раз с тех пор, как они познакомились.

Полное уединение подействовало на них так ошеломляюще, что в первые минуты они совсем растерялись. Сабина даже не сняла пальто и шляпы, она стояла, оглядывая маленький гостиничный номер. Комната как комната – может быть, только немного мрачная и грязноватая. Для Сабины она была чужой и безличной, как любой магазин или ресторан. Поглядев на старомодную двуспальную кровать, она почувствовала себя маленькой и одинокой; ей казалось, что она не сможет заставить себя даже сесть на эту кровать.

Эрик увидел выражение ее лица. Она спохватилась, что не старается скрыть своих ощущений. Он тотчас поставил чемоданчик на стол и обнял ее.

– Ничего, девочка, здесь не так уж плохо, – прошептал он. – Не вешай голову. Все будет прекрасно.

Сабина крепко прижимала его руку к себе, пока он снимал с нее шляпу. Она была безмерно благодарна ему за то, что он подошел к ней в эту минуту, и едва не расплакалась. «Какой он замечательный», – думала она. Сознательно или случайно, но каждый раз он подходил к ней с утешением именно в ту минуту, когда она больше всего в этом нуждалась. Она прижалась лицом к его лицу и долго стояла так, закрыв глаза.

– Знаешь, кто ты? – сказала она, чуть отстраняясь от него. – Я тебе скажу. Ты самый хороший и добрый человек на свете.

– Это не я такой. Хорошая любовь всегда делает человека хорошим.

Он поцеловал ее в щеку, отступил в сторону и огляделся, ища глазами чего-то. Она не поняла, почему он вдруг отошел от нее и чего ищет. Наконец Эрик взял с умывальника стакан, ополоснул его и до половины налил водой.

– Придется удовольствоваться этим, – с сожалением сказал он.

– Для чего?

Эрик открыл чемоданчик. Слезы, давно уже просившиеся наружу, набежали Сабине на глаза, желтые лепестки купленных им нарциссов превратились в миллионы сверкающих точек и заплясали по всей комнате. Букетик был небольшой, но яркий цвет нарциссов внезапно как бы озарил и согрел комнату. В эту минуту любовь так переполняла Сабину, что она не могла шевельнуться. Она только смотрела на Эрика беспомощно-счастливым взглядом.

– Это я купил у того старичка, – объяснил он, неловко засовывая цветы в стакан, – у того самого, которому следовало бы пойти на Таймс-сквер.

Он не понял слез, выступивших на ее глазах от избытка нежности, и улыбка на его лице сменилась огорченным выражением.

– Но ведь… что это была бы за свадьба без цветов!

3

Предсказание Хэвиленда оправдалось, и прибор был окончательно готов только в начале июня. Последние дни сборки прошли в лихорадочном напряжении; теперь, прежде чем приступить к опытам, оставалось только проверить работу прибора в целом. В пятницу, в восемь часов утра, Эрик включил вакуум-насосы, а Хэвиленд сел за маленький столик со своими записями. Насосы стали издавать низкие басовитые звуки с ритмичными перебоями, похожие на усиленное в тысячу раз биение больного сердца. Через несколько минут, по мере того как давление в приборе стало заметно падать, звук начал повышаться – он становился все выше и выше по тону и наконец перешел в негромкое, четкое и звонкое постукивание. Хэвиленд включил подачу гелия, и через некоторое время гальванометр показал присутствие слабого потока альфа-частиц.

Хэвиленд был в отличном настроении. Подмигнув Эрику, он сказал:

– Ну, вот и готово. Теперь повысьте вольтаж, посмотрим, что из этого выйдет. Я хочу начать с пятидесяти тысяч вольт и постепенно, каждые четверть часа, прибавлять по пять тысяч. Если мы дойдем до полумиллиона вольт без всяких перебоев и замыканий, значит мы можем спокойно пользоваться этой штукой.

Прибор был обнесен легкой проволочной сеткой – она отмечала границу безопасности. Контрольные приборы, посредством которых производилось управление, были вынесены за ее пределы. В центре клетки, в двадцати футах от места, где сидели Хэвиленд и Эрик, находились два больших бронзовых полых шара диаметром в фут, подвешенных один над другим. Они служили вольтметром. Эрик включил маленький моторчик, регулировавший расстояние между шарами. Шары стали медленно сближаться. Хэвиленд, наблюдавший за их движением через телемикроскоп, махнул Эрику рукой, приказывая остановиться.

– Довольно! Теперь при пятидесяти тысячах вольт между ними должна появиться искра.

Хэвиленд взялся обеими руками за массивную рукоятку, посредством которой поднималось напряжение тока, и медленно нажал на нее. Тяжелая рукоятка неторопливо повернулась, и нити накала в больших выпрямителях загорелись ярко-оранжевым светом. В комнате стояла тишина, слышался только пульсирующий стук вакуумных насосов, да через окно доносился приглушенный шум уличного движения. Напряжение повышалось беззвучно. Эрик подумал о том, как неуклонно увеличивается электрический заряд на открытых металлических поверхностях, которые находились от него всего в нескольких ярдах. «Если я начинаю нервничать при пятидесяти тысячах вольт, то что же со мной будет при пятистах тысячах? – думал он. – Ничего, привыкну». Но сердце его стучало в такт вакуумным насосам; он с трудом проглотил комок в горле и перевел дух.

Эрик на секунду отвел глаза от шаров, чтобы взглянуть, что происходит в главной секции, и в этот момент между шарами с треском вспыхнула и заплясала ярко-голубая искра. Оба вскочили с мест.

– Пятьдесят тысяч, – тихо сказал Хэвиленд и записал что-то в книгу. – Дайте мне показания измерительных приборов и все остальные данные и передвиньте регулятор еще на одно деление.

Десять часов просидели они в насыщенной электричеством комнате, почти не вставая с места, и курили беспрерывно. Слышалось негромкое монотонное постукивание насосов, снаружи по коридору ходили люди, солнце заглянуло в одно из окон, потом ушло, обогнуло угол здания и через некоторое время вошло в комнату через южное окно. У Эрика и Хэвиленда ломило спины, они даже не разговаривали между собой и только передавали друг другу распоряжения и показания контрольных приборов. Искры между шарами постепенно становились все ярче и ярче, но оглушительный прерывистый рев при трехстах тысячах вольт уже казался им не громче треска, раздавшегося при первом возникновении искры. Каждый из них думал о сидящем рядом товарище, поражаясь его выносливости, каждый гордился своей работой и испытывал уважение к работе, проделанной другим. Каждый из них успел за это время изучить другого вплоть до мельчайших привычек и научился распознавать проявления нервной напряженности у товарища. Они были уже крепко спаяны между собой.

Время приближалось к шести часам вечера; даже не глядя на часы, они узнали об этом по тому, что вольтметры придуманной и сделанной ими сложной машины показывали пятьсот пятьдесят тысяч вольт.

Хэвиленд внезапно улыбнулся, и под глазами его обозначились морщинки.

– Ну вот! – выдохнул он. – Насосы действуют превосходно. Поток альфа-частиц – просто мечта, а мы с вами – парни что надо!

Эрик тяжело опустился в кресло; ощущение успеха заполнило все его существо, сметая прочь изнеможение.

– Ладно, – сказал Эрик. – Когда же мы начнем расщепление?

– Сегодня пятница. Отдохнем до понедельника. Но прежде чем закрыть лавочку, давайте-ка проведем еще одно испытание.

На этот раз испытание было несложным, но серьезным. Они выключили ток совсем, затем снова стали повышать вольтаж, уже без особых предосторожностей, проделав за двадцать минут то, что перед тем отняло у них целый день. Напряжение возрастало со скоростью двадцати семи тысяч вольт в минуту. Потом они снизили его, выключили насосы и стали ждать, пока остынет прибор. Хэвиленд победоносно напевал что-то себе под нос.

Эрик с минуту сидел неподвижно. Он чувствовал, как внутри у него разгорается трепетное пламя, и ему хотелось как можно дольше насладиться его теплом. Всем своим существом он ощущал глубокое, полное удовлетворение – этот день навсегда останется у него в памяти.

Теперь, когда длинный и трудный день был позади, все казалось сущим пустяком. Если дело так пойдет и дальше, опыт будет закончен еще летом. Он вспомнил опасения Фокса за Хэвиленда и улыбнулся. Никто не мог бы работать сосредоточеннее и упорнее, чем он. Хэвиленд в последний раз осматривал прибор, тихо мурлыча какую-то песенку. Эрику хотелось бы когда-нибудь обладать такой работоспособностью, такой изобретательностью и самоотверженностью. Его наставник поистине достоин восхищения.

Хэвиленд бросил рабочую тетрадь на стол, и Эрик наконец встал. Хэвиленд порывисто обернулся к нему.

– Знаете что, пойдем выпьем. Правда, мне сегодня еще нужно быть в одном месте, но я успею.

– Чудесно, – сказал Эрик. – Почему бы не пойти ко мне? Квартира, честно говоря, не моя, мне ее уступили только на десять дней. Я хотел бы познакомить вас с Сабиной. Я столько ей о вас рассказывал.

– Идемте, – сказал Хэвиленд. – Действительно, пора нам познакомиться, я каждый день слышу, как вы говорите с ней из холла по телефону.

Сабина растерялась, увидев незнакомого человека, вошедшего вместе с Эриком. Квартира принадлежала одному из преподавателей химического факультета, уехавшему в отпуск, и они с Эриком воспользовались ею для своего медового месяца.

– Я привел гостя, – сказал Эрик. – Мы хотим кутнуть!

– Здравствуйте, – улыбнулся Хэвиленд.

– Я вас знаю, – засмеялась Сабина и быстро окинула взглядом комнату, проверяя, все ли в порядке. – Я узнала вас по голосу.

