Елена Хорватова
Сезон долгов

«Сезон долгов»: ОЛМА-ПРЕСС; Москва; 2003

ISBN 5224040930

Аннотация

Книга первая
Сезон долгов

Ранним сентябрьским утром путевой обходчик, служивший на маленькой степной станции в одной из южных губерний, гнал своих коз на выпас в некошеном рву под железнодорожной насыпью в версте от станционных построек.

Нахальный телеграфист, считавший себя местным аристократом, обычно выпускал свою корову на лучшие лужки у пакгаузов, а козам обходчика всегда доставалось то, что подальше и похуже.

Поезд из Петербурга уже прошел, никаких иных составов в ближайшее время не ожидалось, и можно было гнать коз прямо по железнодорожному полотну, так выходило быстрее.

– Конечно, господа... Куда уж нам! Ихней корове все предоставь, ежели хозяин ее в чиновниках служит, – объяснял обходчик причину своего недовольства козам. – А скотина, она не смотрит, кто за телеграфом сидит, а кто за дорогой следит... Она тоже травки желает, хучь корова, хучь коза...

Сгоняя коз с насыпи в овраг, обходчик подобрал кружевной платочек – изящный надушенный лоскуток повис на сухой былинке.

– Ишь ты, какую вещь господа выкинули, – удивился обходчик. – После петербургского поезда чего только не найдешь на насыпи.

Сделав еще пару шагов, обходчик остолбенел – внизу, в овраге, кто-то лежал. Судя по светлому платью с пышной юбкой, это была женщина.

– Батюшки-светы, да что же это, – обходчик снял фуражку и промокнул кружевным платочком мгновенно вспотевший лоб. – Эй, девка! Барышня! Господи, и не шевелится! Спаси и помилуй, Господь милосердный! Барышня, чегой-то вы...

Скользя подошвами по крутому откосу, обходчик спустился вниз, к лежащей женщине, тронул ее за плечо и перевернул. С исцарапанного, залитого бледностью, но все еще красивого лица на него смотрели широко открытые мертвые глаза.

– Мать честная, покойница, – прошептал обходчик. Правду говорит примета – подберешь чужой платок, так слезами умоешься.

Бросив коз, он выбрался обратно на насыпь и с криком: «Убили, люди добрые, барышню туточки убили! Ратуйте! Ой, Божечки, что ж оно такое делается! Затаскают ведь теперича, затаскают!» – кинулся бежать к станции...

Глава 1

Лошади уныло перебирали копытами, стоя на пыльной, выжженной солнцем дороге. Кучер дилижанса, забравшись на высокое колесо, привязывал к крыше багаж – корзины с баклажанами, какие-то тюки в парусине и два щегольских заграничных чемодана из тисненой желтой кожи. Чемоданы принадлежали высокому бледному господину в фуражке судебного ведомства. Сам он, прихватив небольшой дорожный саквояж и массивную трость, устроился внутри дилижанса и с нетерпением выглядывал в мутное оконце.

Но дилижанс еще долго стоял на солнцепеке, пока не дождался непременного, по мнению кучера, количества седоков. Только когда все сиденья оказались плотно забиты и рядом с кучером на облучке пристроился пассажир из тех, что попроще, возница хлестнул лошадей и экипаж тронулся в путь.

В окна врывался горячий ветер, присыпая лица пассажиров мелкой пылью. Не верилось, что дело идет к осени, солнце жгло как в разгар лета. Громоздкая повозка подпрыгивала на ухабах дороги.

– Ну и жарища, будь она неладна, – пожаловался румяный толстяк в вышитой рубашке и модном соломенном канотье, желавший, видимо, завести беседу с судейским чиновником, чтобы развеять дорожную скуку. – Хуже нет в такую жару быть в дороге... Разве что дела из дому гонят.

Судейский чиновник улыбнулся в ответ доброжелательной улыбкой воспитанного человека. С этой улыбкой он казался совсем молодым, только болезненная худоба и бледность на молодом лице были как-то неуместны.

– А вы, милостивый государь, простите за любопытство, по делам изволите ехать или так, путешествуете? – поинтересовался толстяк, ободренный улыбкой попутчика. – А може, в гости к кому собрались?

– Вы угадали, я еду в гости, – поддержал разговор судейский.

– Это дело хорошее, – толстяк стянул с головы свою модную шляпу и вытер лицо большим клетчатым платком. – Ой, Божечки, мочи нет, только-только в путь тронулись, а платок уже хоть выжимай... Так, стало быть, говорите – в гости. Родню, так полагаю, проведать решили?

– Да нет, однокашника по университету, – ответил судейский.

– Вон оно как! – удивился толстяк. – Ну, надо думать, у однокашника вашего матушка есть, она о вас хоть маленько позаботится. А то, простите великодушно, вы хоть человек, по всему видно, образованный, городской, с манерами благородными, а вот здоровьишко у вас подкачало. Это прямо-таки на лице у вас, дуся моя, написано, не взыщите за прямоту.

Судейский чиновник, человек и вправду городской и не привыкший к непосредственным манерам южан, с удивлением вскинул на попутчика глаза.

– Я к тому, что вас, батенька, подкормить надо как следует – парное молочко, фрукты, виноград... Ну и морской воздух, купания, солнышко – вы через две недели сами себя не узнаете. Если вам у вашего товарища загоститься неловко будет, приезжайте ко мне в экономию, как родного примем и дорого не возьмем, так, сущие гроши. А у нас фруктовый сад, виноградники, коровы, куры – все свое. Сметанки там свеженькой захотите, или творожку, или яичек парных из-под курочки – все к вашим услугам. А супруга моя замечательно рыбу готовит, просто пальчики оближете. Мы вас со здоровьем в два счета поправим, не извольте сомневаться. А то ведь там, по столицам-то, недолго себя и в чахотку вогнать. А вы человек молодой, вам еще жить да жить. Приезжайте, не пожалеете!

– Благодарю вас, буду иметь в виду, – улыбнулся судейский чиновник.

– Имейте в виду, голубчик мой, имейте, зову, как есть, от чистого сердца. Вы тут спросите у местных – экономию Тесленко всякий знает. И милости прошу в любое время. Да, дозвольте уж и представиться для такого разу – Остап Гермогеныч Тесленко.

– Очень приятно. Дмитрий Степанович Колычев.

– А вы, батенька, что – по судебному ведомству служить изволите? И в какой же должности состоите? – продолжал сыпать вопросами любопытный Тесленко, и вопросам этим не было конца.

Так что, когда дилижанс въехал в большое село и кучер объявил, что «треба коней напувать», а жизнерадостный толстячок умчался куда-то покупать дыни, Колычев вздохнул даже с некоторым облегчением.

Он вышел из дилижанса размять ноги и подошел к кринице с журавлем, из которой возница вытянул бадейку холодной, блестевшей на солнце воды. После поездки по пыльной степи вода казалась такой соблазнительной, что Колычев не удержался и попросил у кучера напиться, прежде чем тот успел вылить воду в выдолбленную каменную колоду, приспособленную у криницы для питья лошадей.

От ледяной воды заломило зубы, но она приятно освежила пересохший рот и показалась необыкновенно вкусной. Плеснув себе еще пару горстей воды на лицо, Колычев отошел от криницы и присел под старым ветвистым деревом у плетня, на колья которого были надеты перевернутые глиняные кринки.

Чтобы напоить лошадей, потребуется ведер восемь-десять, значит, минут двадцать, а то и полчаса, есть в запасе для отдыха, и можно безмятежно сидеть в тенечке, покусывая травинку и слушать, как гудит где-то шмель. Ведь для того Дмитрий и отправился в это далекое путешествие, чтобы отвлечься от тяжелых мыслей и просто неспешно и бездумно предаваться созерцанию всего того, что откроется ему в новых местах...

Лошади все еще жадно пили, когда вновь появился господин Тесленко, сгибавшийся под тяжестью старой полотняной наволочки, набитой дынями.

– Ось, десяток дынь взял, – похвалился он Колычеву. – По копейке отдают, так грех же не взять. Я у себя в экономии бахчу не держу, на что? По селам всегда и так на грош визьмешь.

Тесленко вытащил одну дыньку, крепенькую, покрытую сеткой тончайших сероватых трещинок, и воткнул в нее перочинный нож.

– Ну-ка, спробуем, яки таки те дыни. Будьте ласковы, господин Колычев, составьте компанию. Тремайте скибочку.

Дыня оказалась просто божественной. Колычев успел съесть два ломтика, когда на дороге в облаке пыли появился еще один экипаж. Кучер и Тесленко как-то странно вытянулись, сняв шапки.

– Его сиятельство, князь Рахманов, собственной персоной, – прошептал свистящим шепотом толстяк, успевший судорожно проглотить кусок дыни, который был у него во рту.

Экипаж остановился недалеко от криницы, и из облака пыли выскочил Феликс Рахманов, студенческий приятель Колычева, пригласивший его в свое имение.

– Колычев! Вот ты где! Наконец-то я тебя догнал! – закричал Феликс. – Ну здравствуй, брат, рад тебя видеть. Прости, мы разминулись с тобой – поехал к поезду встречать тебя, а время спутал. Пока расспросил на станции, куда ты делся, пока догнал твой дилижанс... Ну давай обнимемся, что ли! Сколько лет не видались. Спасибо, Митя, что выбрался.

Феликс за прошедшие годы сильно изменился. И дело было даже не в дорогой одежде, не в отличных лошадях, которыми он лихо и уверенно правил, а в его новых, барственных манерах и ярких красках, проявившихся в его внешности – то ли бронзовый загар, то ли румянец, то ли шелковистые темные волосы, свободно развевавшиеся под горячим ветром, то ли радостно блестевшие глаза делали его похожим на итальянца. И этот экзотический южный красавец мало напоминал того блеклого, замученного петербургского студента Рахманова, которого помнил Колычев.

– Так, любезный, – махнул Феликс кучеру. – Этот господин поедет со мной в пролетке, а ты изволь его багаж доставить ко мне в имение. И смотри, чтобы все в целости и сохранности было и ни пылинки лишней на чемоданы моего друга не село, а то... Узнаешь у меня!

– Не извольте тревожиться, ваше сиятельство, все доставим до места, – кучер низко поклонился, сжимая в руке шапку.

Колычев с некоторым сомнением взглянул на свои чемоданы и прошел, опираясь на трость, к экипажу приятеля.

– Господин Колычев! – окликнул его Тесленко. – Вы все-таки ко мне в экономию заезжайте, хоть просто в гости. Может, и его сиятельство милость такую окажут, мы с супругой уж так будем рады, просто не передать...

– Ну, брат, на хороших лошадках я тебя мигом до дома домчу! Это не дилижанс, который в каждом встречном селе будет стоять по полчаса.

– Феликс, прости за любопытство, но почему эти люди называют тебя князем?

– Потому, что это мой родовой титул. Не удивляйся. Я прежде его скрывал от всех – глупо быть князем Рахмановым и ходить в рваных башмаках, не находишь? Лучше уж представляться однофамильцем знатного рода. А теперь, получив теткино наследство, я могу зажить с истинно княжеским размахом. И признаюсь тебе, я уже осознал прелесть своего нового, аристократического положения. Особенно здесь, в этих диких местах, чертовски приятно быть «сиятельством» – здесь все сиятельства наперечет. В Петербурге все равно затеряешься в толпе – и с деньгами и с титулом. А здесь я просто-таки некоронованный король.

– Я смотрю, ты вполне вжился в новый образ, – скептически хмыкнул Колычев.

– Да нет, честно сказать, порой ночью проснешься и думаешь – это и вправду мое имение или мне все приснилось? Знаешь, мой дед был сказочно богат, пожалуй, один из самых богатых людей в России. А вот отец не умел делать ничего, кроме как просаживать состояние предков. Ему случалось в клубе за одну ночь проиграть в карты два имения... Можешь себе представить?

– Весьма смутно. У меня никогда не было под рукой столько ненужных имений.

– Честно говоря, и у меня тоже. Когда-то дед завещал поделить его состояние в равных долях между сыном, моим отцом, и дочерью, моей теткой. Состояние было миллионное. И отец лет в двенадцать все спустил. Клуб – о, это одно из самых страшных слов моего детства! «Папа в клубе», – говорили дома с тоской, и я с младенчества понимал, что это значит – пьяный отец вернется под утро, начнутся ссоры, крики, страшные истерики матери... Однажды она у меня на глазах пыталась выброситься из окна, а я с ревом хватал ее за юбки, за ноги и умолял не делать этого. Мне было лет семь. Я до сих пор помню свой ужас...

Феликс вздохнул, проглотил вставший в горле ком, помолчал, но потом все же продолжил:

– Сперва у нас еще сохранялся кое-какой достаток – из раннего детства я помню большую светлую квартиру, собственный выезд, прислугу в доме... Потом отец окончательно разорился, вынужден был служить. Ничего лучшего, как место акцизного чиновника в Одессе, для него не нашлось, и то ему подали эту должность как милостыню, Христа ради. Мы поселились в каких-то тесных комнатушках под крышей во внутреннем дворе запущенного, полного самой разношерстной публики дома. Помню, соседи над нами подсмеивались и кричали: «Ах, ваше сиятельство! Как ваши обстоятельства?» В Одессе я пошел в гимназию и привык стыдиться того, что я князь. Даже сын мелкого лавочника, торгующего на Привозе, приходил на занятия в новой, красивой форме, звенел серебром в кармане и ел на переменах восхитительные, ароматные бутерброды с окороком или румяные пироги, а я?

Феликс снова горько вздохнул.

– Знаешь, Митя, путь в гимназию для меня был, как на Голгофу, – по Дерибасовской с ее сверкающими витринами, богатыми, нарядными, являющими совершенно недоступную нам роскошь... Потом отец умер, матушка осталась без всяких средств, за исключением маленькой чиновничьей пенсии, которую выхлопотали для нее добрые люди. Она пыталась давать уроки французского и игры на фортепьяно, но не слишком преуспела – в Одессе всегда было много настоящих музыкантов и французов, составлявших ей конкуренцию. Я тоже решил помочь ей и взялся подтягивать к экзамену по геометрии сына одного мясника. Однажды мне довелось случайно услышать, как он говорил жене: «Что там эта геометрия, пустое дело! Лишь бы парень умел костяшки на счетах перекидывать. Но репетитор-то этот, говорят, из настоящих князей будет, пусть хоть манеры какие-никакие нашему обалдую привьет!» Митя, это было так унизительно... Но за труды мне раз в неделю выдавали полтора фунта говядины, и матушка готовила мясной обед – суп и котлеты, которые мы старались растянуть дня на три. Я не нашел в себе сил отказаться от уроков.

Феликс говорил это не глядя Колычеву в глаза, а внимательно рассматривая некую точку на горизонте. Дмитрий слушал молча, понимая, что обычно скрытному и замкнутому человеку тяжело решиться на подобную исповедь, но, видимо, в ней есть потребность, и надо дать Феликсу высказаться.

– А моя тетка, старая дева, вела замкнутый образ жизни, каких бы то ни было расходов избегала, разве что новое платье к Пасхе справит, а потом год его без смены таскает от скаредности. Ей удалось не только сохранить, но и значительно преумножить свою часть наследства. Из всей нашей семьи она питала слабость только к моей сестре и даже взяла ее в свое имение в качестве воспитанницы, заявив матери, что молодой княжне, девочке из хорошей семьи, нельзя оставаться в вертепе, который устроил в своем доме ее дражайший братец. Мать со слезами согласилась – тетка была очень богата и будущее дочери можно было считать устроенным. Проплакав месяца два, матушка сосредоточила на мне двойную дозу родительской любви. И вот, представь себе, три года назад моя сестра умирает от скарлатины в шестнадцатилетнем возрасте. И хочешь не хочешь, а других наследников, кроме меня, у князей Рахмановых не осталось... Конечно, страшно представить, что мне все состояние досталось только из-за смерти Кати. В конце концов я, хоть и на медные деньги, но получил образование и рано или поздно встал бы на ноги и сам. Да и Катя, уверен, будь она жива, уделила бы что-нибудь брату, став полноправной хозяйкой своему состоянию. Но вот судьба распорядилась иначе!

Феликс смахнул с глаза слезу, по-прежнему глядя вдаль. Его пролетка летела уже мимо бескрайних виноградников. Из сухой, растрескавшейся от жары земли вились узловатые жгуты старых лоз, увешанных тяжелыми гроздьями, присыпанными аметистово-матовой пылью.

