Элизабет Адлер
Наследницы

Моей матери.

Как всегда, с любовью

ЧАСТЬ I

Глава 1

Все началось одним холодным январским днем в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Лорд Маунтджой сидел в вагоне первого класса экспресса Бат – Лондон, держа перед лицом «Таймс», раскрытую в разделе бизнеса. Он не читал ее; она служила ему прикрытием от сидевшего как на иголках попутчика. Лорд Маунтджой возвращался в Лондон после уик-энда, проведенного за городом.

Уильям Эдвард Маунтджой был десятым графом Маунтджой и человеком очень богатым – хозяином огромных владений, вид на которые открывался из окон его величественного дома в Маунтджой-Парке в Уилтшире. К тому же он владел замком в Шотландии и огромным домом на Керзон-стрит в Мейфэре. Уильям Эдвард Маунтджой отмечал свое семидесятилетие. Один.

«Дело в том, – мрачно размышлял он, поглядывая на других пассажиров поверх газеты, – что все они моложе меня. Каждому из них не больше сорока». Маунтджою вспомнилось то время, когда он был зеленым восемнадцатилетним юнцом, чертовски похотливым. Он только окончил колледж в Итоне, и жизнь простиралась перед ним еще не раскатанной красной дорожкой. Тогда сорок казалось вечностью, а семьдесят терялись в туманной дымке нереальности. В восемнадцать такого понятия, как старость, не существует.

Нельзя сказать, чтобы он сейчас себя плохо чувствовал; просто из-за подагры чуть сильнее, чем ему хотелось бы, опирался на коричневую трость с серебряным набалдашником, да ухудшившееся зрение мешало метко стрелять в куропаток во время охоты в Шотландии. А были времена, когда лорд Маунтджой не отказывал себе в хорошей еде и вине, да и до бренди был весьма охоч. Однако он никогда не переходил границ и не пил слишком много. Джентльмену это непозволительно.

К тому же сейчас была и другая проблема – одиночество.

Круглые зеленые холмы Уилтшира с пунктирными линиями коров и лошадей – ибо это было лошадиное графство с множеством прекрасных скаковых кругов для их объездки – проплывали за окном, но Маунтджой не замечал их. Прикрывшись газетой, как щитом, он изучал свое отражение в окне вагона. Перед ним сидел высокий седовласый мужчина, с розовым от постоянного бритья лицом, с маленькими серыми усиками и нависшими бровями над выцветшими голубыми глазами. Его темно-синее пальто, аккуратно сложенное, лежало на верхней полке вместе с черным котелком и туго свернутым черным зонтиком.

«Да, – подумал Маунтджой с некоторой долей смущения, – английский джентльмен до мозга костей».

Уильям Маунтджой унаследовал свой титул в результате цепи печальных обстоятельств. Его старший брат погиб в железнодорожной катастрофе, а второй брат, Джордж, был лишен их отцом наследства за распутный образ жизни.

В то время Уильяму Маунтджою было тридцать пять лет, и он ясно видел свою цель в жизни.

Женившись на следующий год на Пенелопе Латимер, он стал делать то, что от него ждали: пытался зачать наследника. К сожалению, из этого ничего не получилось.

В этом не могло быть его вины, уговаривал Уильям сам себя, разглядывая свое голое тело в высоком овальном зеркале на подвижной раме, стоявшем в ванной комнате его особняка на Корзон-стрит. Он был еще в самом начале своей жизни, и он это видел. С прямой спиной, слегка округленной от талии, мускулистыми грудью и руками, сильными ногами и хорошо функционирующим сексуальным инструментом. Нет, отсутствие сына и наследника было определенно не его виной. Вся вина, должно быть, лежит на его жене.

Он отослал жену к лучшим гинекологам Лондона, которые подвергли бедняжку тяжелейшему испытанию, заставив отвечать на смущавшие ее вопросы и пройти через унизительные анализы. Их заключение гласило: жена абсолютно здорова и вполне может зачать ребенка.

Уильям до сих пор помнил, как он сидел в приемной врача на Харли-стрит, слушая, что тот ему говорит:

– Причина должна находиться в вас, лорд Маунтджой. Возможно, я смогу порекомендовать вам своего коллегу, специалиста по таким вопросам. Вполне вероятно, что он сможет помочь вам.

Конечно же, он не пошел ни к какому коллеге. Он никак не мог признать, что не способен стать отцом.

– Глупости, – резко сказал он Пенелопе. – Наверняка этот парень ошибся. Ты знаешь, что у меня нет затруднений... в нашей интимной жизни. – Уильям постарался сказать это как можно деликатнее, но все равно Пенелопа покраснела.

Она была маленькой пухленькой женщиной с постоянно обеспокоенным лицом, всегда боявшейся расстроить его.

– Конечно, он ошибся, дорогой, – согласилась жена, принимая на себя вину. – Мне ужасно жаль. – Она храбро посмотрела Уильяму в глаза и добавила: – Я вполне пойму тебя, если ты подашь на развод. Я знаю, что для тебя очень важно иметь наследника.

Какое-то время он носился с идеей снова обрести свободу, но он знал о невозможности иметь сына. Нет, решил он. Он останется женатым на Пенелопе. Он должен попытаться еще раз. Возможно, бедная женщина вскоре забеременеет, и он сможет с облегчением вздохнуть, оттого что выполнил свой долг.

Пенелопа так и не забеременела, но он свел ее в могилу. Увы, такова участь покорной жены, муж которой постоянно отсутствует и подвергает ее тяжелым испытаниям. Она умерла от сердечного приступа, сидя на своем любимом месте у окна и глядя на великолепное искусственное озеро, вырытое в тысяча семьсот шестидесятом году при реконструкции Маунтджой-Парка. В это время Уильям был в Монте-Карло. Конечно же, он сразу сел на поезд до Парижа, а затем через Кале приехал в Лондон.

Пенелопа была похоронена в фамильном склепе рядом с отцом, матерью, братом Уильяма и всеми предшествующими поколениями клана. Он заказал великолепный надгробный памятник белого мрамора из Каррара, и спустя месяц по специальному разрешению их величеств короля Георга и королевы Марии в королевской часовне Виндзора состоялась поминальная служба. Уильям не переставал удивляться тому количеству друзей и знакомых, которые пришли помянуть Пенелопу. Он всегда считал ее маленькой серой мышкой, но она управляла его домами, была хозяйкой бесконечных загородных приемов, неизменно посещала все обеды, балы и приемы, которые сопутствовали жизни человека с таким положением в обществе, какое было у рода Маунтджой.

Она была нежной, бескорыстной, и, как это ни печально, ей надо было умереть, чтобы друзья вспомнили, какой она была изумительной хозяйкой и доброй женщиной, всегда готовой выслушать их. Они сказали Уильяму, что им будет не хватать ее, и ему тоже ее не хватало. Он даже не предполагал, что такое возможно. Пенелопа, готовая услужить, всегда была рядом с ним, а сейчас, когда ее не стало, он чувствовал себя растерянным.

Облегчение пришло спустя несколько месяцев, когда четвертого августа тысяча девятьсот четырнадцатого года разразилась война и Маунтджой с головой ушел в работу в военном министерстве. Он закрыл большой лондонский дом, спрятав большую часть своих сокровищ – картины Гойи, Гейнсборо, Ватто и Вермеера, серебро и инкрустированные драгоценными камнями предметы, которые дарили на протяжении веков и которые стали частью состояния рода Маунтджой, – в потайных местах за городом. Он быстро привык к трудностям и лишениям военного времени, проводя долгие часы в своем кабинете и отсыпаясь в клубе, где он мрачно обсуждал с его членами битвы при Вердене, Сомме и Ютландское сражение. И наконец, он вместе со всеми радовался, когда в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года главные силы добились прекращения военных действий.

Число погибших с обеих сторон составило восемь с половиной миллионов. Молодое поколение Британии почти полностью погибло.

Жизнь постепенно восстанавливалась, но Уильяму не удавалось найти женщину, которая понимала бы его так, как Пенелопа. А сейчас ему было семьдесят – для женитьбы слишком поздно.

Лондонский экспресс, пуская дым, въехал на Паддингтонский вокзал; тормоза заскрипели, вагоны дернулись, и поезд остановился. Лорд Маунтджой сложил «Таймс», надел пальто и котелок, небрежно кивнул своим попутчикам и спустился на платформу.

Бриджес, шофер, ожидал его рядом с серебристым «роллс-ройсом». На дверцах машины были выгравированы герб рода Маунтджой и их начальная буква «М». Интерьер машины был выполнен из прекрасной кожи; на каждом окне были встроены серебряные вазочки с темно-красной розой в каждой; в баре красного дерева стояли хрустальные стаканы.

– Доброе утро, милорд, – приветствовал Маунтджоя шофер, открывая дверцу машины. – Домой, сэр?

Уильям вздохнул и ответил угрюмо:

– Думаю, что да.

Он не переставал думать, как провести этот день, хотя отлично знал, что семидесятый день его рождения будет похож на все другие. Он придет домой на Керзон-стрит, снова примет ванну, так как был человеком очень привередливым и считал, что даже в вагоне первого класса каждый пассажир подвержен грязи и копоти. Затем он переоденется и пойдет в свой клуб, где пропустит стаканчик превосходного темного эля, который презирали его клубные приятели, но к которому с годами он так привык. Он осмотрится, чтобы увидеть, кто присутствует, и, возможно, найдет кого-нибудь из близких друзей, с которыми можно посидеть за ленчем, вспоминая минувшие дни за бутылкой кларета и картофельной запеканкой с мясом, любимой им с детства.

А после пойдет прогуляться по Сент-Джеймсскому парку, пройдет по Пэлл-Мэлл, весело размахивая своим сложенным зонтиком, поглазеет на гвардейцев у дворца, завидуя их юности, затем вернется домой, немного вздремнет за отсутствием дел получше, а потом посмотрит, какие приглашения ему прислали на вечер.

Небо было затянуто тучами, а ветер стал холоднее, когда Уильям Маунтджой поднялся по лестнице своего великолепного дома. Дворецкий уже ожидал его. Распахнув дверь, он почтительно отступил.

– Добрый день, милорд, – сказал он.

– Добрый, Джонсон, – ответил Уильям, протягивая ему зонтик, котелок и пальто.

– Домоправительница приказала зажечь камин в библиотеке, сэр, – сообщил Джонсон. – Она подумала, что там немного холодно, а вам, возможно, захочется выпить там стаканчик хереса.

– Никакого хереса, Джонсон, спасибо, – ответил Уильям, направляясь в библиотеку и закрывая за собой дверь.

Он устало опустился в большое кресло, обтянутое зеленой кожей, положил ноги на бронзовую каминную решетку и оглядел комнату. Полки, сделанные из лучшего бразильского розового дерева, возвышались до самого потолка, поблескивая корешками кожаных переплетов. Бесценная коллекция миниатюр слоновой кости была расставлена вдоль одной стены, соседствуя с портретами собак, живших в разные годы в семье Маунтджой: джекрасселы, лабрадоры, ретриверы, померанские шпицы и пекинесы. Все они были любимцами в семье. На маленьких столиках были расставлены фотографии и разные безделушки; китайские фонарики из шелка голубых и белых цветов с переливами красного удивительно сочетались с бархатными драпировками цвета лесной зелени и ковром в красно-зеленую клетку.

Из всех комнат в доме библиотека была у Уильяма самой любимой; он проводил там счастливые часы своей жизни, читая газеты или подремывая после обеда над раскрытой книгой. Но сегодня все было по-другому.

Маунтджой поднялся и стал взад-вперед ходить по комнате, уставившись на зелено-красные клетки ковра. Война истребила всю его семью, убив обоих кузенов первого колена, затем второго и третьего, пока совсем никого не осталось. Даже каких-нибудь отдаленных родственников. За исключением, может быть, «паршивых овец», ублюдков Джорджа Маунтджоя, предположительно разбросанных по всей Европе и Америке.

– Я одинокий человек, – громко произнес Уильям. – Мои друзья умирают. У меня нет сына, который бы унаследовал все это. Эту красоту, эти традиции. Это имя. Когда я умру, все исчезнет. Маунтджой-Парк будет продан, чтобы покрыть расходы на похороны. Замок запустеет и постепенно разрушится. Этот дом будет снесен, чтобы уступить место какому-нибудь отелю или универсальному магазину.

Маунтджой подошел к массивному, обтянутому кожей письменному столу и, открыв центральный ящик, вынул оттуда какие-то бумаги и стал их просматривать, усевшись за стол. Затем он поднял телефонную трубку и набрал номер своего солиситора в «Линкольнз инн». Поговорив коротко со своим человеком, Маунтджои приказал ему немедленно перезвонить, как только тот что-нибудь узнает.

Заложив руки за спину, Уильям снова стал ходить по ковру, нервно подергивая большими пальцами рук. Время от времени он подходил к столу, смотрел на телефон, но тот не звонил.

– Будь ты проклят, – сердито проворчал лорд Маунтджой, снова опускаясь в кресло и кладя ноги на каминную решетку. В этот момент телефон пронзительно зазвонил, и Уильям вскочил.

– Маунтджой, – отрывисто бросил он в трубку. Затем взял карандаш, записал номер телефона, поблагодарил солиситора и повесил трубку.

С минуту он в задумчивости смотрел на записанный номер: возможно, это решение всех его проблем. Глубоко вздохнув, Маунтджой набрал номер офиса «Суэйн и Маршалл. Частные детективы» на Стрэнде.

Джером Суэйн подпрыгнул на месте, когда услышал, кто ему звонит.

– Я немедленно выезжаю, ваша светлость, – произнес он, поспешно застегивая пиджак.

К тому времени как детектив добрался до него, Уильям уже точно знал, чего хочет.

– Я хочу, Суэйн, чтобы вы разыскали мне кого-нибудь из Маунтджоев. Я хочу, чтобы вы поискали отпрысков Джорджа Маунтджоя в Италии, Франции и Соединенных Штатах Америки.

Суэйн от удивления присвистнул. Это был высокий худощавый человек с тоненькими черными усиками, редеющими черными волосами и с плоскостопием бывшего полицейского. Лорд Маунтджой пристально посмотрел на него, и Суэйн смущенно кашлянул.

– Похоже, что здесь масса работы, – заметил он осторожно.

– Могу заверить вас, что она будет хорошо оплачена, Суэйн. К тому же вы получите существенную надбавку, скажем, двадцать процентов от вашего гонорара, в случае успешного завершения дела. – Лорд Маунтджои протянул детективу папку с бумагами. – Здесь вся информация, которой я располагаю. Как вы сами увидите, Джордж Маунтджой оставил за собой след в Париже и Флоренции. Его лишили наследства и отправили на старое ранчо Маунтджой близ Сан-Антонио, штат Техас. Никто не знает, что с ним там случилось. Он никогда не давал о себе знать.

Лорд Маунтджой протянул Суэйну чек на предъявителя в банке «Куттс».

– Здесь ваш гонорар за месяц плюс предстоящие расходы. Кстати, Суэйн, когда вы их найдете, то можете намекнуть, что, возможно, они унаследуют что-то для собственной выгоды. – Уильям улыбнулся, подумав при этом, какой он умный и что его предложение послужит для них соблазном раскрыть свои секреты. – В конце месяца вы должны доложить мне, как продвигаются у вас дела. Вам ясно?

– Да, сэр. – Суэйн поспешно вскочил на ноги и зажал в руке чек. – Вы можете положиться на меня, сэр. Если они еще там, Суэйн найдет их для вас. Я это гарантирую.

Когда дверь за Суэйном закрылась, Уильям улыбнулся, явно довольный собой.

– Это мне подарок на день рождения, – сказал он, в предвкушении потирая руки. – Пожалуй, я открою бутылочку «Крага» 1925 года, чтобы отпраздновать это событие.

Вошел дворецкий с серебряным подносом. Он открыл бутылку, не расплескав ни капли, и опытной рукой налил вино в тяжелый хрустальный стакан ручной работы.

– Что-нибудь еще, сэр? – с почтительным видом спросил он.

– Спасибо, Джонсон, больше ничего. – Уильям поднял стакан в молчаливом тосте.

– Тогда разрешите пожелать вам счастливого семидесятилетия, милорд. И долгих лет жизни, – сказал Джонсон.

Уильям разразился громким смехом.

– Спасибо, Джонсон. Спасибо тебе за добрые пожелания.

Маунтджой залпом выпил шампанское, продолжая улыбаться при мысли о «сыне и наследнике», которого Суэйн найдет для него. Внезапно будущее предстало перед ним в розовом свете. Возможно, семьдесят лет не такой уж плохой возраст.

Глава 2

Джером Суэйн никогда не был особенно близок с главным инспектором Скотленд-Ярда, но, прежде чем уйти на пенсию, он целых десять лет проработал детективом. У него были свои контакты с французской и итальянской полицией, и, получив информацию от лорда Маунтджоя, он знал, с чего начинать.

Открыв дверь своего пыльного офиса на Стрэнде и включив свет, Суэйн огляделся. Все было так же, как и час назад, когда он уходил. Детектив опустился на шаткое резное деревянное кресло, вытащил из кармана рубашки мятую пачку сигарет, сунул в рот сигарету и прикурил. Вдохнув в себя дым, Суэйн закашлялся.

– Начнем сначала, Суэйн, – сказал он сам себе, поднимая трубку телефона, и заказал разговор со своим старым другом Энрико Бастиани из римской полиции. Ожидая соединения, Суэйн стал изучать информацию, представленную ему лордом Маунтджоем.

По-видимому, Джордж Альберт Артур Маунтджой был молодым человеком в чине лейтенанта гвардии, когда унаследовал большую сумму денег от своей любящей тети Агаты. Не помня себя от радости, он оставил военную карьеру и немедленно отправился в Париж, чтобы жить так, как ему хочется.

Судя по фотографии, Джордж был высоким блондином с красивым лицом, большим любителем женщин и красивой жизни. Он как ураган пронесся по Европе, оставив за собой разбитые женские сердца, разгневанных родителей обольщенных им милашек и, по всей вероятности, парочку ребятишек. Вскоре отец лишил его наследства и отправил в Техас.

Два имени фигурировало в досье, которое отец Джорджа собрал на своего сына. Одно из них принадлежало итальянской женщине – Адриане Фиоралди. Второй была француженка по имени Мари-Франс д'Аранвиль. По Техасу не было никакой информации, так как никто ничего не слышал о Джордже Маунтджое с тех пор, как он туда уехал.

Зазвонил телефон, и Суэйн поспешно схватил трубку.

– Энрико, старина! – прокричал он, так как не доверял телефонам. – Это Джером Суэйн, твой старый коллега по Скотленд-Ярду. Да, да, у меня все хорошо, а у тебя? Я озадачу тебя, Энрико. У меня дело, с которым можешь справиться только ты, потому что женщина родом с твоей родины, Флоренции.

Суэйн рассказал Энрико историю лорда Маунтджоя и о его поисках незаконных отпрысков брата.

– Девушка, с которой у него предположительно была любовная связь, носит имя Адриана Фиоралди, – добавил детектив.

– Фиоралди – очень уважаемое имя в Тоскане, – ответил Энрико, явно недоумевая. – Сомневаюсь, чтобы девушка из такой семьи могла оступиться.

– Женщины – странные и загадочные существа, – мрачно заметил Суэйн. – Никогда не знаешь, чего от них ожидать. – Он вздохнул, как человек мира, хотя его собственная жизнь, связанная с любовью, ограничивалась спаниелем и его тридцатилетней женой – именно в таком порядке. – Вверяю это дело в твои надежные руки, Энрико, – продолжил Суэйн. – Арриведерчи, – добавил он, чувствуя себя космополитом, и повесил трубку на рычаг. Затем положил свои большие ноги в начищенных черных ботинках на письменный стол и вытряхнул последнюю сигарету из мятой пачки. Откинувшись в кресле, он затянулся, выпустил дым из ноздрей, закашлялся и с удовлетворенной улыбкой стал оглядывать свой маленький офис.

С того места, где сидел Суэйн, была видна дверь с выгравированной дощечкой «Суэйн и Маршалл. Частные детективы». Он решил, что два имени – это более солидно, чем одно. «Я поступил правильно», – думал Суэйн с удовлетворением. Все эти красивые женщины, обманывающие своих красивых мужей, и все эти богатые мужчины, обманывающие своих глупых жен. Все эти тайные отельные любовные свидания, подстроенные для того, чтобы получить развод, где лорд такой-то и такой-то был застукан в постели с шлюхой, которая определенно не была его женой. Его бизнес держался на высшем классе, но еще никогда у него не было такого выгодного дела, как в случае с Маунтджоем.

Ответ Бастиани пришел через несколько дней. «След ребенка Фиоралди-Маунтджоя ведет в Англию. Пожалуйста, позвони, чтобы обсудить», – говорилось в телеграмме.

Суэйн с трудом верил в свою удачу. Он снял трубку, вызвал телефонистку и попросил соединить его с Римом. Ему продолжало везти: его соединили через пятнадцать минут.