– Я тоже знаю ваш голос. Когда я подхожу к телефону, вы всегда спрашиваете: «О, простите, можно мистера Горина?» Вот этим «о, простите» вы выдаете себя с головой. Вы говорите таким тоном, словно наступили мне на ногу и очень-очень этим огорчены.

Сабина снова засмеялась и покраснела.

– Просто мне бывает неловко отрывать вас от работы. Когда Эрик подходит сам, это совсем другое дело.

Эрик откупорил бутылку виски. Он и Хэвиленд пили большими глотками, откинувшись на спинки кресел. Счастье и гордость настолько переполняли их, что они произносили только «ох» или «ах» и временами, посмотрев друг на друга, принимались хохотать.

Сабина, ничего не понимая, переводила взгляд с одного на другого.

– Скажите же мне, в чем дело, – взмолилась она. – Что вас так смешит?

– Нас ничего не смешит, – ответил Эрик. – Нам просто хорошо. Прибор работает!

– Но ведь вы с самого начала знали, что он будет работать.

– Мы только надеялись, – сказал Хэвиленд. – Боже, как мы надеялись! Но знать мы ничего не знали до сегодняшнего дня, вернее, до шести часов вечера. Теперь мы знаем, и, Господи Боже мой, какое это облегчение!

Хэвиленд встал и не совсем твердыми шагами направился к двери.

– Вы очень красивая девушка, – сказал он Сабине. – Вы так же красивы, как и ваш голос, и он – счастливый человек, а вы – счастливая девушка, и надеюсь, что в другой раз, когда я подойду к телефону, вы скажете «здравствуйте», а потом уж будете говорить «о, простите…»

Когда Хэвиленд ушел, Эрик не смог подняться с кресла. Он с самого утра ничего не ел и сразу опьянел от виски.

– Это только ноги, – сказал он. – Голова у меня ясная, как стеклышко. – Он протянул к Сабине руки. – Ах, детка, ты понимаешь, что это для нас значит?

Она села к нему на колени и уткнулась лицом в его плечо.

– Какой день! – вздохнул он и, поглаживая ее волосы, уставился в потолок. – Если б ты только знала, какое это чувство, когда видишь, что вся твоя работа, все идеи, все разговоры наконец воплощаются в нечто реальное! Ничто в мире не сравнится с этим чувством. Все эти месяцы я был, как в тумане. Я даже боялся говорить об этом с тобой. Я сам не знал, действительно ли я хочу быть физиком. Но сейчас я тебе знаешь что скажу? – Он поднял ее голову и, глядя ей в лицо, сказал: – Я люблю свою работу и, клянусь тебе, делаю ее очень неплохо!

– И я тоже могу в этом поклясться, – сказала она.

– А я хочу поклясться тебе еще кое в чем. Клянусь, что мы закончим опыт самое большее месяца через два и что к осени я получу место; и мы с тобой будем женаты по-настоящему, а не так, как сейчас.

– Мне и так хорошо, – мягко возразила Сабина. – Мне очень хорошо. Почему ты все время об этом беспокоишься?

– Я люблю тебя, – едва ворочая языком, сказал он. – Я великий ученый, и я люблю тебя, люблю, люблю.

Сабина выпрямилась и, улыбнувшись, покачала головой.

– Тебе надо поесть. Я сбегаю на угол и куплю чего-нибудь. Я быстро.

Через минуту после того, как Сабина закрыла за собой дверь, Эрик уже крепко спал. Улыбка еще долго не исчезала с его лица, потому что, несмотря на полное изнеможение, он чувствовал себя сильным и уверенным.

4

Тони Хэвиленд отправился прямо домой. Надвигались сумерки, за рекой уже мерцали крохотные огоньки. Тони наслаждался ощущением собственной силы и блаженно мурлыкал что-то себе под нос. Но, проходя через гостиную, он мельком увидел свое отражение в зеркале и поразился. Он вспомнил вдруг, что трое суток не раздевался. Быстро сбросив с себя одежду. Тони поспешил в ванную. Только сейчас, лежа в горячей воде, он понял, до какой степени устал. Вернувшись в спальню, он бросился на постель и тотчас же уснул.

В десять часов он проснулся и вспомнил, что уже три недели не виделся с Лили. Работа поглотила его настолько, что для него не составляло большого труда бороться с искушением позвонить ей по телефону. Тони поднял голову, чтобы взглянуть на часы; ему мучительно хотелось поспать еще немного, но вдруг его обожгла мысль, что он может навсегда потерять Лили. Почему она ничего не давала о себе знать? Тони в страхе вскочил с кровати, но тут же сообразил, что незачем звонить ей домой – он точно знал, где ее можно найти. Сегодня у его брата Джека большой вечер, и Лили с Дональдом, конечно, там. Тони тоже получил приглашение, но заранее отказался. Сейчас он быстро переменил свое решение и вскоре уже мчался на другой конец города.

Его невестка Прюденс выглядела сегодня почти хорошенькой, – это был один из тех случаев, когда небольшой обед превращается в большой бал, и ее умные глаза блестели от возбуждения.

– Я умираю с голоду, дорогая, – сказал Тони, поцеловав ее в щеку. – Вы мне оставили что-нибудь поесть?

Она засмеялась и взяла его под руку.

– Пойдемте вниз, на кухню. Я скажу, чтоб вас покормили.

Они прошли мимо арки, ведущей в гостиную, и в толпе Тони мельком увидел Лили.

– С кем это разговаривает Лили? – спросил он.

Прюденс заглянула в переполненную комнату.

– Тот молодой, коренастый – муж Коры Бэллантайн. Вы помните ее? Они обвенчались месяц назад. Его зовут О'Хэйр. А другой – Джон Магнус, актер. Он не так стар, как вы думаете, и невероятно красив. Это вас не беспокоит?

– Почему это должно меня беспокоить? Слушайте, Прю, быть может, вы пойдете вперед и распорядитесь, чтобы все приготовили, а я вас через минуту догоню. Мне надо кое с кем поздороваться.

Не дожидаясь ее ответа, он стал пробираться сквозь толпу, туда, где стояла Лили.

Взглянув на О'Хэйра, Тони сразу решил про себя, что это какой-нибудь делец из маклерской конторы на Бродвее, – его наглые голубые глаза смотрели острым, оценивающим взглядом. Актер же привлек внимание Тони просто потому, что он, видимо, всецело завладел вниманием Лили. У Магнуса были седые волнистые волосы, бледное лицо без единой морщинки и лучистые темные, глаза. Хотя он стоял совершенно неподвижно, в его непринужденной позе чувствовалась пластическая грация. Магнус, казалось, был слегка раздосадован появлением Тони и с нетерпением дожидался его ухода, чтобы возобновить разговор с Лили.

– Можно вас на минутку. Лили? – спросил Тони, стараясь не выдать голосом своего нетерпения. Не обращая внимания на обоих мужчин, он взял ее под руку. – Мне надо поговорить с вами.

Она взглянула на него, слегка заколебалась, потом кивнула.

– Разумеется, – холодно ответила она. – Я сейчас вернусь, – сказала она Магнусу.

Тони провел Лили через гостиную на балкон. Она шла с гордо поднятой головой, но казалась очень усталой и неестественно напряженной. Балкон выходил в небольшой сад; от гостиной его отделяла стеклянная дверь. В нескольких шагах от них, в гостиной, толпа, собравшаяся у рояля, шумела так, что они могли разговаривать, не боясь быть услышанными.

– Вы очень невежливы. Тони, – сказала наконец Лили и отвернулась.

– Неужели? Я только хотел объяснить, почему я так внезапно повесил трубку, когда мы с вами на днях разговаривали по телефону. По-моему, сейчас я вел себя необычайно корректно.

– На днях? О каком разговоре вы говорите? – Голос ее звучал холодно, она глядела вниз, в темный сад. – Я с вами не разговаривала три недели.

– Неужели с тех пор прошло уже три недели? Я был так занят, что ничего толком не помню. Вы, однако, прекрасно выглядите. Уезжали куда-нибудь?

– Нет, – ответила она не оборачиваясь. – Я никуда не уезжала и выгляжу отвратительно.

Лили держалась с ним холодно, и это повергло его в ужас.

– Может быть, – заметил Тони, – вам следует уехать куда-нибудь на месяц?

– Я и собираюсь, – равнодушно согласилась она. – Думаю поехать в Калифорнию.

Хэвиленд почему-то представил себе фигуру Джона Магнуса.

– Да, месяц на побережье – это неплохо.

– Еще месяц – это будет семь недель, – с горечью сказала она.

– Какие семь недель?

– Семь недель я вас не увижу. И если я выдержу эти семь недель, то выдержу и еще семь, а потом и еще семь. Вы не намерены поинтересоваться, почему я вам не звонила?

– Я предполагал, что вы были заняты, – сказал он.

– Да, я была занята. Никогда в жизни я не была так занята, как в это время. Каждую минуту я должна была заставлять себя снимать руку с телефона. И так будет и впредь. Тони. С меня довольно.

Горькая искренность ее тона была для него пыткой. Лили говорила правду. Хэвиленд знал, что больше не может удерживать ее намеками на любовь. Слишком наболело у него внутри, слишком устал он от этого немыслимого притворства. Надо было высказать ей все или молчать. Но он решил еще немного затянуть игру.

– Вероятно, вы правы, – сказал он. – В конце концов, говоря откровенно, я не слишком много могу вам предложить.

Лили все еще не оборачивалась, и, не видя ее лица, он не знал, что в ней происходит. Тони надеялся, что плечи ее вздрогнут от сдержанного рыдания, пытался уловить движение ее головы при попытке удержать слезы. Но секунды тянулись, а она была неподвижна и холодна как лед.