– Видишь, Митя, это мои виноградники, – отвлекся от грустной темы Феликс. – Я теперь как гоголевский Ноздрев могу говорить – до той черты все мое, и за той чертой все мое! У меня тут налаженное винодельческое хозяйство. Правда, князь Голицын всем виноделам цены сбивает – он отборные марочные вина из своих виноградников продает в розницу по 25 копеек за бутылку, а оптом вообще за гроши. И Елисеевым поставляет дешево и собственные винные лавки в Москве открыл. А мне, как ни крути, хотелось бы хоть копеек по 30 за бутылку сбывать... Купцы тоже свою выгоду упустить не хотят, и потом голицынские вина на рынке известнее, чем рахмановские. Князь Голицын сколько раз за них на выставках в Париже гран-при брал. Тяжело с ним тягаться. Воронцовы уже свои виноградники ему продали, не выдержав конкуренции. Но от меня старый князь этого не дождется.

Дмитрий хотел сказать что-нибудь шутливое по поводу проснувшейся вдруг в Рахманове хозяйственно-предпринимательской жилки, но перед ними вдруг, за обрывом, поросшим кустами диких маслин, развернулось море, горевшее под низким солнцем магниевым светом.

– Господи, Феликс, как красиво! – только и сумел выдохнуть он.

– Ты еще успеешь привыкнуть к этой красоте, голубчик, – хмыкнул Рахманов. – Мы приехали.

За купами деревьев виднелась огромная усадьба причудливой архитектуры, сложенная из грубого серого камня, но при этом очень изящная. Ее окружал огромный парк с куртинами роз, спускавшийся к морю уступами.

На крыльце, возле которого прятались в розовых кустах две мраморные нимфы, стояла пожилая женщина в строгом черном платье. Это была мать Феликса, княгиня Рахманова, вышедшая навстречу гостю.

– Здравствуйте, Дмитрий Степанович, – церемонно произнесла она. – Сын много рассказывал мне о вас. Много хорошего. Рада видеть вас в нашем доме. Он всегда открыт для друзей Феликса, особенно для тех, кто был благосклонен к моему сыну в дни невзгод. Теперь-то многие ищут дружбы князя Феликса, но старые друзья – это совсем другое. Это – близкие люди...

– Матушка, – перебил ее Феликс, – Дмитрий Степанович с дороги, и ему нужно помыться и привести себя в порядок. Давайте нравственные проповеди оставим на потом.

– Вот так всегда, – княгиня обиженно поджала губы. – Не забывай о своих манерах, мой мальчик!

– Дмитрий, тебе уже приготовили ванну и все необходимое, – заявил Феликс, отдавая вожжи лакею. – Сейчас возница дилижанса подвезет багаж, я распоряжусь, чтобы его отнесли в твою комнату. Если хочешь, пойдем сразу искупаемся в море. Вода очень теплая. У меня на берегу устроена купальня, но, наверное, приятнее будет просто поплавать в море. Потом пообедаем и, если ты не слишком устал дорогой, возьмем лодку и поедем кататься. Кстати, ты не хочешь бросить свою трость?

– Пока я к этому не готов, – тихо ответил Колычев. – Знаешь, моя трость – это ведь не пустая прихоть. После ранения я не чувствовал должной твердости при ходьбе и привык пользоваться тростью...

– После ранения? Неужели пулевого? Ну ничего себе служба у судебных следователей! Я понимаю, был бы агентом Сыскной полиции на оперативной работе, им приходится порой голову под пули подставлять, а то – судейский чиновник! Сиди себе в кабинете и бумажки переворачивай... Нет, и тут он ухитрился пулю поймать! Ну ничего, я тебя здесь в два счета на ноги поставлю, ты у меня про свою трость скоро забудешь. Пошли купаться!

Глава 2

Первая неделя, прожитая в доме Феликса, пролетела совершенно незаметно – Колычевым овладела южная нега и лень. Морские купания, прогулки по побережью, неспешные трапезы заставляли его забыть о всех московских проблемах и погрузиться в мечтательный покой.

Утром Дмитрий долго спал, просыпался, когда солнце уже вовсю било в задернутые на распахнутых окнах шелковые шторы, а из княжеской кухни, расположившейся в дворовом флигеле, тянулись пряные ароматы готовящегося обеда, смешанные с запахом нагретых солнечными лучами роз. На столике в комнате Колычева всегда стояло блюдо, полное свежих фруктов. Вместо завтрака он съедал гроздь винограда и пару груш и отправлялся к морю...

После обеда Дмитрий с Феликсом сидели в тени на открытой каменной веранде, любовались на бирюзовую морскую гладь и вели неторопливые разговоры за шахматной доской.

Как-то раз они выбрались в соседний город, где, экзотики ради, купили у греков-рыбаков свежепойманную кефаль и попросили хозяйку маленького прибрежного ресторанчика тут же ее зажарить.

Хозяйка, молодая полная дама с небрежной прической и ямочками на щеках, расплылась в улыбке (видимо, считала посещение князя большой честью для своего заведения) и проводила его сиятельство с другом из душного общего зала в тенистый дворик. Там почетным гостям быстро накрыли стол и подали дивно приготовленную рыбу с легким вином и зеленью.

Стол, за которым Колычев с Рахмановым устроили свой импровизированный пир, был накрыт самой лучшей скатертью из хозяйского арсенала – с вышитыми гладью цветами и затейливой надписью «Рая, помни родной Овидиополь!»

Вернувшись в имение, приятели увидели во дворе усадьбы чью-то чужую коляску. Впрочем, чужой она была только для Колычева, Рахманов, похоже, прекрасно знал, кому она принадлежит, но особой радости у него на лице не отразилось.

– Феликс, как ты мог забыть, что у нас сегодня гости? – укоризненно прошептала вышедшая к ним навстречу княгиня. – Мне пришлось краснеть за тебя, мой мальчик.

Оказалось, к Рахмановым в очередной раз приехали их ближайшие соседи по имению – Милица Флориановна Старынкевич, почтенная вдова, с дочерью Ириной.

Некогда супруг госпожи Старынкевич ухитрился за гроши скупить у покойного князя Рахманова все его здешние имения, и поэтому дамы Старынкевич, проживавшие в бывшем родовом княжеском гнезде, держались с Рахмановыми по-свойски, на дружеской ноге.

Ирина Старынкевич, или Ирэн, как называла ее матушка, была миловидной девицей (хотя и с вертлявыми манерами) и явно кокетничала с Феликсом, пытаясь пробудить в нем интерес к своей особе.

– Вы знаете, милый Феликс, Ирэн – такая поэтическая натура, – доверительно обратилась Милица Флориановна к молодому князю после обеда. – Она тут выучила кое-что из Блока, так клянусь вам, я просто рыдала, слушая ее дектамацию. Попросите Ирочку что-нибудь прочесть, попросите, друг мой! Я знаю, вам она не откажет...

Феликс, бросив Дмитрию тоскливый взгляд, невнятно пробормотал какие-то вежливые слова, которые принято говорить в подобных случаях. Ирэн только этого и ждала.

– Ах, князь, я обожаю Блока! – заявила она, томно закатывая глаза. – В его поэзии столько чувства:

Пора забыться полным счастья сном,
Довольно нас терзало сладострастье...
Покой везде. Ты слышишь: за окном
Нам соловей пророчит счастье?
Теперь одной любви полны сердца,
Одной любви и неги сладкой.
Всю ночь хочу я плакать без конца
С тобой вдвоем, от всех украдкой.

– Прелестно! Не правда ли, прелестно? – зааплодировала мадам Старынкевич. – Столько чувства, столько души!

Княгиня присоединилась к ее аплодисментам. Колычев с Феликсом тоже вынуждены были придумать по какому-то нелепому комплименту чтице, и от их похвалы Ирэн буквально расцвела.

Поздно вечером, когда обе гостьи уже отправились в свои спальни и княгиня Рахманова также удалилась на покой, Феликс и Дмитрий, прихватив графинчик с коньяком, уселись в комнате Колычева у открытого окна, за которым звенели цикады, и не смогли удержаться, чтобы не обменяться впечатлениями.

– «И запищит она, Бог мой: «Приди в чертог ко мне златой!» Нет, все-таки Пушкин вечен в своих наблюдениях, – ехидно заметил Феликс.

– Но барышня явно тобой увлечена, этого просто невозможно не заметить, – ответил ему Дмитрий.

– Боюсь, что страсти роковые терзают Ирэн не столько по велению сердца, сколько по наущению маменьки, – фыркнул Рахманов. – Да и моя маман не уступит мадам Старынкевич. Обе почтенные вдовы замыслили поженить детей, находя такой брак небезвыгодным. Матушка мечтает, что имения, так бездумно разбазаренные отцом, вернуться в семью Рахмановых хотя бы в виде приданого Ирины, а мадам Старынкевич, со своей стороны, мечтает, что ее дочь станет обладательницей всего того, что не успел скупить ее покойный супруг, да к тому же еще и княжеским титулом обзаведется. Вот ее изломанная дочурка и пытается изо всех своих силенок быть соблазнительной... А мне ее потуги уже, признаюсь, поперек горла встали. Да что мы, Митя, все обо мне да обо мне? Расскажи что-нибудь о своей жизни. Ты ведь еще год назад ко мне собирался погостить...

– Да вот, тогда не выбрался, служба замучила. А теперь подал рапорт об отставке, полагаю, его вскорости удовлетворят. Так что, я в ожидании отставки выхлопотал отпуск и заранее начал наслаждаться покоем. Наверное, это – единственное, что мне осталось. Честно говоря, Феликс, у меня как-то мало было радостного за эти годы... Не знаю, чем похвалиться.

– Колычев, я тебя не узнаю! Ты ведь всегда был самым веселым на нашем факультете и вдруг такой пессимизм! Вспомни вечеринки в вашей с Петькой Бурминым квартирке на Гороховой. Ты же просто был душой общества! Я обычно дичился однокурсников, все мне казалось, меня поднимут на смех, и только в твоем доме мне было хорошо. Как мы тогда собирались – человек двадцать набьется в комнату, на столе – самовар, бублики, в хорошие времена разживемся парой бутылок дешевого вина, колбасы нарежем или пирожков из кухмистерской принесем, а сколько веселья около этих пирожков! А помнишь наши песни?

И Феликс негромко запел:

Там, где Крюков канал и Фонтанка река
Словно брат и сестра обнимаются,
От зари до зари там горят фонари,
Вереницей студенты шатаются.
Через тумбу-тумбу раз.
Через тумбу-тумбу два,
Через тумбу-тумбу три

– Спотыкаются... – подхватил Дмитрий.

– Петя, бывало, всегда затягивал, у этого увальня был неплохой баритон, – продолжал предаваться воспоминаниям Феликс. – Ты, кстати, не знаешь, где он, что с ним?

– Знаю, конечно. Год назад женился, живет в Петербурге, занимается журналистикой.

– Да, Петька – славный малый. Но, знаешь, Митя, из всех наших однокурсников настоящим другом я считал только одного тебя.

– Благодарю за честь, – шутливо поклонился Колычев.

– Не смейся. Ты, может быть, сам этого не знаешь, но тебе я обязан жизнью.

– Что-то я не помню, чтобы выносил тебя из огня или спасал в бурном море. Вот разве что конспекты давал к экзамену...

– Митя, что конспекты? Ты однажды дал мне трешку... Три рубля.

– Ну ты с ума сошел – говорить о такой ерунде!

– Ты не понимаешь... Для голодного человека, у которого совсем нет денег, это огромная сумма, а вовсе не ерунда! Боже, эта трешка меня просто спасла! Матушка всегда мечтала, чтобы я получил образование в столичном университете, но задавшись этой благородной целью, не рассчитала своих сил. У нее ведь ничего, кроме мизерной пенсии, не было. Она сама почти голодала и отсылала мне в Петербург каждую копейку, но столичная жизнь так дорога! Плата за обучение, за квартиру, за обмундирование, за книги и письменные принадлежности, за еду, пусть даже самую бедную... Мне катастрофически не хватало денег, как я ни старался ужиматься. У однокурсников много не выпросишь, гор золотых ни у кого из вас не было, а ходить по богатым родственникам и клянчить помощи я не мог, ты сам понимаешь... И однажды у меня даже медяка на хлеб не нашлось, а жить еще дней десять, пока поступит хоть что-то от матушки... Митя, это был ужас! Самая настоящая голодная смерть ломилась в дверь моей каморки... Я даже пытался сделать силки и поймать под окном голубя, мечтая, что смогу его зажарить и съесть – большой грех для православного человека, между прочим. И вот, когда от голода у меня уже звенело в ушах и мутилось в голове, ты вдруг сам, без всяких просьб с моей стороны, дал мне три рубля. Ты тогда, помню, получил в издательстве гонорар за перевод статьи – огромный по моим тогдашним представлениям, рублей двадцать, а то и двадцать пять... Мы сидели на лекции рядом. И вдруг ты, заглянув мне в лицо, сказал: «Рахманов, признайся, ты сегодня что-нибудь ел? Возьми деньги и сходи-ка в трактир, пока прямо в аудитории в обморок не грохнулся! Бери-бери, брат, я нынче при деньгах». И ведь кроме тебя никто, ни один человек не понял, что со мной, и не предложил мне помощь...

– Феликс, перестань, ради Бога, ты меня в краску вогнал!

– Нет уж, ты выслушай! Я тогда твою трешку растянул на все десять дней – утром чай с куском ситного хлеба, днем обед в трактире – щи, каша с мясной подливой, вечером снова чай и пара пирогов. Это ведь уже не голод! Я просто ожил... Митя, я так и не смог вернуть тебе тогда ту трешку, но это не значит, что я забыл про свой долг. Я теперь всю жизнь буду перед тобой в долгу.

После этой исповеди Феликс молча встал и, прихватив свечу, отправился в свою комнату.

А Колычев остался сидеть у окна, мучаясь поздним раскаянием. Как он мог так равнодушно относиться к окружающим его людям! Велика важность – раз в кои веки трешку от щедрот своих подкинул... Его приятель чуть ли не с голоду умирал рядом с ним, а Дмитрий ничего не сделал, чтобы помочь.

Правда, и сам он тоже не мог рассчитывать на большие деньги, присланные из дома – мать Дмитрия умерла, когда он учился на втором курсе. Но он к тому времени успел обзавестись связями в редакциях, издательствах, адвокатских конторах Петербурга и всегда ухитрялся подрабатывать какие-то деньги, небольшие, но вполне достаточные, чтобы вопрос о куске хлеба или рваных башмаках перед ним не вставал.

И для него не составило бы особого труда помочь Феликсу достать где-нибудь корректуру, переводы, переписку или еще что-нибудь из того, что охотно поручают студентам. И бедняге не пришлось бы голодать, скрывая это от всех по своей болезненной гордости...

– Нет, Феликс, оказывается, это я перед тобой в неоплатном долгу, – прошептал Колычев, глядя в темноту сада.

Может быть, он еще долго предавался бы горьким воспоминаниям и размышлениям, но его отвлек быстрый, нервный стук в дверь. В комнату снова ворвался Феликс.

– Митя, это какой-то кошмар! Слава Богу, что я взял с собой свечу!

– Что случилось? – удивился Колычев.

– Я пошел в свою спальню и только-только собрался раздеться и лечь, как увидел, что в моей постели кто-то лежит!

– Феликс, неужто тебе подкинули труп? – усмехнулся Дмитрий. – Ну что ж, это по моей части!

– Слушай, служба судебным следователем совершенно испортила твое воображение, и шутки такие я нахожу безвкусными. «Труп» тихонько сопел, разметав по подушке кудри. Эта мерзавка Ирэн прокралась в мою комнату! Уверен, что и матушка ее сидит где-нибудь в засаде поблизости. Рассчитывали, что я приду без свечи и наивно улягусь на свое огромное княжеское ложе, не заметив, что с другого края кто-то притаился. Надо сказать, что субтильную барышню почти не было заметно под одеялами, если бы не торчащие из под них пряди волос. Боже, как подумаю, чего я избежал – мне достаточно было приблизиться к постели в полуодетом виде, чтобы мерзкая гарпия мадам Старынкевич ворвалась ко мне в спальню с криками, что она застала нас в недвусмысленном положении, что ее дочь обесчещена и теперь я обязан жениться на бедняжке, иначе она погибнет! Начались бы слезы, истерики, моя маман со слугами явилась бы на место происшествия... Уверен, что дамы Старынкевич решились на громкий скандал, чтобы ускорить претворение своих планов в жизнь. Какое счастье, что мне удалось вовремя спастись бегством!

– Феликс, может быть, тебе проще капитулировать? Сдаться, так сказать, на милость победителя?

– Митя, ну что ты такое говоришь? Я все равно никак не могу жениться на Ирэн...

– Почему? Это не так уж и страшно. Или у тебя развивается комплекс старого холостяка? Подумай о продолжении своего княжеского рода! Как же родовитому князю без наследника?

– Тебе все бы только шуточки! Я не могу жениться на Ирэн! Не могу, потому что я уже женат...