– Трудную же задачу ты мне задал, – пожаловался Энрико Бастиани, но в его голосе чувствовалось нескрываемое удовольствие. – Старые слуги семьи пока живы, – продолжил он, – хотя почти все члены семьи давно умерли, включая и Адриану. Но все слуги наотрез отказались говорить, даже за деньги, хотя, как ты знаешь, мои соотечественники за лиры продадут даже собственную мать. Адриана была замужем за Паоло Торлони, человеком богатым, имевшим обширные владения на Венето. У них была грандиозная свадьба, и о ней писали во всех газетах. Интересно вот что: газеты писали, что свадьба была отложена на год «из-за болезни невесты». Истинная природа этой болезни не упоминалась, но мы-то с тобой можем легко догадаться, на что она жаловалась. Потерпев неудачу в поместье Фиоралди, я решил поехать в Торлони, поместье мужа Адрианы, где она жила после замужества. Мне повезло, и я нашел старуху, которая была личной служанкой Адрианы. Она рассказала мне, что та была чудесной женщиной с мягким характером; единственное, что омрачало ее жизнь, – отсутствие детей. Служанка находила странным, что Адриана скрывала тайну от своего мужа. Тайну, которую она случайно открыла. В ее столике был потайной ящик. Служанка обнаружила его, когда вытирала пыль. Она случайно нажала на какую-то кнопку, и ящик выдвинулся. Внутри его была серебряная шкатулка, а в ней локон нежных волос. Это были волосы ребенка, Суэйн.

– Ребенка Маунтджоя, – выдохнул Суэйн.

– Совершенно верно. И это было не единственным предметом в ящике. Там были еще счета денежных переводов. Деньги переводили за границу постоянно. Вплоть до того года, когда Адриана умерла.

– Персоне, воспитывающей ее ребенка, – быстро добавил Суэйн.

– Миссис Джинни Суинберн, в Суинберн-Мэнор, Йоркшир, – торжественно закончил Бастиани. – Все документы у меня в руках. Служанка забрала их после смерти своей хозяйки, опасаясь, что тайна Адрианы, какой бы она ни была, станет известна другим людям.

«Я не дура, синьор, – сказала мне старуха. – У меня самой есть дети, а сейчас и внуки. Каждой матери известно, как выглядят первые волосы ее ребенка. Разве я сама не вставляла их в стеклянные рамочки, чтобы всегда помнить? Я любила сеньору Адриану; она относилась ко мне как к подруге. Но она давно мертва, а сейчас в Италии трудные времена, и деньги, которые вы мне предлагаете, как нельзя кстати. Вы сказали, что у вас хорошие новости для ее потомков, и я вам верю. Я желаю только добра для моей умершей Адрианы». Здесь старуха перекрестилась и поцеловала четки, которые перебирала.

– Ты превзошел себя, старина! – радостно воскликнул Суэйн. – Я знал, что могу положиться на тебя. Маунтджой хорошо заплатит за эту информацию.

– Дай мне знать, что будет дальше, дружище, – добавил напоследок Бастиани.

– Если ребенок там, Суэйн найдет его, – ответил Суэйн, надевая шляпу. – Поверь мне.

Суэйн не терял времени. Он быстро приехал домой, приласкал коричнево-белого ушастого спаниеля, с восторгом встретившего его, отрывисто поздоровался с женой и попросил ее уложить в сумку чистое белье и свежую рубашку с жестко накрахмаленным воротником, как он любил. После обеда, состоящего из его любимого стейка и пирога с почками, он выпил чаю, взял сумку и направился к двери, чтобы отправиться на вокзал Кингз-Кросс к ночному поезду до Лидса.

У двери он в нерешительности остановился. Повернувшись, он взглянул на спаниеля. Пес смотрел на него упрекающим взглядом покинутой супруги.

– Эр, я думаю, что мне лучше взять его с собой, – сказал Суэйн, обращаясь к жене. – Пусть погуляет на свежем воздухе.

Жена, отвернувшись, фыркнула, что означало – надо же быть таким дураком, чтобы таскать за собой собаку. Суэйн быстро надел на спаниеля ошейник и открыл дверь.

– Тогда арриведерчи. Появлюсь, когда ты соскучишься, – весело заявил он.

Жена снова фыркнула, и Суэйн захлопнул дверь. Что еще можно ожидать от нее?

Суэйн сидел выпрямившись, не ведая сна, в вагоне третьего класса, покачиваясь вместе с поездом, который останавливался на каждой станции, продираясь сквозь ночь, пока наконец не добрался до закопченного, серого, как гранит, города Лидса.

Подавив зевок, разбудил собаку, которая, проглотив бутерброд с беконом на одной из станций, мирно спала всю оставшуюся часть пути. Она выпрыгнула из вагона, таща за собой Суэйна вдоль платформы, пока не нашла подходящего места справить нужду, затем села и в ожидании посмотрела на хозяина.

– Когда отходит поезд на Харроугейт? – спросил Суэйн у проходившего мимо носильщика.

– Через две минуты с четвертой платформы. Вам надо поторопиться, – последовал ответ.

Он так и сделал. Собака пыхтела и ворчала, пока Суэйн тащил ее за собой. На этот раз путешествие было коротким. Вскоре они оказались в очаровательном маленьком городке-курорте с минеральными водами, хотя его едва было видно из-за сильного снегопада. «Черт с ним, с этим расследованием, – подумал Суэйн. – Мне нужна хорошая еда и отдых».

Он направился прямиком в отель «Старый лебедь», где взял номер, затем прошел в обеденный зал, плотно позавтракал беконом, сосисками, яйцами, помидорами и свежим хлебом, запив все это двумя чашками горячего чая, и почувствовал себя заново рожденным.

Суэйн выгулял собаку, вернулся в свой номер, снял ботинки, лег на кровать, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок, думая о таинственной миссис Джинни Суинберн. Спаниель прыгнул на кровать и лег рядом, не сводя хозяина преданного взгляда. Когда два часа спустя Суэйн проснулся, пес продолжал так же преданно смотреть на него.

– Ну и ну, – сказал детектив, вынимая часы из кармана жилета, связанного для него женой. – Уже час. Полагаю, что самое время выпить кружечку пива. А возможно, и перекусить, – добавил он, похлопав себя по животу, и с удовольствием отметил, что за все платит лорд Маунтджой.

– А затем начнем наводить справки, – улыбнулся Суэйн, и собака в ответ радостно залаяла. – Готов поклясться, что ты понимаешь каждое мое слово, – добавил Суэйн, надевая на нее ошейник.

В баре горел камин. Суэйн пил пиво, закусывая его сандвичем с копченым беконом. За окном валил снег.

– Мне бы хотелось отложить наведение справок на завтра, – сказал детектив своей собаке. – Но долг зовет.

Часом позже он нанял машину и поехал в Суинберн-Мэнор.

Глава 3

Джинни Суинберн была уже старой леди, когда морозным январским днем Суэйн подкатил к ее дому в Йоркшире. Она была меньше ростом и худее, чем когда-то в юности, с приятно округлой грудью, розовыми щеками и серебристо-белыми волосами, подвязанными на макушке по старой девичьей привычке. И хотя ее голубые глаза с годами поблекли, ум был еще живым.

Падал легкий снег, и она, припав к окну, с интересом смотрела на маленький черный «остин», подъехавший к дому. Суэйн осторожно вылез из машины, захлопнув дверцу перед носом спаниеля, который обиженно тявкнул. Он стоял, глядя на дом, а Джинни смотрела на него из окна.

– Глэдис, – позвала она домоправительницу, которая последние десять лет ухаживала за ней и за домом, – кто этот презентабельный мужчина, который стоит у нас на пороге?

Глэдис, отдернув занавеску, посмотрела в окно.

– Будь я проклята, если знаю, – весело проговорила она. – Пойду выясню.

– Говорит, что он мистер Суэйн и ему надо поговорить с вами. По личному делу, – добавила Глэдис, обернувшись, и презрительно фыркнула, так как все в округе знали все друг о друге.

– Впусти его, – сказала Джинни, заинтересовавшись таинственным незнакомцем. – Сейчас мы узнаем, какое такое у него «личное дело».

– Добрый день, мадам, – поздоровался Суэйн, ступив на порог и смахивая снег с пальто и шляпы.

– Ради Бога, поскорее входите, – сказала Джинни. – Последнее время я плохо вижу и не могу разглядеть вас в этом полумраке.

Суэйн вошел в дом, и Джинни оценивающе оглядела его.

– Боже, да вы похожи на полицейского! – воскликнула она.

– Двадцать пять лет службы, мадам, – ответил Суэйн, гордо улыбаясь. – Сейчас на пенсии, но продолжаю заниматься расследованиями. Я частный детектив.

Джинни весело рассмеялась.

– Это звучит совсем как в американском гангстерском фильме, – сказала она. – Моя внучка смотрит их в кинотеатре, а потом рассказывает мне. Она передает их мне в лицах с соответствующими акцентами и прочими подробностями. Я всегда говорила ей, что она маленькая актриса, но она собирается выйти замуж за Хаддона Фокса и стать тренером по скаковым лошадям. Представляете? Девушка, похожая на Лауру, – тренер? – Джинни снова рассмеялась, и суровое лицо Суэйна тоже расплылось в улыбке.

– Боюсь, что я не имел удовольствия быть знакомым с вашей внучкой, – сказал он, – но она является причиной того, что я здесь.

– О, ради Бога, Суэйн, вам не надо быть таким высокопарным только потому, что вы коп. – Джинни улыбнулась гостю, довольная тем, что знает американский жаргон. – Просто скажите мне, почему вы здесь, и все.

Она напряженно слушала, пока Суэйн рассказывал ей о лорде Маунтджое, о жизни Джорджа и о том, как его расследование привело его в Суинберн-Мэнор и к ней. И возможно, к ее внучке, которая, заметил он значительно, в скором времени может кое-что унаследовать, что в ее интересах.

– Ну и ну, – проговорила Джинни, когда Суэйн закончил свой рассказ. – Пора вытаскивать кота из мешка, и так как бедная Адриана сейчас мертва, не вижу оснований продолжать держать все в секрете. Да, мистер Суэйн, похоже, что моя Лаура – внучка Джорджа Маунтджоя. А теперь, когда все станет известно лорду Маунтджою, что он сможет ей предложить?

– Боюсь, что у меня нет ответа на этот вопрос, мадам. – Суэйн поднялся и стал надевать пальто. – Я должен вернуться в Харроугейт до того, как станет темно, миссис Суинберн, – пояснил он, желая поскорее оказаться в уютном баре «Старый лебедь», где бы он мог пропустить кружечку пива после сытного обеда, тем более что все оплачивает лорд Маунтджой.

– Скажите лорду Маунтджою, чего бы он ни ждал от Лауры, ему придется иметь дело со мной, – резким тоном заметила Джинни. – Прошу не обманываться на этот счет.

– Я скажу ему, миссис Суинберн, – пообещал Суэйн. Снег прекратился, и ему хотелось добраться до отеля до того, как с неба снова начнут падать белые хлопья.

Джинни вдруг задумалась. Она знала, что ее время уходит так же, как и деньги Суинберна. Она едва сводила концы с концами, ферма приходила в упадок, а помощи со стороны ожидать не приходилось. Отправить Лауру в школу стоило небольшого состояния. Лаура не хотела ехать, но Джинни понимала, что не может вечно держать ее около своей юбки. Она поступила правильно, отправив девочку в школу.

Деньги маркизы Фиоралди много лет позволяли поддерживать Суинберн в хорошем состоянии, но они давно кончились. «Возможно, деньги Маунтджоя спасут нас на этот раз», – думала Джинни, наблюдая за Глэдис, которая принесла ей ее стаканчик шерри и бисквит. Джинни улыбнулась и мыслями перенеслась в прошлое, когда все еще только начиналось.

Поместье Суинберн-Мэнор, где жили Джинни и Лаура, вовсе не было поместьем. Это был дом торговца овечьей шерстью. Когда-то в прошлом он принадлежал местному жителю, сколотившему себе небольшое состояние на фабриках по переработке шерсти. Желая поднять статус дома и свой собственный, он назвал его поместьем, а себя сквайром.

Земля была прекрасной: округлые зеленые холмы, раскидистые дубы и каштаны, пасущиеся овцы с густой шерстью, которых купец держал скорее как хобби, нежели для бизнеса. Но сам дом не выглядел очаровательным. Комнаты нижнего этажа были слишком большими, а потолки слишком высокими, что делало невозможным их протопить. Комнаты же верхнего этажа были похожи на тюремные камеры. В суровые йоркширские зимы окна неделями, а то и месяцами были покрыты морозным узором, не позволяющим видеть окрестности, хотя в доме постоянно топились печи хорошим йоркширским углем.

Спустя два поколения, в то время, когда приехала маркиза Фиоралди со своей беременной дочерью, торговца уже давно не было в живых, а стоимость жизни значительно повысилась. Внук торговца едва сводил концы с концами. Были сделаны неудачные инвестиции, большое количество денег потрачено на ремонт дома, включая громоздкую систему центрального отопления, которая гремела, дребезжала и так ужасно содрогалась, но совсем не обогревала комнаты.

Интерьер, выполненный в стиле викторианской эпохи, не менялся на протяжении многих лет: мягкая мебель, обтянутая красным бархатом с бахромой, и тяжелая мебель красного дерева; на подоконниках стояли фарфоровые горшки с пыльным азиатским ландышем. Две вещи спасали Суинберн-Мэнор от полного уничтожения: одной из них была кухня, второй – веселый характер Джинни и Джошуа, а также их двоих детей – шестилетней Агнесы и девятилетнего Фредди.

Джошуа достаточно хорошо управлялся с фермой, делая ставку на своих овец, большинство из которых были потомками породы, разводимой купцом. Джинни вела хозяйство с помощью женщины из деревни, которая, казалось, только и делала, что вытирала полы, на которых отпечатались грязные собачьи следы. Их было пять, и все они были черно-белыми шотландскими колли, специалистами управлять овечьим стадом. Им полагалось жить в коровнике или на конюшне, но они проникали в дверь, низко прижавшись к земле, воображая, что их никто не замечает. Конечно, их всегда замечали, но после нескольких попыток выгнать их вон, скорее для виду, чем по неукоснительному приказу, они остались жить в доме и, счастливые, лежали около горящей печи, вдыхая в себя соблазнительные запахи приготовляемой еды. Джинни была превосходной йоркширской поварихой.

Ее картофельные запеканки с мясом, рагу, тушеное мясо с овощами и воскресное жаркое не приготовили бы даже лучшие французские повара. Ее йоркширские пудинги поднимались до звездных высот, утопая в густой коричневой луковой подливке. Чудный аромат исходил от ее свежего хлеба, ячменных лепешек, булочек, яблочных пирогов с хрустящей корочкой, великолепных фруктовых пирожных, начиненных кишмишем, финиками и черешней. Ну и, конечно же, ее бисквиты, всегда сопровождавшие семейные праздники. Бисквиты, пропитанные вином и залитые взбитыми сливками, всегда свежайшими, так как они готовились из собственных натуральных продуктов.

– Ты всегда сможешь наняться на работу в качестве поварихи, – шутил в тяжелые времена Джошуа. – Богатые купцы из Лидса и Брэдфорда оторвут тебя с руками. Или ты можешь открыть отель.

На следующий день после очередной шутки мужа Джинни, сидя за выскребенным добела столом и луща горох, раздумывала над его словами. Конечно же, она не сможет найти место поварихи, Джошуа просто шутит. И определенно она не может открыть отель. Но им сейчас очень не хватает денег, и она должна что-нибудь придумать, чтобы помочь мужу. Дом достаточно просторный, чтобы, помимо ее семьи, разместить еще нескольких гостей. Возможно, в летние месяцы, когда люди, оставив заводы и офисы, поедут на отдых, она сможет поселить за определенную плату постояльцев. Парочку или троечку. Особой дополнительной работы у нее не будет, так как она постоянно готовит для своей семьи. Да и свободных комнат достаточно.

Излагая Джошуа вечером свой план, Джинни видела одобрение и любовь в его темных глазах.

– Ты потрясающая девочка, Джинни Суинберн, – сказал он, улыбаясь. – Но полагается мужчине заботиться о своей жене и детях.

Напротив них за кухонным столом сидели дети, уплетая за обе щеки свежеиспеченный хлеб с маслом и вареньем из черной смородины домашнего приготовления. Их глаза, такие же голубые, как у матери, были широко распахнуты от любопытства, но они хорошо знали, что взрослых нельзя перебивать.

От похвалы мужа лицо Джинни порозовело. Она была красивой женщиной, невысокого роста, с каштановыми волосами и всегда была занята какой-нибудь работой. Даже сейчас, разговаривая с мужем, она взбивала яйца с сахаром, чтобы испечь бисквит, который дети отнесут в деревню для миссис Ходжкисс. Та лежала после неудачного падения. Руки Джинни так же, как и ее ум, никогда не бездельничали.

– Стоит попробовать, Джошуа, – спокойно сказала она, улыбаясь. – Разве вы не будете помогать мне? – Дети, с полными ртами, дружно кивнули. – Надо хотя бы попробовать поместить объявление в газету.

– В «Йоркшир пост»?

– Туда и в «Таймс».

– Никто в наших местах не читает лондонских газет, – рассмеялся муж.

– Совершенно верно. Но оно и не предназначено для местных жителей. Я имею в виду горожан, уставших от дыма и тумана. Именно им нужен свежий воздух сельской местности. К тому же «имение Суинберн» звучит привлекательно – даже снобы могут заинтересоваться им.

Джошуа не был так уверен в затее своей жены, но тем не менее вскоре в газете «Таймс» появилось объявление:

«Предлагаются удобные комнаты в частном доме. Уединенное поместье в Йоркшире, в самой красивой его части. Великолепная домашняя еда из свежих продуктов с собственной фермы. Пешие прогулки, прогулки на лошадях, катание на лодке по ближайшей реке. Идеальное место для отдыха на свежем воздухе. Обращаться по адресу: Суинберн-Мэнор, Суинберн, Йоркшир».

И именно это имение стало для обезумевшей матери Адрианы Фиоралди манной небесной, когда она прочитала о нем в лондонской «Таймс», сидя за чаем в отеле «Браунз» на Дувр-стрит, куда приехала с дочерью, после того как узнала правду о ее положении и о Джордже Маунтджое, человеке, соблазнившем ее.

Глава 4

Они находились в своем загородном доме во Флоренции, когда маркиза Фиоралди узнала, что ее дочь беременна. Первой мыслью матери было оградить Адриану от гнева отца, убрать подальше от назойливо любопытных друзей и соседей, а также от слуг, которые всегда все узнают первыми. Но самое главное, поскорее увезти дочь от ее жениха Паоло, пока она не сказала ему правду. Она также узнала, что дочь страстно любит Джорджа Маунтджоя и хочет выйти за него замуж, но тот не любит ее.

– Ты глупая маленькая дурочка, – в сотый раз повторяла мать, элегантно разливая чай. – Адриана, как ты могла дойти до такого?

– Очень легко, мама, – спокойно ответила Адриана. – Я люблю Джорджа и не люблю Паоло. Хотя, возможно, люблю, но совсем по-другому. О, мама, – взмолилась Адриана, – ты должна знать, о чем я говорю.

Маркиза, которая вышла замуж по воле своей семьи и жизнь которой протекала спокойно, но без страстных взрывов и невероятных любовных похождений, конечно же, не понимала свою дочь.

– Пожалуйста, говори тише, – приказала она, – и послушай, что я тебе скажу. Я привезла тебя в Лондон для твоей же пользы. – Она тоже понизила голос до такой степени, что Адриана ее едва слышала. – Паоло и его семье было сказано, что ты чувствуешь себя недостаточно хорошо. Что тебя увезут в Лондон, чтобы показать специалисту. Ты стала быстро утомляться. Тебе надо сменить обстановку, глотнуть свежего деревенского воздуха, иначе дело может закончиться туберкулезом. Свадьба будет отложена. Ты тайно родишь ребенка здесь, в Англии, где тебя никто не знает. Ребенку будет найдена семья, а ты вернешься домой и выйдешь замуж за Паоло. Этот позор будет вычеркнут из твоей жизни, и ты никогда не станешь вспоминать о нем.

Маркиза внимательно посмотрела на дочь. Адриана сидела, понуро опустив темноволосую головку, и по ее бледной щеке катилась слеза.

– Тебе все ясно, Адриана?

Девушка покорно кивнула. Что ей еще оставалось делать? Джордж отлюбил ее и покинул. Она находила его таким красивым, таким жизнерадостным и чрезвычайно привлекательным с самого первого дня, когда он приехал на виллу Фиоралди. Он сильно отличался от черноволосого мрачного Паоло; Джордж был жизнерадостным и веселым. Минуты, проведенные с ним, значили для Адрианы больше, чем дни, проведенные с Паоло. И она с первого дня почувствовала, что тоже нравится ему.

– Какая же ты красавица, Адриана, – говорил Джордж, с восхищением глядя на нее.

Но он не был соблазнителем; она сама спровоцировала его, безжалостно флиртуя с ним, заманивая и отступая. Она была хорошенькой девушкой с длинными гладкими волосами, огромными карими глазами и нежной, оливкового цвета, кожей. Она была не слишком высокой, но с прекрасной фигурой, длинной грациозной шеей и хорошими ногами. И она была экспертом в области флирта.

Во всем этом деле вины Джорджа не было, и ее отец это знал.

– Я бы заставил подлеца жениться на тебе, – гремел он, расхаживая по залу виллы Фиоралди, – если бы не знал, что из этого ничего хорошего не выйдет. И какой бы безнравственной ты ни была, я не намерен выдавать тебя замуж за никчемного молодого человека, без всяких перспектив в жизни; человека, от которого готова отказаться его семья.

После этого он переложил все заботы на плечи своей умной жены, маркизы.