– Благодарю вас, Тони, – услышал он ее спокойный голос. – Я страшно устала, и мне даже приятно, что не надо будет бегать за человеком, который упорно показывает мне спину. Теперь я смогу отдохнуть.

– Вы это серьезно, Лили? – просто спросил он.

– Да, конечно. Я страшно хочу найти то, чего, как вы однажды сказали, мне не суждено иметь. Бог видит, как мне это нужно.

Да, она потеряна для него, потеряна навсегда. Он сам дал ей уйти и теперь чувствовал себя совершенно опустошенным и физически и духовно. Внезапно он подумал об Эрике Горине и его девушке, Сабине. Как только Тони перешагнул порог занимаемой ими чужой квартиры, он сейчас же почувствовал какую-то особую близость между ними. Тони вздохнул. Он всегда мечтал о такой любви для себя. Почему Горину дано это, а ему – нет? Если б только он мог довериться Лили, думал он, если бы ее последние слова оказались правдой…

Наконец она обернулась, готовясь уйти; глаза ее были сухи. Прощальные слова были уже сказаны, что же еще оставалось делать? Тони посторонился, чтобы дать ей пройти, но вдруг схватил ее за руки и притянул к себе, не думая о людях по ту сторону стеклянной двери.

– Лили, Лили, – зашептал он, – не уходите! Я не знаю, что я сделаю, если вы уйдете. Нет оправданий моему поведению, кроме боязни, что вы потеряете ко мне всякий интерес. Ах, это ужасно. Лили! Если вам не безразлично то, что я вас люблю, не уходите. Лили!

Он видел, как глаза ее расширяются от удивления. Затем она снова повернулась лицом к саду.

– Знаете, сколько раз я мечтала услышать от вас эти слова? – медленно спросила она. – Двадцать раз на день и еще три раза перед сном. – Она умолкла и покачала головой. – Может, в этом-то и беда. Должно быть, мне приходилось повторять их себе столько раз, что, когда вы наконец произнесли их, они уже утратили всякую неожиданность. Может быть, я теперь даже и не верю им.

– Вы должны верить мне, Лили! Послушайте, мы можем теперь быть всегда вместе. Не все ли равно, уйдет на опыт десять недель или десять месяцев? Горин, вероятно, и не заметит разницы. Если вы согласитесь уехать со мной, я завтра же запру лабораторию. Но, Лили, – предупредил он с трезвой ясностью, – не подведите меня.

Она дотронулась до его лица кончиками пальцев.

– Бедный Тони, – ласково сказала она. – Ну ничего, что-нибудь придумаем. Мы поедем в наш дом на побережье…

– Мы?..

– Мы с Дональдом, конечно. Джек и Прюденс через неделю-другую тоже едут туда к себе, и вы можете снять у них флигель в саду. Давайте поговорим об этом завтра. А сейчас нам пора идти.

Она ушла, и Тони почувствовал, что ему очень страшно. Ее тон, ее небрежное прикосновение, непринужденное упоминание о Дональде заставили его поверить, что произошло то, чего он так старался избежать. Боже мой, думал он, что же я наделал! Усилием воли он преодолел страх и вошел в гостиную.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

1

Утро в понедельник выдалось ясное и солнечное. Разлитое в воздухе тепло сочеталось с приятной свежестью. Проходя через университетский городок к зданию физического факультета, Эрик то и дело поглядывал на блестевший вдали Гудзон. Невероятную голубизну реки как бы оттеняли красный буксир и черный пароходик, плывшие по ее глади на маленьких подушечках из белой пены. Дыханье рано наступившего лета чувствовалось в зеленых листьях, покрывавших деревья, которые окаймляли тротуары, в запахе земли и травы, подымавшемся от бархатистых лужаек. Эрик чувствовал его даже в гуле студенческих голосов и в оживленном движении толпы.

Все двери в здании были настежь, и по коридорам лениво гулял прохладный сквозняк. Наверху, в лаборатории, Эрик застал Хэвиленда. Он сидел у стола, положив на него ноги. Видимо, со вчерашнего вечера он даже не успел переодеться – на нем был смокинг и вечерний галстук. Хэвиленд рассматривал схему электронного контура. Обернувшись при входе Эрика, он приветствовал его рассеянной улыбкой.

– Вы как раз вовремя, – сказал он. – Вас хочет видеть Фокс. Бегите к нему скорее, а то он уйдет на лекции… Дело касается стипендии. Сейчас как раз обсуждается этот вопрос.

– Ну и что же? – Эрик вытаращил глаза на Хэвиленда. – Зачем мне теперь стипендия?

Хэвиленд медленно спустил ноги со стола.

– Ведь срок вашей аспирантуры кончается, по-моему, в этом месяце, вместе с официальным окончанием учебного года. Разве вам не нужны деньги?

– Но неужели мне придется обращаться за стипендией? – спросил Эрик. – Мне казалось, что дело у нас идет довольно хорошо.

– Так оно и есть. Но кто может знать, что будет дальше. Лучше получить стипендию и отказаться от нее, если окажется, что она вам не нужна, чем нуждаться и не иметь возможности ее получить. Торопитесь, а то не застанете Фокса.

Эрик взглянул на прибор. Он отлично помнил, как завинчивалась каждая гайка, как запаивалась каждая металлическая часть и каждая стеклянная трубка; он помнил все подробности того дня, когда работа была закончена. Он испытывал двойственное чувство – собственничества и полного тождества с этой неодушевленной конструкцией, которая являлась плодом его творческой работы. В прошлую пятницу произошел решительный поворот. Сейчас Эриком владело непреодолимое желание немедленно, сразу же приступить к работе. Незачем терять время и добиваться того, что ему наверняка не понадобится.

– Я еще успею поговорить с Фоксом, – нетерпеливо возразил он. – У меня у самого через час занятия, а мне прежде нужно кое-что сделать здесь. До завтра нам вряд ли удастся вплотную приступить к работе, поэтому я, пожалуй, займусь этими сетками прямо сейчас…

Хэвиленд смотрел на него со странным выражением.

– Послушайте, – медленно сказал он, – вы, очевидно, меня не поняли. Фокс сказал, что у вас есть возможность получить стипендию. Это никоим образом не значит, что вопрос решен. В воскресенье я целое утро говорил с ним об этом. Я пришел сюда специально из-за вас. Фокс вас ждет.

– Но если я сейчас же не возьмусь за эти сетки, завтра мы сможем начать не раньше второй половины дня.

– Пойдете вы или нет? – спокойно спросил Хэвиленд. – К черту опыт. Я думал, что стипендия для вас – вопрос первостепенной важности.

– Но…

Хэвиленд повысил голос:

– Не заставляйте Фокса ждать!

Эрик ничего не ответил. Он повернулся и вышел, смущенный и раздосадованный неожиданной резкостью Хэвиленда. Суббота и воскресенье прошли для него и Сабины в атмосфере радостного блаженства. За эти два дня они вкусили счастье в полной мере. После этого всю остальную жизнь они могли бы жить одними воспоминаниями.

Эрик понял, что Хэвиленд уже не ощущает радостного подъема. Где-то на протяжении этих двух дней он утратил воспоминание о пятнице. Хэвиленд снова стал чужим.

Профессор Фокс был явно раздражен – вторая неожиданность за это утро. Он заговорил без всякого вступления:

– Горин, вы, однако, проявляете удивительную беспечность. Прием заявлений о стипендиях закончен уже две недели назад. Комиссия заседала в прошлую пятницу и фактически уже вынесла решение о распределении стипендий, но о вашей просьбе никто ничего не знал.

– Тут какое-то недоразумение, профессор Фокс. О том, что мне нужна стипендия, я говорил доктору Хэвиленду полтора месяца назад.

Фокс бросил на Эрика быстрый взгляд и покачал головой.

– Очевидно, это действительно недоразумение. Хэвиленд до вчерашнего утра не говорил об этом ни слова. Обычно просьбы, поступившие так поздно, я оставляю без внимания. Но вы – наш аспирант, и мы несем за вас ответственность.

Почему же, думал Эрик, полтора месяца назад, когда эта стипендия казалась ему такой необходимой, Хэвиленд не позаботился о том, чтобы передать его заявление. Тут что-то неладно. Он ждал объяснений от Фокса, но в нем накипала злоба против Хэвиленда.

– Вот бланк заявления, – сказал Фокс, взглянув на ручные часы. – Заполните тут же, подпишите, и я лично передам ваше заявление комиссии.

– Сначала я попрошу вас кое-что объяснить мне, – сказал Эрик, быстро пробегая глазами печатный бланк заявления. – Предположим, что мы закончим опыт в ближайшие месяцы или к осени. Должен ли я в таком случае оставаться до конца года в Колумбийском университете или могу искать место штатного преподавателя где-нибудь еще?

Фокс недовольно сдвинул брови, но не обиделся.

– Само собой, вы всегда можете перейти на более интересную работу, если найдете таковую и окажетесь пригодным для нее. В таком случае ваша годовая стипендия будет соответственно сокращена. Что вас тревожит, Горин? – спросил он вдруг мягко, но настойчиво.

Над рекой по-прежнему сиял чудесный, манящий июньский день. Сидя перед чистым бланком, Эрик смотрел в окно.

– Я и сам не знаю что, – задумчиво сказал он. – Мне страшно хочется поскорее закончить опыт, и мне казалось, что мы успеем провести его за лето. По крайней мере, вчера я был в этом уверен.

– Я же говорил вам, что это будет не так-то легко. Творческий труд никогда не укладывается и не может уложиться в какие-либо заранее установленные сроки. Возможно, что к будущему году вам удастся закончить опыт. При существующих условиях вы вряд ли сможете сделать это раньше.