– Что?!

– Я уже два года, как женат, Митя. Это тайна ото всех, даже от матушки. Но тебе я потом расскажу. А сейчас я с твоего позволения покину эту тихую обитель и вернусь через день-два, когда тут все успокоится и дамы Старынкевич, догадавшись о тщетности своих намерений, отбудут восвояси. Надеюсь, ты без меня не заскучаешь за пару дней? Матушке объясни что-нибудь, только без подробностей... А то, не обнаружив утром обожаемого сыночка, она вообразит, что меня выкрали разбойники. И еще, будь так добр, дай мне какую-нибудь куртку, или пиджак, или китель, по ночам уже бывает свежо, сентябрь все-таки, а я не могу теперь ничего взять из собственного шкафа, он в злосчастной спальне.

– Феликс, ты с ума сошел! Здесь, на юге, такие темные ночи. Куда ты собрался бежать из собственного дома в кромешной тьме? Неужели ты не найдешь в своем огромном замке другого угла? Хочешь, давай вдвоем разместимся в моей спальне.

– Нет, Митя, прости, но я думаю, мне сейчас необходимо уйти из дома, так будет лучше во всех смыслах. Во-первых, не будем давать повода для грязных сплетен, а во-вторых, пусть эти две змеи наконец поймут, как я отношусь к их посягательствам. Мне надо торопиться, а то мадам Старынкевич начнет скандал и без моего участия. Объявит, что обнаружила дочь в моей постели, и примется стенать. За меня не волнуйся, я прекрасно ориентируюсь в здешних местах, и во тьме, и на свету. По побережью дойду до города и устроюсь в любой гостинице или на постоялом дворе – ты же видел, меня тут все знают, все относятся с почтением, и каждый хозяин за честь посчитает найти для меня лучший номер. Все, до встречи! Вернусь завтра вечером или послезавтра утром.

– Постой, возьми хотя бы денег! Ты же уходишь без копейки!

– А, ерунда, у меня в нашей округе неограниченный кредит. Горячий привет дамам Старынкевич!

Глава 3

Наутро Дмитрий объяснил, что сумел, княгине Рахмановой и пообещал, что Феликс скоро вернется.

Обиженные дамы Старынкевич после неприятного разговора с княгиней покинули княжеское имение. Дом погрузился в ожидание...

Но ни к вечеру, ни на следующее утро Феликс не вернулся. Оставив рыдающую княгиню на попечение слуг, Колычев отправился в город и, обойдя все, не столь уж и многочисленные гостиницы и рестораны, обнаружил, что ни в одном из этих заведений молодой князь Рахманов не появлялся и вообще в городе его никто не видел.

Пришлось возвращаться в имение Рахмановых ни с чем. Княгиня, бывшая уже с утра не в себе, впала в полное отчаяние. К вечеру Феликс так и не появился. Дмитрий распорядился вызвать к убитой горем матери врача и решил наутро, на свой страх и риск, обратиться в полицию за помощью.

Но ночью какой-то оборванец, на которого поначалу сторож едва не спустил собак, принес записку от Феликса, небрежно написанную крупными и чрезвычайно кривыми буквами. Хотя подлинность почерка не вызывала сомнений, казалось, что автору послания было трудно держать перо в руке.

«Не тревожьтесь, завтра буду дома. Ваш Феликс».

Вот, собственно, и все, что молодой князь счел нужным сообщить. Однако княгиня сразу приободрилась и даже как-то помолодела.

Но когда Феликс наконец вернулся домой, оказалось, что не все обстоит так уж благополучно – у него было огнестрельное ранение правого предплечья. Княгиня потеряла сознание, взглянув на пропитанные кровью куски старой простыни, которыми кто-то обмотал руку ее сына.

Колычеву опять пришлось взять все хлопоты на себя и, прежде всего, снова послать за доктором.

Когда Феликс, в чистом белье, с обработанной раной, уже лежал в своей спальне, а доктор хлопотал в комнате княгини, Колычев поднялся к приятелю и присел в кресло у его постели.

– Ну, братец, теперь ты можешь объяснить, что с тобой случилось? Прости, но у меня невольно закрадывается мысль, что ты слегка тронулся умом, представляя себе, как мадам Старынкевич схватит тебя и насильно благословит иконой...

– Да брось, Митя, в сущности, все это – ерунда. Так, странное стечение обстоятельств, не более. Ты помнишь, как я ушел ночью из дома в твоей куртке и побрел по берегу в сторону города?

– Ну, еще бы! И что, на тебя напали пираты?

– Колычев, ты неисправим. Не говори глупостей. Хотя, на самом-то деле все получилось еще интереснее. Я дошел до Черных скал, там глубокая бухта, и когда обогнул последнюю скалу, увидел, что у берега стоит шхуна, а какие-то люди впотьмах грузят на нее ящики и бочонки.

– Контрабандисты?

– Представь себе, да. Кто бы мог подумать, что они водятся в наших местах. Но ты не перебивай, ты слушай, – заметив меня, они нисколько не испугались, а повели себя так, словно бы знали, что я вот-вот появлюсь. «Вы заставили себя слишком долго ждать, – заявили мне не слишком любезным тоном. – Подставляйте-ка плечо под бочонок, нужно поскорее закончить погрузку и смыться отсюда!» Я наравне со всеми таскал на судно груз, потом мы снялись с якоря и пошли в открытое море. Как я понял, контрабандисты подрядились вывезти за границу политического, сбежавшего из тюрьмы в Севастополе, скрывавшегося два месяца от полиции и пробравшегося в конце концов в наши места. Они не знали его в лицо, просто ждали у Черных скал человека, который придет и сядет на их судно, вот и приняли меня за него...

– Феликс, ты меня пугаешь! Куда же ты собрался с ними плыть? В Турцию, в Грецию? Без денег, без документов, способных подтвердить твою личность? Ты мог влипнуть в очень серьезные неприятности! Даже если бы тебе удалось как-то договориться с заграничными властями и вернуться на родину, российские власти заподозрили бы тебя в связях с контрабандистами и политическими преступниками.

– Не знаю, я как-то в тот момент не думал о последствиях. Тем более, я сразу не объяснил им их ошибки, а потом это было все сложнее и сложнее.

– Пожалуй, и правда, они ведь могли тебя просто убить и скинуть в море, догадавшись, что посторонний узнал про их секреты, – согласился Колычев. – Ситуация просто безвыходная!

– Об этом я тоже как-то не думал.

– Феликс, друг мой, думать иногда не вредно!

– Да ты понимаешь, Митя, все как-то закрутилось само собой, совершенно независимо от моей воли. Думай – не думай, я и так не мог ничего изменить. Оставалось махнуть рукой – пусть все идет, как идет... Выйдя из российских вод, контрабандисты где-то в открытом море собирались подойти к турецкой шхуне, которая их поджидала, и перекинуть на нее груз. Ну и меня тоже. На берегу пришлось бы сдаться и уповать на милость турецких пограничников. Но дело осложнилось тем, что нас заметил русский сторожевой корабль...

– Час от часу не легче!

– Мы от него попытались удрать, долго мотались по морю, потом вступили в перестрелку и все же удрали, – с необъяснимым азартом заявил Феликс.

– Что значит – вступили в перестрелку? Ты хочешь сказать, что тоже стрелял?

– Ну, – замялся Феликс, – вообще-то мне дали ружье...

– Феликс, говори правду! Во что еще ты ввязался?

– Да ни во что, клянусь тебе. Ну так, пальнул пару раз в воздух, чтобы внимание к себе не привлекать. А что ты хотел, чтобы я демонстративно не стал стрелять в представителей власти и выдал себя? Или объявил бы себя толстовцем, не желающим осквернять руки оружием? Мне вряд ли поверили бы. А так, в общей суматохе никто не обратил внимания, прицельно я стреляю или нет. Правда, тут меня и ранили...

– Доктор сказал, что рана не очень серьезная, сквозная.

– Да я нисколько не беспокоюсь из-за раны. Пустяк, царапина. Завтра же встану на ноги. Слава Богу, что не убили.

– Да, повезло. Команды сторожевых кораблей обычно неплохо стреляют.

– Но ведь меня уже потом хотели добить. Когда мы сошли на берег и отправились в логово контрабандистов...

– Куда-куда отправились? В логово? Феликс, ты мог бы написать авантюрный роман о своих приключениях. Так и назови: «В логове контрабандистов: Воспоминания князя R. о пережитых им приключениях». Бешеный успех гарантирован.

– Сейчас, конечно, об этом можно и пошутить. А тогда мне было не до смеха. На берегу, да еще при свете, меня очень быстро разоблачили как самозванца... И ты знаешь, кто меня спас?

– Прекрасная атаманша шайки контрабандистов? Ты умеешь внушать женщинам сильную страсть, достаточно вспомнить, что творится с мадемуазель Старынкевич...

– Митя, ради Бога, хоть сейчас не напоминай мне о мадемуазель Старынкевич! Будь снисходителен к болящим и страждущим! Кстати, среди контрабандистов и вправду была одна девушка, но по-моему, она вовсе не атаманша и в море с ними не ходит, ждет на берегу. Это она сделала мне повязку на рану. Но я отвлекся. Вернемся к моему чудесному спасению. Если бы не оно, никакие повязки были бы мне не нужны. Я бы уже давно плавал в море со вспоротым животом, представляя собой титулованный корм для рыб. Так вот... Я встретил там Алексея Заплатина. Помнишь такого?

– Заплатина? Честно говоря, как-то не могу вспомнить, – замялся Колычев.

– Ну Митя! Такой высокий, световолосый парнишка с нашего курса, он еще сильно сутулился и носил пенсне, за что его поддразнивали... А без пенсне у него было лицо настоящего аскета с вечно горящим близоруким взглядом. Вспомни, в девяносто девятом году была всеобщая студенческая забастовка в знак солидарности с киевскими студентами, отданными из-за политики в солдаты. Весь университет бурлил. А этот Заплатин был председателем забастовочного комитета.

– А, ну конечно, председателя забастовочного комитета я помню. Мне тогда довелось с ним схлестнуться. Верно, его звали Алексей Заплатин. Такой белобрысый, остроносенький и вечно злой тип, крайне неприятный на мой вкус. Его тогда, помнится, исключили из университета.

– Да-да. Он профессионально занялся политикой и через несколько лет угодил в ссылку, где следы его и затерялись. Так вот, Заплатин, оказывается, в конце 1905 года попал под амнистию после Октябрьского манифеста, вернулся из ссылки и живет теперь здесь. Знаешь, политическим даже после амнистии запрещено проживать в столицах и в крупных городах, Заплатин не знал, куда податься, и приехал в наш городок к сводному брату, он таможенный чиновник. Может быть, и брат замешан в дела с контрабандой и связан с контрабандистами, но Алексей – прямо свой человек у них, чуть ли не атаман. Такое странное стечение обстоятельств...

– Да какое там стечение? – фыркнул Колычев. – Ну встретил бывшего однокурсника, дело обычное.

– Митя, ты не понимаешь, – перебил его Феликс. – Мы с Заплатиным не в первый раз в жизни пересекаемся. Я после университета какое-то время служил помощником у адвоката Глазовского, пока не получил тетушкино наследство. Наши дальние родственники похлопотали перед Глазовским, чтобы он меня взял в свою контору, и он согласился вроде бы как из милости. Предоставил кусок хлеба нуждающемуся молодому человеку из хорошей семьи. Благодетель! Ну и был я у него в конторе вроде мальчика на побегушках, одна слава, что помощник присяжного поверенного. А Заплатин, как я говорил, после исключения из университета занялся политикой и был тогда уже довольно известным социалистом. И вот, представь себе, к Глазовскому обращаются представители оппозиции с просьбой защищать на политическом процессе видного борца с самодержавием Алексея Заплатина. Адвокат закрутился – и отказать неловко, ведь он, как популярный защитник, рекламирует везде свои левые убеждения, это модно, но и согласиться трудно – процесс обещает быть громким, можно подмочить репутацию в глазах властей. Ну он и решился дело вроде бы взять, но спихнуть всю подготовку на меня с тайным условием, что в последний момент он скажется больным и выступать на процессе тоже придется мне. А я до того ни разу не выступал в судах самостоятельно, только бумаги к процессам готовил, так что опыта никакого... Заплатин был уверен, что я нарочно провалил процесс и не добился его оправдания. Он не понимал, что я сделал все, что в моих силах – вместо пяти лет каторги он получил только три года ссылки, да и то вскоре попал под амнистию. Но Алексею казалось, что я мог спасти его от ссылки, но совершенно сознательно туда законопатил. Он просто возненавидел меня.

– Ну это ты, брат, хватил. Если тогда, в горячке, он и вообразил нечто подобное, то потом наверняка одумался.

– Митя, видишь ли, дело в том, что когда я готовился к процессу, мне пришлось познакомиться с близкими обвиняемого. И с его невестой Верой. Пока Алексей был в тюрьме, мы с ней просто вынуждены были часто встречаться... Ну и... Не знаю, как тебе объяснить. Как-то так вышло, что мы полюбили друг друга. Я не хотел совершить подлость, но что тут поделать? Это чувство было сильнее меня. И она тоже поняла, что ошибалась в Алексее, он раскрылся в ходе следствия с новой, неприятной для нас стороны. В общем, мы с Верой тайно обвенчались. Я ведь тебе сказал, что женат...

– Но ты не сказал, что женился на невесте друга.

– Да откуда ты взял, что Заплатин мне друг? Даже приятелем не назовешь... Если бы ты слышал, как он кричал на меня после суда! Я в жизни своей не слышал ничего подобного: «Скотина ты, Феликс, последняя! Нарочно меня в ссылку загнал, адвокатский крючок, собачий потрох, чтобы с Веркой моей поразвлечься? Я тебе еще за все отплачу, шкура!» Ужас! А сейчас мы встретились как родные. И фактически он меня спас. Даже странно... Шантрапа эта бандитская меня не прикончила только благодаря его ручательству. Он у контрабандистов, похоже, в большом авторитете. Можно сказать, я теперь Заплатину жизнью обязан...

– Ну что ж, припиши к своим неоплатным долгам еще один. И судя по всему, не так уж он на тебя и зол, раз помог вывернуться из опасного дела. Я тебе говорю, тогда, после суда, он в запале мог сказать что угодно, и судить его строго за это нельзя – сам понимаешь, судебный процесс нервы не укрепляет. А потом остыл, обдумал все на холодную голову и понял, что был не прав.

– Вот за что я люблю тебя, Митя, – за рассудительность, – заметил Феликс.

В этот момент с грохотом распахнулась дверь и в спальню ворвалась рыдающая княгиня.

– Сынок, мальчик мой, родной мой! Ты совсем не думаешь о своей матери! Только представь, что я пережила за эти дни. Я умоляю тебя, больше никогда, никогда так не поступай! Пойми, я могу просто умереть от тревоги, неужели ты мечтаешь поскорее проводить меня на кладбище?

Дмитрий встал и потихоньку вышел, чтобы не мешать излияниям материнской любви.

Глава 4

Феликс, несмотря на рану, провел в постели только два дня, потом, устроив больную руку на перевязи, чтобы не слишком беспокоить, стал вставать, выбираться из дома и вскоре уже вернулся к своему обычному образу жизни.

Первым делом он отправился в город повидать Заплатина.

– Поедем со мной, Митя, – предложил он Колычеву. – Я полагаю, Алексей будет рад тебя видеть. Все-таки, что ни говори, а студенческое братство – это святое! Разопьем бутылку вина, споем «Через тумбу-тумбу раз», вспомним университет... У него есть связи с девицами, так сказать, не слишком щепетильного поведения. Повеселимся по полной программе!

– Нет, Феликс, извини, но у меня к Заплатину особо теплых чувств не осталось и видеть его я не хочу, даже в компании самых развеселых девиц, – отрезал Колычев.

– За что ты так на него накрутился?

– А за что мне его уважать? В прошлом – бузотер, потом политический преступник, а сейчас уже, возможно, и уголовный. Что у него за темные дела с контрабандистами?

– Перестань. Он всего лишь помогает перебраться за границу политическим эмигрантам...

– То есть другим политическим преступникам. И ты, профессиональный юрист, полагаешь, что это в порядке вещей? Полистай Уложение о наказаниях.

– Да ну что ты, ей-богу, Митя! Мы все знаем о несовершенстве нашей политической системы...

– Феликс, общение с Заплатиным на тебя дурно влияет. Давай обойдемся без митинга на тему российской политической системы, мы – люди свои.

– Ну как знаешь, – обиженно ответил Феликс. – Надеюсь только, ты не побежишь в полицию доносить на своего университетского товарища.