На самом деле Джордж, пусть и не с охотой, предлагал Адриане жениться на ней, когда узнал новость из ее длинного душещипательного письма, которое она прислала ему в Баварию, где он гостил у своих друзей. Но Адриана знала, что ей не принадлежит его сердце. И она также знала, что он любил ее только короткое мгновение и что в замужестве она будет с ним глубоко несчастна. Поразмыслив, Адриана написала Джорджу, что отказывается от его предложения. Он пообещал быть с ней рядом, если в том возникнет нужда, и просил дать ребенку его фамилию. В конце концов Адриана согласилась сделать то, что предлагала ей мать.

– Мне думается, что я нашла подходящее место, – сказала маркиза, перечитывая объявление, данное в газету Джинни Суинберн. – «Суинберн-Мэнор... Уединенное... Сельская местность... Домашняя еда...» Звучит заманчиво. Я немедленно пошлю им телеграмму и организую визит.

Адриана слушала мать с подавленным видом. Все те вещи, которые перечислила ее мать, были для нее смертельным приговором. «Уединенное». Это означало, что она ни с кем не будет видеться. К тому же Адриана ненавидела сельскую местность; даже в Италии она предпочитала ей городские удовольствия Флоренции или Рима. А в ее теперешнем состоянии она просто не могла смотреть на еду, какой бы вкусной она ни была.

– Да, мама, – безразличным тоном произнесла Адриана, а сама тем временем подумала: лучше бы выйти замуж за Джорджа. По крайней мере какое-то время ей будет весело.

Джинни Суинберн скребла, мыла, полировала свой дом сверху донизу, ожидая почетных гостей.

– Как-никак итальянская маркиза, – сказала она Джошуа.

– Хотелось бы мне знать, что могло заставить итальянскую маркизу выбрать далекие земли Йоркшира? – задумчиво промолвил Джошуа. – Я думаю, что Париж или Биарриц подошли бы ей больше. Во всяком случае, предупреди меня, когда она приезжает, и я исчезну, чтобы не мешать вам. – Джошуа усмехнулся. – Не будет ничего хорошего, если я зайду поздороваться с ней в грязных сапогах, пахнущий навозом и окруженный собаками, которые без всякого стеснения прыгают на диваны. Готов поклясться, что не этого ожидает маркиза от Суинберн-Мэнор.

Джошуа разразился громким смехом, Джинни присоединилась к нему, дети тоже засмеялись, потому что смеялись их родители, собаки залаяли, и начался бедлам. Джинни оставалось надеяться, что маркиза принадлежит к тому типу женщин, которым не мешают небольшой шум, грязь и животные, потому что, говоря откровенно, она, давая объявление в газету, не рассчитывала на столь высоких гостей.

Тряский старый двухколесный экипаж довез маркизу и Адриану от ближайшей железнодорожной станции, находящейся на расстоянии более пятнадцати миль. Дождь лил как из ведра, и они были вынуждены останавливаться каждые пятнадцать минут, так как Адриану все время тошнило; маркиза же, сжав зубы, мрачно думала, что еще одна встряска, и ее позвоночник не выдержит и сломается. У самых ворот экипаж увяз в грязи, и женщины вынуждены были с полмили идти до дома по разбитой дороге.

Взглянув на дом, маркиза решила, что ошиблась адресом.

– И это называется английским поместьем? – сказала она, глядя на квадратный, серого камня, дом. – Неужели так живет английский высший класс?

Она нажала на медную кнопку звонка, и они стали ждать, слушая, как бесконечный дождь стучит в деревьях. «А это только сентябрь, – подумала маркиза, дрожа от холода, – моя бедная, бедная дочь». Но она заставила себя ожесточить сердце. Адриана поступила плохо. Она совершенно не раскаивается. Ее дочь должна быть наказана.

– Здравствуйте, здравствуйте. Пожалуйста, поскорее входите, а то совсем промокнете. – На пороге стояла Джинни Суинберн, широко улыбаясь. Ее лицо разрумянилось от плиты и возбуждения, блестящие каштановые волосы выбились из пучка и падали ей на лицо.

Адриана почувствовала, что тоже улыбается, хотя твердо для себя решила, что место ей не понравится и она при первой возможности разразится слезами и негодованием, одним словом, сделает все, чтобы мать забрала ее обратно в Италию.

Войдя в дом, маркиза огляделась по сторонам и последовала вместе с дочерью за Джинни в гостиную, где уже был сервирован чай. В камине потрескивали поленья, и Адриана обессиленно опустилась в стоявшее перед камином кресло.

– Вы выглядите ужасно бледной, моя дорогая, – сказала Джинни, с беспокойством глядя на девушку. – Я понимаю, что это от долгого путешествия, к тому же сельские дороги такие ухабистые. Возможно, чашка горячего чая поможет вам.

Она стала разливать чай из массивного серебряного викторианского чайника, вынутого по такому случаю из обитой внутри зеленым холстом коробки и до блеска отполированного. Обычно семья пользовалась большим коричневым кухонным чайником, и Джошуа говорил, что чай в нем гораздо вкуснее, чем в этом серебряном. И чашки, которые Джинни использовала сегодня, были из фаянса «Доултон», такие тонкие и прозрачные, что через них можно было видеть все насквозь; серебряные ложки истончились за время пользования ими, но они были приличными. Все эти предметы были вынуты из загашников по столь торжественному случаю. Сама Джинни провела полночи у плиты, занимаясь выпечкой.

– Не будь такой глупой, женщина, – дразнил ее Джошуа. – Они слишком шикарны для нас. Не пройдет и пяти минут, как они уедут.

Но вот они здесь и никуда не собираются уезжать, так как уже прошло более десяти минут, а маркиза с задумчивым видом продолжала пить чай. И ее дочка, такая хорошенькая девочка, хотя и выглядела плохо, но заметно расслабилась. Она даже взяла одно песочное печенье.

– Ну разве здесь не чудесно, – сказала Джинни и одобряюще улыбнулась. – Жаль, что погода подкачала, но уже конец сентября. Правда, Джошуа говорит, что впереди нас ждет бабье лето. – Она весело рассмеялась. – Это как нельзя кстати для вашего отдыха, не так ли?

Маркиза промолчала и поставила чашку на стол, отполированный до такой степени, что она бы могла, если бы захотела, увидеть в нем свое отражение, а ее дочка грызла печенье и упорно смотрела в окно на мокрый пейзаж. Джинни услышала, что кто-то скребется в дверь. Увидев просунувшийся в нее нос собаки, она поспешила крикнуть:

– Вон!

К счастью, животное сразу же повиновалось. Не хватало еще, чтобы собака прыгнула на диван.

– Миссис Суинберн, – неожиданно произнесла маркиза, – я надеюсь, вы понимаете, что ваш дом, каким бы хорошим он ни был, не то место, где женщина моего положения может нормально отдохнуть.

– О... мне жаль, маркиза, – пробормотала Джинни, смутившись. – Надеюсь, что мое объявление не ввело вас в заблуждение. Я знаю, что мы находимся достаточно далеко, но я ведь писала в нем «уединенное».

– Вы меня не поняли, миссис Суинберн, – продолжала маркиза. – Именно это «уединенное» и привлекло меня. – Она внимательно посмотрела Джинни в лицо, и та почувствовала, что краснеет.

– Может, еще одну чашку чая? – поспешно предложила она.

– Вы представляетесь мне женщиной, которой я могу доверять, синьора. Я уверена, что сейчас вы понимаете, что есть совершенно другая причина, почему я здесь. – Маркиза кивнула в сторону Адрианы, которая продолжала упорно смотреть в окно, безучастная к разговору.

– Ваша дочь? – удивилась Джинни. – Надеюсь, что она не больна. Она выглядит такой усталой и бледной.

– Моя дочь страдает от болезни, известной большинству женщин, синьора, – резко заметила маркиза. – Но боюсь, что это болезнь, которой подвержены только замужние женщины.

– Ох... – выдохнула Джинни, и маркиза поведала ей печальную историю.

– Теперь вы знаете причину, по которой я приехала сюда. Причина в том, что Адриана должна пока пожить у вас, чтобы событие прошло совершенно незаметно.

– Втайне, – подсказала Джинни.

– Совершенно верно.

Джинни посмотрела на Адриану. Печальные черные глаза девушки с мольбой глядели на нее. Джинни вспомнила, какой счастливой была сама, когда носила своего первенца, и подумала, как ужасно чувствует себя Адриана, оказавшись в такой ситуации.

– Это не совсем то, на что я рассчитывала, – в замешательстве проговорила Джинни. – Я хотела сдавать комнаты за плату.

– Эта квартирантка будет хорошо вам платить, – ответила маркиза. – Деньги для меня не имеют значения. Вы будете получать сумасшедшие деньги за заботу о моей дочери и вашу помощь, когда придет срок. – Придвинувшись ближе, она тихо добавила: – И я заплачу вам еще больше денег, столько, сколько вам и во сне не снилось, синьора, если вы возьмете ребенка себе. Обещаю от имени всей семьи, что ребенок никогда ни в чем не будет нуждаться. Не будете нуждаться и вы, синьора, и вся ваша семья.

Джинни не знала, что ответить. Затем она подумала об Адриане, чья жизнь была погублена негодяем, о ее женихе в Италии и о той чудесной жизни, которая ее ожидает, когда она выйдет за него замуж, и, наконец, о бедном нежеланном ребенке.

– Я должна посоветоваться с мужем, – ответила она после некоторого раздумья.

Маркиза сразу поняла, что она уже приняла решение и муж не может не согласиться со своей очаровательной женой.

– Я буду чувствовать себя совершенно спокойно, оставляя свою дочь на ваше попечение, синьора Суинберн, – сказала маркиза, принимая вторую чашку чая. – Возможно, нам сейчас лучше посмотреть комнаты, которые вы отведете Адриане. Я хочу, чтобы ей было уютно.

Маркиза была совершенно права относительно мужа, и Адриана осталась у Суинбернов до самых родов.

Первые несколько дней она не выходила из своей комнаты, а Джинни носилась вверх-вниз по лестнице с подносами в руках: поднос с завтраком, одиннадцатичасовой поднос, поднос с ленчем, с чаем, с обедом, ужином...

– Неужели девушке больше нечего делать, кроме как есть? – удивился Джошуа.

Наконец, не в силах этого больше выдержать, в первый же день, как только проглянуло солнце, осветив мокрую траву и вызвав пар от земли, Джинни послала наверх детей и собак, чтобы развеселить Адриану.

Часом позже она спустилась вниз, ведя за руки детей и окруженная лающими собаками.

– Мы идем гулять, – сказала она Джинни, сидевшей на ступеньках около кухонной двери и чистившей бобы для ленча.

– Хорошо, – ответила та. – Поищите, не осталось ли ежевики на кустах около луга. Возможно, вам удастся найти и малину. Я приготовлю на ужин сладкий пирог.

Глядя вслед удалявшейся компании, Джинни довольно улыбалась.

С этого дня Адриана стала членом семьи Суинберн. К ней относились как к собственной дочери, не лучше и не хуже. Адриана рассказала Джинни о Джордже и почему она не смогла выйти за него замуж, опасаясь, что он будет несправедлив к ней. Его плохое отношение просто убило бы ее.

– Этот ребенок будет вашим, Джинни, – сказала она, – и лучшей матери, чем вы, мне трудно представить. Вы будете гораздо лучше, чем была бы я.

И хотя Адриана пока не представляла, Джинни знала, чего ей будет стоить расстаться с ребенком.

– Это цена твоей свободы, Адриана, дорогая, – сказала она, когда с помощью местной повивальной бабки спустя шесть месяцев ребенок появился на свет. Адриана горько плакала, но понимала, что Джинни права.

Несколькими неделями позже Джинни и Джошуа проводили ее на станцию и посадили в поезд, отбывающий в Лондон.

– Я никогда больше не увижу тебя, Джинни, – говорила Адриана, обнимая Джинни и заливаясь горючими слезами. – Не увижу я и моего маленького сыночка. Я даже не знаю, что хуже, – добавила она, потому что любила Джинни больше, чем свою собственную мать.

– Я буду вспоминать тебя, – пообещала Джинни. – Я расскажу твоему сыну, какой красивой ты была и как ты его любила.

– И что я умерла, дав ему жизнь, – трагически добавила Адриана.

– Если ты этого хочешь, – согласилась Джинни, не в силах сдержать слезы.

Поезд дал свисток, и двери закрылись. Адриана, пройдя в вагон первого класса, высунулась из окна и со слезами на глазах смотрела на провожающих. Джинни, вынув маленький белый платочек, махала ей вслед, пока поезд, набирая скорость, не отошел от станции и Адриана не исчезла в тумане. Навсегда.

Глава 5

Лоренцо Маунтджой Суинберн был окрещен в маленькой нормандской церквушке в Сен-Суиден викарием, преподобным отцом Оутсом в присутствии почти всех местных жителей, за исключением миссис Ходжкисс, сломанная нога которой все еще ее беспокоила, и Этель Эйкройд, которая навещала свою сестру в Барнсли и, к своему сожалению, пропустила всю церемонию.

Конечно, все давно знали, так как в такой маленькой округе было невозможно сохранить подобную тайну. Они не знали только того, кем была Адриана по происхождению и что с ней случилось. Просто девушка попала в беду; Джинни и Джошуа приютили ее и из христианского милосердия усыновили ребенка. Адриана провела с ними долгие зимние месяцы; она праздновала с ними Рождество в той же маленькой церквушке, и они успели полюбить ее. Кроме того, они сразу увидели в ней леди и очень сострадали, что она была «обесчещена» плохим человеком. Поэтому в какой-то степени Лоренцо принадлежал им всем, и они испытывали глубокое волнение, когда Джинни выбрала двух человек, которые, стоя с ее собственным братом, выступали как крестные родители.

Лоренцо ни капли не был похож на своего отца Джорджа. Он скорее походил на мать: такой же темноволосый, с оливкового цвета кожей и большими карими глазами, опушенными длинными ресницами. Он был коренастее, чем Джордж, ниже ростом, но его определенно можно было назвать красивым парнишкой. И к тому же счастливым.

Лоренцо всегда говорил, что ни у кого не было более счастливого детства, чем у него. Он любил Суинберн и был зеницей ока всей деревни, желанным гостем в любом доме, где его всегда угощали свежей выпечкой и стаканом парного молока. Или, если это был воскресный день и время приближалось к ленчу, стаканом лимонада, который он выпивал, сидя на солнышке на деревянной скамейке рядом с пабом «Красный лев».

Джинни всегда говорила, что никогда не знает, где искать Лоренцо: его домом была вся деревня. Но она не волновалась за мальчика, зная, что с ним не случится ничего плохого, ведь у него в друзьях вся деревня.

Лоренцо знал, что он не был ребенком Джинни и Джошуа. Они считали, что поступят плохо, если соврут ему, но они твердо держали свое обещание, и он не знал имени своей родной матери.

– Это не имеет значения, – сказал он Джинни, чем весьма ее обрадовал. – Я предпочитаю тебя всем другим матерям на свете.

Лоренцо окончил сначала начальную школу в ближайшей деревне Муркрофт, затем классическую школу-интернат и выиграл место в Кембридже.

Джинни так гордилась им, когда они вместе с Джошуа проводили его в колледж. Она думала об Адриане, и ей очень хотелось, чтобы та увидела своего сына, но она даже не могла написать ей, чтобы сообщить, каким чудесным он вырос. Пункт договора, заключенного с маркизой, запрещал ей это делать.

Однако каждый год, когда наступал день рождения Лоренцо, Джинни думала, что, возможно, Адриана поддастся искушению увидеть своего сына, и даже смотрела на дорогу, ожидая увидеть ее. Но этого так и не случилось. И Джинни продолжала пунктуально соблюдать свою часть сделки. Для нее Лоренцо был таким же родным сыном, как и ее собственный мальчик Фредди.

Однако вскоре Лоренцо сделал то, чего от него никто не ожидал. Проучившись два года в Кембридже, он бросил колледж и поступил на службу в военно-морской флот.

«Дорогие мама и папа, – писал Лоренцо, – я слишком подвижный, чтобы вести такой размеренный образ жизни. Я всегда думал, что буду пахать нашу землю, а не учить сопливых маленьких детишек, как правильно делать грамматический разбор предложения в какой-нибудь маленькой начальной школе. Или в лучшем случае учить глупых юнцов, подобных мне, в таком почетном старом заведении, как Кембриджский колледж, хорошо питаясь, наслаждаясь хорошими винами и звуками своего собственного голоса, когда я буду поучать их, став большой и уважаемой шишкой. Я хочу жить. Реклама гласит: «Вступай в военно-морские силы, и ты увидишь мир». Я так и поступил. Простите меня, дорогие родители, ибо я не ведаю, что творю». Письмо было залито слезами Джинни, так как она перечитывала его шесть раз.

– О, Джош, он поступил на флот, – говорила она, обливаясь слезами.

Джошуа поднял голову от счетов.

– Не волнуйся, – сказал он, подумав. – Лоренцо вернется.

И он вернулся, хотя гораздо позже, чем его ждала Джинни. Это случилось в конце долгой суровой зимы. Лоренцо появился в Суинберне без одной ноги и с молодой женой.

Но Фредди, первенцу Джинни и частице ее сердца, счастье не улыбнулось. Он был убит и похоронен в братской могиле на французской земле, и она знала, что никогда не увидит его могилу. Для нее это было трагедией, которую ей никогда не пережить, но она скрепя сердце не позволяла себе омрачать день возвращения своего второго сына.

Даже покалеченный, Лоренцо, стоявший сейчас в холле Суинберн-Мэнор, был прежним очаровательным парнем, коренастым, темноволосым, со смеющимися карими глазами. Джинни было тяжело видеть своего покалеченного сына, такого храброго и беспечного, принявшего свое увечье так же, как он всегда все принимал в своей жизни: стоически и с достоинством. «О, Адриана, – снова подумала она, – как бы ты гордилась своим сыном».

Лоренцо внимательно смотрел на Джинни. Он знал, о чем она сейчас думает, и улыбнулся ей одобряющей улыбкой.

– Все хорошо, мам, – сказал он, крепко ее обнимая. – Я хочу, чтобы ты познакомилась с моей женой Мареллой.

Взяв за руку молодую женщину, он ввел ее в круг семьи. Она стояла среди них, застенчиво улыбаясь.

– Как вы сами видите, она маленькая блондинка и очень хорошенькая, – сказал, рассмеявшись, Лоренцо. – И хотя она хорошо говорит по-английски, Марелла – итальянка. Так же, как и я.

– Добро пожаловать, моя дорогая, – сказала Джинни своей невестке, обнимая ее.

Ее примеру последовал Джошуа, а затем и Агнес, которая вышла замуж за инженера и собиралась поехать к нему в Южную Африку, где он строил мосты.

– Мы встретились в Форте-де-Марми, маленьком морском курорте, расположенном на побережье Адриатики, – рассказал Лоренцо за ленчем. – Многие благородные итальянские семьи привозят туда своих детей на отдых. Я лечился в одном из местных госпиталей, а Марелла приходила туда, чтобы поднять солдатский дух. Как вы сами видите, она в этом весьма преуспела. – Лоренцо рассмеялся и поцеловал жену. – Я думаю, что ее интерес ко мне вызвало мое итальянское имя, – добавил он.

– А какая у тебя фамилия, моя дорогая? – спросила Джинни, протягивая сыну кусок свежего хлеба с маслом.

– Фамилия моей семьи – Фиоралди, – застенчиво ответила Марелла. – Мы родом из Тосканы.

Джинни осторожно поставила на стол блюдо. Кровь застучала у нее в висках, оглушая ее, когда она встретилась взглядом с Джошуа, сидевшим напротив. Она заметила, как он побледнел, и впервые в жизни она не смогла найти слов, чтобы что-то сказать.

– Фиоралди, – повторил Джошуа, нарушив неожиданно наступившую тишину. – Это весьма известная фамилия в Италии, не так ли? Помнится, что я что-то читал о маркизе. Или я ошибаюсь?

– Вы совершенно правы, синьор. – Марелла улыбнулась застенчивой улыбкой. – Маркиз – мой дядя. Он был старшим братом и унаследовал титул и землю. Он очень богат. Мой отец всегда шутил, что он просто бедный крестьянин, выращивающий виноград, но, говоря откровенно, он был близок к правде. Конечно, он не крестьянин, но определенно человек небогатый, много работающий на своем винограднике. – Слегка пожав плечами, Марелла продолжала: – В какие-то годы урожай винограда был хорошим, в другие – плохим, но папа всегда говорил, что он сам зарабатывает себе на жизнь. Он вложил все свои деньги в виноградник, но за время войны он был сильно запущен и сильно пострадал. Папа поздно женился, и сейчас он старый человек с плохим здоровьем. А мама умерла молодой. Теперь вы понимаете, как это чудесно для меня – стать членом семьи Лоренцо, так как своей собственной у меня никогда не было. Мой отец и его брат вот уже двадцать лет не разговаривают друг с другом, поэтому я выросла совсем одна.

Джинни не могла найти подходящих слов, чтобы как-то прокомментировать слова девушки. Она посмотрела на Джошуа и поняла: он уже вычислил, что Лоренцо женился на своей кузине. Из всех девушек на свете, которых он мог выбрать себе в жены, он выбрал Мареллу Фиоралди.

В конце недели, когда Джинни с Лоренцо, несмотря на дождливую погоду, гуляли, она нарушила обещание, данное маркизе и Адриане, и рассказала ему правду. Джинни с ужасом ждала, что скажет ей в ответ Лоренцо.