– Почему? – Эрик повернулся к нему. – Почему не сможем?

– К чему такая спешка? – спросил Фокс. – Куда вы торопитесь? К какой бы цели вы ни стремились, чем скорее вы ее достигнете, тем будет хуже для вас.

– Шутки в сторону, – сказал Эрик. – Для меня это слишком серьезно.

Фокс устало и раздраженно мотнул головой.

– Вы считаете меня шутником? Для вас это слишком серьезно! Боже мой, это самое жестокое, что вы могли сказать. Слишком серьезно! Ну хорошо, я попытаюсь говорить так, чтоб вам было понятно. Разве вы не видите, что время против вас? Во-первых, на каникулах лаборатория будет закрыта.

– Какие там каникулы? Я не собираюсь брать отпуск!

– Но Хэвиленд собирается, он всегда уезжает в отпуск. Здесь у нас почти все так делают. Конечно, те, кто занят исследованиями, уезжают всего на одну-две недели, но они имеют право отдыхать все лето, если пожелают. А Хэвиленд у нас – исключение.

– Пожалуй, неделя или дней десять – еще куда ни шло, – сказал Эрик.

Он осекся и взглянул на декана. Фокс смотрел на него серьезным, сочувственным взглядом. Он словно наблюдал, как на чьем-то чужом небе меркнет яркая звезда, и чувствовал, что ничем не может помочь.

– Лучше заполните бланк, Горин, – спокойно посоветовал он. – Сейчас я тороплюсь, но обещаю вам сделать все, что от меня зависит. А тем временем я бы на вашем месте переговорил с Хэвилендом. В конце концов он ваш начальник. Вы в его руках. В очень хороших руках, между прочим, – прибавил он другим тоном. – Только они иногда немеют и теряют нормальную чувствительность. Но он имеет полное право распоряжаться лабораторией по своему усмотрению. Вы это знали, когда согласились с ним работать. Так что, к сожалению, ничем не могу помочь – придется вам обсудить это с ним.

Заполнив бланк, Эрик тотчас же вернулся в лабораторию. Хэвиленд все еще разглядывал чертеж.

– Ну, все в порядке? – приветливо спросил Хэвиленд. Он, видимо, ожидал благодарности и готовился любезно отклонить ее, но Эрик неподвижно стоял у двери.

– Чем объяснить, что вы передали мою просьбу о стипендии только вчера, через два дня после первого испытания? Почему не два месяца назад?

– Не все ли равно, раз вы ее получите, – медленно произнес Хэвиленд, пристально глядя на Эрика.

– Нет, это далеко не все равно. Два месяца тому назад было совсем иное положение, и тогда мне было необходимо заручиться стипендией! Но в пятницу, после первой пробы, мне показалось, что я обойдусь и так. Что случилось с вами в субботу, почему вы вдруг передумали?

Хэвиленд нахмурился и сжал губы. Щеки его чуть-чуть порозовели, и от этого лицо стало казаться тоньше. Резкий тон Эрика поразил Хэвиленда – это было что-то новое. Эрик говорил с ним, как равный с равным, как человек, недовольный своим партнером. Но особенно задело его то, что Эрик спросил о субботе. В этот день Лили пришла к нему, как обещала. И с тех пор Хэвиленд то и дело невольно сравнивал пережитое им в тот день с тем, что он видел между Сабиной и Эриком, поэтому сейчас он почувствовал себя глубоко уязвленным.

– В субботу ничего не случилось, – сказал он. – Не знаю, как вы истолковали пробу, которую мы провели в пятницу, но она вовсе не означает, что работа закончена.

– Не сегодня-завтра мы уже сможем приступить к опыту.

– Вы хотите сказать, что прибор уже готов? Пожалуй, но нам нужно еще сделать миллион дел. Я же вас предупреждал, что все предусмотреть немыслимо. Поэтому я не могу назначить определенный срок. Одним словом, там будет видно.

Он говорил тоном, не допускающим возражений, и Эрик понял, что Хэвиленд пользуется правом начальника. Говорить было больше нечего. Не мог же Эрик заявить, что ему нужно поскорее закончить опыт, так как он хочет жениться или потому, что он устал от такой жизни. Все его доводы были обречены на неудачу. Любые возражения сейчас прозвучали бы как жалоба.

– Фокс говорил что-то о вашем отпуске. Когда вы можете его получить?

– В любое время, начиная с будущего месяца, – ответил Хэвиленд. Видимо, этот вопрос его удивил, но в то же время и успокоил. – Мне действительно нужно отдохнуть. Я хочу уехать на лето.

– На лето? – растерянно повторил Эрик. – На все лето?

«Это называется – немного отдохнуть! – подумал он. – Твой небольшой отдых – для меня целая жизнь!» Наконец ему стало все понятно. Он молчал, охваченный гневом, чувствуя, что все его планы рушатся. Значит, нет ни малейшей надежды устроиться осенью на приличную работу. Осенью они только приступят к опыту. Он еще раз взглянул на прибор. Через три месяца они не подвинутся ни на шаг по сравнению с сегодняшним днем. А эти три месяца были для него равносильны году.

– А мне что же делать целое лето? – Голос Эрика звучал так ровно и твердо, что Хэвиленд и не догадывался о бушевавшей в нем ярости.

– Что хотите, – ответил Хэвиленд. – Занимайтесь со студентами летнего университета. Заработайте немного денег. Я рассчитывал совсем запереть лабораторию, но если вы пожелаете время от времени приходить сюда, чтобы немножко покопаться, – пожалуйста.

Он сделал небрежный жест, но вдруг глаза его расширились – он увидел бледность Эрика, холодную ярость в его взгляде и ощутил внезапно животный страх.

Он почувствовал, что вот-вот вспыхнет бунт, и инстинктивно понял, что у него не хватит силы совладать с ним. Но открытого вызова не последовало – все улеглось, и мгновение спустя Хэвиленд уже недоумевал, что, собственно, его так испугало. Только воспоминание об этом ощущении долго еще преследовало его, и каждый раз Хэвиленд с неприятным чувством думал о том, что в тот напряженный момент он обнаружил в себе внутреннюю слабость.

– Пожалуй, вам пора на занятия, – сказал он, отворачиваясь к столу. – У вас есть еще какие-нибудь вопросы?

Эрик по-прежнему молчал. Полное прекращение работы казалось ему таким чудовищным преступлением, что он даже удивлялся, как у Хэвиленда хватило дерзости смотреть ему в глаза. Эрик сейчас был способен задушить его и с трудом заставил себя сдержаться.

В коридорах веял прохладный летний ветерок, но Эрик быстро шагал, ничего не видя и не замечая, – его душила злоба.

2

Весь день он терзался от тяжкой обиды. Он был груб со студентами, подчас, сам того не сознавая, даже жесток. Несколько раз он готов был бросить занятия и бежать к Сабине в магазин, чтобы поделиться с ней своим горем. Больше всего от этого страдает она, говорил он себе. Ей будет еще тяжелее, чем ему. Он увидится с ней вечером, у себя на квартире, и к тому времени придумает, как бы помягче сообщить ей о случившемся, хотя, откровенно говоря, он сам отчаянно нуждался в ее утешении.

С тех пор как ему уступили на время квартиру, Сабина проводила у него каждый вечер. Она приходила прямо с работы, и они вместе готовили себе обед. Иногда, позвонив домой, что будет ночевать у подруги, она оставалась до утра.

– Конечно, дома мне не верят, – призналась она Эрику. – Они вряд ли были бы шокированы, но я все-таки не могу сказать им правду.

Сегодня Эрик собирался вернуться домой раньше нее и, как было условлено, должен был купить продукты. Как быстро они привыкли называть «домом» чужую квартиру, где им предстояло прожить всего несколько дней! Выйдя из кино, они говорили: «Пойдем домой и выпьем кофе». По телефону они спрашивали: «Когда ты придешь домой?» Это слово им было необходимо, и они старались произносить его как можно чаще.

Отперев дверь и войдя в квартиру, Эрик сейчас же направился к нише, где помещалась кухня, поставил на огонь две кастрюльки с водой и стал чистить картошку. Света он не зажигал.

Через несколько минут пришла Сабина. Уже в том, как она открывала дверь, чувствовалось веселое возбуждение, и темные комнатки, казалось, сразу ожили. Она тихонько засмеялась и, закрыв за собою дверь, прислонилась к ней спиной, чтобы лишнюю секунду насладиться радостью предвкушения.

Эрик знал, что, повернув голову, он увидит ее счастливое лицо. Ему не хотелось смотреть на нее. Он кончил чистить картошку и стал тщательно собирать очистки в бумажный пакет.

– Хэлло, – бросил он через плечо. – Ты что-то рано сегодня.

– Я не стала спускаться в метро и бежала бегом всю дорогу. – За его спиной послышались приближавшиеся шаги. – Почему ты не зажег свет? – спросила она.

– А я и не заметил, что темно.

Голос ее слегка изменился.

– Что случилось, Эрик?

– Ничего, – сказал он и обернулся к ней, вытирая руки. – Обед почти готов.

Лицо ее прояснилось; она сняла шляпу.

– Вот и хорошо. Я умираю с голоду. Я купила печенья, так как знала, что ты забудешь об этом.

– Ты мне не поручала покупать печенье.

– Конечно, – она снова засмеялась. – Ты бы все равно забыл. Да ты и не знаешь, какое покупать. – Сабина прошла в крошечную ванную. Плеск воды заглушил ее слова, потом она мечтательно сказала: – Когда-нибудь мы купим клубники, положим сверху сбитые сливки, а сверху еще клубники, а сверху – сбитые сливки и съедим все сразу.

– Когда-нибудь – конечно, – отозвался он.

Через минуту Сабина вошла в комнату с полотенцем в руках.