– Не побегу, конечно, хотя, может быть, и следовало бы. Но донос – это как-то неблагородно. Пусть твой Заплатин живет спокойно. Но тебе, прости, я бы посоветовал не слишком с ним сближаться.

– Митя, ты забываешь, что он все же спас мне жизнь.

Феликс все чаще стал бывать у Заплатина, а Колычеву пришлось коротать время в одиночестве.

«Ну что ж, – рассуждал он, – Рахманов не нянька, чтобы всюду водить меня за руку. В конце концов, я вполне в состоянии развлечься самостоятельно. Проехаться что ли в город, посидеть в какой-нибудь кофейне...»

Он попросил у управляющего лошадь с небольшим прогулочным экипажем и отправился вдоль побережья, над обрывом, любуясь издали на море.

Проехав версты полторы, Колычев увидел впереди трех оседланных кавалерийских лошадей, вольно щипавших редкую, выжженную солнцем травку. В холодке, под кустом дикой маслины сидели солдаты в пыльных сапогах, сняв с себя карабины и шашки, и с наслаждением курили самокрутки с махоркой.

– Здорово, служивые! – поприветствовал их Колычев. – Вы что здесь делаете?

– Так что, беглого политического ловим, – ответил один из них, видимо, старший. – А вы, господин хороший, кто таков будете и откуда?

Понимая, что интерес продиктован службой, Дмитрий спокойно ответил солдатику:

– Судебный следователь Колычев из Москвы. Я гощу в имении у князя Рахманова, а теперь собрался в город.

– Виноват, ваше высокоблагородие, – солдатик вскочил и поднес руку к козырьку. – Обознался.

– Ничего, бывает, – добродушно усмехнулся Колычев. Его тон подвиг солдата на продолжение беседы.

– А где бы нам, ваше высокоблагородие, водички тут попить – не подскажете? Такое пекло, мочи нет, и как на грех, ни одной криницы не встретили.

– Поезжайте, голубчик, прямо по этой дороге, там вскоре будет имение князя Рахманова. Попросите, чтобы вам дали напиться. Воды вам вынесут. Обещать не буду, но скорее всего, княгиня-матушка вас еще и покормит.

Отъехав от солдатиков, Колычев подумал: «Опять какого-то политического ловят. Не иначе, очередной клиент транспортной фирмы господина Заплатина тут плутает...»

Но долго размышлять о таких неприятных делах совершенно не хотелось...

Дмитрий сидел на открытой террасе прибрежной кофейни, пил обжигающий крепкий кофе, сваренный по-турецки, и беседовал со своим новым знакомым, рыбаком Христо Амбарзаки.

Уже не в первый раз, приезжая в город, он встречал в кофейне Христо и по-приятельски угощал его кофе. В ответ на такую щедрость (чашка кофе с сахаром стоила пять копеек, по мнению рыбаков – приличные деньги) Христо обещал взять господина Колычева с собой в море на ловлю кефали...

Мысль выйти в море на настоящем рыбацком баркасе казалась Дмитрию весьма соблазнительной.

Но он не успел обсудить с Христо все детали предстоящего предприятия, когда внимание сидящих на террасе людей привлекла необычная уличная картинка.

Вдоль домов, бережно поддерживая друг друга, пробирались два совершенно пьяных человека, одетых в приличные, даже щегольские белые костюмы. Судя по всему, кое-где им довелось передвигаться ползком, красноречивые свидетельства чему остались на белоснежных некогда брюках, теперь обильно присыпанных пылью.

Подобная неумеренность в питье была в городке редкостью и строго порицалась. Рыбаки, сидевшие в кофейне, принялись задирать напившихся франтов и сыпать в их адрес разные соленые шуточки, пока кто-то не узнал в одном из гуляк князя Рахманова.

– Ба, да это же наше сиятельство! – заметил Христо. – А ну, парни, хватит драть глотки. Молодой князь перебрал, с каждым может случиться. Давайте-ка проводим их сюда, а то не ровен час эти голуби упадут на углу, где ступеньки...

Высокая худощавая фигура второго гуляки тоже показалась Дмитрию знакомой. Без сомнения, это был тот самый белобрысый студент Заплатин, который когда-то призывал объявить Колычеву бойкот, раз он не присоединился к общей студенческой забастовке. Только вместо знакомого пенсне на его носу теперь криво сидели очки в металлической оправе.

– Феликс, что с тобой? – строго спросил Дмитрий, подхватывая друга под руку и глядя в его бессмысленное лицо.

– О, Митя! Ты? Митя, друг мой, дорогой друг, как ты кстати! – пробормотал Феликс заплетающимся языком. – Я принял решение! Сейчас все расскажу... Я должен совершить поступок, такой, понимаешь, поступок настоящего мужчины...

– Понимаю. Поступок – это хорошо. Но сейчас мы с тобой поедем домой. Я тебя отвезу. Не позорься перед людьми, тебя ведь здесь все знают и ты, как-никак, князь! Не теряй лица...

– Что? Лицо? К черту лицо!

Феликс споткнулся и чуть не упал. Ноги держали его плохо.

– Я помогу вам усадить его сиятельство в экипаж, – Христо подставил плечо с другой стороны.

– Христо, пожалуйста, бережнее! – попросил Колычев. – Князь по неосторожности повредил себе недавно руку – у него рана свежая. Не потревожьте ее. Кстати, другого господина тоже нужно бы доставить домой, – кивнул Колычев на Заплатина. – Он пьян до положения риз...

– Не тревожьтесь, доставим. Этот господин нам хорошо известен. Его доставлять недалеко.

Феликс, задремавший было в возке, уже на подъезде к усадьбе открыл глаза.

– Митя, я принял решение!

– Ты уже говорил. Так на что же ты решился?

– Я вызвал свою жену. Мы поговорили с Алексеем обо всем... И он прав, я должен быть мужчиной и совершить настоящий мужской поступок. Я немного выпил для храбрости, ты извини. Мы послали телеграмму Верочке с просьбой немедленно приехать. Но пока – тсс! Никому ни слова!

Митя с трудом выгрузил Феликса из экипажа, хотя на помощь ему кинулись дворник и выскочивший из дома лакей. То ли от жары, то ли от тряской дороги, то ли от густого запаха роз, но у самого крыльца усадьбы молодому князю сделалось дурно.

Наутро Феликс мучился страшным похмельем.

– Митя, я, кажется, вчера вел себя как свинья, – ныл он, прихлебывая рассол, нацеженный лакеем в погребе из овощных бочек. – Я вообще-то плохо помню, что было...

– Да уж, некоторое свинство имело место, – безжалостно подтвердил Колычев.

– Господи, какой стыд! – простонал Феликс. – А что матушка?

– Княгиня принялась было упрекать меня, что это я тебя так напоил. Признаюсь, я отрекся от участия в этом свинстве и честно объяснил, что обнаружил тебя в городе уже в неподобающем состоянии, – ответил Митя и добавил: – Ты вчера собирался совершать поступки, достойные мужчины.

– Придет же такое в голову! А ты не знаешь, я уже успел что-нибудь совершить или только собирался?

– Кое-что успел.

В этот момент лакей внес на подносе сложенную телеграмму.

– Ваше сиятельство, вам почта.

Феликс лениво протянул руку и развернул телеграфный бланк. С его лица тут же сошли последние краски, и оно сделалось похожим на старый пергамент.

– Митя! Моя жена Вера приезжает послезавтра! Утренним поездом...

– Но ты же сам вчера ее вызвал. Послушная женщина получила твою телеграмму и поспешила на зов любящего мужа. Что тебя удивляет?

– Я сам вызвал? Какой кошмар! Митя, я – идиот...

– Как ты к себе строг! Но я не понимаю, за что ты так на себя гневаешься? Воссоединиться с женой – поступок и вправду достойный мужчины. К тому же это раз и навсегда положит конец всем притязаниям Ирэн Старынкевич, что и само по себе большой плюс.

– Но что я скажу матери? Она ведь ничего не знает...

– Скажи правду. Почему это нужно скрывать?

– Ты не понимаешь, как это трудно. Если не сказал правду сразу, потом это бывает вдвойне труднее. К шоку от неприятного известия добавится обида, что правду долго скрывали...

– Феликс, но почему ты решил, что это известие будет неприятным для твоей матери? Она тебя любит, желает тебе добра, мечтает, чтобы ты женился...

– Да, но она мечтает, чтобы я женился на Ирэн! Это совсем другое. А тогда, когда я только-только окончил университет и начинал свою карьеру в адвокатской конторе, мать у меня чуть ли не в ногах валялась и рыдала: «Феликс, мальчик мой, только не вздумай рано жениться! Ты должен как следует встать на ноги, не вешай прежде времени обузу на свою шею. Ты не знаешь, что такое брак. Это – Голгофа! Жена оберет тебя как липку! Ты разоришься и пойдешь по миру, а я умру под забором!» Поэтому мне и пришлось держать свой брак в тайне от нее...

– Но теперь-то благодаря наследству ты вполне встал на ноги, смерть под забором никому уже не грозит, и молодая княгиня окажется в твоем доме очень кстати. Я не вижу, в чем проблема!

– Тебе меня не понять, голубчик Митенька. Это как в Писании: «Единожды солгав, кто тебе поверит?»

– Феликс, но речь ведь идет о твоей матери. Я тебя уверяю, что она все поймет, все простит и всегда тебе поверит...

– Но мне теперь так трудно открыться ей, Митя...

Разговор с матерью Рахманов все откладывал и откладывал. Последний срок для решающего объяснения наступил вечером накануне приезда Веры.

Феликс поклялся Колычеву, что этим вечером обязательно расскажет все матери и попросит у нее запоздалого благословения.

Но чем ближе подходила эта минута, тем труднее ему было решиться. Пометавшись по дому, он отправился в одиночестве пройтись по парку...

– Кстати, Митя, – сказал он, спустившись со ступеней крыльца, – сегодня у Заплатина вечеринка. Он нас с тобой приглашал. Ну мне-то не до вечеринок, сам понимаешь. А ты, если хочешь, сходи. Он представит тебя местному обществу... Общество, собственно, его круга – люди, увлеченные политикой, и все больше с левыми настроениями. Может быть, будет интересно.

– Нет уж, меня уволь, – отказался Колычев. – Не имею пристрастия к левым вечеринкам.

– Ну, как знаешь. Я пойду прогуляюсь, чтобы взять себя в руки. Через часок вернусь домой и поговорю, наконец, с матушкой. До встречи.

И Феликс быстро зашагал по тропинке.

Ни через час, ни через два он не вернулся.

«Наверняка, решил-таки посетить журфикс Заплатина, чтобы оттянуть объяснение с матерью, – подумал Колычев. – Ох, Феликс, Феликс... Что за глупые страхи и что за легкомыслие! Вера прибывает завтра утром, нужно же было хоть как-то приготовиться к ее встрече... На что он рассчитывает? Приведет в дом женщину, на которой женат уже года два или три, и объявит матери без всякой подготовки: «Прошу любить и жаловать, это – моя жена!» Ребячество! Матушку может удар хватить, а ему хоть бы хны, стыдно заранее признаться, видите ли!»

Прихватив новый литературный журнал и плетеную корзиночку с виноградом, Дмитрий ушел к себе и решил посвятить вечер чтению. Завтрашний день, чреватый сюрпризами, обещал быть неспокойным.

Глава 5

Наутро Дмитрий проснулся поздно и узнал, что Феликс дома не ночевал. Где он находился, никто не знал, возможно, снова напился у Заплатина и теперь спал беспробудным сном в заплатинском доме. Хорошо, если вовремя протрезвеет и отправится на вокзал прямо оттуда, а если нет? Его несчастная жена, которую тут и так никто особо не ждет, окажется одна со своим багажом на станции в чужом для нее месте и не будет знать, что думать и куда податься.

Придется Колычеву опять просить лошадь с экипажем и рысью нестись на вокзал, чтобы хотя бы встретить эту неизвестную ему Веру. Интересно, как он ее узнает? Впрочем, наверное, на перроне останется не так много одиноких молодых дам, всех расхватают встречающие.

Да, ведь еще придется вместо Феликса вести переговоры с княгиней и объяснять ей, что за дама пожаловала в имение... Нет уж, в чужие семейные дела лезть не стоит – если Феликс на вокзале не объявится, Дмитрий под благовидным предлогом пристроит его супругу в какой-нибудь приличной гостинице, а князь, вернувшись, пусть уже сам расхлебывает кашу, которую заварил.

Наскоро проглотив чашку кофе, Колычев помчался к неблизкой железной дороге.

Несмотря на то что он всю дорогу гнал лошадей и совершенно их замучил, к прибытию поезда Дмитрию успеть не удалось. Но опоздал он не намного – последние пассажиры еще не покинули перрон. Однако никакой одинокой молодой дамы, прибывшей с поездом из Петербурга, среди них не было.

Может быть, несносный Феликс все же успел на вокзал и уже увез жену? Конечно, тогда они встретились бы на дороге с Колычевым, но мало ли как там получилось...

Дмитрий подошел к станционному жандарму.

– Господин унтер-офицер, с этим поездом должна была прибыть молодая дама, жена моего друга. Мне поручили ее встретить, а я немного опоздал...

На лице жандарма отразилась какая-то сложная, непривычная для его рода занятий игра чувств.

– Молодая дама, говорите? – переспросил он.

– Да. Может быть, ее еще кто-нибудь встретил или она уехала с вокзала самостоятельно? – продолжал задавать вопросы Колычев.

– А как, позвольте узнать, имя вашей дамы? – унтер снова ответил вопросом на вопрос.

Колычев решил, что нужно ему ответить, иначе они с жандармом так и будут засыпать друг друга вопросами до бесконечности.

– Рахманова. Княгиня Вера Рахманова, супруга князя Феликса.

– Супруга его сиятельства? Да разве же его сиятельство женаты? – удивился жандарм.

– Женат. Но до времени сохранял этот брак в тайне от матушки, старой княгини, – Дмитрий внутренне посетовал, что приходится разглашать чужие тайны, и сухо спросил жандарма: – Впрочем, мне непонятно, чем вызвано ваше любопытство, господин унтер-офицер.

Жандарм оглянулся по сторонам и понизил голос.

– Видите ли, ваше высокоблагородие, молодая дама на нашу станцию не приехала, но по телеграфу недавно получено сообщение, что в ста верстах отсюда, на полотне железной дороги обнаружено тело женщины. Задушена и выброшена с поезда, предположительно с этого самого...

– Что?!

– Да-с, вот так! Опять же по телеграфу передан приказ на всех станциях следить за пассажирами, покидающими поезд, а также интересоваться лицами, ожидающими молодых женщин. Ну, пассажиры, что на нашей станции сошли, все хорошо известные – супруга господина Куропатова, земского начальника, из имения с детками вернулись, к телеграфисту тетка в гости прибыла, купец Ованесов с приказчиком новый товар в лавку привезли и так далее... Из третьего класса рыбаки-артельщики вылезли, в губернский город ездили о поставках рыбы толковать. Подозрительных не наблюдалось. А вы, ваше высокоблагородие, уж не взыщите – раз молодую даму ждали да не дождались, так извольте на вопросы ответить. Пройдемте в здание вокзала.

Ошарашенного полученным известием Колычева провели в станционное отделение жандармерии, где уже не унтер-офицер, а большой начальник в чине ротмистра стал задавать ему вопросы.

Дмитрий оказался в весьма неприятном положении – с одной стороны, речь шла об убийстве, и юлить, скрывая какие-то факты и уходя от ответов, было невозможно (как судебный следователь, Колычев сам ненавидел изворотливых свидетелей, способных пролить на дело свет, но старающихся говорить поменьше); с другой стороны, доверяя Дмитрию свои тайны, Феликс Рахманов меньше всего ожидал, что тот примется обсуждать их в жандармерии с первым встречным ротмистром... Рассчитывать на особую конфиденциальность тут не приходится. В маленьких местечках, где каждый человек на виду, а уж редкие титулованные особы вызывают просто жгучий интерес со стороны местного общества, сплетня о семейных делах князя Рахманова разлетится с быстротой молнии.

– Итак, господин Колычев, почему князь отправил вас на станцию встречать его супругу? Не разумнее ли было князю самому встретить ее после долгой разлуки? – задавал вопросы ротмистр, пристально глядя Дмитрию в глаза.

– Видите ли, князя утром не было дома, и я, зная, что сегодня с петербургским поездом прибывает его жена, вынужден был отправиться на станцию самостоятельно...

Сказав эту фразу, Колычев запнулся – ему самому не понравился скрытый смысл собственных слов.

– То есть, он к вам с просьбой о встрече княгини не обращался, – жандармский офицер удовлетворенно кивнул письмоводителю, чтобы тот занес слова в протокол. – И где же, по вашему мнению, его сиятельство пребывать изволили?