– Я встречал Адриану, – наконец сказал он после долгого молчания. – Она приезжала на мою свадьбу. Свадьба была очень скромной, так как война только что закончилась и в Италии царил хаос. Конечно, такая семья, как Фиоралди, которая ближе к Богу и определенно к папе, чем любой из нас, организовала нам великолепную церемонию с моим собственным священником, приехавшим из Рима, и священником специально для Мареллы и даже с одним или двумя кардиналами. Поэтому Марелле не пришлось довольствоваться гражданской регистрацией, и перед очами Господа наш брак является таким, каким он должен быть.

Джинни остановилась и внимательно посмотрела на Лоренцо. В ответ он смущенно улыбнулся.

– Дождь усиливается, – сказал он. – Хочешь вернуться домой?

Джинни покачала головой, и они продолжали прогулку.

– Синьора Адриана прибыла одной из первых вместе со своим мужем Паоло Торлони. Она сделала Марелле чрезвычайно экстравагантный подарок: бриллиантовое ожерелье. Могу сказать, что Марелла была очень удивлена, да и я тоже. Марелла виделась с Адрианой только на семейных сборах: похоронах, крестинах, свадьбах и прочем. Случилось так, что синьора Адриана сама подошла ко мне. Положив руки мне на плечи, она посмотрела мне в лицо... я бы сказал, испытывающе. «Какой же ты красивый молодой человек, Лоренцо», – произнесла она тихим дрожащим голосом. Она явно волновалась, и я не мог понять почему. Затем она поцеловала меня в обе щеки, быстро прижала к себе и отпустила.

Лоренцо немного помолчал и продолжил:

– С тех пор я много думал о ней, и мне кажется, что я докопался до правды. Ведь я похож на нее, ты не находишь?

– Она была красивой девочкой, – сказала Джинни.

– А сейчас она прекрасная женщина. – Лоренцо взял Джинни за руку и привлек к себе. – Но она не такая красивая, как моя мать. – Он поцеловал Джинни и добавил: – Как только меня уволили, я приехал домой, чтобы пахать эту землю. Я никогда не сбегу снова, обещаю тебе. Да и зачем мне сбегать, когда все, что я люблю, находится здесь.

Лоренцо остался верен своему слову, и позже, когда одним прекрасным ранним летним утром родилась его дочь, вся деревня присутствовала на празднике в честь этого события. Небольшие сложности возникли с крещением, но они пошли на компромисс, договорившись с церковью, что когда дочь станет взрослой и сможет поехать в Италию, чтобы навестить своего дедушку, она примет католичество.

К сожалению, маленькой Лауре Лавинии Маунтджой Суинберн так и не удалось поехать в Италию, чтобы повидаться со своим итальянским дедушкой. Годом позже ее дед мирно скончался в собственной постели, и, конечно, ее родители отправились в Тоскану на его похороны.

Паром, перевозивший их через Ла-Манш, в густом тумане столкнулся с грузовым судном и в считанные минуты пошел ко дну. Они только что отплыли от Шербура, когда это случилось, и помощь пришла незамедлительно. Удалось спасти более шестидесяти человек, но среди них не было Лоренцо и Мареллы.

И снова Джинни и Джошуа пришлось заботиться о ребенке, который не был их собственным. В конечном счете, когда умер Джошуа, Лауру пришлось воспитывать самой Джинни, оставшейся с внучкой в Суинберн-Мэнор, из которого она за всю ее жизнь не уезжала дальше пятнадцати миль.

В то самое время, когда Джинни разговаривала с Суэйном, двадцатилетняя Лаура Суинберн стояла под кружащим снегом на Фокстон-Ярде, известном ипподроме, принадлежавшем богатой семье Фоксов, и смотрела в лживые глаза Хаддона Фокса, человека, который, как она полагала, любил ее. Человека, за которого она планировала выйти замуж, когда его снобистская аристократическая семья наконец смирится с его идеей жениться на «неровне», как он изволил выразиться.

Лаура знала Хаддона всю свою жизнь. Она работала в Фокстон-Ярде еще девчонкой во время школьных каникул, объезжая лошадей, и считала, что была влюблена в Хаддона с тринадцати лет. Были поцелуи и обещания жениться, чтобы никогда не разлучаться. А сейчас Хаддон подошел к ней, держа за руку совершенно некрасивую молодую женщину, одетую в дорогой костюм из твида.

– О, Лаура, я хотел бы представить тебе свою невесту, леди Диану Гилмор, – небрежно, так, словно между ними никогда ничего не было, произнес он.

Эта новость была для Лауры как гром среди ясного неба. Ее блестящие карие глаза широко раскрылись от удивления. В считанные минуты ее будущее, весь ее мир рухнул. Она, как будто от удара, дернула головой, рассыпав по плечам каштановые волосы.

– Ах ты... – презрительно воскликнула она. – Ты... ты презренная личность. – Лаура с досады топнула ногой, стоя в луже, и брызги грязной воды угодили на юбку леди Дианы.

«Готова поспорить, что ты ничего не расскажешь ей о нас! – кричал ее внутренний голос. – Хорошо, Хаддон, поступай как знаешь. Твои родители всегда хотели, чтобы ты женился на деньгах, а сейчас ты получаешь еще и титул в придачу».

Лаура бросила на Хаддона гневный взгляд и, гордо вскинув голову, выпрямив спину, ушла. У ворот она обернулась. Хаддон и леди Диана смотрели ей вслед, держась за руки. На лице Хаддона застыла презрительная улыбка. В этот момент Лаура решила, что обязательно расквитается с ним, чего бы это ей ни стоило. Она покажет этому презренному ублюдку Хаддону Фоксу. Наступит день – она отомстит ему. И она даже точно знает, как именно. Она поразит Хаддона тем же самым оружием.

– Желаю тебе счастья, Хаддон! – прокричала Лаура, когда они исчезли за завесой снега. – Ты еще горько об этом пожалеешь.

Гордо подняв голову, она вышла на беговую дорожку и, вскочив на своего старого Моргана, сквозь пургу и ветер поскакала домой. Слезы отчаяния и горя застилали ей глаза.

Глава 6

Суэйн со своим спаниелем успел на ранний утренний поезд из Лидса и к полудню уже был в Лондоне. Поднявшись на четыре ступеньки по деревянной лестнице, ведущей в офис, он услышал телефонный звонок и, быстро преодолев две последние, ворвался в комнату, таща за собой упирающуюся собаку.

Едва дыша, он бросился к столу и схватил трубку.

– Суэйн слушает, – сказал он, стараясь говорить с достоинством, что было трудно после такого бега.

– Где вас носит? – раздраженно рявкнул лорд Маунтджой. – Я звоню вам все утро.

– Я был в Йоркшире, сэр, наводил там справки, – ответил Суэйн.

– В Йоркшире! – фыркнул Маунтджой. – А почему не в Париже? В Италии? Послушайте, дружище, перестаньте тратить свое время и мои деньги и займитесь делом.

Маунтджой швырнул трубку с такой силой, что у Суэйна зазвенело в ушах.

Вздохнув, он сел. Выбросив в корзину окурки из наполненной до краев пепельницы, закурил сигарету и положил ноги на заваленный бумагами стол. Измученный спаниель растянулся на полу рядом. Пес лежал и с обидой в глазах наблюдал, как его хозяин звонил своему приятелю инспектору Мюрату в полицейское управление Парижа. Их моментально соединили.

– Мишель, старина, это Джером Суэйн, – произнес детектив, просияв. – Твой коллега по Скотленд-Ярду. Мы вместе работали по делу с обезглавленным телом в чемодане, оставленном в багажном отделении Северного вокзала. Неужели ты забыл, дружище? Сейчас у меня к тебе дело поинтереснее.

Он рассказал инспектору Мюрату о деле Маунтджоя и назвал ему имя женщины в Париже, с которой у Джорджа был любовный роман: Мари-Франс д'Аранвиль.

– Здесь говорится, – сказал Суэйн, листая документы, предоставленные ему лордом Маунтджоем, – что она была актрисой.

– Как все они, – рассмеялся инспектор Мюрат. – Не беспокойся, старина. Инспектор Мюрат возьмет след.

Все еще улыбаясь, Суэйн повесил трубку. У Мюрата был нюх, как у собаки на трюфели: дай ему только понюхать, и он будет копать, пока не раскопает то, что нужно.

Удовлетворенный, что следующая фаза по делу Маунтджоя находится в надежных руках, Суэйн начал писать отчет по семье Фиоралди и внучке Лауре Суинберн. Работая, он то и дело вздыхал, поскольку точно знал, что лорду это дело не понравится. Совсем не понравится, потому что он ожидает найти внучатого племянника, а не внучатую племянницу. Лорд Маунтджой хочет иметь наследника, который унаследует титул и продлит родословную Маунтджоев до дня Страшного суда.

Через несколько дней перезвонил инспектор Мюрат.

– Старина, это Мюрат, – сказал он. – У меня хорошие новости. Мари д'Аранвиль действительно жила в Париже. По странному стечению обстоятельств она и умерла здесь. Всего несколько недель назад. В самом деле, на улице Бонапарта.

Суэйн застонал. Он надеялся повстречаться с ней, узнать все, как говорится, из первых уст.

– Не волнуйся, – продолжил Мюрат. – Графиня Мари была популярной женщиной. У нее было много друзей – друзей-мужчин, как ты понимаешь, которые будут рады поделиться счастливыми воспоминаниями о ней. К тому же, кажется, у Мари был сын. – Мюрат помолчал, давая Суэйну возможность усвоить информацию, затем трагическим тоном произнес: – Она назвала его Антуан Маунтджой д'Аранвиль.

– Джордж был женат на Мари? – спросил Суэйн, глубоко вздохнув.

– Записи о регистрации нет. Фактически Мари никогда не была замужем, хотя и пользовалась расположением джентльменов, которые помогали ей вести тот образ жизни, к которому приучил ее Джордж Маунтджой. Именно Джордж подарил ей квартиру на улице Бонапарта. Говорят, что он был очень щедрым человеком. Мари говорила всем своим друзьям, что он был великолепным любовником. Что совершенно невероятно для твоих соотечественников, не так ли, Суэйн?

Мюрат рассмеялся, а вместе с ним и Суэйн, хотя ему было неприятно говорить на эту тему. Он постарался поскорее перевести разговор на другое:

– А что насчет сына Антуана?

– Тоже умер. Он был уважаемым армейским офицером. Говорят, что он был холодным, как рыба. Ледяным, как северный ветер. Он много лет не разговаривал с матерью. И он устранился от своей жены.

– Жены?

– Сюзетта. Сейчас мадам Сюзетта – хозяйка известного магазина дамских шляп на улице Сент-Оноре.

– И что теперь? Линия обрывается? – Суэйн уже простился с обещанным вознаграждением за хорошо проделанную работу. Похоже, что он впервые в жизни потерпел неудачу.

Мюрат рассмеялся. Он приберег хорошие новости напоследок.

– Есть дочь. Ее имя Анжу. Ей девятнадцать лет, и она учится в грамматической школе в пригороде Парижа. Похоже, что она готовит себя для поступления в Сорбонну.

Суэйн с облегчением вздохнул. В конце концов у него все же есть хорошие новости. Поблагодарив Мюрата, он условился встретиться с ним на следующий день в его офисе на улице Бальзака.

Сначала Суэйн отправился в билетную кассу и зарезервировал себе место на поезд «Золотая стрела», отбывающий вечером в Париж с вокзала Виктории. Затем заскочил домой, чтобы уложить вещи и попрощаться с собакой. Ну и с женой, конечно.

Пересечение Ла-Манша было тяжелым. Суэйн провел ночь, сидя в баре со стаканом бренди, наблюдая, как в нем плещется янтарная жидкость. Шатаясь, он дошел до поезда на Париж, сдерживая стоны, опустился на деревянное сиденье вагона второго класса, с отвращением отвернулся от мужчины напротив, дышавшего чесночным перегаром, и старался не смотреть на бутерброды с ветчиной и сыром, которые сидевшая рядом с ним женщина скармливала своим шумным детям.

Суэйн с облегчением сошел с поезда на Северном вокзале, не переставая удивляться тому, что хорошего находят люди в заграничных поездках. По его мнению, гораздо лучше оставаться дома. Свернув за угол, он нашел маленький отель, в котором забронировал номер. Отель был чистым, удобным. Большинство его обитателей говорили по-английски, и Суэйн почувствовал себя немного лучше.

Через полчаса он сел в такси, которое доставило его на улицу Сент-Оноре.

Известный магазин дамских шляп мадам Сюзетты занимал маленький уголок здания, находившегося в непосредственной близости от отелей «Ритц» и «Крийон». Рядом располагались британское посольство, частные многоквартирные жилые дома.

Похоже, графиня Сюзетта д'Аранвиль тщательно подбирала место для своего магазина, предпочитая угол в лучшем районе всем большим помещениям в менее престижном районе. Ее шляпы были дорогими, клиентки важными, а магазин эксклюзивным. Покупательница не могла зайти туда просто с улицы, а обязательно должна была предварительно договориться с мадам Сюзеттой. Конечно, туда могла забрести случайная покупательница, но одного острого взгляда черных глаз мадам было достаточно, чтобы сразу оценить ее социальное положение, финансовую возможность или происхождение. Если такие покупательницы не проходили ее оценки, она моментально давала им это понять.

Мадам Сюзетта очень давно выработала в себе эти стандарты, еще в те времена, когда ей едва исполнилось тринадцать и она оказалась одна с ребенком на руках, которого надо было воспитывать, а денег на это практически не было. Она сделала для себя потрясающее открытие: оказывается, можно не думать о деньгах только тогда, когда они есть. Когда же их нет, ты не можешь думать ни о чем другом.

Она была высокой, очень стройной, с черными волосами и черными глазами, не то чтобы красавица, но необыкновенно шикарна.

Она стояла в своем маленьком, похожем на ювелирную коробку магазине, перечитывая полученное утром письмо о смерти ее свекрови Мари д'Аранвиль.

Сюзетта оторвала взгляд от письма. Она во второй или третий раз заметила мужчину, стоявшего на противоположном тротуаре. В руке у него была папка, и он упорно смотрел на витрину ее магазина. Сюзетта украдкой наблюдала за ним из-за кружевной занавески. Он был высокий, сухопарый и одет так плохо, что ее выворачивало: габардиновый плащ тесно стянут поясом на тонкой талии; рукава слишком коротки, а потрепанное кашне так плотно завязано, что подпирало адамово яблоко, огромные ступни в толстых черных кожаных ботинках, но хуже всего шляпа: коричневая, с обвисшими полями, из дешевого фетра, низко надвинутая на глаза.

«Вылитый преступник», – подумала мадам Сюзетта, начиная нервничать. Пока она рассматривала подозрительного незнакомца, он надвинул шляпу на глаза еще ниже и медленно удалился.

Сюзетта вздохнула с облегчением и вернулась к письму, полученному от нотариуса, относительно Мари д'Аранвиль. Мать Антуана наконец умерла, а письмо вызвало у Сюзетты цепь горестных воспоминаний.

«Фамильная собственность замок д'Аранвиль теперь принадлежит вам, мадам, – сообщал нотариус. – Графиня Мари выразила желание, чтобы ее квартира на улице Бонапарта и все находящиеся в ней вещи перешли к ее внучке, Анжу д'Аранвиль, о которой она всегда говорила с большой нежностью. Если вы будете столь добры, мадам, встретиться со мной лично, чтобы обсудить все вопросы, будем считать дело закрытым».

Сюзетта слегка передернула плечами, вспомнив свое последнее посещение замка, приходящего в упадок. Это было несколько лет назад на похоронах ее мужа Антуана, когда собрались соседи, провожавшие его в последний путь. Она угощала их бренди и бисквитным печеньем, пожимала их костлявые руки и целовала морщинистые щеки, думая о том, что все они такие же ветхие, как и их дома, хотя все еще! цепляются за жизнь. На кладбище дул пронзительный холодный ветер, и она продрогла до костей в своем теплом пальто.

Сюзетта обошла мрачные комнаты, составляя список того, что можно отправить в Париж. Затем надела шляпку, застегнула пальто и вышла на леденящий ветер. Она обернулась, чтобы бросить последний, полный ненависти взгляд на замок, прежде чем сесть в свою маленькую машину и уехать, чтобы никогда не возвращаться.

Во время долгой дороги в Париж она подсчитывала свои активы. Первое – ее родословная, вернее, родословная ее мужа. Сама она вышла из буржуазной среды, малейшие признаки которой ей удалось уничтожить благодаря своей элегантности и манере поведения. Второе – ее талант к моде, особенно к шляпам. Третье – ее умная деловая головка, о чем она раньше никогда не подозревала.

К тому времени Сюзетта уже более десяти лет шефствовала над рядом парижских домов моды. Она регулярно посещала показы мод и знала их главные отличия. Неотъемлемой частью каждой коллекции были шляпы, но Сюзетта никогда их не покупала. Она обнаружила в себе талант создавать очаровательные маленькие шляпки из перьев, льна, шелковых цветов и вуалеток, и все всегда восхищались ее творениями. Ей претила мысль быть «в торговле», но другого выбора у нее не было. Она обратилась за советом к одному из своих знакомых, тот, в свою очередь, посоветовался с дизайнером, который поговорил с Сюзеттой и предложил ей создать несколько пробных образцов, чтобы дать ей окончательный ответ.

Через две недели она вернулась с двумя изящными образцами, и дизайнер настолько был очарован ими, что немедленно их купил и смоделировал подходящие к ним платья, затем заказал Сюзетте несколько шляп для своей осенней коллекции, и она сидела, горя от возбуждения, в последнем ряду, наблюдая, как модели дефилируют по подиуму в очаровательных маленьких шляпках мадам Сюзетты.

Мадам Сюзетта имела потрясающий успех. «Какое счастье, дорогая», – удивленно говорили ей ее друзья.

«Счастье», – горько думала Сюзетта, вспоминая долгие дни и ночи тяжелой работы и свое отчаяние. Она бы предпочла выйти замуж за богатого мужчину, как это сделали они, и вести изнеженный, легкий образ жизни, но никто из мужчин не хотел брать в жены вдову без денег и с маленьким ребенком на руках.

Это было пятнадцать лет назад.

Сюзетта была по-прежнему небогата, но ее одежда была из лучших топ-салонов. Они давали ей носить свои образцы в качестве рекламы, потому что в ее магазин всегда кто-нибудь заглядывал. Все знали о ее элегантности и постоянно спрашивали: «Где вы раздобыли такое великолепное платье?» Сюзетта немедленно называла адрес, салон приобретал нового покупателя, а она получала дополнительный доход.

Сюзетта сложила письмо и задумалась. Предположим, что она всегда сможет продать квартиру Мари. Насколько она помнила, там были антикварные вещи. Не имея собственных денег, Анжу может рассчитывать только на удачное замужество, и для этого ей понадобится помощь исключительно матери.

Хотя Сюзетта и Мари недолюбливали друг друга, Анжу большую часть времени проводила с бабушкой. Больше, чем того хотелось бы Сюзетте. Но это было частью их договора. Антуан почти ничего ей не оставил, и Сюзетта была вынуждена просить денег у Мари, чтобы начать свой бизнес.

– Считай, что они у тебя в кармане, – сказала Мари, потягивая аперитив, – но взамен я хочу свою внучку.

И это стало их сделкой. Анжу каждый уик-энд проводила с бабушкой, а та обожала внучку. Анжу была единственной, кто плакал, когда Мари умерла, и на похоронах, кроме нее, никого из родственников не было.

К сожалению, все деньги у Мари закончились, и она могла оставить только квартиру. Сюзетта нахмурилась: она рассчитывала на эти деньги. Ах, опять эти деньги – извечная проблема. Остается только удачное замужество Анжу.

Но кажется, Анжу меньше всего думает об этом. Она все время занята своей учебой; когда бы Сюзетта ни позвонила в эту дорогую школу, нечто среднее между пансионатом благородных девиц и грамматическим колледжем, ее дочь либо «занималась», либо отсутствовала, и так было в любое время дня и ночи.

Прилежные ученицы никогда не смогут найти себе хорошего мужа. Анжу пора начать следить за собой, научиться хорошо одеваться, стать светской девушкой, умеющей очаровывать мужчин.

Вздрогнув, Сюзетта резко повернулась на предупреждающий звон дверного колокольчика. Перед ней стоял тип с улицы в габардиновом плаще и коричневой шляпе с обвисшими полями. Рука Сюзетты невольно прикрыла рот, чтобы подавить рвущийся наружу крик ужаса.

«Успокойся, – приказала она себе, – не делай резких движений. Поговори с ним. Успокой его. При первой же возможности постарайся выбежать на улицу. Только тогда ты можешь закричать что есть силы...»

– Мадам Сюзетта д'Аранвиль? – спросил незнакомец, улыбаясь.

– Вы знаете мое имя?

– Знаю, мадам. Я Джером Суэйн из частного детективного агентства «Суэйн и Маршалл», Стрэнд, Лондон.

– Частного агентства? – повторила Сюзетта, вдруг занервничав.

– Я являюсь представителем английского джентльмена графа Маунтджоя и по его просьбе провожу расследование. Чтобы быть точным, мадам, мой клиент заинтересован в том, чтобы найти возможных отпрысков Джорджа Маунтджоя. Благодаря предоставленным им документам и моему собственному расследованию я наконец оказался здесь, в вашем магазине «Мадам Сюзетта», – продолжал подозрительный тип, неуклюже переминаясь с ноги на ногу под стальным взглядом мадам Сюзетты.

– А почему вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы? – спросила она высокомерно.

– Насколько я понимаю, мадам, это в ваших интересах.

Сюзетта явно заинтересовалась.