– Что случилось, Эрик? – спросила она, и голос ее снова стал озабоченным.

– Хочешь, пойдем сегодня в кино? – спросил он.

– Нет. Ведь мы на этой неделе уже один раз были в кино. Больше мы не можем себе позволить.

– Может, проедемся на автобусе?

– Это будет стоить сорок центов. – Она не сводила с него пытливого и озабоченного взгляда. – Эрик, что с тобой?

– Да что плохого, если мне хочется иногда прогуляться?.. Эти комнатушки действуют мне на нервы, – прибавил Эрик, пытаясь смягчить свой вызывающий тон.

Сабина нерешительно отвела от него глаза и пошла отнести полотенце в ванную. Вернувшись, она медленно подошла к нему, в голосе ее была ласка и озабоченность.

– Если тебе так хочется, мы можем пройтись по Риверсайд-Драйв, а потом выпить содовой воды.

– Это ведь тоже будет стоить тридцать центов!

Сабина виновато улыбнулась.

– Ну хорошо, милый. Раз уж тебе так невтерпеж, пойдем в кино. Наплевать на деньги, в самом деле!

– А, черт, да не в этом дело! – сказал он, терзаясь своим горем. – Не нужно мне это паршивое кино! Не хочу я кататься на автобусе! Эта содовая вода мне в горло не полезет! Я тебе скажу все честно, Сабина. Нам придется ждать еще целый год.

Сабина растерянно вскинула на него глаза.

– Почему? – тихо спросила она.

Эрик рассказал ей о том, что произошло. Он старался быть как можно спокойнее, но ожесточение снова овладело им. Он шагал взад и вперед по комнате, бестолково и яростно размахивая руками. Вдруг он удивленно поглядел на свои руки и вспомнил, что точно так, бывало, жестикулировал его отец. Мальчиком Эрик в такие минуты стыдился отца – он казался ему каким-то совсем чужим. Но сейчас Эрик увидел себя таким же, каким запомнил отца, – униженным, ожесточенным, молчаливо проклинающим судьбу, так сурово обошедшуюся с ним. Мысль о том, что его ждет такой же бесславный конец, была Эрику невыносима. Нет, он не допустит, чтобы жизнь осилила его.

Когда он кончил, Сабина прошла в кухню и зажгла свет над плитой. Зашелестела бумага – Сабина разворачивала свертки. Положив в кастрюлю сосиски, она обернулась.

– Ты можешь как-нибудь изменить положение? – спросила она.

– Что я могу? – сказал он. – Я тут бессилен. Должен проглотить и сказать спасибо. Это значит, что еще целый год придется тянуть эту проклятую жизнь – ходить по улицам и видеться только вечером, по субботам. Разве могу я допустить, чтобы ты терпела все это еще столько времени? Честное слово, Сабина, просто не могу!

Она продолжала возиться с посудой, не поднимая головы. Эрик не сводил с нее глаз, но она упорно молчала.

– Я не помню, чтобы ты говорил мне об этом в прошлом году, – сказала она наконец. – Так сложились обстоятельства, и мы с ними примирились, верно?

– У нас не было другого выхода.

– А сейчас разве есть? Ты говоришь, что ничего не можешь поделать с Хэвилендом. Ну, не можешь, так не можешь. Значит, и волноваться ни к чему.

– О чем ты говоришь, не понимаю? – спросил он.

– Если нужно ждать еще год, значит, будем ждать, только и всего. – Она говорила очень деловитым тоном, почти без всякого выражения.

– Тогда почему же у тебя такой голос?

– Какой?

– Злой. Ты явно огорчена.

– Да, конечно. – Она наконец обернулась к нему и резко сказала: – Но совсем не потому, почему ты думаешь. Я ужасно огорчена и ужасно разочарована. Но я могу ждать. Я так охотно иду на это, что мне даже не хочется плакать, как бы ты этого ни добивался. Ни за что не заплачу!

– Я добиваюсь, чтоб ты заплакала? – удивленно повторил Эрик. – Ты с ума сошла? Зачем мне это?

– Чтоб ты мог рвать на себе волосы, вот зачем! Тебе хочется превратить это в ужасную трагедию. Да, все это страшно неприятно, но никакой трагедии тут нет. Ты хочешь страдать и мучиться, чтобы потом проявить свое благородство и бросить меня ради моего же блага. Так вот, никаких благ, кроме тебя, мне не нужно. Мне с тобой всегда хорошо. То есть, положим, это не так, – добавила она, уже перестав сдерживать гнев. – Но тебе незачем упрашивать меня потерпеть еще год. Я иду на это по собственной воле!

Эрик был потрясен ее яростью.

– За кого ты меня принимаешь? – сказал он. – Что же я, ослиный пуп, что ли?

Она сделала сердитое, но вместе с тем восхитительно женственное движение плечом.

– Очень изящное выражение! И это – молодой, подающий надежды ученый!

– Что ж, по-твоему, у ослов нет пупков? – не унимался Эрик.

Сабина взглянула ему в лицо – глаза ее ярко блестели. Оба разгорячились и, казалось, могли бы без конца продолжать этот нелепый спор, вместо того чтобы говорить о том, что их так волновало. Сабина наклонилась вперед и уперлась руками в бока, словно стараясь придать своим словам больше силы и значения.

– Конечно, есть, и, ей-богу, ты самый настоящий ослиный пуп. – Она снова подошла к плите. – Не стану плакать, вот и все. Сосиски уже готовы.

– Кто их будет есть?

– Я буду есть, – сказала она с ожесточением. – Я голодна, и что бы там ни было, а я буду есть.

Эрик молча смотрел, как она накрывала на стол. Она ходила по комнате и свирепо стучала посудой. Наконец она села за стол, но даже и это сделала с вызовом.

– Ешь! – скомандовала она.

Эрик не тронулся с места. Он ожидал от Сабины любой реакции, но такого себе не представлял. Он оказался просто идиотом, а она держалась изумительно. Эрик никогда еще не любил ее так, как в эту минуту, и знал, что запомнит ее такой на всю жизнь.

Однако отступать было нельзя, он не мог взять назад все то, что он наговорил ей. «Ах, Хэвиленд, – подумал он, – будь ты навеки проклят за то, что ты сделал с нами!»

Он поймал взгляд Сабины. Теплая волна взаимного понимания захлестнула обоих, и через секунду Эрик стоял перед ней на коленях и, зарывшись лицом в ее платье, плакал. Плечи его тряслись от горьких рыданий. Сабина целовала его волосы и шепотом повторяла:

– Родной мой, увидишь, все будет хорошо. Ну, не плачь же, пожалуйста!

Она тихонько покачивала его в своих объятиях.

– Не плачь, милый. – Она прижимала его к себе изо всех сил, но никак не могла унять судорожные всхлипывания. – Люби меня, – прошептала она, – потому что я тебя люблю. Я буду ждать тебя вечно. Только не плачь. Ты увидишь. Все будет замечательно.

Шепот ее проникал ему глубоко в душу, и оттуда поднималась волна благодарности. Эрик знал, как ему необходимо все, что она могла ему дать, но ничто, даже ее любовь, не могло унять эти необъяснимые безудержные слезы.

3

На следующий день Эрик отправился в лабораторию в совершенно ином настроении. Накануне Сабина ушла от него около полуночи, и он сразу провалился в беспросветную темноту и спал таким глубоким сном, что вся ночь прошла, как один долгий спокойный вздох. Утром Эрик быстро позавтракал и пошел пешком по восточной стороне Бродвея, где в эти ранние часы еще лежала тень и было прохладно. На другой стороне улицы ослепительные солнечные лучи так резко били в стены старомодных выбеленных домов, что белая известка отливала розовым светом. На Бродвее царила оживленная утренняя суета.

Эрик не мог понять, что привело его вчера в такое отчаяние. Оно прошло бесследно, взамен появилось холодное, спокойное равнодушие, которое распространялось на все и на всех, за исключением Сабины.

Он пришел в лабораторию раньше Хэвиленда. Осмотревшись вокруг, он не нашел никаких следов работы, которую должен был сделать накануне Хэвиленд. На сегодня они назначили второе испытание прибора, но предварительно надо было по крайней мере один день посвятить подготовке. Вчерашний день пропал зря, – Эрик видел, что с пятницы никто даже не прикасался к прибору. Все было так, как они тогда оставили, только металлические поверхности покрывал тонкий слой пыли. Замазка «Апьезон», которой были временно скреплены некоторые стеклянные детали, уже затвердела. Блестящая поверхность ртути, налитой на дно манометра Мак-Леода, потускнела, потому что им уже несколько дней никто не пользовался. Чем же, собственно говоря, занимался Хэвиленд? Электронный контур, который он вычерчивал, по-прежнему лежал недоконченным. Бумага, приколотая к чертежной доске, уже посерела от пыли. Половина листа была исчерчена зигзагообразными линиями, кругами и прочими фигурами, обозначавшими элементы электронной лампы, но нового ничего не прибавилось.

На вчерашний день было намечено много работы, но Хэвиленд, видимо, даже пальцем не шевельнул. «Ничего удивительного, – мелькнуло в спокойном и холодном мозгу Эрика. – Ведь он думает, что у него впереди еще целый год».

Эрик быстро переоделся в рабочий комбинезон и, словно ничего не произошло и планы его нисколько не изменились, занялся подготовкой к расстановке сеток. Второе испытание будет проведено, несмотря ни на что, а потом они проведут и третье, и четвертое. Эрик теперь точно знал, как ему поступить и каким образом заставить Хэвиленда снова взяться за работу.

Хэвиленд пришел около половины одиннадцатого. Вместо обычной куртки и рабочих штанов на нем был темно-коричневый двубортный костюм и элегантная шляпа. Улыбнувшись Эрику, он бросил шляпу на чертежную доску.