– Я, простите, за князем не следил. Возможно, он пошел прогуляться к морю, чтобы успокоить нервы, и потерял счет времени, а может быть, отправился накануне в гости к нашему однокурснику по университету Заплатину и слегка перебрал там...

– К Заплатину? Этот господин давно состоит у нас, в жандармерии, на заметке, хотя за руку мы его пока не поймали. Но делами он темными занимается, это всем ясно. Так, вы говорите, князь Рахманов с господином Заплатиным приятельствует?

– Не то чтобы приятельствует, но знаком близко, все-таки вместе учились.

– А что же это князь, вместо того чтобы готовиться к приезду любимой супруги, по гостям ходит да по морским берегам нервы успокаивает?

– Ну это вы уже у него самого спросите, – не выдержал Дмитрий.

– Да их сиятельство навроде как женитьбу в тайне от матушки-княгини держали-с, – ввернул слово присутствующий при разговоре унтер, с которым Колычев неосторожно пооткровенничал на перроне.

– Весьма интересно, весьма, – оживился ротмистр. – Стало быть, в семействе Рахмановых этот брак не считали бы удачным? И князь скрывал его от родни?

– Повторюсь, господин ротмистр, я не намерен обсуждать здесь взаимоотношения князя с его близкими, – вздохнул Колычев. – Он сам объяснит вам все, что сочтет нужным, о своих семейных делах. Напоминаю вам, что я – профессиональный юрист и хорошо знаю законы. В качестве предварительных разъяснений я сообщил вам вполне достаточно. Тем более, как я понимаю, опознание тела еще не произведено и у вас даже не может быть уверенности, что убитая женщина – молодая княгиня. А исчезновение мадам Рахмановой, возможно, объясняется каким-нибудь естественным обстоятельством, например, отстала от поезда на дальнем полустанке...

– Что ж, господин юрист, не сомневаюсь, что законы вам хорошо известны и ваши профессиональные знания делают вам честь, – сменил тон ротмистр. – Но обольщаться по поводу естественных обстоятельств не советую – на любом железнодорожном полустанке найдется телеграф, и отставшая от поезда княгиня могла бы дать телеграмму, чтобы муж не тревожился. Хотя, так и так не похоже, что его сиятельство тревожится, не взыщите за прямоту. А кстати, господин Колычев, вы, наверное, можете опознать убитую – княгиня это все-таки или не княгиня?

Дмитрий не нашел в себе сил сказать, что не знает эту женщину в лицо. Он смутно помнил, что много лет назад, когда Заплатин был еще студентом Петербургского университета, однокурсники встречали его с какой-то высокой тоненькой барышней, возможно, это была та самая Вера, ставшая позже женой Рахманова...

Но, во-первых, Колычев не запомнил ее лица, а во-вторых, это могла быть и совсем другая девушка...

– Полагаю, во избежание ошибок подобные опознания должны производить родственники жертвы, а стало быть, следует обратиться к законному мужу пропавшей дамы, князю Рахманову. С вашего позволения, я отправлюсь в имение князя, разыщу его, расскажу обо всем, и мы с ним вернемся на станцию. А вас, господин ротмистр, я попросил бы, если не затруднит, зарезервировать для нас с князем два места на вечернем поезде. Вы сказали, что тело убитой в ста верстах отсюда, и будет лучше воспользоваться скорым поездом, на лошадях придется добираться слишком долго.

– Помилуйте, конечно же, не затруднит, какие могут быть затруднения... Хотя сейчас, по завершении дачного сезона, поезда не слишком переполнены и со свободными местами нет проблем, но все же предусмотрительность не бывает лишней. Эх, господин Колычев, по-хорошему это мне сейчас нужно было бы поехать в усадьбу Рахмановых, разыскать князя, рассказать обо всем его сиятельству, да заодно и посмотреть, сильно ли он станет горевать или будет прятать радость. Ну да уж ладно, пропади оно все пропадом, я – враг всяческого формализма. Поезжайте сами и возвращайтесь со своим другом, князем Рахмановым. Буду ждать вас здесь, на вокзале...

Глава 6

Теперь, когда солнце стояло в зените и окутывало землю горячим маревом, обратный путь показался Колычеву намного труднее. К тому же и взятая на себя неприятная миссия не добавляла хорошего настроения. Конечно, хотелось бы верить, что убитая женщина – не жена Феликса, а совсем посторонняя особа, но внутреннее чутье подсказывало Колычеву, что подобные совпадения бывают крайне редко.

Когда Дмитрий, утирая пот со лба, вошел в ворота усадьбы, оказалось, что Феликса дома по-прежнему нет, никто со вчерашнего вечера его не видел и матушка княгиня, обнаружившая утром несмятую постель обожаемого сыночка, уже подняла панику.

Слуги метались по дому, по парку и по окрестностям в поисках его сиятельства, а сама госпожа княгиня удалилась в свою комнату рыдать...

Колычев попросил не распрягать лошадь, наскоро умылся холодной водой и отправился в город разыскивать жилище Алексея Заплатина.

Адрес Заплатина был Дмитрию неизвестен, но в маленьком приморском городке, где все жители знают друг друга, найти человека обычно не составляет никакого труда.

Прикинув, как бы побыстрее справиться с задачей, Колычев остановил лошадь возле кофейни, в которой собирались рыбаки. Его новый знакомый, Христо Амбарзаки, сидел за столиком на открытой террасе и играл с приятелями в домино. Как и многие другие рыбаки. Христо предпочитал выходить на лов к ночи (видимо, местные позволяли себе немного побраконьерствовать, а ночью это делать сподручнее). Возвращались они на рассвете, отсыпались, пока жены управлялись с уловом, разнося рыбу в корзинах по рынкам, лавкам и ресторанчикам, либо торгуясь с перекупщиками, а после полудня городские кофейни превращались в своего рода рыбацкие клубы.

– О, Дмитрий Степанович! День вам добрый, – поприветствовал рыбак Колычева. – Надумали с нами идти на лов кефали или что?

– Спасибо, Христо, но мне рыбалку пока придется отложить...

– Ну для вас, может, оно и рыбалка. Для нас оно лов, – неопределенно высказался Христо. – Бухта полна кефалью, как банка маслинами. Если уж идти ставить дифаны, так нынче вечером...

Дифанами рыбаки называли тонкие сети о трех полотнищах в сажень высотой. Еще пару дней назад Колычев дорого дал бы, чтобы поучаствовать в таком увлекательном занятии.

– Прости, голубчик, – перебил Дмитрий неторопливую речь рыбака, – сегодня у меня тут важное дело. Ты помнишь того господина, что в прошлый раз гулял вместе с князем?

Конечно, пьяное хождение Феликса и Заплатина по городку назвать прогулкой можно было весьма условно, но Христо понял, что подобное слово Колычев подобрал из деликатности, и молча кивнул.

– Ты говорил, что он хорошо тебе известен. Будь другом, скажи мне, где этот господин живет, – попросил Дмитрий.

– Ну, если оно вам нужно, – протянул Христо, показывая всем своим видом, что не одобряет подобных знакомств. – Спуститесь по этой улице вниз, к морю, у аптеки Липиади сверните налево, там дальше, за бубличной лавкой мадам Левицкой, увидите колодец, а за ним высокий дом с зеленой крышей. Спросите кого-нибудь во дворе, где квартира Заплатина, вам укажут. Если, конечно, оно вам и вправду надо...

По указанным Христо ориентирам Колычев разыскал дом с зеленой крышей, но, как оказалось, – не тот.

Старуха в темном платке, встреченная им в тихом тенистом дворике дома, отправила внука, чтобы он провел приезжего господина в соседний дом (и тоже с зеленой крышей!), где проживал Заплатин.

– Ой, смотрите, это же Костик, внук мадам Айвазовой, – загалдели женщины, жарившие во дворе нужного дома на каменной печурке рыбу. – Костик, ну что, бабушка здорова?

– Спасибо, здорова, – степенно кланялся Костик. – Только ноги что-то пошаливают.

– Ой, а что вы хотите, еще бы ноги не шалили, – всплеснув руками, многозначительно воскликнула одна из пропахших рыбой женщин в кокетливом шелковом тюрбане и грубом переднике. – Если вот-вот подует норд-ост, то что вы хотите от тех ног?

– Ну прямо уж сразу и норд-ост, вы тоже скажете, – перебила ее другая особа, в легком платочке, повязанном бантиком надо лбом. – Костик, а что твои папа с мамой еще не вернулись с Севастополя?

– Да мы их еще и не ждем, – удивленно ответил Костик.

– Скажите, пожалуйста, – вы не ждете! А мне тетя Фая сказала, что уже ждете. Вот же ж брешут люди! – возмутилась особа в платочке.

Колычев терпеливо ожидал, когда обитатели дома утолят свое любопытство касательно жизни знакомого им семейства, и, соблюдая определенный ритуал, сочтут возможным обратить внимание на пришельца. Южных людей никогда нельзя торопить, чтобы не вызвать их раздражение и гнев...

Ожидание затягивалось, но воспитанный Костик выручил чужого дядю.

– Тетечки, тут до Алексея Антоновича господин пришел, квартиру ихнюю ищет. Меня бабушка проводить послала.

Женщины с учтивыми улыбками повернулись к Колычеву:

– Ах, так вы до Алексея? Вон туда, по лесенке, на второй этаж будьте любезны. Вход к Алексею Антоновичу с галерейки.

Когда Дмитрий поднимался по стертым ступеням, за его спиной раздался шепот.

– Ну, и что вы на это скажете? Снова гости к Заплатину. Мало ему гостей! И так сегодня полночи колобродили, только утром разошлись – и, пожалуйста, снова гости! Табунами ходят! А соседям не жизнь, а одно сплошное беспокойство...

– Да уж. Просто кошмар! И после такого свинства этот наглец Атешка имел совесть мне заявить: «Мадам, весь дом провонял вашей рыбой!» А что рыба? Можно подумать – тухлая... Рыба как рыба, свежая, с естественным ароматом. В следующий раз я ему отвечу: «Не моей рыбой дом провонял, а вашими, пардон, собутыльниками, дорогой Алексей Антонович!»

Жилище Заплатина представляло собой маленькую веранду, стекла которой смотрели на опоясывавшую дом галерею, и две комнаты, выходившие окнами на ту же веранду, из-за чего у них был несколько сумрачный, лишенный южного солнца вид.

Повсюду здесь царил тот особый беспорядок, который оставляют после себя большие развеселые компании. Грязная посуда, пустые бутылки, пепельницы и просто блюдца, полные окурков, огрызки яблок, скатерти в пятнах... Из-за задвинутого в угол кресла торчал гриф гитары, украшенный голубым бантом.

Заплатин до сих пор, хотя было уже далеко за полдень, пребывал в постели, причем не один – в сумраке его спальни мелькнула какая-то полуодетая женщина. Накинув халат и нацепив на нос очки, он пригласил Дмитрия пройти в соседнюю комнату, представлявшую нечто среднее между кабинетом и гостиной, но с теми же следами ночного кутежа.

– Ну, здравствуй, Колычев. Не ждал, признаюсь. Ты, по слухам, меня игнорируешь. А старые дрязги можно было бы уже и забыть, столько лет прошло.

– Прости, Заплатин, но я к тебе по делу, – перебил его Дмитрий.

– Ладно, излагай, – согласился Заплатин, – только попроще, я после пьянки. Башка трещит.

– Я разыскиваю Феликса. Он был вчера у тебя?

Заплатин наморщил лоб.

– Насколько я помню, нет. Феликс Веру из Петербурга телеграммой вызвал и в ожидании дражайшей супруги пребывал в полной растерянности. Ему было не до меня, что и понятно. А я, со своей стороны, тоже как-то скис – хоть и расстались мы с этой мерзавкой давно, а сердчишко-то, знаешь, взыграло. Эх, сколько зла от баб! Воспоминания беспокоят, будь они неладны. Вот и решил напиться в хорошей компании, завить горе веревочкой.

– Значит, ты не видел Феликса ни вчера вечером, ни сегодня утром? – уточнил Колычев.

– Значит, не видел. А что случилось-то? – поинтересовался наконец Алексей.

– Да вот, матушка его разыскивает, – покривил душой в ответ Дмитрий.

– А-а, – протянул Заплатин и сладко зевнул. – Матушка... Ну это ничего, матушка потерпит. У старой княгини, как только она дорвалась до денег, проявилась склонность к тиранству. Скоро всю кровь из сына высосет, старая ведьма.

– Ты слишком уж строг к ней. Ладно, прости, что побеспокоил.

Дмитрий встал и взял со столика свою фуражку.

– Ничего, люди свои. Ты, Дмитрий, заглядывай как-нибудь.

– Да, как-нибудь, непременно.

Порасспросив в ресторанах на главных улицах и на набережной, не видел ли кто молодого князя Рахманова, но так ничего и не узнав, Колычев вернулся в имение.

Феликса к тому времени уже нашли слуги – он с ночи сладко спал в своем винном погребе.

Как оказалось, накануне, чтобы справиться с волнением, он спустился в погреб «промочить горло». И так увлекся, что и сам не заметил, как свалился там между винных бочек и уснул.

– Боже, Митя, мне так стыдно, – заговорил Феликс слабым голосом при виде Колычева. – Я просто свинья. Я не встретил Веру. Она, наверное, жутко на меня обижена. И поделом! Кстати, ты не догадался случайно съездить вместо меня на станцию?

– Догадался.

– Я всегда знал, что ты – настоящий друг! – улыбнулся Рахманов. – Ангел, просто ангел! Ты устроил Веру где-нибудь в гостинице?

– Она не приехала.

– Почему? Что же могло случиться?

– Феликс, случиться могло все что угодно. И особых поводов для оптимизма у нас нет. Мне следовало бы тебя как-то подготовить, но времени на психологические экзерсисы уже не осталось. Собирайся, нужно ехать – станционный жандарм зарезервировал нам два места на вечернем поезде.

– Митя, что ты такое говоришь? Куда ехать, зачем? На поезде? Ты что, с ума сошел?

– Я тверд в уме как никогда. Прости, но, боюсь, надо настраиваться на худшее. В ста верстах отсюда на полотне железной дороги найден труп молодой женщины. Тебе предписано явиться на опознание. Собирайся, нужно поторопиться.

Феликс вскочил с дивана, на котором валялся с книгой, и стал натягивать на себя одежду. Пальцы его так сильно дрожали, что он не мог самостоятельно справиться с пуговицами и пришлось обратиться к помощи лакея, чего в обычные дни Феликс совсем не любил...

Рахманов и Колычев уже спускались с крыльца, когда услышали крик княгини, стоявшей на балконе:

– Феликс, куда ты? Вернись, я тебя умоляю! Ты же обещал мне! Дмитрий, куда вы его увозите? Он же провел всю ночь в холодном погребе, это чревато воспалением легких. Феликс, ты обещал мне отлежаться и принять меры против простуды! Не веди себя, как ребенок! Дмитрий Степанович, Митя, остановите его, умоляю! Уж от вас я не ожидала подобного легкомыслия.

– Когда ты, наконец, расскажешь матери обо всем? – тихо спросил Колычев.

– Только не сейчас, ради Бога, Митя, не сейчас! Ты же понимаешь...

Крикнув матери несколько успокоительных слов, Феликс уселся в экипаж.

Глава 7

Увы, подтвердилось самое худшее – убитая женщина и вправду оказалась женой Феликса, Верой Рахмановой. Ее мертвые, искаженные смертью черты все еще сохраняли, несмотря ни на что, следы яркой, молодой красоты.

Дмитрию, у которого вроде бы за годы службы судебным следователем должна была образоваться стойкая привычка к виду мертвых тел, и то стало нехорошо и тягостно на душе. А Феликс совершенно раскис.

Пассажирских поездов в обратную сторону до утра не было. Можно было дождаться петербургского поезда, который проходил эти места на рассвете, но Феликс настаивал на немедленном возвращении домой, пусть даже и на дрезине. Одна из паровозных бригад сжалилась над овдовевшим князем и подвезла их до нужной станции на товарняке.

Всю обратную дорогу Феликс рыдал, невнятно твердя о наказании Господнем за его грехи, а уже под утро, на подъезде к Сухому Куту, обратился к Колычеву с неожиданной просьбой – на всякий случай подтвердить его алиби.

– Митя, я уверен, что меня никто не заподозрит в убийстве, я ведь так любил Веру... Но все же, как юрист, я понимаю, что до конца быть спокойным нельзя. Ты не мог бы сказать следователю, когда тот станет тебя расспрашивать, что тебе твердо известно – я был всю ночь и все утро в усадьбе. Тем более – это чистая правда, я никуда дальше усадебного парка и винного погреба не уходил.