– Я думаю, нам надо это обсудить, – сказала она, откидывая тяжелую шелковую драпировку, отделявшую ее крохотный магазин от еще более крохотного офиса. Она села за маленький столик, не предложив сесть Суэйну. – Расскажите мне, месье Суэйн, что вы знаете о семье Маунтджой.

Сюзетта с каменным лицом выслушала рассказ Суэйна.

– Мне удалось проследить линию, ведущую от Джорджа Маунтджоя к вашему мужу, ныне покойному Антуану Маунтджою д'Аранвиль, и, наконец, к вашей дочери Анжу, – заключил он.

– Сейчас, когда вы располагаете такой чисто личной информацией о моей семье, мне хотелось бы знать, что именно предлагает лорд Маунтджой?

– Этого я не могу сказать. Мне лишь поручено передать вашей дочери, что она может узнать кое-что интересное для себя. Не сомневаюсь, что в свое время граф сам даст о себе знать. Благодарю, что вы потратили на меня свое время, мадам д'Аранвиль.

– Графиня д'Аранвиль, – ледяным тоном уточнила Сюзетта. – Вы можете отметить это в своем докладе лорду Маунтджою. Думаю, что ему будет приятно узнать, что у его родственников тоже есть титул.

«Напыщенный осел», – подумала она, наблюдая, как Суэйн складывает бумаги и засовывает их в карман плаща. Затянув на талии пояс, он нахлобучил свою ужасную шляпу и откланялся.

– До свидания, графиня, – сказал он и повернулся к занавеске, тщетно пытаясь найти выход. Сюзетта наблюдала, как он делает из себя дурака, не помогая ему ни словом, ни делом. Наконец ему удалось распутать занавеску, и она услышала, как звякнул колокольчик и хлопнула дверь.

Достав из ящика стола спички, Сюзетта зажгла ароматизированную свечу, чтобы перебить неприятный запах Суэйна. Затем снова села и, глядя в пустоту, стала обдумывать то, что ей рассказал этот ужасный детектив, и возможную перспективу, так внезапно открывшуюся перед ней.

– И все благодаря Мари, – сказала Сюзетта громко, – которая какой была, такой и осталась.

Откинув назад голову, она рассмеялась. По иронии судьбы любовные похождения Мари обеспечили будущее ее внучки.

Глава 7

Джордж Маунтджой встретил маленькую Мари д'Аранвиль на скачках в Довиле. Стояла великолепная весенняя погода, с Атлантики дул легкий ветерок, который сорвал с красивой, тщательно причесанной головки Мари соломенную шляпку с розовыми шелковыми розочками и лентами, и она оказалась в руках Джорджа, куда спустя несколько дней последовала и сама Мари.

Для Мари это была любовь с первого взгляда. Она была хорошенькой, с ярко-рыжими волосами, с пухленькими красными губками и зелеными глазами, опушенными длинными темными ресницами. Ей был двадцать один год, и она была ужасная кокетка; взгляд, которым она одарила Джорджа Маунтджоя, благодаря его за шляпу, обещал больше, чем входило в ее намерения. Но Мари совсем не знала Джорджа. Он выяснил, что у ее семьи почти такая же родословная, как и у него, и что она, как и он, получила хорошее воспитание; ее отец отказался от нее, когда она, выйдя из повиновения, решила стать актрисой.

Она была «в простое», как говорят актеры, и, встретив Джорджа, была счастлива проводить время с красивым молодым человеком, завалившим ее цветами и подарками и водившим по уютным ресторанчикам.

Когда она вернулась в Париж, Джордж последовал за ней. Он вывез ее из тесной маленькой комнатушки, где она жила, и переселил в квартиру недалеко от Люксембургского сада.

По ее мнению, квартира была не очень большой, но в хорошем месте, с высокими окнами, выходящими в сад, и очень светлой для французских квартир. Джордж помог Мари выбрать мебель из антикварного магазина, и она заполнила свою маленькую квартирку бесценными предметами: огромными зеркалами в позолоченных рамах, мраморными и деревянными с позолотой консолями, обюссонскими коврами, стульями эпохи Людовика XIV и просторной кроватью, которая, как ей объяснили, когда-то принадлежала императрице Евгении. Все эти предметы превратили ее квартирку в шикарное жилище.

Джордж был щедрым: в тот день, когда Мари переехала на новую квартиру, он вручил ей документы, подтверждающие, что она является ее законной владелицей.

– Это тебе в благодарность за то, что ты была такой очаровательной любовницей, – сказал он с улыбкой, полной раскаяния, и распрощался с ней.

На следующее утро он уехал в Вену. То, что они снова встретятся, было невероятным.

Мари не могла притворяться, что ее сердце разбито. В конце концов, их любовная связь продолжалась всего несколько месяцев. Джордж даже отдаленно не намекал на возможность брака, и она не чувствовала себя проигравшей стороной. По крайней мере до тех пор, пока месяцем позже не почувствовала, что беременна.

– Дай ребенку мою фамилию, – ответил Джордж, когда она сообщила ему о своей беременности. – Я немедленно высылаю деньги. – Но он так и не предложил ей выйти за него замуж.

Чтобы спасти от потрясения свою единственную родственницу, бабушку, графиню д'Аранвиль, Мари изобрела неудавшийся брак, который был быстро расторгнут. Имея хорошие деньги, положенные Джорджем на ее счет в банке, она вернулась домой, в приходящий в упадок замок.

Бабушка Мари, графиня, была стара, и ее легко было ввести в заблуждение. К тому же она была в восторге, когда Мари сказала ей, что хочет дать ребенку их семейное имя. Мари считала, что таким образом решит проблему, связанную с тем, что она никогда не была замужем; но она также не забыла и пожелание Джорджа и дала сыну его имя.

Антуан Джордж Маунтджой д'Аранвиль родился в замке спустя шесть месяцев. Если не считать копны пламенеющих рыжих волос, он был вылитый отец. Те же яркие голубые глаза, тот же нос с легкой горбинкой, а когда он стал молодым человеком, то и такое же сильное гибкое тело. На этом сходство кончалось. По своему темпераменту Антуан был прямой противоположностью своему беззаботному, жизнерадостному, щедрому отцу.

Антуана растила в замке старая графиня, а Мари, вернувшись в парижскую квартиру и к своей «карьере», часто говорила друзьям, что ее лучшие роли не на сцене, а в жизни, в спектакле «Любовник и содержанка». Она была довольна своей жизнью. «Ну разве это не жизнь?» – часто спрашивала она, весело смеясь.

Старая графиня гордилась своей родословной. Она была в отдаленном родстве с королевскими семьями Румынии и Испании, а фамилия д'Аранвиль значилась во французском реестре голубых кровей. Она правила своим приходящим в упадок замком, как властная старая принцесса, с помощью нескольких оставшихся слуг, таких же старых, как и она сама. Она ежедневно напоминала Антуану о его статусе, о значительности его имени и его обязанностях перед семьей и Францией.

Мальчик воспитывался в полном одиночестве. Он рос, а его прабабушка становилась все старее; иногда она помнила, кем он ей приходится, но бывали дни, когда она напрочь забывала об этом. Антуан стал принимать это как должное и продолжал жить своей жизнью.

Когда ему исполнилось четырнадцать, его прабабушка продала последние семейные драгоценности – необыкновенно красивую бриллиантовую тиару, хранившуюся в семье д'Аранвиль четыре поколения, – и отправила Антуана в военное училище в Сен-Сире.

Антуан понимал, чем она пожертвовала, отправив его в это дорогое военное училище. И это была не только тиара; графиня была очень старой леди, и она знала, что может долго не протянуть на этом свете. Антуан восхищался и уважал ее за это и был полон решимости оправдать ее жертву. Но он не был эмоциональным молодым человеком: он не любил ни свою прабабушку, ни свою мать, которую он редко видел и которую презирал за глупость и распущенный образ жизни.

Антуан хорошо усвоил уроки своей прабабушки. Его имя и его карьера значили для него все. Старая графиня дожила до окончания им училища и присутствовала на выпускном вечере, где смотрелась как королева в своем старомодном платье лилового шелка и со сморщенным лицом, почти спрятанным под шляпой. Совершенно неожиданно для Антуана на вечере появилась и его мать, похожая на субретку в платье из желтого шелка и с огромной шляпой на голове. За ней тянулся шлейф аромата крепких духов. Антуан уважал прабабушку и стыдился своей матери.

До настоящего момента он никогда по-настоящему не думал о семье своего отца, но сейчас твердо решил выяснить все о нем. Проводив старую графиню в ее номер в гостинице и оставив ее на попечение старой служанки, Антуан спустился с матерью вниз, чтобы пообедать. За бутылкой шампанского, которое она заказала для себя, и простого бордо, которое предпочел он, Антуан спросил мать о семье Маунтджой.

Мари удивленно посмотрела на сына зелеными глазами.

– Хорошо, я все могу тебе рассказать, – сказала она, потягивая шампанское. – Их семья уходит корнями к норманнским завоевателям, а может, и еще глубже. Они очень богаты. И их богатство заключается не в землях, как в семье д'Аранвиль. У них есть не только собственность, но и деньги. Они оказались умнее нас: инвестировали свои деньги и с каждым годом становились все богаче.

Вздохнув, Мари драматически закрыла глаза.

– Ах, если бы только у тебя были деньги Маунтджоев, мой дорогой сынок, ты бы не сходя с места нашел бы себе здесь, в ресторане, родовитую невесту.

Она критически оглядела дочерей богатых семей, приехавших на выпускной вечер своих сыновей.

– Теперь тебе остается только полагаться на свою внешность. Боюсь, что в наши дни титул не заменит деньги, когда дело касается брака. Если, конечно, ты не женишься на богатой наследнице. Возможно, американке, – задумчиво добавила Мари. – Здесь столько несчастных созданий. Согласна, что большинство из них кособоки и непривлекательны. Но богаты, мой дорогой сынок. Богаты как Крез.

Антуан покраснел, и его лицо почти слилось по цвету с рыжими волосами. Мать говорила так громко своим хорошо поставленным голосом актрисы, что он был уверен: все вокруг слышат каждое ее слово. К тому же он сам был еще девственником и поэтому покраснел еще гуще, когда поймал на себе удивленный взгляд хорошенькой девушки, сидевшей за соседним столиком.

Склонив ниже голову, он тихо заговорил:

– Но если Маунтджой так богат, то почему мы так бедны?

Мари скептически посмотрела на сына:

– Не могу поверить, что ты не думал об этом раньше и не сделал для себя определенных выводов, Антуан.

– Определенных выводов? – растерянно переспросил он.

Мари недоуменно пожала плечами, что было красноречивее всяких слов.

– Ну хорошо. Джордж и я были любовниками.

Антуан сидел словно пораженный ударом молнии. Мать молча наблюдала за ним. Злобная улыбка исказила ее лицо. Ее сын был таким ханжой, таким балбесом, что она не могла поверить, что родила такого.

– Но я думал... ты всегда говорила... графиня рассказывала мне, что ты вышла замуж за англичанина и что он развелся с тобой, поэтому ты предпочла дать мне нашу семейную фамилию...

Мари подумала, что это так похоже на Антуана – со свойственным ему снобизмом называть свою прабабушку графиней. Она подозвала официанта, чтобы тот наполнил ее бокал, затем раздраженно сказала:

– Конечно же, я сказала твоей прабабушке, что была замужем. Неужели ты думаешь, что мне хотелось, чтобы она умерла от сердечного приступа? Ради Бога, пошевели мозгами, Антуан.

Антуан смотрел на мать полными ужаса глазами.

– Ты хочешь сказать, что я... что я...

Издевательский смех Мари будет звучать у него в ушах до конца его дней, когда она свистящим шепотом ответила:

– Ублюдок? О да, мой дорогой сынок. Именно таким ты и являешься.

Сложив салфетку, Антуан аккуратно положил ее на стол, затем поднялся, и официант поспешно отодвинул ему стул. Щелкнув каблуками, Антуан поклонился матери, повернулся и быстро вышел из ресторана. Он больше никогда в жизни не разговаривал с ней.

Год спустя Мари приехала в замок д'Аранвиль на похороны старой графини, но Антуан не смог приехать, так как в это время находился со своим полком в Индокитае.

Когда командир сообщил ему печальное известие, Антуан только плотно сжал губы. Командир выразил ему соболезнование. Антуан поблагодарил его, отдал честь и вышел из комнаты.

Командир задумчиво посмотрел ему вслед.

– Я бы сказал, что у этого молодого человека стальные нервы, – заметил он, обращаясь к своему помощнику. – На его лице не было и тени печали, хотя, как мне известно, старая графиня воспитывала его. Впрочем, каждый человек ведет себя по-разному, когда сталкивается с горем. – И тем не менее он считал Антуана д'Аранвиль совершенно бесчувственным человеком.

Антуан уже не был девственником, когда в тридцать лет женился на Сюзетте Мариго. Он потерял свою невинность сразу после окончания военного училища и с тех пор пунктуально удовлетворял свои потребности в сексе, посещая одни и те же бордели, и чаще всего, чтобы сэкономить время, брал одних и тех же девушек в каждом городе, где квартировался их полк. Он смотрел на это дело как на облегчение мужской потребности, и не более того, сосредоточив всю свою энергию на продвижении по службе.

Он хорошо послужил своей стране во время войны 1914 – 1918 годов, получил увечье ноги, когда спасал своего товарища под кромешным огнем, и железный крест за доблесть. Хромота сделала невозможным его дальнейшую службу в армии. Получив чин майора, Антуан поступил на службу в военное министерство.

Он оказался блестящим политическим игроком, хорошо знавшим свою работу, и очень скоро дослужился до звания полковника. Он был хорошо известным, чрезвычайно красивым и храбрым молодым полковником д'Аранвиль к тому времени, когда встретил Сюзетту.

Она была молодой, но не слишком красивой, хотя производила впечатление хорошенькой женщины, так как у нее было чувство стиля. И она была почти такой же высокой, как и он: около шести футов вместе с каблуками. У нее были прямые темные волосы, модно подстриженные, беспокойные карие глаза и твердый рот.

Ей было двадцать семь лет, но она еще не была замужем. Ее жених погиб во время войны, и она даже хотела уйти в монастырь, пока ее отец не сказал ей, чтобы она не глупила, а постаралась поскорее выйти замуж, потому что он устал оплачивать огромные счета за ее одежду от-кутюр.

Их брак был скорее не по расчету, а от взаимного недопонимания. Антуан думал, что у ее семьи было больше денег, чем оказалось на самом деле, так как они были транжирами. А отец Сюзетты настолько желал сбыть дочь с рук, что даже не поинтересовался финансовыми делами д'Аранвилей. Но даже если бы он знал, что Антуан беден, то все равно не возражал бы против их брака.

Мать Антуана Мари не была приглашена на свадьбу, которая состоялась в доме невесты близ Лиона. Да она бы и сама не пришла – была слишком занята, наслаждаясь жизнью, и не хотела тратить время на своего педантичного, скучного сына.

– Ты только посмотри на него, – ехидно сказала Мари своему давнему любовнику, указывая на фотографию в газете, на которой ее сын стоял, словно проглотив палку, у кафедрального собора рядом со своей невестой. – Хочу надеяться, что его инструмент такой же твердый, как и его спина. – Разразившись громким смехом, Мари упала в объятия своего любовника.

Антуан разочаровал Сюзетту. Он действительно был красивый, с рыжими волосами, голубыми глазами, военной выправкой и формой, которая придавала ему дополнительный блеск. Но она слишком поздно обнаружила у него полное отсутствие юмора и поняла, что он живет ради своей работы. Они занимались любовью по заведенной им привычке только раз в неделю, и она была почти удивлена, обнаружив, что забеременела.

– Дорогой, – твердо заявила она, когда муж вернулся домой из своего министерства, – мы должны найти новый дом. – Сюзетта обвела презрительным взглядом их маленькую квартирку на Шамп-де-Мар. – Теперь у нас будет ребенок.

– Ребенок? – переспросил Антуан, ошарашенно посмотрев на жену.

– Ты же знаешь, что это нормально для женатых людей, – парировала она, по его мнению, немного язвительно.

Антуан какое-то время сидел молча, размышляя о будущем их ребенка. Его сына.

– Ты должна немедленно отправиться в замок д'Аранвиль, – сказал он. – Я все организую. Наш ребенок должен родиться там. Это семейная традиция.

– Но у меня всего три месяца беременности, – запротестовала Сюзетта. Она помнила старый замок: он разваливался на куски, там не было отопления и, что того хуже, не было шикарных интересных соседей. Она умрет там от скуки, если не от холода. – Я еще раз говорю, что нам нужна новая квартира, – настойчиво повторила она.

– Но почему? – Антуан был искренне удивлен. – Ребенок должен расти в фамильном доме, как рос я. Конечно, я буду присматривать за его воспитанием и приезжать туда так часто, как будет позволять мне работа.

Сюзетта в ужасе смотрела на мужа.

– Ты сошел с ума, Антуан? – закричала она. – Ты что, действительно решил отослать меня замерзать в одиночестве в этом ужасном замке, в то время как сам будешь жить в Париже?

Разразившись слезами, Сюзетта выбежала из комнаты. Антуан какое-то время просидел в одиночестве, а затем направился к жене в спальню. Постучав в дверь, он вошел.

– Ты вышла замуж за д'Аранвиля, Сюзетта, – спокойно произнес он. – Ты давала клятву верности. Так было всегда заведено в нашей семье, и, так как ты моя жена, я ожидаю от тебя того же. – Повернувшись, он направился к двери, затем добавил холодным тоном: – Кроме того, мы не можем позволить себе купить большую квартиру. Поэтому у тебя нет выбора.

В глазах Сюзетты стоял ужас, но не от командирского голоса мужа, требовавшего повиноваться ему. Весь ужас состоял в том, что он не мог позволить им иметь большую квартиру. Она уже знала по счетам, завалившим его стол, что они не богаты, но она так и не сократила свои расходы и не собиралась этого делать и впредь, особенно сейчас, когда была замужем.

Подойдя к столу, Сюзетта собрала все счета и засунула их в конверт, затем позвонила служанке и приказала ей отправить их отцу в Лион вместе с запиской, в которой она просит денег на покупку новой квартиры, между прочим сообщив, что собирается подарить ему внука.

В этот вечер Антуан не пришел домой, но это Сюзетту не беспокоило. Она была не против, если муж перенесет свои занятия любовью один раз в неделю в какой-нибудь публичный дом и отвяжется от нее. Ее даже не волновало, если он заведет себе любовницу, пусть даже двух. Но ее беспокоило ужасное обстоятельство, что, выйдя замуж за Антуана, она стала беднее.

Через неделю отец вернул ей счета с короткой запиской, что больше не несет ответственности за ее долги и вообще не желает иметь с этим дела.

Сюзетта обнаружила, что у нее нет другого выхода, как поехать в этот страшный замок, чтобы родить там ребенка. Своих денег у нее не было, а Антуан твердо стоял на том, чтобы его сын родился там. Сюзетта тянула как могла, ссылаясь на суровые зимние холода, но, когда пришла весна, она уже больше не могла оттягивать.

Спустя три месяца, самых отвратительных в ее жизни, холодным штормовым утром, под вспышки молнии и громкие раскаты грома, она родила ребенка.

– Дочь, – тихо произнес Антуан, глядя на рыжеволосую головку ребенка, лежавшего в колыбели. – В следующий раз ты должна лучше постараться, Сюзетта.

Сюзетта лежала, откинувшись на подушки, и смотрела на мужа, открыв рот от потрясения. В ее глазах застыла боль, а губы презрительно скривились.

– Ты ублюдок! – зло бросила она.

Антуан ничего не ответил. Его второй раз в жизни назвали ублюдком. Он побелел как полотно. Сюзетта с любопытством наблюдала за мужем. Она впервые в жизни видела, что Антуан не находит слов.

– Прощай, Сюзетта, – наконец проговорил он, посмотрев на жену холодным как лед взглядом. И затем, как в случае со своей матерью, повернулся и, не оглядываясь, вышел.

Антуан больше никогда в жизни не разговаривал с Сюзеттой. И больше никогда не видел свою дочь.

Сюзетта окрестила дочь, назвав ее Анжеликой, но всегда звала ее Анжу. Она провела в замке три года, живя на те небольшие деньги, которые Антуан аккуратно посылал ей каждый месяц. Вскоре умер отец, не оставив ей денег, чтобы расплачиваться с кредиторами.

Одним тоскливым февральским днем на пороге замка неожиданно появился офицер из бывшего полка Антуана. Он сказал, что принес ей печальное известие. С ее мужем произошел несчастный случай. Он инспектировал кавалерийский полк, когда одна из лошадей понесла. Антуан угодил под ее копыта. Удар пришелся в висок, и он скончался на месте.

Офицер заверил Сюзетту, что лошадь была немедленно пристрелена. Через два дня в Париже должна состояться панихида со всеми почестями. Затем тело Антуана будет перевезено в фамильный замок для захоронения. За ней пришлют офицера, чтобы сопровождать ее в Париж. Он выразил Сюзетте глубокие соболезнования и заверил ее, что армия выплатит ей компенсацию по случаю потери кормильца.

Сюзетта получила удовольствие от военных похорон. Она взяла с собой трехлетнюю Анжу, потому что считала, что молодая вдова с маленьким ребенком вызовет больше жалости у армейских мужчин и это повлияет на размер компенсации за смерть Антуана. Рыжие кудри Анжу выбивались из-под черного бархатного капора, и она смеялась и махала ручками при виде идущих рысью лошадей. Девчушка молча смотрела на гроб своего отца под французским флагом, который потом передали ее матери.

Сразу после похорон Сюзетта отправилась навестить Мари.