– Ну что, нашел вас вчера Фокс? Он звонил мне вечером относительно вашей стипендии. Обсуждение прошло как по маслу – вопрос решен. Я посоветовал ему позвонить вам в общежитие.

– Вы же знаете, что я уже больше недели там не живу.

– Ах да, я и забыл. Ну, – он протянул руку, – поздравляю вас.

Эрик поглядел на протянутую руку и через секунду слегка коснулся ее.

– Спасибо. Я готовлю сетки для испытания. Вы приготовили вчера прокладки?

– Нет, не успел. Все утро я пытался придумать схему детектора, а потом мне надо было уйти. До отъезда мне необходимо сделать массу покупок.

– Понятно, – спокойно сказал Эрик, снова принимаясь за работу. – Все-таки я пока займусь этими сетками.

Он чувствовал, что Хэвиленд следит за ним с любопытством, но не хотел встречаться с ним взглядом.

– На вашем месте я бы не стал сейчас возиться с этим, – немного погодя сказал Хэвиленд дружеским, но несколько сдержанным тоном.

– Но ведь мы хотели увеличить интенсивность пучка?

– Да. Однако при существующих обстоятельствах это не к спеху.

– При каких обстоятельствах?

Хэвиленд отодвинул в сторону шляпу и сел на чертежный стол, лениво упершись одной ногой в стул. Повертев в руках карандаш, он швырнул его на стол.

– Что с вами такое, Горин? – спросил он. – Не могу сказать, чтобы я был в восторге от вашего тона. В чем дело?

Эрик неторопливо отложил в сторону работу.

– Я могу вам совершенно точно сказать, что со мной такое, – невозмутимо сказал он. – Я надеялся к осени сдать диссертацию. Ваши планы на лето вдребезги разбили все мои планы.

Хэвиленд покраснел, но не повысил голоса.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Я старался возместить это стипендией.

– Это для меня не выход.

– Что ж, очень грустно, но ничего не поделаешь. У вас свои планы, а у меня свои. Терпеть не могу строить из себя начальника, – он нетерпеливо передернул плечами, – и все-таки считаться мы будем с моими планами. Мне очень жаль, но все, что я могу для вас сделать, – это только выразить свое сожаление.

С минуту они молча смотрели друг другу в глаза. Эрик отвернулся первым, но это было не поражение – он сознательно отказывался от дальнейших споров, как человек, уже изложивший противнику свои принципиальные убеждения.

– Вы спросили, что со мной такое. Теперь вы знаете.

Он снова принялся за работу, а Хэвиленд еще долго сидел неподвижно на столе, сохраняя непринужденно-изящную позу и задумчиво разглядывая свои руки.

«Почему я должен на него злиться, – размышлял Эрик. – Хэвиленд имеет полное право вести работу так, как ему нравится. Я должен радоваться, что он берет меня в помощники на любых условиях. Ведь он же сам отвечает за судьбу начатого им опыта. Но неужели я прошу так много? – спросил он себя с горечью. – Конечно, я могу уступить, но ведь и он тоже мог бы пойти на уступки!»

– Скверно, что вы так настроены, – с искренним сожалением сказал наконец Хэвиленд. – Я, право, очень огорчен.

– Но не настолько, чтоб изменить свои планы!

– Я бы не мог, если б даже и захотел. А я не хочу. Тем не менее давайте займемся делом. Вам сейчас не к чему возиться с сетками. Сначала я хочу испытать детектор.

Эрик встал и подошел к столу.

– Послушайте, не могли бы вы мне точно сказать, что еще остается сделать до того, как мы приступим к опыту? Это все, о чем я прошу. Может быть, мне нужно только убедиться, что мы все равно не закончили бы его к осени. Мне стало бы легче.

– Ладно, – не сразу сказал Хэвиленд. – Хотелось бы, чтобы вы, наконец, убедились в этом. Прежде всего, мы должны сделать в приборе такие приспособления, которые обеспечили бы нам максимальное количество нейтронов. Затем мы должны спроектировать и смонтировать детекторную схему, которая позволит нам установить присутствие нейтронов. После этого нужно все выверить и вымерить, чтобы знать, какое количество их составляет излучение, которое мы ищем, и какое – фон. Вот когда мы все это сделаем, тогда и начнем.

– Можно все это сделать за месяц? – спросил Эрик.

Хэвиленд пристально посмотрел на него и нахмурился – эта настойчивость стала его раздражать.

– Не знаю. Пожалуй. – Он взглянул на Эрика страдальческим взглядом и с горечью сказал; – Да, это можно сделать, если нам неизменно будет сопутствовать удача и если мы будем трудиться как волы.

– Хотите попробовать? Я готов.

– Нет, не хочу. – Хэвиленд отвернулся. – Я устал. У меня нет сил. Я не хочу рисковать. Можно так влезть в работу, что не разделаешься и через месяц. – Он встал со стола. – Я не позволю завлечь себя в эту ловушку. Нынешнее лето слишком много для меня значит, и я просто не имею права идти на это.

– Вы не возражаете, если я попробую один? – спокойно спросил Эрик. – Вы будете приходить и уходить когда угодно и работать когда вздумается.

– Вы думаете, я смогу стоять и смотреть сложа руки?

– Но можно мне попробовать? – настаивал Эрик. – Вы только скажите…

Хэвиленд взял шляпу.

– Делайте что хотите, – сказал он.

– Тогда я закончу сетки и подготовлю их к испытанию, что я и собирался сделать прежде всего.

– Заканчивайте сетки, – устало сказал Хэвиленд. – Но не рассчитывайте на испытание. Меня тут не будет. Сегодня я пришел в лабораторию только для того, чтобы сказать вам о стипендии.

– Вы больше не придете сегодня?

– Нет. Не приду.

– Хорошо. – Эрик взялся за сетки, не дожидаясь, пока Хэвиленд выйдет за дверь. – Завтра мы проведем испытание, – упрямо заявил он.

Следующий день начался как будто хорошо. Хэвиленд пришел в четверть десятого; к его приходу паровые камеры были наполнены сухим льдом и метанолом, диффузионные насосы включены, манометр Мак-Леода показывал вакуум, и волоски высоковольтных выпрямителей горели ярко-желтым светом.

– Все готово, – сказал Эрик, когда открылась дверь. – Можем приступить к испытанию по первому вашему слову.

Хэвиленд оглядел лабораторию. Он сразу понял, какую огромную работу проделал Эрик за вчерашний день, но ничего не сказал, спросил только, сделано ли то-то и то-то. Потом он снял пиджак и галстук, надел рабочую куртку и, сев за столик возле регулятора напряжения, похожего на маленькое рулевое колесо, кивнул Эрику.

– Включаем, – негромко сказал он и осторожно повернул колесо. Стрелка на вольтметре поползла вверх, нервы Эрика напряглись – в лабораторию бесшумно вливался ток высокого напряжения.

Через десять минут начались неполадки. Пучок альфа-лучей был неровный, прерывистый, стрелка маленького измерительного прибора, как безумная, прыгала взад и вперед по циферблату. Внезапно тонкая черная стрелка метнулась на самый край шкалы и, жужжа, забилась, словно стремясь выскочить наружу. В ту же секунду напряжение в высоковольтной цепи упало, и насосы стали издавать какие-то непривычные хлюпающие звуки. Приближавшаяся катастрофа внешне ничем не давала о себе знать, но ощущение ее было пронзительно, как вопль. Никто из посторонних, войдя в лабораторию, не заметил бы никакой беды. Она была очевидна только для двух людей, которые сделали этот прибор своими руками и сразу замечали малейшие отклонения от нормы. Все признаки указывали на грозившую беду, и Эрик почувствовал, что на него налетел вихрь неудержимого страха.

Хэвиленд приподнялся с табуретки; Эрик, стоявший ближе к камере, заглянул в круглые застекленные отверстия, служившие окошками. Вместо сплошной черноты, указывающей на нормальный режим в вакуумной камере, перед окошком металось яркое, фантастически зеленое пламя. Весь похолодев, Эрик обернулся к Хэвиленду.

– Ваши сетки! – сказал тот. – Вы неправильно рассчитали! Они слишком близко одна к другой, и теперь между ними замыкание!

Эрик пришел в полное отчаяние. Ему хотелось любой ценой спасти испытание от провала. Он бросился к прибору и просунул руку через предохранительную сетку, стараясь достать до рубильника.

– Назад! – крикнул Хэвиленд. Эрик, ничего не соображая, в ужасе оглянулся и увидел красное, перекошенное от страха лицо Хэвиленда. – Идиот! Подождите, пока я выключу ток!

Он круто повернул рукоятку и несколько раз проверил рычагом заземления, снято ли напряжение. В лаборатории, как и прежде, стояла тишина, только насосы продолжали стучать с бесполезной настойчивостью, как все механизмы, работающие вхолостую.

– Никогда не теряйте голову, – сказал, наконец, Хэвиленд. Он не смотрел на Эрика, но руки его дрожали, а голос был резок. – Вам все равно не удалось бы ликвидировать замыкание, разъединив сетки. Ради бога, думайте, прежде чем что-либо делать, иначе живым вам отсюда не выйти!

Эрик, все еще дрожа, сел на табуретку. Снова и снова он представлял себе, что было бы, если б он не отдернул руку, а прикоснулся к рубильнику. Он видел себя пронзенным электрическим током, окостеневшим… Пот выступил у него от ужаса.

– Все дело в том, – гневно продолжал Хэвиленд, – что вы не должны были запечатывать прибор, не показав мне сеток. Я бы сразу увидел, что они поставлены слишком близко друг к другу.

– Вас не было.