– Феликс, я не имею привычки лгать. Мне это известно только с твоих слов. Все утро я терялся в догадках, где ты можешь быть, даже ездил в город и разыскал там Заплатина, чтобы узнать, не на его ли вечеринке ты так загулял.

– Проклятье! Митя! Ты привлек внимание людей к тому, что я – неизвестно где... А я был все это время в усадьбе. Послушай, ты ведь сам не думаешь, что я ночью отправился на станцию, сел во встречный состав, перебрался где-нибудь на узловой станции в поезд Веры и, придушив ее, выкинул из вагона? Скажи, ты в это не веришь? Это все так дико звучит!

– Не так уж и дико! Ну-ну, успокойся, лично я в это не верю. Просто потому, что хорошо тебя знаю. К тому же у тебя еще не зажила рана на руке, а задушить человека, даже слабую женщину, не так просто, нужно бороться, делать физические усилия, беспокоить при этом рану... Ты же всегда не в силах был терпеть боль.

– Ты говоришь, как судейский сухарь! Дело не в том, зажила ли у меня рана, а в том, что я никогда не смогу поднять руку на женщину. Что за дикость – предполагать, что я не убил Веру только из-за собственной царапины!

– Прости, служба в суде, вероятно, и вправду наложила отпечаток на строй моих мыслей. Так вот, что касается меня – я не верю, что ты – убийца. Но судебный следователь, которому поручат это дело, наверняка услышит от кого-нибудь о непонятной ситуации в твоем доме: мать два года не знает о свадьбе собственного сына, с которым живет под одной крышей. И твое патологическое стремление скрывать правду может насторожить следователя, ведь обычному человеку трудно уразуметь нечто подобное. «А вдруг, – скажет он себе, – этот князек, запутавшийся в домашних проблемах, предпочел убить жену, чтобы правда о венчании так и не вылезла наружу?»

Дмитрий нарочно добавил последнюю безжалостную фразу, чтобы заставить наконец Феликса задуматься о серьезности положения. Рахманов буквально взвыл:

– Черт, что ты говоришь, Митя? Не рви душу! Мне такое и в голову не пришло! А ведь это, и вправду, вполне логичный вывод! Неужели я окажусь главным подозреваемым?

– Ну, пока судить об этом рано. Мы еще не знаем никаких обстоятельств дела. В предварительном порядке можно предложить такие гипотезы: во-первых, это могло быть заурядное вагонное ограбление, отягченное убийством...

– Ограбление? Митя, боюсь, у Веры с собой было не так уж много денег или дорогих вещей... Я, конечно, помогал ей и она ни в чем не нуждалась, но прельстить вора дорогими брильянтами или туго набитым портмоне Вера вряд ли могла.

– Мы с тобой не знаем, что именно могло показаться вору соблазнительным, лихие люди порой убивают свои жертвы за малое. Ладно, второй вариант – знакомство со случайным дорожным попутчиком, приведшее к трагедии. Случается, что добродушный с виду человек оказывается психопатом, склонным к убийству... Потом, нельзя исключать, что у молодой женщины, брошенной мужем...

– Не говори так!

– Почему, это ведь правда. У женщины, брошенной мужем, в Петербурге могла появиться какая-нибудь привязанность. Молодая красавица тоскует в одиночестве, а муж жить с ней не хочет и даже скрывает ото всех свой брак. В таких обстоятельствах утешитель не замедлит явиться. Допустим, он безумно ревновал и, узнав, что Вера уезжает к мужу, отправился следом... Кстати, на роль ревнивца мог бы подойти и Заплатин – но у него-то как раз неоспоримое алиби: принимал гостей в собственном доме, а после ухода компании разделил постель с некоей дамой. Когда я ворвался к нему, застал их вместе и было чертовски неудобно. Так что целая куча народу может поминутно рассказать, чем он занимался ночью и под утро...

– Митя, хорошо, что ты напомнил о нем. Я пока не вернусь домой, а сразу поеду в город к Заплатину. Нужно предупредить его обо всем, пока с ним не успел поговорить следователь. А то ты, узнав об убийстве, метался и искал меня у Заплатина, Бог знает, что он может по этому поводу ляпнуть на допросе. Мне лишние проблемы вовсе не на руку. Да и матушке пока ничего о Вере не говори, придумай что-нибудь о том, где мы были.

Высадив Колычева у ворот усадьбы и предоставив ему самому объясняться с княгиней о причинах их долгого отсутствия, Феликс погнал экипаж в город. У Заплатина он, как и следовало ожидать, задержался надолго.

За это время в усадьбу успел приехать судебный следователь, который побеседовал обо всем с княгиней. Долго и тщательно скрываемая правда вылезла наружу, причем самым неприглядным образом. Княгиня слегла с сердечным приступом, и Дмитрий распорядился послать за врачом.

Следователь прождал часа три, невероятно удивляясь тому, что безутешного вдовца невозможно застать дома, и уехал, попросив передать князю Рахманову вызов в Окружной суд.

Феликс, вернувшийся поздно и изрядно подшофе, остался доволен, что беседа с представителем власти отложилась еще хотя бы на сутки.

– Ты мог бы хоть сегодня не пить, – укоризненно заметил Колычев.

– Да брось, Митя, я так, немного, на помин души убиенной рабы Божией Веры. Ты не знаешь, как мне сейчас горько!

– Почему же не знаю, мне тоже доводилось терять любимых...

– Ладно, давай сейчас не будем спорить, чья боль больнее. А мои дела, кстати, устроились как нельзя лучше. Заплатин подтвердит, что я провел всю ночь у него в гостях.

– То есть как?

– Да вот так! И Алексей и все его гости скажут, если потребуется, что я был с ними, веселился до рассвета, а потом устроился в доме Заплатина поспать. Алешка клятвенно мне это обещал! Это – алиби! Теперь я могу спокойно предаваться горю, не думая, что меня ко всему прочему еще и затаскают по судам.

– Господи, Феликс! Ты просто сошел с ума! Если ты ни в чем не виноват, лучше всегда говорить правду.

– Всегда говорить правду – очень мило для маленького мальчика, который без спросу взял у маменьки из кладовки банку варенья. А если речь идет об убийстве... Ты, Митя, не хуже меня знаешь, как много невиновных людей у нас попадает под суд и потом на каторгу. И даже прямых улик никто из присяжных не требует, вполне довольствуются косвенными, ловко подобранными следователем, а также красноречием прокурора...

– Но этот Заплатин – весьма скользкий тип, он давно уже балансирует где-то за гранью закона. Ты не думаешь, что его слову не будет веры?

– Думаю или не думаю, особого выбора у меня нет – ты же у нас не привык лгать. К тому же, кроме Алексея мое алиби подтвердят еще человек десять его гостей.

– А если кто-нибудь из этой толпы случайных, вовсе не знакомых тебе людей проговорится на допросе? Или будет вести себя настолько глупо, что возбудит подозрения следователя? Да и Заплатин может использовать тебя в какой-то своей игре.

– В какой еще игре? Ну да, это он с компанией своих гостей напал на поезд в ста верстах от нашей станции, прикончил мою жену, а теперь предоставил мне ложное алиби, чтобы покрепче запутать в своей паутине. Тебе самому не кажется, что такие предположения абсурдны? Он, конечно, не ангел, но и не воплощение зла. И вообще, Митя, прекрати ко мне цепляться – сколько можно? Ты меня старше всего на один год, но как начнешь мусолить: «А зачем?», «А почему?», «А если да кабы?», кажется, что годишься мне в деды. От тебя веет унылой житейской мудростью, как от столетнего старца...

– Ваше сиятельство, ее сиятельство госпожа княгиня просит вас к себе, – доложил вошедший в комнату лакей.

– Ну вот, мало мне тебя, брат Колычев, сейчас еще милая матушка стружку с меня снимать начнет!

– Будь осторожен, у княгини был сегодня сердечный приступ, – напомнил Колычев.

– Ах, когда маман нужно чего-нибудь от меня добиться, у нее всякий раз случается сердечный приступ. Верное средство. Я уже привык к этому ей-богу.

Глава 8

На следующее утро Феликс с матерью сидели каждый в своей комнате и, похоже, рыдали. Во всяком случае, из-за двери княгини слышался время от времени громкий плач.

Феликс спустился в столовую только в двенадцатом часу, выпил кофе и попросил Колычева проводить его в губернский Окружной суд к следователю.

Дмитрий, сильно тревожившийся за приятеля, начавшего, по его мнению, делать сплошные глупости, конечно же, согласился.

До губернского города нужно было добираться либо часа два морем, либо часов пять, если не шесть, поездом – железная дорога делала большую петлю, станций было множество, да к тому же тоннели в горах пробиты только под одну колею и поезда подолгу стояли на горных отрезках, пропуская встречные составы.

Поскольку путешествие поездом обещало так много минусов, решено было отправиться пароходом – ко всем прочим плюсам, с моря все-таки дул свежий, прохладный ветер и путь от дома до причала был много короче, чем до железной дороги.

Колычев и Рахманов уселись в экипаж (княгиня на этот раз не только не кричала им вслед никаких слов, но даже не вышла из своей комнаты попрощаться) и отправились в город на пристань, откуда уходил пароход «Державин».

Когда они подъехали к причалу, старенький пароход с двумя колесами и двумя черными трубами уже стоял под погрузкой. Пассажиры давно поднялись на борт, но грузчики по-прежнему таскали бесконечные ящики с помидорами и баклажанами и обернутые дерюгой ивовые корзины с виноградом.

В первом классе, куда направились князь и Колычев, было почти пусто и роскошные каюты с бархатными диванами стояли запертыми. Только в одной из них расположился некий господин с могучими бакенбардами. Стюард предложил новым пассажирам открыть любую каюту на выбор и, кланяясь, поинтересовался – не желают ли господа прохладительного?

Феликс прилег на диванчик в каюте, а Дмитрий отправился прогуляться по пароходу.

Во втором классе народу было намного больше – билет во второй класс стоил не три рубля, как в первый, а рубль двадцать копеек (что тоже, по мнению многих пассажиров, кусалось), но экономным местным помещикам и чиновникам путешествовать в третьем классе казалось все-таки совершенно унизительным, и они раскошеливались на второй.

Пассажиры второго класса, одетые в форменные чиновничьи кители и фуражки или в светлые чесучовые пиджаки и белоснежные картузики, не дожидаясь отплытия, разложили на холстинках брынзу, помидоры, плетеные туески с копченой скумбрией, достали зеленоватые бутыли с домашним вином и с удовольствием закусывали. Кое-кто успел и партию в картишки составить.

Пассажиры третьего класса и «палубные» (имевшие только входной билет на нижнюю носовую палубу возле трюма) сгрудились у одного борта и отчаянно махали платками и шляпами провожавшим. С причала им отвечали с такой горячностью, словно маленький «Державин» собрался не в губернский город, а куда-нибудь в кругосветное путешествие через два океана.

Но вот матросы убрали сходни, пароходик дернулся, капитан с мостика прокричал все положенные команды: «Малый ход!», «Самый малый!», «Средний ход!», «Полный ход!», из закопченных труб повалили клубы дыма, грязный причал отступал все дальше, открывая панораму раскиданного у берега городка, и вода за бортом становилась все более глубокой и чистой, отливая темной зеленью...

Нижние пассажиры отошли, наконец, от борта и тоже уселись закусывать среди своих мешков и корзин... Колычев вернулся на верхнюю палубу – теперь, когда суматоха спала, можно было спокойно поговорить с Феликсом, обсудить то, о чем он будет говорить на допросе у следователя.

Феликс сладко спал в своей каюте. В ответ на все попытки Дмитрия разбудить его он лишь мычал и поворачивался на другой бок. Колычев снова вышел на палубу.

«Все-таки странно, что он так спокоен», – подумал Дмитрий, глядя вдаль.

Городок уже почти растаял в дымке, различить можно было только белый маяк, высокую башню мечети, купол православной колокольни да развалины турецкой крепости...

Князь спал почти всю дорогу. Может быть, это была всего лишь самозащита его нервной натуры, плохо переносившей потрясения? Или его не так уж и сильно потрясла смерть брошенной и забытой жены и он не мог скрыть равнодушия? А горькие слезы были лишь спектаклем?

Разбудить Рахманова удалось только перед самым прибытием. Они вышли на палубу посмотреть на быстро приближающийся берег. Никого, кроме Колычева и Феликса, у борта на палубе первого класса не было, и можно было наконец поговорить, хотя времени на разговор оставалось уже немного.

– Феликс, я прошу тебя, не приплетай к делу Заплатина с его лжесвидетельством. Не ищи беды на свою голову, – повторял Дмитрий. – Послушайся меня, я все-таки тоже судебный следователь. Расскажи все так, как было на самом деле. В конце концов, слуги подтвердят, что нашли тебя утром спящим в винном погребе...

– И что толку? А кто подтвердит, что я провел там всю ночь? Может быть, я добрался до усадьбы и прошмыгнул в погреб за десять минут до их появления? А ночью добрался до железной дороги, перехватил состав, в котором ехала Вера, и где-нибудь на глухом полустанке или разъезде проник в него? Потом сделал свое черное дело и пустился наутек, чтобы вернуться в усадьбу и разлечься в винном погребе, изображая перед слугами тяжелое похмелье?

– Феликс, пойми, чем больше ты станешь лгать, тем больше оснований у следователя будет тебя заподозрить...

– Но я так и так считаюсь подозреваемым номер один. Я сам юрист и прекрасно все понимаю – о сложностях в моей семейной жизни следователь уже пронюхал, это раз; алиби у меня нет, это два; а если еще и дамы Старынкевич начнут рассказывать, что я строил из себя жениха и подбирался к приданому Ирэн... Пиши гиблую. Плохи мои дела, Митя.

– И все же, послушайся меня, не усугубляй положение – тому алиби, которое предоставит тебе Заплатин, грош цена.

Феликс в ответ промолчал.

Взяв на пристани извозчика, приятели сразу же отправились в Окружной суд. По мере приближения здания судебных установлений настроение Феликса становилось все более и более мрачным. Может быть, он успел бы впасть в настоящую ипохондрию, но доехали они быстро. Губернский город был не так уж и велик.

В суде оказалось, что следователя нет на месте – окружной прокурор отмечал именины супруги и пригласил почти всех судейских чиновников на праздничный обед.

– Сегодня день-то какой – Вера, Надежда, Любовь и мать их Софья, – повторял старичок швейцар с солдатским георгиевским крестиком на груди. – Не взыщите, господа, все наши там. Празднуют-с. Прокурорша Любовь Германовна именинницы-с нынче. Вот их сиятельство господин прокурор и того-с... Балы закатывает. На всю, значится, губернию...

– Ну вот. Притащились за семь верст киселя хлебать! – хлопнув себя по колену, Феликс в отчаянии уселся прямо на мраморные ступени у входа. – Они празднуют-с! И что нам теперь делать? Вера, Надежда, Любовь... О Боже!

Обхватив голову руками, Феликс вдруг застонал и, похоже, вновь собрался плакать.

– Что с тобой? – осторожно спросил Колычев.

– А ты не понимаешь? – резко ответил Феликс. – Вера, Надежда, Любовь... Моя Верочка тоже именинница. Была бы! Могла бы быть, если бы не погибла!

Дмитрий молча похлопал его по плечу и сказал швейцару:

– Послушай, голубчик. Мы понимаем, что дело уже к вечеру и каждый может после трудов праведных попраздновать вволю. Но и о милосердии забывать нельзя. Этот господин – князь Рахманов, у которого жену убили. Слыхал, небось?

Швейцар по-солдатски вытянулся по стойке смирно.

– Видишь, братец, что с нашим князем с горя делается? Обязательно нам нужно со следователем поговорить. Давай-ка, распорядись, чтобы за ним послали. Мы его надолго не задержим.

Но пусть придет непременно – передайте, князь просто не в себе... А это тебе денежка за труды, держи.

– Премного благодарны-с, как же-с, как же-с, сей секунд и пошлем-с, – засуетился швейцар.

Через пару минут из здания судебных установлений уже пулей вылетел курьер в форменной фуражке, а через четверть часа на площади показался одетый во фрак судебный следователь, который был накануне в усадьбе Рахмановых.

– Видишь, как выгодно спекулировать княжеским титулом? – прошептал на ухо Колычеву Феликс, вытирая глаза – из них продолжали катиться слезы.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – поприветствовал Феликса следователь. – Благодарю, что не отказали в моей просьбе и прибыли, чтобы помочь расследованию. Прошу вас, проходите, – он сделал гостеприимный жест в сторону лестницы, ведущей внутрь здания суда.

– Разрешите представить вам моего друга Дмитрия Степановича Колычева, который любезно согласился сопровождать меня, – церемонно произнес Феликс. – Господин Колычев – ваш коллега, судебный следователь Московского окружного суда.