– Вы знаете, откуда я только что вернулась? – спросила она, занимая предложенное ей место у камина.

– Знаю, – ответила Мари, наблюдая, как Сюзетта внимательно рассматривает ее квартиру: антикварные вещи, картины, венецианские зеркала, многочисленные безделушки и ковры.

– А вы предпочли не присутствовать на военной похоронной церемонии?

Заметив упрек в темных глазах Сюзетты, Мари улыбнулась:

– Ты права. Я предпочла не присутствовать на похоронах Антуана. Он не мог ожидать от меня этого. Скорее ему это даже бы не понравилось. Тебе хорошо известно, что я всегда смущала его. И я подумала, что поступлю неправильно, смущая его публично в его последнем земном пути.

Служанка принесла поднос с бутылками перно и коньяка.

– Могу я предложить тебе рюмочку коньяка, чтобы согреться? – спросила Мари. – Я вижу, что ты совсем продрогла.

Сюзетта отказалась.

– Я думаю, что нам лучше обсудить финансовые дела, – резко сказала она.

– Что за дела? – Мари отпила перно и облизала губы.

– Я вдова вашего сына. У него ребенок.

– Ребенок, которого я никогда не видела, – ледяным тоном заметила Мари.

– Антуан оставил нам очень мало денег...

– Не сомневаюсь, что армия компенсирует тебе его смерть. Армия заменила ему семью, дорогая, много лет назад.

В комнате повисла тишина. В камине потрескивал огонь, и Мари потягивала перно, наблюдая за невесткой.

– Тебе не кажется это странным, – сказала она наконец, – что ты была замужем за моим сыном почти пять лет, а мы встретились только сейчас? Так сказать, на его смертном одре? Ты не сделала даже попытки познакомиться со мной, когда вы обручились. Я не была приглашена на вашу свадьбу. Меня не информировали о рождении моей внучки, и я бы даже не узнала о ее существовании, не прочитай об этом в газетах. У тебя никогда не возникало желания привезти ее ко мне. И ты не позвала меня на похороны. Поэтому ответь мне, Сюзетта, почему ты обратилась ко мне за деньгами?

Сюзетта беспомощно смотрела на свекровь.

– Потому что у меня больше никого нет, – тихо произнесла она.

Мари кивнула:

– По крайней мере сейчас ты откровенна. Я хочу предложить тебе следующее: я дам тебе денег, но при одном условии. Ты используешь их, чтобы начать свой бизнес. Мне все равно, каким он будет, но ты должна сама обеспечивать себя и дочь и больше не приходить ко мне за помощью. Я не из богатых. Но я всегда сама себя содержала и ожидаю того же от тебя.

Сюзетта молчала, повесив голову.

– И еще одна вещь. Я хочу свою внучку.

– Что вы хотите этим сказать? – спросила Сюзетта, резко вскинув голову.

– Скоро ты станешь работающей женщиной, и у тебя не будет времени должным образом воспитывать свою дочь. Я предлагаю, чтобы она жила у меня.

Мари внимательно наблюдала за Сюзеттой. Она видела, как эмоции одна за другой сменяются на ее лице: облегчение, страх, нерешительность.

Сюзетта думала об освобождении от ответственности в воспитании ребенка Антуана, о страхе за свое будущее, о том, сумеет ли заработать себе на жизнь. Но она знала одно: у нее есть то, что так хочет Мари. Анжу может стать козырной картой в ее игре с Мари, и она должна умело разыграть эту карту.

– Мне жаль, но я не могу этого позволить, – ответила Сюзетта. – Хотя, возможно, я разрешу Анжу навещать вас.

– У тебя больше мозгов, чем я ожидала, – рассмеялась Мари. – На следующей неделе я переведу деньги на твой банковский счет. Используй их с умом. Взамен ты должна привозить мне внучку на каждый уик-энд. – С этими словами Мари позвонила служанке, чтобы та проводила Сюзетту до двери.

Вот таким образом Сюзетта д'Аранвиль стала мадам Сюзеттой, а условие Мари проложило для юной Анжу счастливую дорогу в будущее.

Глава 8

Сюзетта решила позвонить Анжу в школу и сообщить новости. Она нетерпеливо вздыхала, пока телефон звонил и звонил. Наконец ответила одна из подруг Анжу:

– Мне жаль, графиня, но Анжу занимается. Завтра экзамен, и она просила ее не беспокоить. Это очень важно для нее, вы понимаете?

В голосе девушки чувствовалась смешинка, чего Сюзетта никак не могла понять, поэтому, вздохнув, положила трубку. Она была вне себя от злости. По ее мнению, Анжу слишком много времени отдавала учебе и недостаточно «лоску»: другими словами – изучению хороших манер. Если бы не отметки Анжу, показывающие, как много она работает, Сюзетта имела бы все основания подозревать, что она гоняется за мужчинами. Но в ее дневнике всегда были только отличные оценки, поэтому матери было совершенно очевидно, что из нее в будущем выйдет «синий чулок».

Услышав дверной звонок, Сюзетта изобразила на лице самую очаровательную улыбку и впустила в магазин очередную клиентку. Женщина была богатой американкой, состоявшей в родстве с Рокфеллерами, и Сюзетта собиралась заставить ее раскошелиться. Возможно, она купит с полдюжины шляп на весну и они договорятся о покупке шляп на лето. Сюзетта снова вздохнула, но на этот раз от удовольствия. День обещал быть хорошим.

А тем временем юная Анжу д'Аранвиль, такая же рыжеволосая, зеленоглазая и пикантно хорошенькая, как и ее любимая бабушка Мари, от которой она научилась большему, чем могла предположить ее мать, лежала в объятиях молодого художника. Они согревали друг друга телами, спасаясь таким образом от ледяного январского холода, который царил в мансарде художника. И, подобно матери, Анжу тоже вздыхала, но с той лишь разницей, что она это делала от удовольствия.

Поздно ночью Анжу проворно перелезла через белую оштукатуренную стену, окружавшую ее школу. Сторожевая собака, как обычно поджидавшая ее по другую сторону стены, радостно завиляла хвостом, ожидая, когда она вынет из кармана «взятку» – кусочек мяса, украденного на кухне перед ее уходом.

– Хорошая собачка, – сказала Анжу, потрепав собаку по голове, и быстро огляделась. Вокруг было тихо и пустынно. Бесшумно проскользнув мимо деревьев, она обогнула угол здания и подошла к окну, которое намеренно оставила открытым. В считанные минуты она оказалась в комнате.

Побег из школы был искусством, которым она овладела в совершенстве. Анжу Маунтджой д'Аранвиль, возможно, и не была похожа на своего дедушку Джорджа, но по характеру очень походила на него: она так же любила жизнь, приятное времяпрепровождение и противоположный пол. И никакая школа не могла удержать ее от этого.

Подруга Сесиль села в постели, когда Анжу оказалась в комнате.

– Расскажи мне, как все было, – попросила она, протирая сонные глаза.

– Что именно ты хочешь узнать? – спросила Анжу, загадочно улыбаясь. – Какие слова он шептал, занимаясь со мной любовью? Или сколько раз это было? А может, был он грубым или нежным?

– Все, – ответила Сесиль, едва дыша.

– Да. – Анжу рассмеялась. – Все это было. Мой бедный голодный художник такой нежный, Сесиль. – Анжу глубоко вздохнула. – Но увы, как это ни жаль, я с ним больше не увижусь.

– Но почему? – Сесиль подалась вперед, обнимая колени. – Если он такой чудесный!

– У него нет денег, дорогая Сесиль. И боюсь, что он очень и очень плохой художник. На его портрете у меня зеленое лицо. Зеленое! Как такое может быть, спрашиваю я тебя?

Она исследовала в зеркале самое милое личико, удивляясь, как всегда, что ее вечерние похождения не сказались на нем. Конечно, если не считать кругов под глазами, но их всегда можно было объяснить, сославшись на бесконечные занятия. Стянув с себя платье и нижнее белье, она провела щеткой по густым рыжим волосам и надела халат. Затем, вздохнув, села за маленький столик заниматься. Завтра экзамен по математике, и она не может себе позволить провалить его, если собирается поступать в Сорбонну, а колледж был единственным путем к «свободе».

– Звонила твоя мать, – вдруг вспомнила Сесиль. – Она сказала, что это срочно, и просила тебя перезвонить ей, когда ты закончишь заниматься. – Сесиль подмигнула Анжу. – Она, должно быть, думает, что ты настоящий «синий чулок» и целыми днями сидишь, уткнувшись носом в учебники.

– Хорошо, что она не знает, куда на самом деле утыкается мой нос, – рассмеялась Анжу. – Счастье еще, что мне не надо корпеть над учебниками, чтобы получать хорошие отметки. Мне везет. Везет в любви и учебе. – Анжу слегка нахмурила свой гладкий лоб и добавила с грустью в голосе: – Но что мне надо – это везение в деньгах.

Деньги, или их недостаток, всегда имели большое значение в жизни Анжу. Сюзетта может выглядеть как «ходячая модель» и хорошо зарабатывать, но затраты всегда превышают доход, и жизнь превращается в череду бесконечных маленьких экономий. Служанка, приходящая два раза в неделю, вместо того чтобы приходить каждый день; недорогие обеды дома и редкое посещение ресторанов; дешевая одежда для Анжу, потому что она не вращается в светских кругах и Сюзетта говорит, что она сначала должна окончить школу, а уж потом ей будут покупать дорогую одежду, которая является вложением капитала.

«Вложение капитала в брак», – думала Анжу, чувствуя, как в ней все протестует против матери. Все, чего хочет ее мать, – это найти ей богатого мужа, и затем обе их жизни изменятся. У ее матери наконец появится свобода и престиж, к которым она так стремится. Но Анжу знала, когда богатому мужу она надоест, он заведет себе любовницу, а любовница будет одеваться в одежду от-кутюр, им оплаченную. Она будет сопровождать его в театр, дорогие рестораны и на приемы, в то время как Анжу будет сидеть дома и нянчиться с детьми.

Анжу знала это наверняка, потому что уже была любовницей такого мужчины. Конечно, роман был коротким, впрочем, как и все ее романы. Но по крайней мере это было весело. А веселье – это то, что Анжу так нравилось. Ее не заботило, сколько сердец чьих-то жен и своих подруг она разбила: главное – веселье во всем. А также место в Сорбонне. Колледж был для нее единственной возможностью вырваться из цепких рук матери. Если она поступит в колледж, то сможет снять дешевую комнату и жить своей жизнью. Анжу улыбнулась: она может даже посещать несколько классов, если они ее заинтересуют.

– Мозги не моя проблема, Сесиль, – сказала Анжу, вздохнув. – А вот деньги – да. Я должна найти себе богатого мужчину. Я похожа на свою бабушку Мари: лучше я буду любовницей, чем женой.

Девушка посмотрела на часы: два часа. Слишком поздно, чтобы звонить матери. Она поговорит с ней завтра. Сев за стол, Анжу открыла учебник и начала заниматься.

Сюзетта позвонила в половине седьмого. Анжу встала, шатаясь, и побрела в холл к телефону.

– Алло, – сказала она, зевая.

– Анжу, слава Богу, я тебя поймала.

Анжу простонала, ее стон перешел в зевок, и она едва слышала, как мать рокотала в трубку что-то о частном детективе и графе Маунтджой.

– Граф – твой прадедушка, Анжу, и он богат. Он специально нанял детектива, чтобы разыскать тебя. Он говорит, что скоро ты узнаешь что-то интересное для себя.

Анжу слышала радость в голосе матери, когда та рассказывала ей о Маунтджоях.

– До свидания, маман, – сказала Анжу, повесив трубку, и вернулась в комнату.

Она легла на кровать и, закинув руки за голову, стала думать о возможности оказаться единственной наследницей старого лорда Маунтджоя. На лице Анжу появилась счастливая улыбка. Ее мечты становились былью. Она каким-то необъяснимым способом чувствовала это и раньше. В это утро Анжу спустилась вниз раньше всех. Она во всем стремилась быть первой. Одетая в серое платье-сарафан и белую блузку, длинные черные хлопчатобумажные чулки и черные ботинки, с аккуратно зачесанными назад и стянутыми черной ленточкой волосами, она выглядела невинной пай-девочкой. По ее виду нельзя было сказать, что она провела бессонную ночь.

На экзамене Анжу получила отличную отметку.

Глава 9

Суэйн с облегчением уехал из Парижа. Он думал, что никогда в жизни не видел ничего более желанного, чем белые скалы, очертания которых неясно вырисовывались сквозь туман и дождь. Ла-Манш штормило. Не в силах больше выносить спертый воздух внизу, Суэйн провел последние несколько часов на палубе, сидя под дождем с закрытыми глазами, чтобы не видеть накатывающиеся одна за другой огромные зеленые волны, и стараясь подавить приступ тошноты.

Зарубежные поездки были не для него. За границей не было ничего такого, чего не могла бы предложить Англия, и Суэйн недоумевал, почему богачи так любят эти поездки. Ему были не нужны их красное вино и вонючий сыр. Он хочет иметь старушку Англию, пинту горького пива и завтрак пахаря.

Суэйн благодарил Бога, что ему не пришлось ехать в Италию на поиски Фиоралди-Суинберн – отпрысков семьи Маунтджой, а тем более ему претило тащиться в Техас. Суэйна передернуло от этой мысли, что он, цивилизованный человек, ступит на землю ковбоев и снайперов за тысячу миль от родного дома. Да и времени было в обрез. Как только он доберется до Лондона, то сразу же позвонит в Америку.

Детектив стряхнул капли дождевой воды со своей новой коричневой фетровой шляпы и нахлобучил ее себе на голову. Его грязный плащ весь промок, но он был рад вернуться на «зеленую и милую сердцу английскую землю».

Суэйн, едва держась на ногах, вошел в станционный буфет, снова снял шляпу и заказал себе чашку чая. Добавив три полные ложки сахара, немного молока, он задумчиво помешал напиток и сделал глоток. Горячая жидкость, обжигая глотку, потекла в желудок. Выпив чай, детектив глубоко вздохнул. Заплатив три пенса, он надел шляпу, потуже затянул на плаще пояс и улыбнулся официантке. Нет ничего лучше, чем чашка крепкого английского чая. Он почувствовал себя совсем другим человеком.

Пока поезд, постукивая колесами, продвигался к Лондону, Суэйн размышлял над маленькими удовольствиями, которые ожидают его дома. Прежде всего он наведается в свой офис на Стрэнде и сразу же закажет разговор с Хьюстоном в Техасе, так как соединение может занять несколько дней. Затем напишет отчет и посмотрит, нет ли сообщений. Потом на автобусе доедет до своего маленького домика с террасой, где его ждет жена с вкусным горячим обедом. Но прежде чем сесть за стол, он выведет собаку на долгую прогулку. Суэйн знал, что спаниель соскучился по нему, а жена не любит ни собаку, ни прогулок с ней. Пожалуй, сегодня он выведет собаку на прогулку два раза: один раз до обеда, а второй – после, когда заглянет в «Лошадиную голову», чтобы пропустить кружечку пива и поболтать с друзьями. Глаза Суэйна закрывались, и вскоре он заснул с улыбкой на лице и не просыпался до самого Лондона.

В Лондоне шел дождь, но Суэйн не обращал на него внимания: обычная лондонская погода. Он доехал на автобусе до Стрэнда и быстро взбежал на четвертый этаж, где располагался его офис, чувствуя себя хорошо отдохнувшим.

Он поднял вверх раму окна, выбросил из пепельницы окурки, закурил сигарету и позвонил. К его удивлению, его немедленно соединили с полицейским управлением Хьюстона. Он попросил их содействия: ему был нужен достойный частный детектив, чтобы помочь в одном деле. Они назвали ему имя Эдгара Смолбоуна.

Из-за повреждений на линии Суэйну понадобилось несколько дней, чтобы связаться со Смолбоуном, а когда их наконец соединили, в трубке так трещало, что он едва мог что-то расслышать. Все же каким-то невероятным образом ему удалось рассказать свое дело Смолбоуну и попросить у него помощи.

После того как финансовые вопросы были отрегулированы, Смолбоун сказал, на взгляд Суэйна, несколько поспешно:

– Я уже в дверях, чтобы немедленно отправиться в Сан-Антонио.

Суэйн положил трубку, закурил вторую сигарету и тяжело вздохнул. Он надеялся, что поступил правильно и Смолбоун порядочный человек, так что он не зря потратит деньги.

Смолбоун был худым человеком гигантского роста и с тяжелым лицом. Он носил ботинки огромного размера и весил двести пятьдесят фунтов. Двести пятьдесят фунтов сплошных мускулов! Смолбоун больше привык заниматься угонщиками скота и банковскими грабителями, а не пропавшими родственниками, но, когда Суэйн предложил ему работу, он решил, что перемена ему не помешает. К тому же это были легкие деньги. Но одно дело было разыскать ранчо Маунтджой, и совсем другое – найти кого-нибудь из родственников, которые согласятся поговорить с ним.

Стояло свежее и прозрачное утро, когда Смолбоун отправился на ранчо на своей старой, забрызганной грязью черной машине. У нее было испорчено зажигание, помяты крылья, на заднем стекле красовалось пулевое отверстие, пробитое банковским грабителем, которого Смолбоун так и не поймал, потому что, когда в него летела пуля, Смолбоун знал: пора смываться.

Он был удивлен, когда увидел на покосившемся крыльце маленького бревенчатого дома сердитую черную леди с дробовиком и дворняжку с настороженными глазами, которая предупреждающе рычала.

– Что у вас за дело ко мне, мистер? – спросила Элиза Джефферсон, прикладывая к плечу дробовик.

– Прошу прощения, что беспокою вас, мэм, но указатель говорит, что это ранчо Маунтджой, а я ищу кого-нибудь из хозяев.

– Кого именно? – спросила Элиза, с подозрением глядя на незнакомца.

– Любого из них, мэм. В Лондоне живет их родственник, граф Маунтджой, который хочет разыскать потомков своего давно умершего брата Джорджа. Найти их – моя работа, и поэтому я здесь, чтобы просить у вас помощи.

Глаза Элизы широко раскрылись. Она опустила дробовик, приказала собаке замолчать и сказала:

– Здесь нет Маунтджоев, которые бы захотели разговаривать с графом. Эта ветвь Маунтджоев давно покинула эти места и живет своей отдельной жизнью. Они не захотят, чтобы граф вмешивался в их дела. – Но любопытство все же победило, и Элиза спросила: – А что, собственно, он хочет знать?

– Он сказал, что это в их же интересах, – ответил Смолбоун, пожимая плечами.

– Гм! – презрительно фыркнула Элиза. – Скорее в его интересах, насколько я понимаю. Возможно, он хочет наложить свою лапу на ранчо. Готова поклясться, что это так. Он хочет его отобрать. Передайте от моего имени, мистер, что ему не удастся прибрать к рукам эту собственность, поскольку придется иметь дело с Элизабет Джефферсон.

Женщина вся пылала от возмущения, а дворняжка опять предупреждающе зарычала. Смолбоун попятился назад, не спуская глаз с собаки.

– Я думаю, что вы ошибаетесь, мэм, – сказал он примирительно. – Просто скажите мне, когда мистер Маунтджой придет домой, и я вернусь сюда и поговорю с ним.

– Здесь нет никакого мистера Маунтджоя, парень, поэтому не трудись возвращаться назад. Тебе здесь нечего делать.

Смолбоун быстро сел в машину и включил зажигание. Собачонка тем временем сбежала с крыльца и, не переставая брехать, бежала за ним до тех пор, пока он не выехал на основную магистраль.

Прежде чем снова вернуться на ранчо Маунтджой, Смолбоун навел кое-какие справки. Он снял комнату в пансионе недалеко от маленького городка Китсвилля и, зайдя в местный магазин, задал несколько вопросов, а вечером отправился в салун и поболтал с барменом и посетителями. Детектив был удивлен, узнав, что хозяйкой ранчо Маунтджой является молодая женщина по имени Ханичайл[1] Маунтджой Хеннесси.

– Странное имя для девочки Дэвида Маунтджоя, – сказал бармен. – Ходят слухи, что Дэвид никогда не был женат на ее матери, хотя она называла себя Роузи Маунтджой. – Бармен плотоядно усмехнулся. – Она была личностью, скажу я вам. Настоящей женщиной. Ноги что надо. Ее ноги заставляли тебя как дурака смотреть не отрываясь, когда она шла по улице. Когда-то она была самой сексуальной стриптизершей в округе. Это было еще до того, как Роузи вышла замуж за Дэвида Маунтджоя. Ни один мужчина не мог пройти мимо Роузи Хеннесси. Можете спросить любого в Сан-Антонио. Она работала там в салуне «Серебряный доллар», пока не умерла.

Смолбоун заказал себе еще одну кружку пива.

– Роузи умерла? – спросил он, заинтересовавшись.

– Да. Ее застрелили около салуна. Того, кто это сделал, так и не нашли. Сам Дэвид умер несколькими годами раньше, и девочка осталась одна. Она живет на ранчо с прислугой. Они живут как одна семья, и, возможно, для нее так оно и есть на самом деле, потому что у нее вообще никого нет. Иногда ее можно видеть в кино. Ей нравятся голливудские романтические мюзиклы. Ну, те, в которых красивые бабенки в шикарных платьях. Хотя мне никогда не приходилось видеть саму Ханичайл в чем-то другом, кроме синей рабочей одежды.

Смолбоун вспомнил жалкий бревенчатый домишко с крышей из рифленого железа и с покосившимся крыльцом. Заказав виски для бармена, он осторожно спросил:

– Тогда чем они зарабатывают себе на жизнь? По-моему, их ранчо гроша ломаного не стоит.