– Так надо было подождать, черт вас возьми! – резко возразил Хэвиленд. – Теперь нам по крайней мере дня четыре придется расхлебывать последствия вашей самостоятельности. Можно убивать себя работой, но быть жертвой собственной небрежности и трусости – по меньшей мере нелепо.

После отчаянного окрика Хэвиленда они в первый раз посмотрели друг другу в глаза. На лице Тони Эрик увидел лишь гнев и никакого злорадства, хотя тот легко мог бы использовать этот случай для доказательства своей правоты – теперь уже было ясно, что они не смогут уложиться в назначенный Эриком срок.

Только сейчас Эрик понял, что без Хэвиленда, без его знаний и опыта ему не обойтись. Если б не Хэвиленд, он, возможно, сейчас был бы мертв. Но попробуйте-ка сказать: «Благодарю вас за то, что вы спасли мне жизнь». Самое легкое – с достоинством отступить, сдаться. Кому бы сейчас пришло в голову спорить с Хэвилендом? Но внутреннее упрямство не позволяло Эрику смягчиться. Он должен заставить Хэвиленда работать, потому что иного выхода нет.

Он выслушал гневные слова Хэвиленда в полном молчании.

– Вы говорите, это займет четыре дня? – спросил он.

– Конечно. Сетки надо полировать, если не делать заново. Вы сожгли по крайней мере целый метр. Внутренность камеры нужно очистить от мусора, которым вы ее засорили. Наверняка дня четыре потребуется.

– Значит, мы проведем испытание через четыре дня, – флегматично сказал Эрик.

4

Он был строг к себе, строг к Хэвиленду; из-за своей постоянной озабоченности стал строгим и к Сабине. Только однажды он стал мягче к ней – это было в тот день, когда им пришлось освободить квартиру.

Еще дня за три до ухода они начали относиться к своему временному жилью совсем по-другому. Незаметно, мало-помалу они от него отвыкали. Так медленно умирающий больной постепенно становится для окружающих все менее родным и близким.

Последнюю ночь Сабина провела с Эриком, но все же комната казалась им холодной и чужой. Они потушили свет, поцеловались, пожелав друг другу спокойной ночи, и еще долго молча лежали в темноте с открытыми глазами. Эрик, уставясь в потолок, пытался разгадать, о чем думает Сабина. Он старался не шевелиться, делая вид, что спит.

Казалось, целые часы прошли в молчании. На потолке светлым ромбом отражался свет уличного фонаря. Золотистые зайчики бежали по стене от каждой проходящей машины. Оба лежали без сна и мучились, и каждый так остро чувствовал страданье другого, что им казалось: лучше всего молчать. Вдруг он обнял ее, и давившая на них темнота сразу как бы растворилась.

– Тебе хочется плакать? – спросил он.

– Да что толку в слезах? – вздохнула она. – Но здесь было так чудесно, правда, Эрик?

– Лучшие дни в моей жизни, – сказал он. – Честное слово.

– Эрик… – ласково начала Сабина, как бы подготавливая его к, серьезному разговору. – Скажи, ты совсем-совсем не жалеешь, что мы с тобой жили тут?

– Что за глупый вопрос?

– Нет, ты так не отвечай. Скажи мне правду.

– Ты хочешь сказать, не жалею ли я об этом сейчас, когда нам так тяжело уходить отсюда?

– Да, именно. Ведь теперь все нам будет казаться гораздо хуже.

– Но мы были так счастливы, пока жили здесь. Мы будем вспоминать. А потом, может быть, у нас будет и собственная квартира.

– Зачем ты это говоришь? – мягко упрекнула она. – Ты же знаешь, что по крайней мере еще с год у нас не будет такой возможности.

– Я тебе говорил, что мне сказал Хэвиленд. – Эрик высвободился из ее объятий и лег на спину, глядя в потолок. – Он не отрицает, что мы можем справиться за лето.

– Только чтобы доказать тебе, как много зависит от везения.

– И все-таки он признал, что это возможно. О, я все понимаю, но послушай, Сабина… – Он приподнялся на локте, в темноте заглянул ей в глаза и сказал с мольбой: – Позволь мне надеяться. Чем больше я буду верить, что мы это сделаем, тем упорнее я стану работать. А чем больше я буду работать, тем ближе буду к цели.

Сабина провела пальцами по его лицу.

– Я просто не хочу, чтобы тебе пришлось потом разочароваться, – сказала она. – Ты все так остро воспринимаешь. Когда что-нибудь у тебя не ладится, больше всего страдаешь ты сам.

– Дай мне возможность три месяца изо всех сил надеяться и работать, и пусть потом три месяца я буду страдать, если у меня ничего не выйдет. Что бы ты ни говорила, это все-таки лучше, чем коптить небо и бездельничать целых шесть месяцев. Сабина, позволь мне верить, что я это сделаю.

В темноте она разглядела его взволнованное лицо.

– Хорошо, Эрик, – сказала она, ласково улыбаясь.

– Но ты тоже будешь верить?

– И я должна? – спросила она, все еще с улыбкой.

– Да, – засмеялся он, но она разглядела у него на глазах слезы отчаяния и боли и, еле сдержав рыдание, внезапно охватила его голову руками, прижала к своей груди и стала горячо целовать.

– Ты увидишь… – шептала она, – увидишь… Боже мой, я так верю в тебя!

5

После переезда в общежитие Эрик самозабвенно погрузился в напряженную работу. Он приходил в лабораторию в восемь часов утра и оставался там допоздна. Хэвиленд был верен своему слову. Он появлялся в лаборатории далеко не каждый день, причем приходил обычно не раньше четверти десятого и, независимо от работы, уходил ровно в пять. Если Эрик прежде и надеялся заразить его собственным воодушевлением, то теперь убедился, что все его усилия напрасны.

И все-таки он не сдавался. Он вынудил Хэвиленда составить список всех работ, которые необходимо было сделать, прежде чем приступить к опыту. Эрик перепечатал этот бесконечный перечень через один интервал, чтобы он казался как можно короче, и повесил над столом, за которым обычно сидел Хэвиленд. Каждое выполненное задание он вычеркивал красным карандашом. Время шло, вездесущая пыль медленно покрывала бумагу серым слоем, но свежие карандашные пометки все еще ярко рдели на ней, пока недели через две бумага не слилась с серой оштукатуренной стеной.

Но хотя было очевидно, что дела, указанные в списке, не будут закончены в месячный срок, Хэвиленд ни разу не сказал: «Я же вам говорил», а у Эрика не было оснований упрекать его в нарочитой медлительности. Хэвиленд работал в своем обычном темпе и с такой бесстрастной размеренностью, что иногда Эрику казалось: если в последнюю минуту последнего дня он успеет лишь наполовину завинтить какой-нибудь винт, то ни за что не станет завинчивать его до конца, а отложит до осени.

Через три недели была выполнена лишь одна треть перечисленных в списке дел. Оставалось всего шесть дней, и вдруг за пять дней красные отметки покрыли три четверти списка. Даже Эрик с трудом мог поверить, что работа почти закончена. Меньше чем за неделю удалось сделать чуть ли не половину дела! Да ведь при таких темпах…

В первый раз с тех пор, как был вывешен список, Эрик заговорил о нем с Хэвилендом.

– Ну, что вы теперь скажете? – он указал на список. – Взгляните-ка. Если бы вы дали мне еще неделю – одну только неделю, – нам бы ничего не стоило кончить работу.

– Почему вы так думаете? – спросил Хэвиленд. Он не рассердился, не оборвал Эрика. Тон его скорее был снисходительно-усталым. – Вы судите только по длине списка.

– Да ведь в списке перечислены все работы, и три четверти из них уже сделаны. Вы же не станете этого отрицать?

Хэвиленд медленно, но упрямо покачал головой.

– Осталось самое трудное. Этого за неделю никак не сделаешь.

– Одну только неделю, – взмолился Эрик. – И если я окажусь неправ, я больше никогда и не заикнусь об этом.

– Нет.

– Вы же видите, вы сами никогда не думали, что мы столько успеем. Скажу откровенно, я тоже не думал. Я просто надеялся наперекор всему, и только. Вы, конечно, согласитесь, что мы можем закончить работу за месяц. За один только месяц.

– Только что вы просили неделю.

– Месяц или неделя – не все ли равно? Ведь это совсем ничтожный срок.

– Следовательно, – твердо сказал Хэвиленд, – если мы начнем осенью, то кончим в ничтожный срок.

– И это ваше последнее слово?

– Самое что ни на есть последнее. – Хэвиленд немного помолчал, и за эти несколько секунд от его спокойной уверенности не осталось и следа. – Ради Бога, Горин, дайте же мне передохнуть! Целый месяц вы тянете из меня душу!..

– Я ни разу ни о чем вас не просил.

– Вы вбили себе в голову, что, если будете торопиться, я не смогу отстать от вас. Думаете, я не знаю, что у вас на уме? Вы расставляете мне ловушку, – гневно сказал он, но потом махнул рукой и отвернулся. – Впрочем, на вашем месте я наверняка поступал бы так же. Поймите же, что я тоже хочу добиться своего этим летом, и для меня это так же важно, как для вас – ваша цель. Так же важно! – горячо повторил он. – Но я, черт вас побери, поступаю гораздо честнее. Я все время стараюсь вам помочь. Вы же не помогаете мне ни капли. Ни капли.

– Ладно, – устало сказал Эрик. – Сдаюсь. – Решившись наконец на капитуляцию, он почувствовал даже облегчение, но вместе с тем это была такая мука, такое горькое поражение! С чувством полного безразличия он опустился на табуретку. – Простите меня за все. Просто мне очень хотелось закончить поскорее.

Он взглянул на Хэвиленда – тот смотрел на него смущенно, как всегда после того, как ему случалось погорячиться.