Следователь еще раз поклонился и заметил:

– Мы с господином Колычевым успели познакомиться вчера у вас в усадьбе, ваше сиятельство. Правда, Дмитрий Степанович умолчал, что мы – коллеги, но тем приятнее знакомство. В другой раз я с величайшим удовольствием побеседую с вами, Дмитрий Степанович, по интересующему всех нас делу. Весьма любопытно будет обменяться с вами умозаключениями, известно, что в столичных городах в судах служат настоящие зубры, не то что мы, провинциалы – ни опыта должного, ни знаний. Но сейчас, прошу простить, мне необходимо побеседовать с князем, что называется, с глазу на глаз. Надеюсь, вы извините меня. Служба. Вам, Дмитрий Степанович, полагаю, это понятно как никому другому.

– О, да, не тревожьтесь. Феликс, я буду ждать тебя в гостинице... Проктятье, мы же еще нигде не остановились, а тут наверняка несколько крупных гостиниц! В какой же нам встретиться?

– Позвольте дать вам совет, господин Колычев. Отправляйтесь в гостиницу «Люксор», – вмешался следователь. – Она небольшая, но весьма изысканная, хорошего тона, для самой благородной публики. И ресторан у них более чем приличный. А князь сразу, как освободится, подойдет к вам в «Люксор», я надолго задержать его сиятельство не посмею.

– Прекрасно. Стало быть, Феликс, жду тебя в «Люксоре». Честь имею, господин следователь.

– До встречи, Дмитрий Степанович, – многозначительно улыбнулся тот в ответ.

Глава 9

Вопреки обещаниям любезного следователя, князь застрял в Окружном суде надолго.

Колычев взял в «Люксоре» номер. Портье несколько подозрительно посматривал на человека, прибывшего в гостиницу без багажа, но узнав, что этот странный посетитель сопровождает князя Рахманова в деловой поездке и его сиятельство тоже вот-вот объявится в «Люксоре», сразу же поменял тон и предложил другу князя самые великолепные апартаменты, какими только могла располагать провинциальная гостиница.

Дмитрий принял в номере ванну (из медного крана в виде разинутой пасти льва текла тепловатая водичка, но в жару и этого было вполне достаточно, париться в кипятке вовсе не хотелось), потом оделся, спустился в ресторан пообедать, немного прогулялся по набережной и снова вернулся в «Люксор».

Феликса все не было.

«М-да, здешний следователь серьезно относится к своим обязанностям, – подумал Дмитрий, – я-то полагал, что он поторопится вернуться к праздничному столу, из-за которого его так безжалостно вырвали. А вот, поди ж ты, устроил князю долгий допрос с пристрастием».

Когда Феликс наконец появился в «Люксоре» и, сопровождаемый почтительным рассыльным, поднялся в номер, Дмитрий успел уснуть на диване в гостиной. Проснулся он от голоса Рахманова, перечислявшего рассыльному, что следует купить для них в лавке:

– Порошок для зубов и две щетки. Бритвенный прибор... А впрочем, бритвенный прибор не надо, мы зайдем побриться в цирюльню. Четыре мужских сорочки поприличнее, желательно из голландского полотна... Дмитрий, проснись! Скажи, какой у тебя размер воротничка – я посылаю мальчишку за свежими сорочками.

– Мы что, остаемся жить в этой гостинице? – улыбнулся спросонья Колычев.

– Об этом – потом, – торопливо ответил Феликс. Видимо, не хотел, обсуждать свои дела при гостиничном рассыльном.

Только когда мальчик, снабженный деньгами и списком покупок, покинул номер, Рахманов стал делиться впечатлениями о беседе с судебным следователем.

– Знаешь, а он – хитрая лиса. Несмотря на всю свою любезность, на эти «извольте-позвольте, ваше сиятельство!», вымотал у меня всю душу. Пришлось, черт возьми, рассказывать о таких семейных тайнах, о которых и говорить-то совершенно невозможно.

– Надеюсь, ты внял моим советам и не стал лгать? – спросил Колычев.

– Ну разве что чуть-чуть прилгнул. Не сердись, Митя. Я все-таки сказал, что был в ночь накануне убийства в гостях у Заплатина.

– Господи, что же ты наделал, Феликс? Ты все-таки соблазнился на это фальшивое алиби!

– А что мне оставалось? Этот судейский крючок пристал ко мне как с ножом к горлу – что, да где, да почему? А когда узнал, что у меня все-таки есть алиби, сразу выпустил пар. Ну, теперь он повидается с Заплатиным, поймет, что я не мог убить Веру, и со спокойной душой станет искать настоящего убийцу. Я ведь все равно не убивал – есть у меня алиби или нет, а ему не стоит отвлекаться на ненужные подозрения...

– Феликс, Феликс, что за детские рассуждения? Если следователь каким-нибудь образом раскопает, что твое алиби – липовое, ты сразу же превратишься в первого подозреваемого и никаких иных убийц искать уже не станут!

– Ну, будем надеяться на лучшее. Заплатин предупрежден. Авось все обойдется.

– Да, будем надеяться на авось... На лучший авось из всех возможных авосей...

– Перестань, Митя, и без тебя тошно! К тому же этот судейский крючок попросил меня не покидать пока город и по возможности находиться в гостинице, вероятно, чтобы я был в нужный момент под рукой.

– Не покидать город? Феликс, фактически – это домашний арест.

– Ну почему непременно арест? Что ты говоришь?

– Позволь тебе напомнить, господин юрист, что дворяне, а тем более титулованные особы, как представители привилегированного сословия, на этапе предварительного дознания аресту и тюремному заключению подвергаются в самых редких случаях, только когда необходимо пресечь их деятельность, опасную для общества или государства, либо ради предотвращения возможности побега. Во всех иных случаях в отношении дворян предпочтительным считается домашний арест.

– Митя, сразу видно, что ты тоже судебный следователь. Ты скоро начнешь говорить параграфами из Уложения о наказаниях. Я не думаю, что это так серьезно...

– Однако я уверен, что следователь не поверил твоим басням о вечеринке у Заплатина и, наверняка, полиция и жандармерия получила тайное предписание пресекать твои попытки покинуть город.

– Друг мой, ты превращаешься в какого-то премудрого пескаря. Ладно, если это арест, то я, как и многие князья нашего рода, готов претерпеть гонения властей. Если моей Петропавловской крепостью станет гостиница «Люксор» – это еще не самое страшное. Согласно семейным анналам, один из наших предков, запутавшись в деле о декабрьском восстании 1825 года, оказался в Алексеевском равелине Петропавловки – вот это был арест так арест!

– Феликс, не буди лихо, пока оно тихо. Скажи, а ты узнал у следователя, когда тело твоей покойной жены будет выдано для погребения?

– Нет. Боже милостивый... Мне как-то и в голову не пришло об этом узнать...

– А между тем, прости, что напоминаю, но нужно позаботиться о достойных похоронах и поторопить с выдачей тела из следственного морга. Стоит такая жара, что через пару-тройку дней твою супругу придется хоронить в закрытом гробу...

– Митя, как ты можешь, так грубо, так бестактно говорить мне о подобных вещах?

Феликс снова зарыдал.

– Я не в силах себе это представить! Ужас, ужас какой-то! – повторял он.

– Да будь же ты мужчиной, – возмутился Колычев. – Ты должен исполнить последний долг перед памятью Веры. Кто еще позаботится об отпевании и похоронах?

– Митя, не сердись, но ты не мог бы взять хотя бы часть этих хлопот на себя? Понимаешь, мне так тяжело, просто невыносимо даже думать об этом, не то чтобы заниматься подобными делами. И потом, Митенька, пусть Веру в любом случае хоронят в закрытом гробу. Я не хочу снова видеть ее мертвой и изуродованной. Не хочу, не хочу! То, что нам показали в морге, было настолько ужасно, неправдоподобно, дико... Эта картина сама уйдет из памяти, как кошмарный сон. Но любоваться на Веру в гробу в течение всей поминальной службы просто невозможно! Пусть жена навсегда останется в моей памяти живой, молодой и прекрасной.

– Ну что ж, как скажешь. Я, конечно, похлопочу обо всем. А матери в имение ты послал телеграмму?

– Какую телеграмму? Зачем?

– Неужели тебе не пришло в голову, что княгиня волнуется? Ты уехал для беседы с судебным следователем и не вернулся домой. Матушка уже наверняка места себе не находит и воображает, что тебя заточили в какой-нибудь здешний равелин.

– Ой, мне это тоже не пришло в голову.

Колычев промолчал. Конечно, легко было сказать, что в любую голову хоть изредка должно что-то приходить, но Феликс находился в таком неуравновешенном состоянии... Все-таки смерть жены гораздо сильнее выбила его из седла, чем это могло показаться поначалу.

В тяжелую минуту у людей часто обостряются присущие им, но не явно выраженные в обыденной жизни черты – кто-то становится отчаянно смелым, кто-то слезливым, кто-то излишне расчетливым. У Феликса обострилось легкомыслие...

– Митя, пожалуйста, сходи, отправь маман телеграмму, а то ведь она и вправду скоро начнет от тревоги на стену лезть с ее-то характером. Что, текст? Нет, текст я писать не буду. Ну пожалей же хоть ты меня, у меня совершенно нет сил. Напиши сам, что сочтешь нужным...

Заполняя телеграфный бланк, Колычев на секунду задумался, а потом уверенно набросал, макая казенное стальное перышко в полупустую чернильницу:

«Дорогая матушка вскл Не тревожьтесь эти дела задержали губернском городе тчк Телеграфируйте на адрес гостиницы «Люксор» тчк Дмитрий остался со мной тчк Ваш любящий сын Феликс».

– Примите телеграмму-молнию, – попросил он почтовую барышню. – Пусть поскорее доставят.

– Простая встанет вам дешевле, а ее тоже доставят быстро, – ответила телеграфистка, с интересом поглядывая на молодого господина, отправлявшего телеграмму в княжеское имение. – Мы сейчас и пошлем, сию минуточку, а там уж, на месте, сколько потребуется времени, чтобы почтальону до усадьбы добраться, это от срочности телеграммы не зависит.

– Все равно, пусть будет молния, – не согласился Колычев.

«Наверное, это и называется – ложь во спасение: отправить успокоительную телеграмму матери от имени ее сына, – думал он, покидая почту. – Если бы я написал от своего лица, то княгиня все равно навоображала бы столько ужасов, сколько смогла бы ей подсказать фантазия, и ни за что не поверила бы мне, что с сыном все в порядке».

Глава 10

Заплатин на допросе у судебного следователя заявил, что князь Рахманов был накануне убийства у него в гостях, напился, задремал на диване в гостиной и проснулся только к полудню. Слова его подтвердили несколько приятелей и развеселых девиц, мало кому известных, но державшихся бойко и уверенно. Они ухитрились расцветить рассказ о пребывании князя в гостях яркими подробностями.

– Ах, князь Рахманов, он такой душка, даром что аристократ, а нисколько не чопорный, – говорила одна. – Мы с ним, когда полечку плясали, он спрашивает: «Вы, милочка, шампанское любите?» Я ему говорю: «Просто обожаю!» А князь мне в ответ: «Так приезжайте ко мне в имение, будете принимать ванны в шампанском. Это очень способствует женской красоте». Такой шутник!

– Когда его сиятельство совсем уж, миль пардон, развезло, он на диванчике в углу прикорнул, – говорила другая. – Я к нему подхожу и спрашиваю: «Князь, дуся моя, может быть, вам лучше на воздух?» А он отвечает: «Нет, я желаю пребывать в цветнике из роз, подобных вам, моя дорогая!» – «Ну так вот вам, ваше сиятельство, стакан сельтерской и холодный компресс на лоб, станет легче!» Я – человек добрый, душевный, почему бы не помочь ближнему, на небесах зачтется... А он, пупсик, аж застонал от удовольствия. «О, – говорит, – так только восточных султанов обхаживают их преданные одалиски!»

– Я прямо поражалась – кругом шум, гам, музыка, танцы, а он спит себе на диванчике и хоть бы что ему! Еще Жорж, знаете Жоржа, такой усатенький симпатяга, приказчиком в магазине колониальных товаров служит, так вот, Жорж этот князю Феликсу и говорит: «Ваше сиятельство, ножки извольте принять из прохода, не ровен час, кто-нибудь споткнется». Ну у Лешки Заплатина дома, известно, теснота, а мы все ж таки танцуем... А князь спит себе и не слышит. Жорж взял его ноги и положил на диван, прямо на валик. Мы все со смеху покатились, а князь даже и не проснулся. Так до самого утра и спал. Я уж под утро домой собралась, а князь все спит. Лешка его пикейным одеяльцем прикрыл и оставил на диване. Лучше бы, конечно, в спальню перевести было, но Заплатин сам хотел со своей дамой сердца в спальне уединиться, ну вы понимаете, амуры у них...

Следователь запротоколировал показания заплатинских гостей и позволил князю Рахманову вернуться в имение.

Оказавшись дома, Феликс, который уже окончательно свыкся с образом безутешного вдовца, заперся в своей спальне. Колычеву, как князь и обещал, пришлось самому заняться организацией похорон.

Неожиданно помощь в этом деле оказала Дмитрию княгиня, успевшая справиться с нервным потрясением. У нее был большой житейский опыт по части разнообразных похорон и, как оказалось, определенная деловая хватка.

Княгиня настаивала, что похороны незнакомой ей при жизни невестки должны пройти по первому разряду.

– Знаете, Митя, как бы то ни было, эта женщина была законной женой моего сына, и я не допущу, чтобы княгиню Рахманову кое-как забросали землей, словно простую бродяжку. Неужели вы хотите, чтобы о похоронах супруги Феликса судачила потом вся губерния? – спрашивала она у Колычева, который как раз хотел этого меньше, чем кто бы то ни было. – С расходами, голубчик мой, считаться не будем, но все должно быть достойно, даже более чем достойно, по-княжески. Гроб закажите самый лучший, какой только можно будет найти у здешних гробовщиков... И чтобы непременно были факельщики и наемные плакальщицы – наша семья невелика, но нельзя же допустить, чтобы за гробом бедной девочки шли только два-три человека. Я полагаю, лучше всего сделать так – в губернском городе, где мы получим тело Веры из следственного морга, закажем большое отпевание в соборе, потом тело несчастной со всеми возможными почестями следует перевезти сюда, здесь состоится еще одно, малое отпевание в местной церкви и похороны, а потом поминальный обед. Только ради Бога, не отправляйте гроб морем – это нехорошо, если покойную будет трясти на волнах. Пусть прямо из собора везут ее сюда на похоронном катафалке в сопровождении траурной процессии – я полагаю, на хороших лошадях часа за четыре, в крайности за пять, можно добраться сушей. Зато это будет гораздо пристойнее – такой печальный, увитый белыми цветами кортеж к месту последнего упокоения несчастной... Как вы полагаете, Митя? Советоваться с Феликсом я не рискую, у нею разошлись нервы, он совершенно сдал. Бедный мальчик, к нему тоже надо иметь жалость! По-хорошему, мне следовало бы предъявить ему ряд претензий, но ведь не в такую же горькую минуту! Материнское сердце – не камень.

Организация похорон, свалившаяся на плечи Дмитрия, при всей своей муторности была делом совершенно неизбежным. Хочешь не хочешь, а похороны молодой княгини следовало провести побыстрее. Поэтому Колычев метался между гробовщиками, цветочниками, служащими похоронных бюро и настоятелями губернского и уездного соборов, обговаривая все детали проводов покойной – отделку гроба, количество венков, надписи на лентах, состав похоронного оркестра, тексты некрологов в местных газетах и условия заупокойной службы... А все это было не так уж и просто.

Гробовщику, например, совершенно не понравилась идея Дмитрия хоронить покойную в белом гробу, и он с пеной у рта доказывал, что гроб следует обить вишневым или бордовым муаром и для богатства украсить золотыми кистями и позументом.

Похоронный оркестр, в составе которого было четыре слепых скрипача-еврея, наотрез отказывался отправляться в долгое многочасовое путешествие в другой город, провожая покойную в последний путь. Зрячий музыкант, отвечавший в оркестре за литавры и исполнявший заодно обязанности артельного старшины, очень долго спорил и торговался с Колычевым, с одной стороны, боясь упустить богатый княжеский заказ, а с другой – желая свести обязанности оркестрантов к минимуму.

– Ой, не морочьте мне голову! – возбужденно говорил музыкант Дмитрию. – Вы еще не слышали, как мы звучим! Это вам не так себе, это, скажу откровенно, просто для Венской оперы. Так вот представьте, что будет с этим звучанием, если господам музыкантам придется полдня трястись по степи! И как вы тогда посмотрите в глаза этим несчастным людям, которые все равно вас не увидят?