Пожав плечами, бармен выпил.

– Полагаю, что ничем. По крайней мере на первый взгляд. Как-то сводят концы с концами, как и большинство людей здесь после большой засухи. До нее ранчо Маунтджой процветало. Десятки тысяч акров земли, несколько тысяч голов скота – и отличного скота. Но Маунтджоям не повезло: их колодец высох в первый же год засухи. Они потеряли весь скот. Рабочие разбежались по другим штатам в поисках работы, и Ханичайл осталась с одним Томом Джефферсоном, сыном Элизы, чтобы вести хозяйство. Они были на краю гибели, когда Том обнаружил мокрый участок земли. Он одолжил нужное оборудование и стал бурить землю в поисках воды. Им можно только восхищаться. Он неделями работал днем и ночью. Тем временем прошел слух, что он обнаружил нефть на своей земле; ею заинтересовалась большая компания и прислала туда своих рабочих. Они пробурили все вокруг, но так ничего и не нашли. Однако Том обнаружил подземный источник. Он выкопал колодец, но трудно сказать, сколько в нем продержится вода. Сейчас у них небольшое стадо, но не такое, как раньше. Ханичайл работает на ранчо вместе с Томом. Говорят, она вкалывает за двоих мужчин. – Бармен вздохнул и продолжил: – Такая молодая женщина, как она, должна думать о замужестве, о том, чтобы создать семью, вместо того чтобы грезить о звездах кино. Думаю, что она выглядела бы вполне приемлемо, если бы постаралась. Вполне приемлемо для здешних хозяев ранчо. И, кто знает, возможно, ей передалась сексуальность ее матери. – И бармен подмигнул Смолбоуну. Тот заказал ему еще одну порцию виски и распрощался.

Он о многом передумал, ворочаясь на узкой железной кровати. По крайней мере сейчас он знал, что добрался до намеченной цели. Уже засыпая, Смолбоун подумал, что ему будет гораздо легче иметь дело с женщиной, чем с мужчиной.

Но он сильно ошибался. Ханичайл Маунтджой Хеннесси не пожелала разговаривать с ним. Об этом ледяным тоном сообщила ему Элиза, когда на следующий день детектив вернулся на ранчо. Он припарковался в тени старого каштана рядом со ржавым указателем «Ранчо Маунтджой» и стал ждать. Рано или поздно, но Ханичайл подъедет к этому указателю, а он тут как тут.

Усевшись в тенечке, Смолбоун поедал сандвичи, потягивал пиво, лениво думая о том, как долго ему придется ждать. Хотя это не имело никакого значения: все его дни будут оплачены, включая, разумеется, и расходы, поэтому он мог ждать сколько угодно. Оглядевшись вокруг, он заметил каменную вазу с несколькими увядающими полевыми цветочками, поставленную в небольшое углубление под деревом. «Похоже на маленькую могилку, – озадаченно подумал он. – Могилку ребенка».

День был теплым, и детектива клонило ко сну. Он слушал завывание ветра, гулявшего по иссохшей земле и несущего по ней перекати-поле, позвякивание на ветру ржавого указателя и незаметно для себя заснул.

Том Джефферсон яростно давил на рожок старенького красного автомобиля, принадлежавшего Роузи, пока наконец не разбудил Смолбоуна.

– Какого черта вы заблокировали мне дорогу, мистер? – раздраженно спросил он.

Смолбоун медленно встал и выпрямился, а Том с удивлением наблюдал за ним. Он и сам был достаточно высоким, но незнакомец был гораздо выше его. И тут Тома осенило.

– Вы, должно быть, тот самый парень, о котором говорила мне ма? Тот, что задавал всякие вопросы относительно Маунтджоев. Мне кажется, она просила вас оставить Ханичайл в покое. Мы ничего не хотим знать об этом скряге, старом графе. Он никогда ничего не сделал для Ханичайл и навряд ли что-то сделает. Скорее всего он хочет прибрать к рукам ее ранчо. Говорю вам прямо, мистер: эта девчонка вложила свое сердце и душу в эту землю. Она работала больше многих мужчин. А до нее здесь трудился ее отец, а до него – ее дедушка.

Смолбоун стоял и молча рассматривал рассерженного Тома. Он был красивым молодым человеком в возрасте далеко за двадцать. Высокий, мускулистый, с бронзового цвета кожей, с темно-карими глазами и ртом, который скорее привык улыбаться, чем быть вытянутым в твердую линию, как это было сейчас.

– Ее дедушка, – прервал Тома Смолбоун. – Это был старый Джордж Маунтджой, не так ли?

– Что из того, если и был?

– А ее отцом был сын Джорджа Дэвид?

Том сердито нахмурился.

– Я не собираюсь никого расстраивать, – миролюбиво заметил Смолбоун. – Просто мне поручили выполнить эту работу, и мне сейчас сдается, что я ее выполнил. Но у меня есть сообщение для мисс Ханичайл от ее двоюродного прадеда, который является Джорджу братом. И мне хотелось бы передать его лично ей.

В этот момент Смолбоун услышал стук копыт.

– Будь я проклят, – сказал он с довольной улыбкой, – если именно сейчас мне не представится такой случай.

Детектив считал себя знатоком лошадей и женщин. Лошадь была великолепной: сильной, с гордо поднятой головой и развевающимся белым хвостом и, кроме всего прочего, вычищенной до блеска. Ее шкура блестела, как свежий мазок краски, копыта были такими чистыми, словно ей сделали маникюр, а серебро в уздечке ярко сверкало на солнце.

Ему захотелось, чтобы он мог сказать то же самое о женщине, сидевшей на лошади. Она была высокой и стройной, но вся в грязи. Ее длинные светлые волосы, стянутые в хвостик на затылке, прилипли к голове от пота. На ней был мужской фартук, надетый поверх синего рабочего комбинезона, грязная рубашка и стоптанные ковбойские сапоги. Слой свежей пыли покрывал ее с головы до ног, придавая ее коже сероватый оттенок; с грязного лица на детектива сердито смотрели яркие голубые глаза.

– Догадываюсь, кто вы такой, – резко сказала девушка. – Я ничего не собираюсь обсуждать с вами. Прошу покинуть мои частные владения. Немедленно.

– Прошу прощения, мэм, – вежливо заметил Смолбоун, – но я не на вашей земле.

Ханичайл сердито посмотрела на детектива:

– Но ваша машина стоит на моей земле, закрывая мне проезд. Немедленно уберите ее, или я позову шерифа и он сделает это за вас.

– Уверен, что разговариваю с мисс Элоиз Джорджией Маунтджой Хеннесси? Более известной как Ханичайл? Дочерью мистера Дэвида Маунтджоя и миссис Розмари Хеннесси?

Ханичайл побледнела. Она выглядела как напуганное привидение.

– Не смейте ничего говорить о моей матери, – угрожающе прошипела она. – Не смейте даже произносить имя моего отца. Да как вы смеете вмешиваться в наши дела! Я слышала, что вы наводите о нас справки. Почему бы вам не убраться отсюда и не оставить меня в покое?

– Сожалею, мэм, что я так вас расстроил. В мои намерения это не входило. Моя работа состоит в том, чтобы найти вас. Сейчас, когда я выяснил, кто вы такая, я немедленно уеду. Прошу еще раз извинить меня за беспокойство. Мне не хотелось доставлять вам неприятности, а скорее наоборот.

Ханичайл и Том молча смотрели, как Смолбоун садится в машину.

Наконец девушка, тронув лошадь, подъехала к машине и, склонившись в седле, заглянула вовнутрь:

– Что вы хотите сказать этим «наоборот»?

– Насколько я понимаю, мэм, лорд Маунтджой хочет связаться с родственниками своего покойного брата Джорджа. Сообщение, которое я был обязан передать вам, гласит:

«Кое-что для вашей выгоды». Лорд Маунтджой в дальнейшем сам свяжется с вами, как только наведет все справки. – Смолбоун вежливо приподнял шляпу. – Я уже уезжаю, поэтому у вас нет необходимости звонить шерифу. Благодарю вас, мэм, за уделенное мне время. Прощайте.

Ханичайл смотрела вслед удалявшейся машине, пока та не скрылась из виду, затем повернулась к Тому. Он был ее лучшим другом со времен детства и ее наперсником. Том знал буквально все о Ханичайл. Сейчас на ее лице лежала печать беспокойства.

– Что ты об этом думаешь, Том?

– Когда люди говорят «кое-что для вашей выгоды» – это значит, что к тебе плывут деньги. Сдается мне, что ты не станешь еще беднее. Возможно, тебе следует поинтересоваться, что хочет тебе предложить старый лорд Маунтджой. Мне кажется, что ты ничего от этого не потеряешь.

Ханичайл не хотела в это верить, но понимала, что Том прав. Они были бедны. Неприлично бедны. Ранчо Маунтджой было самым захудалым в округе. На нем росла самая скудная трава, скотина была самой тощей, а уровень воды в колодце самым низким. Как бы много они ни работали, к лучшему ничего не изменится.

Ханичайл нервно заерзала в седле. Том внезапно раскрыл ей глаза на их убогую жизнь, и это ее так задело, что нестерпимо захотелось заплакать. И она бы заплакала, если бы когда-то не дала себе слова больше никогда не плакать. Она приняла это решение после смерти отца, которая оставила в ее жизни такую пустоту, что ее ничем нельзя было заполнить.

Когда Дэвид Маунтджой владел десятью тысячами акров земли, самой плодородной в округе, на которой паслись тучные стада овец, они были самыми богатыми. По вечерам можно было слышать звуки гитар и пение ковбоев, когда они готовили себе на ужин барбекю, наслаждаясь вечерней прохладой.

Это были звуки ранчо Маунтджой, которых Ханичайл никогда не забыть. Благодаря им в ней жила память об отце. Вспоминая отца, Ханичайл невольно вспомнила и свою мать Роузи. Но она рождала в памяти совсем другие воспоминания.

Глава 10

Когда Элоиз Ханичайл Маунтджой Хеннесси была еще ребенком, она клялась, что помнит, как отец в день ее рождения держал ее на руках. Никто не верил ей, конечно. Но, даже уже став взрослой, она могла закрыть глаза и почувствовать блаженное ощущение сильных рук отца, державших ее, почувствовать его тепло и покалывание в ноздрях от его резкого цитрусового одеколона. Пройдет много лет, прежде чем она снова узнает тепло, надежность и всепоглощающую, не требующую ничего взамен любовь.

Ханичайл мало что знала о семье своего отца. Она даже никогда не видела своего дедушку, Джорджа Маунтджоя, потому что однажды, задолго до ее рождения, его сбросила напуганная лошадь, и он имел несчастье приземлиться на гремучую змею. Ему было всего сорок три года, когда он умер. Папа тогда был долговязым семнадцатилетним юношей, а Ханичайл еще не было на свете. Но семейное предание гласило, что, будучи молодым человеком и живя в Англии, дедушка Джордж Маунтджой был картежником и повесой. Его английская семья купила ему билет на пароход, отплывающий в Америку, и тысячи акров земли недалеко от Сан-Антонио, приказав никогда не возвращаться назад.

К своему удивлению, Джордж обнаружил, что ему нравится Техас. Ему нравились легкие манеры и пограничный образ жизни. Он прекрасно смотрелся в широкополой шляпе, сидя верхом на черном жеребце. Ему нравилось кутить в салунах, где спиртное было дешевым, а женщины достаточно хорошенькими и доступными. Но больше всего он любил землю.

Ему везло в карты. Однажды он выиграл несколько тысяч долларов у богатого хозяина ранчо и добавил к своему участку еще пару тысяч акров самой лучшей по тогдашним временам земли, богатой травами и водой. Купленный им скот тучнел; он разбогател и купил еще больше земли.

У него также появился внебрачный ребенок от хорошенькой молодой женщины по имени Конни Дивайн, танцовщицы из салуна «Дилижанс» в Эль-Пасо. Он так никогда и не женился на ней, но взял на себя всю заботу о женщине и ребенке, купив ей маленький деревянный домик в Сан-Антонио. Он назвал сына Дэвидом, но не в честь кого-то из семьи, а просто потому, что ему нравилось это имя.

Конни умерла, когда Дэвиду было шесть лет, и Джордж столкнулся с проблемой: любя свободу и бесшабашную жизнь, он не хотел связывать себя ребенком по рукам и ногам. Но это был его сын, причем его точная копия: высокий, стройный, сильный, со светлыми волосами, отливающими золотом на солнце, с пронзительными голубыми глазами под густыми светлыми бровями, с твердым подбородком. Нос Маунтджоев с легкой горбинкой делал его лицо надменным, а чувственные губы придавали ему налет сексуальности, и когда Дэвид стал старше, женщины буквально висли на нем. Характером парень тоже был весь в отца.

Джордж Маунтджой жил в свое удовольствие и умер с проклятием на устах, когда змея ужалила его между глаз, пока он лежал на сухом каменистом утесе, нависавшем над его землей.

Когда это случилось, Дэвиду было семнадцать лет, но он уже умел управлять ранчо, знал все о домашней скотине, кормах и болезнях, ездил верхом как человек, родившийся в седле, и умел управлять ковбоями и рабочими. Он был умным, но необразованным, так как в возрасте четырнадцати лет оставил школу. Как и его отец, он был весьма охоч до хорошеньких мордашек, стройных ножек и нежной груди. Женщины тоже любили его, как когда-то его отца. И Роузи Хеннесси не была исключением.

Розмари Хеннесси была дочерью странствующего проповедника. В пятнадцать лет, устав от постоянных путешествий, она развернулась в обратную сторону, отказавшись пройти еще хоть одну милю. Не отец-проповедник отказался от нее, а она от него.

Роузи быстро нашла себе работу в одном из универсальных магазинов на Мэйн-стрит в Сан-Антонио. Она сняла комнату в пансионе вдовы Мартинес. Кроме комнаты, в пансионе предоставляли еще завтрак, состоявший из свежих маисовых лепешек, и объемный ужин. Вскоре Роузи пресытилась едой, но она была девушкой, и, кроме того, в магазине ей приходилось встречаться со множеством интересных людей.

Почти каждый месяц его посещали богатые хозяева ранчо, ковбои, дамы приезжали туда на своих новеньких «фордах», а богатые землевладельцы на своих «родстерах». И все они как один обязательно заглядывали в отдел тканей, где работала Роузи под неусыпным оком чванливой мисс Драйздейл, вечно сующей нос не в свои дела.

Мисс Драйздейл, строгая и неулыбчивая, точно знала, как поставить человека на место, и высоко ценила себя, гораздо выше, чем Роузи и большинство покупателей. Однако с богатыми женщинами она вела себя заискивающе и всегда старалась им угодить.

Роузи вкалывала в магазине почти два года. Но однажды свежим весенним утром она проснулась, чувствуя бурление в крови, быстро бегущей по венам, и прилив возбуждения, охвативший ее юное тело. Сбросив с себя фланелевую ночную рубашку, она осторожно взгромоздилась на шаткий стул и дюйм за дюймом исследовала в стенном зеркале свое обнаженное тело. Она принимала какие-то немыслимые позы, и то, что она увидела в зеркале, ей понравилось.

«Хватит ишачить на старую мисс Драйздейл», – решила Роузи и весело соскочила со стула. Она молода, красива и слишком хороша, чтобы проводить свою жизнь, стоя за прилавком, отмеривая отрезы тонкой прозрачной ткани на летние блузки. Ее ждет целый мир. Далеко отсюда – за пределами Сан-Антонио.

По странному совпадению случилось так, что она, как и любовница Джорджа, стала танцевать тустеп в Эль-Пасо, зарабатывая тем самым себе на жизнь. Затем она встретилась с менеджером труппы бурлеска, путешествующей по южным штатам и дающей представления в шатрах и маленьких театрах, и он уболтал ее до потери девственности и поступления в его труппу. Она стала Рарин Роузи – самой сексуальной стриптизершей труппы.

Когда Дэвид Маунтджой впервые увидел Роузи Хеннесси, она была полностью одета. Она прогуливалась по Мэйн-стрит в Хьюстоне, глазея на витрины. Она даже не заметила его, но он заметил ее сразу. Даже будучи одетой, она выглядела полуобнаженной.

Был конец сентября. Город изнывал от жары, и на Роузи было цветастое летнее платье, подчеркивающее все изгибы ее тела. Низкий вырез позволял видеть вспотевшие округлости ее грудей, а легкие порывы ветерка задирали ей юбку, приковывая взгляд к хорошеньким ножкам в блестящих шелковых чулках.

Дэвид медленно стал приближаться к ней. В это время Роузи рассматривала меха, выставленные в витрине универсального магазина. Ее взгляд приковывал палантин из горностая. Ей так сильно хотелось иметь его, что она готова была пойти на что угодно. Она видела себя завернутую в него и входившую в шикарный ресторан под ручку с богатым молодым парнем, одетым во фрак и в белом галстуке, а она – в сверкающем блестками платье, такая же эффектная, как какая-нибудь бродвейская звезда. И все это происходит в Нью-Йорке, в городе, который ей еще предстояло увидеть и покорить при помощи своего соблазнительного тела.

И тут Роузи заметила стоявшего рядом мужчину. Оба отражались в витрине, и она увидела, что он рассматривает ее. Точнее сказать, раздевает взглядом.

Роузи улыбнулась мужчине кокетливой улыбкой, по которой он понял, что она знает, о чем он думает. Она всегда получала удовольствие, ловя на себе восхищенные взгляды мужчин, это помогало ей чувствовать себя как-то увереннее – ее внешность была ее капиталом. Мужчина, стоявший рядом, понравился Роузи. Он был весьма привлекательным и сексуальным на вид. Настолько сексуальным, что Роузи чувствовала исходящее от него тепло. На нем были джинсы, рабочая блузка и ковбойские сапоги, по его виду можно было сказать, что он едва сводит концы с концами. Роузи подавила вздох разочарования. Он явно не был похож на парня, который мог бы купить ей накидку из горностая.

Она отвернулась от витрины и посмотрела мужчине в глаза. Они были голубыми и полными жизни. Он был молодым, не старше, чем она сама, и та-акой привлекательный. Роузи почувствовала приятное щекотание внутри. Одарив молодого человека соблазнительной улыбкой, она пошла вниз по улице, покачивая бедрами. Это уже вошло у нее в привычку после многочисленных выступлений на пыльных подмостках театров-бурлесков по всей стране.

Она чувствовала, что мужчина смотрит ей вслед: его голубые глаза словно огнем жгли ей спину, и Роузи оглянулась, чтобы еще раз посмотреть на него, на этот раз весело рассмеявшись, затем свернула за угол и направилась к театру.

Роузи была хорошей стриптизершей. Она быстро научилась, как ходить, как правильно выгибаться, как раздеваться, как прикрывать веером то, что ей хотелось прикрыть. Она знала, как откинуть веер из черных перьев, чтобы зрители в полумраке могли разглядеть ее нежную округлую наготу.

Она знала, как далеко можно зайти, чтобы не нарушить приличия и правила, установленные законом, и какие смелые вещи она может делать в установленных пределах. И именно эта смелость позволяла ей уйти от выступления в захудалых театрах и от жизни в убогих пансионах и начать выступать в театрах больших городов и жить пусть в маленьких, но чистых гостиничных номерах и иметь свое собственное, отгороженное занавеской пространство в общей для стриптизерш гардеробной.

Ей нравилось украшать свое маленькое пространство, и ее туалетный столик был уставлен коллекцией плюшевых животных, статуэтками кроликов, медвежат, щенков, пуховками из гагачьего пуха, помадами и огромным кобальтово-синим флаконом вечерних парижских духов. С угла зеркала свисали дюжины ярких стеклянных бус, а на черной жестянке висели на вешалках ее «костюмы» – черные, белые и красные – ее любимые цвета, и на каждом была бирка с ее именем – «Роузи Хеннесси».

Сначала Дэвид, помня слова своего отца, что в нем течет кровь английского джентльмена, не хотел следовать за Роузи. Но это длилось до того момента, пока она не одарила его сногсшибательной улыбкой. Теперь уже ничто не могло остановить его. Он видел, как она скрылась за дверью театра, и несколько минут стоял, ожидая, что она выйдет снова.

Швейцар в дверях с суровым видом наблюдал за ним. Он привык к тому, что около двери ошиваются всякие парни – молодые и не очень, толстые и тощие, богатые и бедные. Все они хотели одного и того же. Натянув фуражку на глаза, он курил дешевую сигару, наблюдая, как парень следит за входом.

Дэвид дал швейцару пять баксов и быстро выяснил, что понравившуюся ему девушку зовут Роузи, что она – самая сексуальная из всех стриптизерш и что следующее представление состоится через два часа.

Через полчаса в гримерную Роузи принесли розы. Сто штук. И все белые. Они стояли в гримерной, источая опьяняющий аромат.

Стриптизерши толпились вокруг Роузи, желая знать, кто был ее поклонником, и давая советы, чтобы она держала его подальше от Джо-Джо, способной увести любого мужика.

Джо-Джо посмотрела на Роузи и, пожав плечами, злобно произнесла, нанося красную помаду на свой шикарный ротик:

– Он просто следовал за твоей виляющей задницей.

– Как он узнал, что мой любимый цвет белый? – сказала Роузи, не обращая внимания на замечание Джо-Джо. – Интересно, кто он такой?

– Кто бы он ни был, но сегодня вечером он будет здесь. В первом ряду, – заметила Джо-Джо. – Заплатив за билет любую цену. Возможно, он миллионер, который специально приехал, чтобы вытащить тебя из этого дерьма, – добавила она с ехидной улыбкой.