– Вы придете завтра хоть на минутку? – спросил Эрик. – Я просто хочу знать насчет лаборатории, когда вы ее запрете и когда мне запечатывать прибор.

– Вероятно, я загляну с утра, – ответил Хэвиленд. Он посмотрел на письменный стол, потом на Эрика и отвернулся. – Вот что я вам скажу. Я не буду запирать лабораторию. Можете работать самостоятельно, сколько хотите. – На лице Эрика мелькнул проблеск надежды. – Раз в неделю, по утрам, я буду к вам наведываться, – словно через силу сказал Хэвиленд. – Но больше ни на что не рассчитывайте.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

1

Убедившись, что Хэвиленд не переменит своего решения, Эрик подумал, что надо рассказать обо всем Сабине, но не знал, в каком виде ей это представить – как хорошее известие или как дурное. Он сам внушил ей надежду, что сможет удержать Хэвиленда и что работа будет закончена летом, и вот теперь все рухнуло.

Она выслушала его, как обычно, с молчаливым сочувствием, тревожась больше за него, чем за себя. В ее спокойных серых глазах было такое выражение, словно она понимает все гораздо лучше, чем он, словно он был актером, пылко произносившим монолог, а она – сочувствующей публикой, которой он нравится и которая с волнением следит за его страданием, но видит также все, что происходит на сцене вокруг него, и знает, что пьеса еще далеко не кончена.

– Из этого следует одно, милый: нам тоже надо взять отпуск, – спокойно сказала она. – Мне полагается десять дней. Давай куда-нибудь поедем.

– Как же я могу уехать? – возразил он. – У меня ведь нет времени.

– Ну, десять дней ты, конечно, можешь выкроить. – Она умоляюще улыбнулась. – Тебе так нужно отдохнуть! Ведь ты просто сам на себя не похож.

– А где мы возьмем денег?

Сабина пожала плечами.

– Это обойдется недорого. Поедем в Провинстаун. Ты любишь океан?

– Разве Провинстаун у океана?

– А ты не знаешь, где Провинстаун? – спросила она.

– Никогда в жизни о нем не слыхал.

– Ты шутишь!

– А почему я должен знать какой-то Провинстаун? У меня на родине есть такие города, о которых ты тоже никогда не слыхала.

– Неужели ты никогда не слыхал о Юджине О'Нейле?

– Неужели ты не слышишь, какой у тебя снисходительный тон?

– Вот я тебя и рассердила, – серьезно, но без упрека сказала она. – Ну, ударь меня.

Эрик был более чем рассержен. Словно вихрь пыли, крутящийся летом на проселочной дороге, налетел на него порыв возмущения. Это была как бы миниатюрная копия того урагана, который месяц назад довел его до бурных рыданий. Он попытался превратить ее замечание в шутку.

– Если б я когда-нибудь тебя ударил, то только левой рукой, о которой не ведает правая, – сказал он и затем, с досадой передернув плечами, откровенно признался: – Сам не знаю, что на меня нашло.

– Отлично знаешь, как и я, и поэтому мы уезжаем, – твердо заявила Сабина.

Целый день они ехали до Провиденс, а оттуда направились к мысу Код; автобус был переполнен, день стоял душный и жаркий, но это их не смущало. Упиваясь ощущением необычного, они не замечали ни шума, ни громких голосов и чувствовали себя как бы в отдельном купе.

В долгих сумерках пейзаж за окном автобуса казался Эрику таинственным и жутким. Временами дорога вырывалась из редкого леса и дюн и бежала по берегу моря; впереди, насколько хватал глаз, расстилалась водная гладь, синяя, ровная и пустынная. Резкий дневной свет понемногу тускнел, море становилось темнее. Глядя на пустынный горизонт, Эрик думал, что и там когда-то была жизнь, ее поглотила или снесла эта вода, и ему казалось, что в море таится какая-то смутная, но грозная опасность. В любую минуту этот величавый покой может исчезнуть, горизонт всколыхнется, и на мир обрушится страшная катастрофа.

За окном синели сгущавшиеся сумерки, похожие на дым костра; Эрик постарался отогнать от себя жуткие видения. В автобусе зажегся свет, и внешний мир потонул в темноте. В открытое окошко врывался прохладный ветерок, и Эрик теснее прижался к Сабине. Она обняла его одной рукой, притянула его голову к себе на плечо, и он почувствовал себя исцеленным, словно одного ее прикосновения, одной ласки было достаточно, чтобы прогнать призраки. Наконец взошла луна, и в ее бледном сиянии земля стала казаться менее мрачной.

В десять часов они приехали в Провинстаун; им указали дом, где сдаются комнаты. В прохладной ночной темноте белые домики, прижавшиеся один к другому, казались ненастоящими и походили на театральные декорации. Хозяйка ждала приезжих; в маленьком десятицентовом блокноте, служившем регистрационной книгой, Эрик записал: «Мистер и миссис Горин из Нью-Йорка».

Комната была просторная, с широкой двуспальной кроватью и тремя окнами. Оба по очереди долго плескались в ванне, потом сразу же легли спать. Ложась рядом с нею, Эрик потушил свет. Он чувствовал умиротворение, радость и усталость. Они что-то пошептали друг другу и поцеловались без страсти, но с огромной нежностью.

Никогда в жизни он не видел такого яркого солнца. В детстве бывало и яркое солнце, и высокое чистое небо, и широкие просторы, но он не помнил такого сверкающего воздуха, насыщенного мириадами мельчайших водяных брызг; каждая отражала и преломляла солнечный свет и переливалась ослепительным алмазным блеском. Небо над морем играло всеми оттенками голубого и синего – такие чистые тона Эрику приходилось видеть только в стеклянных призмах. Лазурная бухта всегда была покрыта мелкой сверкающей рябью, а океан беспрестанно катил свои синие воды на белый песок. Почти каждый день Эрик и Сабина на взятых напрокат велосипедах ездили к морю, захватив с собою сандвичи и бутылку молока. В городе они отыскали маленький ресторанчик, где хозяин согласился отпускать им ежедневно завтрак и обед со скидкой.

Вечерами они снова возвращались на пляж или же отправлялись на окраину города, к длинному каменному молу. Там можно было пройти четверть мили среди огромных скал, наблюдая, как луч маяка скользит по спокойным водам лагуны. В чинном молчании Эрик и Сабина шли по узкой дорожке следом за гуляющими парами, мимо других парочек, сидящих на скамейках. К девяти часам сумерки сгущались и на темной массе мола, вдоль дороги к берегу, попарно загорались крохотные красные огоньки сигарет.

Через четыре дня им стало казаться, что иной жизни у них никогда и не было и что впредь всегда будет так же. Они были совсем одни в совершенно новом мире, населенном такими же влюбленными парами, и это восхитительное ощущение наполняло их бесконечной умиротворенностью. Они все больше и больше становились похожи на идиллических островитян Тихого океана.

Это была жизнь, насыщенная ленивым покоем, яркими красками, тишиной и полным взаимопониманием, жизнь, похожая на сон, – сочетание товарищества и любви. Впрочем, неудовлетворенность по-прежнему не оставляла Эрика, – она, как подземные воды, никогда не прорывалась наружу, но невидимо влияла на все, что находилось на поверхности. Порою его одолевали мрачные мысли и сомнения; тогда он ложился на песок или на гальку, закрывал глаза и притворялся спящим, пока голос Сабины не отрывал его от бесконечных размышлений. На пятый день она неожиданно спросила его:

– Хочешь, давай поговорим?

И Эрик безошибочно понял, о чем она думает. Только сейчас ему стало ясно, что все это время, каждую минуту, она знала, что творилось в его душе.

Они сидели на голых песчаных дюнах, глядя вниз, на пустынный пляж. Немного поодаль начиналась полоска жесткой травы. Узкая черная лента шоссе, извиваясь, уходила вдаль и терялась между холмами, жгло горячее полуденное солнце, кругом царило безлюдье и тишина. Далеко впереди голубой купол неба спускался к морю, образуя четкую линию горизонта. Воздух был неподвижен. Листва на деревьях словно замерла, трава не шелестела. Слова Сабины повисли в этой величавой тишине.

– Не знаю, что и сказать, – немного погодя ответил Эрик. Он нагнул голову к своей тени на песке, подставив шею под горячие лучи солнца. – Иногда мне кажется, что надо было бы бросить этот опыт совсем и начать все сначала с кем-нибудь другим.

– Что же ты этим выиграешь?

– Ничего, – грустно ответил он. – На это понадобится еще год. Но кто знает, может быть, с Хэвилендом каждые полгода будут случаться такие истории. Да что себя обманывать, Сабина! Я так его ненавижу, что даже не представляю, как я буду дальше с ним работать.

С минуту она молча пересыпала между пальцами песок.

– Это пройдет, – сказала она. – Ты же сам понимаешь, что это пройдет.

– Как ты все хорошо знаешь!

– Я знаю тебя, – сказала она. – Ты даже не можешь толком сказать, почему ты злишься на Хэвиленда.

– Ах, перестань, пожалуйста!

– Нет, я говорю серьезно. Ну скажи, почему?

– И скажу, – отрезал Эрик. – Потому что он отнял у меня счастье. Я уже держал его в руках, я почти добился его своим собственным трудом. А этот негодяй все у меня отнял.

– Ну? – спросила она, как бы ожидая дальнейших объяснений. – Что же, собственно, он у тебя отнял? Скажи точно. – Теперь Сабина заговорила так же настойчиво, как и он. Захватив горсть песку и пропустив его между пальцев, она взглянула на Эрика. Ее лицо, обрамленное растрепанными кудрями, казалось совсем юным. – Что он у тебя отнял?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

роковая женщина (фр.)

Вернуться