Батюшка из местной церкви усомнился, что брак покойной с князем был освящен церковью, и попросил предоставить ему венчальные документы, которых у Колычева, естественно, не было при себе.

Дмитрию казалось, что эта суета затянется бесконечно. Вернувшись в очередной раз из города в усадьбу за какой-то нужной бумагой, он столкнулся у ворот с Алексеем Заплатиным.

Алексей был, судя по всему, в прекрасном расположении духа и лучезарно улыбнулся Колычеву, что совсем не вязалось с общей траурной обстановкой, царившей в доме Рахмановых.

– Здравствуй, Дмитрий. Я смотрю, все-то ты в хлопотах, аки пчела...

– Это грустные хлопоты. Я занимаюсь похоронами Веры.

– Да, печально, печально. Такая трагедия... – Заплатин согнал улыбку с лица, но слова его звучали неискренне. – Я вот заехал нашему князю соболезнование выразить.

– Ты будешь на отпевании? – осторожно спросил Колычев, не зная, как Заплатин намерен себя вести в связи с гибелью Веры. Все-таки когда-то она была его невестой. Но появление на похоронах столь непредсказуемого в поступках субъекта, как Алексей Заплатин, было чревато скандалом. – Или придешь проститься прямо на кладбище?

– Да нет, знаешь ли. Я полагаю, это будет не совсем этично, пойдут пересуды, сплетни... Да и вообще, я враг всяческого формализма – какая разница, как и когда я попрощаюсь с этой женщиной? Буду ли демонстративно рыдать в церкви у ее гроба или приду в одиночестве как-нибудь вечерком посидеть у ее могилки и брошу цветок на свежий холмик? Это ведь касается только меня, согласен?

– Несомненно.

– Ну вот и ладно. Так что засим, как говорится, честь имею! До встречи, Колычев.

На похороны княгини Веры Заплатин, как и обещал, не пришел. Впрочем, за гробом, в некотором отдалении от княжеской семьи, шла такая густая толпа любопытствующих, что отдельные лица в ней рассмотреть было просто невозможно. Дмитрию на секунду показалось, что Алексей мелькнул за могучей спиной какого-то никому не известного военного, но может быть, это была всего лишь игра теней.

Однако через день после похорон Заплатин вновь вернулся в имение Рахмановых, угостился оставшимся от поминального стола коньяком и, пока Дмитрий, избегавший долгих бесед с ним, спустился к морю поплавать, успел увезти Феликса в город. Вернувшись в дом, Колычев уже не застал никого, кроме княгини, с трудом сдерживавшей слезы...

Вернулся князь наутро, со следами сильного похмелья, в измятой одежде, и приказал подать в столовую крепкого кофе. Там, в столовой, Колычев, спустившийся вниз к завтраку, и застал его.

Феликс, одиноко сидящий за столом, с отвращением разглядывал дымящуюся фарфоровую чашку.

– Доброе утро, Митя, – вяло пробормотал он. – По привычке попросил кофе, а пить, чувствую, не смогу. Лучше бы рассолу огуречного из бочки заказать, да как-то неловко...

– Послушай, я понимаю, ты перенес сильную травму, но пора уже взять себя в руки, – стараясь говорить рассудительно, начал Дмитрий. – Веру похоронили, и теперь нужно сосредоточиться на том, чтобы помочь следствию отыскать ее убийцу.

– Как ты любишь быть правильным, Митя, – медленно, словно сглотнув ком, ответил Феликс. – Правильные слова, правильные мысли, правильные поступки... Просто образец добродетели и пример для незрелого юношества! Впрочем, и мне не мешало бы тебя слушаться. Ведь знаю же, что ты плохого не посоветуешь, ходячий эталон нравственности.

– Феликс, что случилось? Я вижу, ты сам не свой и, боюсь, одним только похмельем твои проблемы не исчерпываются.

– Ты как всегда прав, друг мой. Проблемы гораздо серьезнее и, откровенно говоря, от огуречного рассола они далеки. Заплатин меня шантажирует.

– То есть?

– Да вот то и есть, что шантаж. Самый обыкновенный, так сказать, шантаж вульгарис. Он заявился ко мне за деньгами еще накануне похорон. Тогда речь не шла о шантаже, так, не могу ли, дескать, оказать неотложную денежную помощь его товарищу, находящемуся в стесненных обстоятельствах по причине гонения со стороны властей... Человеку нужно срочно перебраться за кордон, речь идет о жизни и смерти! Ну для Алешки подобная просьба дело обычное, я и помог без долгих разговоров. А вчера, представь, он приехал с новой просьбой, и сумма уже не чета прежней. Кругленькая, я бы сказал... На такие деньги весь цвет их пресловутой партии можно в Женеву вывезти и в лучших отелях разместить. Я и взвился.

«Дороговато, – говорю, – мне борьба с самодержавием обходится! Может, пусть кто другой на ваши революционные дела свою лепту подаст? Меня царь-батюшка, признаться, не так уж сильно раздражает, чтобы все состояние грохнуть на мелкие пакости царствующей особе!» А Заплатин губы сжал, колючими глазками меня сверлит и отвечает: «Феликс, а ты не боишься, что мои друзья переменят свои показания? Это дело очень обыкновенное. Останешься без алиби, вот тогда и подсчитаешь, что тебе дороже всего обошлось. Жадин, знаешь ли, никто не любит, и дружеские услуги им оказывать неохота».

– И чем же кончилось дело?

– Чем? Отправились мы с Заплатиным в город, в банк, снимать деньги с моего счета. Кассиры пришли в ужас от величины суммы, у них, в их жалком уездном отделении банка, не нашлось столько наличности. Выдали мне три тысячи рублей (на которые сразу же наложил лапу Заплатин), а остальное обещали заказать в губернском отделении и привезти завтра с хорошей охраной. Вот так, Митя. Попался я в капкан. Теперь, боюсь, Алексей обдерет меня как липку. И что мне делать, скажи, мой вечно правильный друг, что?

– Конечно, мне следовало бы осыпать тебя упреками и напомнить, что я предупреждал о последствиях... Но из чувства милосердия не буду. Упреками все равно не поможешь! Давай думать, как вывернуться из новой беды.

– Да что тут можно придумать?

– Ну, прежде всего, можно было бы предупредить о факте шантажа твоего следователя. Уверен, что он принял бы меры к аресту Заплатина, причем в момент передачи денег, так сказать, с поличным... Но при этом откроются нежелательные секреты.

– В том-то все и дело, что откроются! Поэтому Алексей так уверен в собственной безнаказанности и ведет себя до предела нагло. О, как же я все запутал! Выхода нет.

– Успокойся, выход есть всегда, – Дмитрий ненадолго задумался. – Поступим следующим образом: дай телеграмму в банк с просьбой отменить твое распоряжение о доставке денег и попроси, чтобы на телеграфе тебе заверили копию отправленной тобой телеграммы. Потом я сниму у тебя показания о факте шантажа со стороны Заплатина, я все-таки тоже судебный следователь, хоть и из другой губернии, но лицо не совсем уж частное. Мы заклеим листы с показаниями в конверт, опечатаем вместе с копией телеграммы и передадим нотариусу. Кстати, ты взял с Заплатина расписку о получении от тебя трех тысяч?

– Нет.

– Феликс, ты ведь юрист, а ведешь себя как гимназист седьмого класса. Надеюсь, у тебя не хватило ума подписать вексель или долговую расписку на недоданную Заплатину сумму?

– Он поверил мне на слово.

– Еще один юрист! Правда, этот Заплатин, в отличие от тебя, так и не доучился. Ну что ж, то, что ты не дал никаких письменных обязательств – плюс, хотя отсутствие подтверждений о получении Заплатиным денег – большой минус...

– Плюс, минус – я вообще плохо понимаю, о чем ты говоришь!

– Друг мой, мы должны принять какие-то меры для твоей защиты. В случае нежелательного поворота событий эти бумаги у нотариуса, датированные сегодняшним числом, подтвердят факт шантажа. Хотя подтверждение одностороннее, заплатинской расписки, увы, нет, и хороший адвокат, если дело дойдет до суда, будет настаивать, что обвинение сфабриковано. Но на этапе предварительного дознания следователь, надеюсь, поверит, что тебя шантажировали, так как показания о шантаже, пусть неофициальные, были оставлены у нотариуса задолго до того, как вопрос об этом, не дай Бог, станет фигурировать в следственном деле.

– Вот судейский крючок! Ладно, Митя, я положусь на твое слово, хотя так и не понял, в чем соль интриги. Я ведь все равно не хотел говорить об этом следователю.

– Не исключай, что ему это станет известно без тебя. И мы пока не можем предположить, каким образом будут развиваться события. Нужно подстраховаться на любой случай. Кстати, если ты не возражаешь, копию твоих показаний я бы хотел оставить у себя.

– Зачем?

– Полагаю, мне нужно заняться приватным расследованием дела об убийстве твоей жены и всего, что с ним связано. Моя интуиция подает тревожные сигналы, а я привык ей доверять. Жаль, что мне не довелось самому осмотреть место преступления, да и со следственным протоколом меня никто не захочет ознакомить. Это сильно осложняет дело. Но беседовать с людьми и строить на основе полученной информации собственные логические заключения мне ведь нельзя запретить?

– А что, деньги Заплатину мне так и не отдавать? – спросил вконец запутавшийся Феликс.

– Так и не отдавать. Иначе какой был бы смысл отменять собственное распоряжение о доставке крупной суммы в банк? Не поощряй чужую алчность, иначе попадешь в полную зависимость от нечистоплотного человека.

– Так что же мне делать, Митя?

– Выжидать. Пока ничего другого не остается.

Глава 11

Канцелярские и письменные принадлежности Феликс предпочитал заказывать по каталогу фирмы «Мюр и Мерилиз» из Москвы. То, что продавалось в здешних лавочках, не устраивало князя своим качеством.

Проинвентаризировав княжеские запасы писчебумажных товаров, Дмитрий выбрал плотную папку из свиной кожи с двойными завязками и специальным золотым тиснением, изображающим герб рода князей Рахмановых – в такой папке удобно не только хранить, но и перевозить документы с места на место, если возникнет в этом нужда. В папку он вложил копию рассказа Феликса о шантаже – первый документ его частного следствия. Папка, содержащая всего несколько листков почтовой бумаги, казалась пустой.

«Ничего, – сказал сам себе Колычев, – Бог даст, мне удастся раскопать кое-что важное, и эта папка еще потолстеет. Здешний судебный следователь, будь он хоть самым толковым юристом, все же может упустить мелкие детали. А если дело примет плохой оборот, каждая мелочь окажется принципиально важной. Для начала следовало бы найти проводника поезда, в котором ехалa Вера. Не может быть, чтобы он ничего не заметил. Да и с попутчиками не мешает побеседовать. Всех, конечно, не разыскать, но хотя бы кого-то... Жандарм говорил, что на станции из поезда вышли жена земского начальника, вернувшаяся с детьми из имения, тетка местного телеграфиста, купец... как же его... Ованесов, кажется. Да, купец Ованесов с приказчиком и рыбаки из артели... Ну рыбаки ехали третьим классом, и в нашем деле они не свидетели. Тетка телеграфиста, скорее всего, путешествовала во втором, как и купец с приказчиком... Хотя насчет купца нужно еще уточнить, может быть, задал шику и поехал в первом классе. А жена земского начальника наверняка ехала в первом, где-то рядом с Верой. Вот к кому необходимо нанести визит в первую очередь».

В середине дня Колычев и Рахманов отправились в город. Нотариус был страшно заинтригован, принимая на хранение от князя запечатанный конверт с неким загадочным документом, но все же любезно начертал на нем собственной рукой дату, когда документ поступил в его контору, и поставил подпись.

На телеграфе тоже никак не могли понять, зачем нужно отправлять телеграмму с распоряжениями в банк, который находится на соседней улице, – проще туда зайти и распорядиться на месте. Когда же оказалось, что князю требуется еще и заверенная копия его телеграммы, телеграфист решил, что эта какая-то необъяснимая барская причуда, и безропотно выполнил все просьбы князя.

Визит в дом земского начальника Колычев решил перенести на завтра – для такого сложного дела, как получение неофициальных свидетельских показаний, ему нужен был настрой и кураж.

– Как ты думаешь, Митя, мне следует зайти к Заплатину и сказать, чтобы он не рассчитывал больше ни на какие деньги? – осторожно спросил Феликс, когда они покончили с делами.

– Полагаю, это лишнее. Сделаем ему сюрприз.

– А если он сам заявится ко мне в имение?

– Вышлешь к нему лакея со словами: «Его сиятельство сегодня не принимают». Заплатину услышать такое будет особенно горько, и мы укрепим его революционный дух.

– Все тебе шуточки! А мне вот как-то не по себе...

В усадьбе князя Рахманова поджидал судебный следователь. Они сразу же уединились в кабинете Феликса и долго разговаривали за закрытой дверью. Княгиня волновалась, комкала в пальцах платочек, мерила шагами террасу, расхаживая из угла в угол, и все время спрашивала Колычева:

– Как вы полагаете, Митя, удобно ли пригласить следователя к обеду? Все-таки человек с дороги... Но, с другой стороны, как он воспримет мое приглашение? А вдруг откажется? Но тогда ему придется обедать в каком-нибудь здешнем трактире... Я не могу не накормить гостя, с чем бы он ни пришел. Как вы думаете, о чем они так долго беседуют?

От обеда следователь не отказался и был за столом весьма любезен, если не сказать – мил, развлекая княгиню различными интересными историями из собственной следственной практики. Но Феликс сидел мрачнее тучи и сразу же после обеда ушел к себе.

Колычев вызвался проводить следователя в город на пристань в княжеском экипаже. Дорогой разговор, естественно, коснулся расследования убийства княгини Веры.

– Вам удалось опросить проводника и попутчиков покойной княгини? – поинтересовался Дмитрий.

– Разумеется, с этого пришлось начинать. Но, увы, никаких особо дельных сведений никто из них не предоставил. Проводник сказал, что ночь была спокойной и только под утро к нему подходила горничная одной из пассажирок попросить стакан воды для своей барыни. Это, я полагаю, отношения к делу не имеет. Интереснее другое – кое-кто из пассажиров утверждает, что неизвестный человек стучался в двери их купе и при этом спрашивал: «Вера, ты здесь?»

– Голос был мужской или женский?

– Естественно, мужской, – ответил следователь.

Колычев с трудом удержал на языке вопрос: «Почему – естественно?» и продолжал слушать.

– Некто явно искал княгиню, – продолжал следователь. – Некто, достаточно близкий, чтобы называть княгиню по имени и на «ты». Некто, кто знал, что она едет в этом поезде, но не знал номер ее места. Одна из пассажирок, возмущенная подобной бесцеремонностью, встала с постели, выглянула из купе и увидела удаляющегося по вагонному коридору мужчину.

– И эта дама сможет его опознать?

– Увы, освещение в коридоре по ночному времени было скудным, да и видела она этого человека только со спины, не гнаться же было за ним. Единственное, что ей запомнилось – светлая легкая шляпа фасона «панама».

– Не густо, – вздохнул Дмитрий, про себя подумав: «Наверняка, эта въедливая дама и есть супруга земского начальника».

– Можно предположить, что кто-либо из петербургских знакомых княгини, узнав о ее отъезде в южное имение мужа, отправился тем же поездом и искал ее для разговора или объяснения. Только непонятно, почему нужно было тянуть с этим разговором чуть ли не до прибытия поезда на конечную станцию – по дороге из Петербурга вполне можно было успеть разыскать княгиню и побеседовать с ней. Однако эту версию надлежит проверить, и я, ваш покорный слуга, отправляюсь через пару дней в столицу проверять петербургские связи покойной княгини. Что ж, служебная поездка в Петербург – не самое плохое, что может случиться в ходе расследования.

Вернувшись в усадьбу, Колычев кинулся к столу и записал по свежей памяти разговор со следователем, прибавив еще пару листов в свою папку с «делом».

«Господи, кому довелось побывать судейским чиновником, тот чиновником и помрет, – подумал он. – Даже приехав к морю отдохнуть и подлечиться после ранения, я ухитрился заняться дознанием по уголовному делу. Неужели иной формы проведения досуга для судейских сухарей не бывает?»

Спустившись в сад, Колычев нашел там Феликса, сидевшего в одиночестве в открытой беседке. Ладонью он поглаживал свое раненое предплечье. Неподвижный взгляд молодого князя был устремлен куда-то в далекую морскую синеву, но казалось, что Феликс ничего не видит, погрузившись в свои мрачные думы. Дмитрий присел рядом с ним. Рахманов по-прежнему молчал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.