Позже, когда Роузи вышла на сцену в черном атласном корсете и ажурных чулках, между которыми сверкало голое тело, девушки столпились у занавеса и, перешептываясь и хихикая, стали рассматривать сквозь щели собравшуюся в зале публику, надеясь угадать загадочного поклонника Роузи.

Она же сама не видела его, но он был в зале и сидел в третьем ряду на сиденье рядом с проходом. Ничего подобного Дэвид не ожидал: Роузи выглядела сногсшибательно в нижнем белье. Он бросил раздраженный взгляд на парня, сидевшего рядом, который наблюдал за каждым движением Роузи через бинокль; он уже чувствовал себя так, словно Роузи была его девушкой. Дэвид горел от возбуждения, наблюдая, как она скользит по сцене, покачивая бедрами так же соблазнительно, как делала это на улице, когда он смотрел ей вслед.

Медленным томительным движением Роузи сняла с себя черный атласный корсет. Публика дружно ахнула и рассмеялась, когда она быстро прикрыла себя веером. Роузи соблазнительно улыбнулась. Ей нравилось то, что она делает. Она любила публику за то, что нравится ей, возбуждает ее. Особенно этого странного незнакомца, который наверняка сейчас сидит в зале. Это придавало Роузи дополнительное возбуждение. Сейчас она танцевала только для него, причем так, словно занималась с ним любовью.

Она стала медленно опускать веер, лаская себя им, затем быстро отдернула руку, позволяя увидеть роскошную грудь с блестящими кисточками на сосках. Она потянулась, покачивая кисточками, и громко рассмеялась под свист и аплодисменты публики. Она чувствовала, как ее, прекрасную в своей наготе, со сверкающими кисточками на груди, пожирают глазами. Слегка передернув плечами, Роузи прошлась по сцене, покачивая грудями.

В запасе у нее был еще один соблазнительный маленький трюк. Ей приходилось быть осторожной на случай, если в зале сидел какой-нибудь инспектор по нравственности, но сегодня она даже не вспомнила об этом. Она думала о нем: ее незнакомом поклоннике. В конце концов парень, который послал ей сто белых роз, заслужил хоть какого-то вознаграждения.

Она прохаживалась по сцене, освещенная огнями рампы, одаривая публику своей соблазнительной улыбкой, принимая самые сексуальные позы. Затем, словно школьница, скромно сдвинув коленки, она откинула кусочек шифона, позволяя публике на мгновение увидеть треугольник светлых шелковистых волос внизу живота.

Публика с криками повскакивала со своих мест.

– Роузи! – вопила она. – Сделай это снова, бэби!.. Ты самая лучшая!.. Я люблю тебя, Роузи!.. Сделай это для меня!..

Повернувшись спиной, Роузи медленно пошла по авансцене. Свет сфокусировался на ее отливающей жемчугом попке, соблазнительно подергивающейся под веером из черных перьев. Роузи остановилась, расставила ноги, уперлась руками в бока и через плечо одарила мужчин улыбкой, которую они наверняка еще долго будут видеть в своих волнующих снах.

Глава 11

Это было последнее выступление Роузи. Самая сексуальная стриптизерша так никогда и не выступила в Нью-Йорке. Городской моралист и инспектор по нравственности уже поджидал ее за кулисами с повесткой явиться в суд за развратные действия.

Одетая в простой поношенный халат, Роузи сидела ссутулившись за туалетным столиком. Она выглядела совершенно испуганной. Джо-Джо, закутанная в эффектный черный шифон, под которым больше ничего не было, стояла, прислонившись к стене, с улыбкой на лице, выражающей «я тебе говорила», и молча курила сигарету в длинном черном мундштуке. Другие девушки, быстро натянув на себя халаты, сидели вокруг, стараясь выглядеть как можно невиннее и неприметнее, в то время как официальное лицо, одетое в черный костюм, отчитывало Роузи. Побагровевший от гнева и самодовольства, инспектор в черном костюме говорил о том, что Роузи является позором общества и города.

Дэвид стоял в дверях, пытаясь оценить ситуацию.

– Ты позоришь весь женский пол, – напыщенно говорил чиновник, – выставляя себя голой... демонстрируя свою наготу всем мужчинам...

– Включая и тебя, парень, – вставил Дэвид. – Разве это не ты сидел со мной рядом, разглядывая ее в бинокль?

– В бинокль?.. Не понимаю, о чем вы говорите! – Лицо мужчины стало еще более красным, и он внезапно разволновался.

– Уверен, что это был ты, парень, – спокойно добавил Дэвид. – У тебя еще дрожали руки.

Мужчина вынул из кармана белый носовой платок и вытер пот со лба.

– Это моя работа, – пробормотал он. – Я должен знать, до какой степени она обнажена...

– Конечно, должен. Это так естественно при твоей работе. Мы все это понимаем. Правда, девочки?

Девушки молча кивнули, наблюдая за тем, что будет дальше.

– Почему бы нам не поговорить наедине? – предложил Дэвид, положив руку на плечо мужчине. – Давай выйдем в холл и дадим девочкам возможность одеться.

Роузи испуганно следила за незнакомцем. Он обернулся и весело подмигнул ей, выводя в коридор чиновника, все еще красного и что-то лепечущего о своей работе.

Пять минут спустя раздался стук в дверь. Роузи от волнения прикусила губу. Неужели ее повезут в суд? Или незнакомец спасет ее?

– Войдите, – сказала она дрожащим голосом. Взгляды присутствующих в комнате обратились к двери.

– Мисс Роузи, – сказал Дэвид, входя, – я буду самым счастливым из мужчин, если вы окажете честь отобедать со мной сегодня вечером.

Взгляд его глаз – таких же голубых, как и у нее, – пожирал ее. В комнате, полной красивых полуобнаженных женщин, он видел только ее одну.

– С удовольствием, – промурлыкала Роузи.

Когда Дэвид Маунтджой ввел Роузи Хеннесси в отделанный дубовыми панелями зал ресторана отеля «Уорик» с расставленными повсюду пальмами, все повернулись к ним.

Он считал, что она выглядит потрясающе в черной бархатной шляпе, красном облегающем платье и с белой розой, вложенной в ложбинку между грудями. И она считала, что он выглядит гораздо привлекательнее, чем тогда, когда она впервые увидела его отражение в витрине универсального магазина.

– Все на меня смотрят, – нервно заметила Роузи, останавливаясь в нерешительности на верхней ступени лестницы.

– Я их не виню, – сказал Дэвид и, взяв Роузи за руку, последовал за метрдотелем в отдельную угловую кабинку.

– Я всегда мечтала о таком, – тихо проговорила Роузи, едва дыша от волнения. – Входить в ресторан, и метрдотель нас узнает... ну, тебя по крайней мере. Правда, я всегда представляла, что на тебе будет фрак и галстук, а на мне – накидка из горностая, и все это будет происходить в Нью-Йорке.

– Извини, что не соответствую твоей мечте, – рассмеялся Дэвид.

– О, соответствуешь. Еще как, – произнесла с нежностью в голосе Роузи и, потянувшись через стол, взяла Дэвида за руку, чувствуя, как он задрожал. Они буквально впились друг в друга взглядами, горя одним желанием.

Официант осторожно кашлянул. Дэвид придвинулся к нему поближе.

– Я знаю, что у вас сейчас большие трудности, – прошептал он, – из-за «сухого закона». Но мне очень хочется заказать французское шампанское. – Он незаметно вложил купюру в один доллар в руку официанта.

– Хороший выбор, сэр, – сказал официант, бросив на Роузи быстрый взгляд.

– Я никогда не пробовала французское шампанское, – призналась Роузи. – Большинство парней покупают мне просто джин в банках. – Она захихикала, явно нервничая. – Что ты сделал с этим моралистом? Ударил его или что-то еще?

– Деньги всегда имеют воздействие.

Роузи изучающе смотрела на Дэвида, с трудом веря в свое счастье. Он был красивым и сексуальным. И у него водились деньги.

– Ты, должно быть, очень богатый?

Дэвид пристально посмотрел на Роузи, но ничего не ответил.

– Я хочу сказать: все эти розы, французское шампанское... ну и вообще, – продолжила Роузи.

– У меня ранчо. Южнее Сан-Антонио.

– О, свое собственное ранчо! – воскликнула Роузи и довольно улыбнулась. Владельцы ранчо – богатые парни: они владеют несметными акрами земли и миллионами голов скота. Она узнала об этом, когда работала в универсальном магазине. – Я без ума от Сан-Антонио, – сказала она, наблюдая, как официант разливает шампанское в бокалы для воды.

– За нас, Роузи, – произнес Дэвид, поднимая бокал.

– За нас, – повторила она, горя от возбуждения. Дэвид заказал обед, но Роузи едва притронулась к еде: держась за руки, они жадно глядели друг на друга поверх бокалов с шампанским. Вскоре они уже поднимались на лифте в номер Дэвида.

– О, Роузи, – сказал он, закрывая дверь и глядя на нее. – Я уже не могу.

– Я тоже, – ответила она, снимая через голову платье. Она стояла перед ним обнаженная, в одном лишь шифоновом лоскутке между ног. – Я не стала снимать его, решив, что это тебе понравится, – сказала она, озорно улыбаясь.

– Зачем ты делала это? – спросил он, вспомнив про пушистый треугольник. – Зачем ты показывала его всем парням там?

– Это мой бизнес, и я делаю это. Чтобы возбудить их. Только так можно подняться наверх.

Роузи стояла, расставив ноги и уперев руки в бока, точно так же, как она делала это на сцене.

– А сейчас я повторю это снова. Только для тебя. – И она повторила.

Дэвид схватил ее в охапку и понес в постель.

Роузи не была невинной, не был таковым и Дэвид. Ему нравилось, как она вела себя в постели, подсказывая ему, что надо делать, чтобы ей понравилось:

– Сделай это, сделай то... нет, здесь... о, еще, еще, пожалуйста, еще.

Ему нравилось, как она с каждым толчком визжала от удовольствия, и ей нравилось все то, что он с ней делал.

– Ах, ах, аххх, продолжай в том же духе, Дейв, – взвизгнула Роузи.

Он остановился. Поднявшись над ней на руках, он посмотрел на нее.

– Дэвид, – поправил он ее. Затем продолжал делать то, что делал.

– Погладь меня здесь... о, да, да, дааа... – Она была девушкой, которая точно знает, чего хочет.

– Роузи, оххх, Роузи, мне кажется, что я тебя люблю! – закричал Дэвид, содрогаясь от оргазма.

Лежа под ним, вся мокрая от смеси своего пота с его, Роузи не пропустила мимо ушей его признание. «Мне кажется» не было той фразой, которую она надеялась услышать. Она твердо решила сделать все возможное, чтобы услышать именно то, что хотела.

На следующий день, во второй половине дня, когда они наконец вылезли из постели, она поехала в театр.

– Ну? Как там очарованный принц? – требовали ответа девушки, плотным кольцом окружив ее.

– Потрясающе, – весело ответила Роузи, смахивая с туалетного столика в сумку коллекцию плюшевых зверушек и статуэток. – Мы пили французское шампанское в ресторане отеля «Уорик», который посещают самые богатые люди.

– Тебе повезло, что ты не угодила в тюрьму, – сказал сердито менеджер, появившись в дверях, – и я вместе с тобой. Не пытайся делать это снова, иначе получишь коленом под свой знаменитый зад.

– Это вам повезло, – ответила Роузи. – Вот увидите, что сегодня вечером у вас будет полный зал.

– Что ты делаешь? – спросила Джо-Джо, глядя на нее сквозь облачко сигаретного дыма.

– Собираю вещи.

– Собираешь вещи? Почему... кто... куда?

– В Сан-Антонио, – ответила Роузи, гордо вскинув голову. – Я выхожу замуж.

– Замуж? За кого? За очаровательного принца?

Менеджер скептически усмехнулся.

– Кто-то дурачит тебя, детка, – сказал он. – Стриптизерши не выходят замуж. Они просто стареют.

– А одна из них все-таки выходит замуж, – ответила Роузи, бросив на него злой взгляд. – И за богатого человека. Он владелец ранчо.

– О да! Подожди, пока он привезет тебя на свое ранчо, и тогда обнаружишь, что он дешевый пастух. – Менеджер грубо рассмеялся. – Если, конечно, он уже не уехал из города, получив все то, что ты могла предложить.

Сердце Роузи замерло. Неужели это правда? Неужели Дэвид уехал из города? Покинул ее? Он обещал, что дождется ее, но она соврала, сказав, что он женится на ней. «Я не могу расстаться с тобой, Роузи, – сказал Дэвид. – Поезжай со мной в Сан-Антонио». Но в его словах не было и малейшего намека на женитьбу. Она просто поставила перед собой цель сделать все от нее зависящее, чтобы он не мог жить без нее. Тогда он будет вынужден жениться на ней. К тому же он такой милый и такой сексуальный, что при одной мысли о нем она дрожала от удовольствия.

«О Господи, – взмолилась Роузи, засовывая в сумку свой старый халат и закрывая ее, – пожалуйста, сделай так, чтобы он дождался меня. Пожалуйста, пожалуйста, пусть он будет на месте».

На прощание она расцеловала всех девушек и даже циничную Джо-Джо, пожелав ей удачи, села в поджидавшую ее машину и вместе со всеми своими пожитками покатила в новую жизнь.

У Роузи отлегло от сердца, когда она увидела Дэвида, ожидавшего ее в холле. Он сидел в большом кожаном кресле рядом с пальмой, читая газету, и она подумала, что он смотрится совсем как хозяин этого отеля.

Перед ним на столике лежала большая глянцевая красная коробка, перевязанная алой лентой. Роузи посмотрела сначала на коробку, а затем вопросительно на Дэвида.

– Подарок, – сказал он с небрежной улыбкой.

Роузи не могла припомнить, когда она в последний раз получала подарки. Оплата была ей более привычна. Она просияла от удовольствия, когда дотронулась до атласной ленточки.

– Ну давай, открывай, – сказал Дэвид и улыбнулся, заметив ее детский восторг.

– Прямо сейчас? – спросила Роузи. – О! О! Оххх... Он подумал, что она ведет себя точно так же, как тогда, когда он занимался с ней любовью.

Она вынула белую горностаевую накидку с черными хвостиками по краям и накинула ее на плечи. Прижавшись к ней щекой, Роузи почувствовала ее шелковистость и вдохнула в себя запах, запах роскоши.

– Пошли, Роузи, – сказал Дэвид, взяв ее за руку.

На этот раз швейцар придержал для нее дверь, а носильщик погрузил их вещи в новенький «форд», который, по мнению Роузи, стоил целое состояние.

– Мы едем домой, – сказал Дэвид, сжимая одной рукой колено Роузи, а другой держась за руль машины. Они ехали в Сан-Антонио и далее на ранчо Маунтджой. И Роузи надеялась, что она едет навстречу новой жизни – богатой жизни замужней женщины.

Глава 12

Того, что она хотела, не случилось, но Роузи сказала себе, что ничего в жизни нельзя предугадать заранее. Дэвид Маунтджой был неутомимым любовником; он был нежным по отношению к ней, и он о ней заботился. Но даже тогда, когда спустя пару месяцев, сидя в постели в необычно холодное для ноября утро, Роузи объявила ему, что беременна, он не предложил ей выйти за него замуж. Он только ухмыльнулся от удивления и радости и сказал:

– Это будет мальчик, я в этом уверен.

– Ты негодяй, – вскинулась Роузи, – если не предлагаешь мне выйти за тебя замуж.

Откинув назад голову, Дэвид от всей души рассмеялся.

– Каков отец, таков и сын, – философски заметил он.

Из глаз Роузи хлынули слезы, и Дэвид с выражением раскаяния на лице посмотрел на нее. Роузи была забавной, но он пока был не готов к такому серьезному шагу. Наверное, это передалось ему с генами, так как Дэвид подозревал, что внебрачные дети его отца Джорджа были, вероятно, разбросаны по всей Европе. Да и он сам был таким же незаконным ублюдком.

– Роузи, не плачь, – сказал он с нежностью. – Я же говорил, что, кажется, люблю тебя. Возможно, когда-нибудь мы поженимся.

– А как быть с ребенком? – спросила Роузи сквозь слезы. – Ему будет нужен отец.

– У него есть отец, – ответил Дэвид. – Обещаю тебе, что я никогда его не брошу. И тебя тоже. Даю тебе слово, Роузи. Просто я не готов жениться на тебе сию же минуту. Я должен подумать.

– Ты только не думай слишком долго, – предупредила Роузи. – Не успеешь оглянуться, как он родится. Осталось всего семь месяцев.

– Семь месяцев?

Роузи, улыбаясь, кивнула:

– Должно быть, это случилось в первую же ночь. Тогда, когда мы были близки в первый раз. Помнишь?

Дэвид заключил ее в объятия и крепко поцеловал, вспомнив, каким потрясающим был тогда их секс.

– Как я мог забыть, – прошептал он.

Ранчо Маунтджой было довольно большим. Сотни акров пустынной степи, бесконечно тянувшейся до горизонта, кое-где поросшей колючим кустарником. Дом был расположен в юго-восточном углу ранчо и окружен амбарами, конюшнями и загонами. Он был построен еще до того, как Джордж Маунтджой поселился в этом простом одноэтажном бревенчатом доме с тремя ступеньками, ведущими на веранду, тянущуюся вдоль дома по всему периметру. На крыльце стояло кресло-качалка, на кухне, служившей также и гостиной, старомодная плита, а «удобства» находились во дворе за домом. Роузи, не прожив там и недели, быстро догадалась, что по направлению ветра можно сразу определить, где находятся «удобства».

На кухне главенствовала пухлая веселая Элиза Джефферсон, черная леди из Галвестоуна, которая жила со своим юным сыном Томасом в двухкомнатном домишке, стоявшем на пыльной, изрезанной колеями проселочной дороге. Она десять лет ухаживала за Дэвидом, и Роузи не видела причины, чтобы менять этот установившийся порядок, но с «удобствами» во дворе надо было что-то делать, да и сам дом требовал обновления.

Дэвид рассказал Роузи о своем отце Джордже и его аристократической семье в Лондоне, и она возмутилась, как такой человек мог жить в подобном убожестве.

– С твоей родословной ты и сам бы мог это понять, – пеняла она. – Что о нас подумают все эти лорды и леди, если они захотят навестить тебя?

– Не беспокойся, Роузи, – сухо возразил Дэвид, – они не показывались здесь пятнадцать лет, и я сильно сомневаюсь, что им захочется сделать это сейчас.

Но на следующей неделе появилась команда рабочих с указаниями от Дэвида выполнить все, что пожелает Роузи. Даже он был удивлен размахом ее планов: она хотела нормальную ванну и клозет; спальню для ребенка и новую кухню для Элизы с современной плитой. В потолки были вмонтированы вентиляторы, чтобы охлаждать горячий летний воздух, а в комнате имелась печка, чтобы согреваться зимой.

Новая мебель была выбрана по каталогу, и Роузи не могла дождаться, когда ее доставят. С большим торчащим животом она отправилась в Сан-Антонио за покупками.

Мисс Драйздейл все еще работала в магазине, и Роузи доставило удовольствие разместить там большой заказ.

– Запишите все на счет мистера Маунтджоя, – сказала она небрежно. – Я миссис Маунтджой.

Конечно, это было враньем, но она носила на пальце кольцо. Это была печатка Дэвида с гербом Маунтджоев, которую носил еще его отец. В перевернутом виде она выглядела как настоящее золотое обручальное кольцо, поверх которого она носила другое кольцо, подаренное Дэвидом: два блестящих маленьких бриллиантика по бокам хорошенького крошечного рубина.

Роузи с уверенностью могла сказать, что произвела впечатление на мисс Драйздейл, хотя та и заметила презрительно:

– Вышла в люди, если я не ошибаюсь, мисс.

– Сука, – с холодной усмешкой парировала Роузи, выходя из магазина.

Все было готово к появлению на свет ребенка. Схватки начались апрельской ночью внезапно, в четыре часа, а уже к девяти часам ребенка подхватили опытные руки Элизы.

– Она такая хорошенькая, – сказала она Дэвиду.

– Она? – удивился Дэвид, стоя у кровати и глядя с улыбкой на Роузи.

– Это не мальчик, – объяснила Роузи, наблюдая, как Элиза заворачивает новорожденную в белую пеленку.

– Эта голубушка будет красавицей, – заметила Элиза. – Светловолосая и голубоглазая, как мама с папой. Да, сэр, она просто голубушка.

Дэвид взял дочь на руки и посмотрел на ее смешное маленькое личико. Ее голубенькие глазки, которые только что раскрылись, смотрели прямо на него, и он внезапно почувствовал, как его сердце наполнилось любовью. Он дотронулся пальцем до щечки девочки и ощутил ее нежность. Она была почти невесомой у него на руках. Наклонив голову, он поцеловал дочь и прошептал:

– Голубушка – вот ты кто. Папина маленькая голубушка.

Девочку всегда звали Ханичайл, хотя при крещении она была наречена Элоиз Джорджия Маунтджой Хеннесси в епископальной церкви Святого Михаила в Далласе.

Церемония состоялась в Далласе, потому что Роузи не хотела, чтобы в Сан-Антонио знали, что она все еще не вышла замуж за Дэвида, хотя очень на это надеялась.

Дэвид купил своей маленькой Ханичайл мягкого, свернутого калачиком медвежонка.

– Вот тебе, моя маленькая девочка, – сказал он с нежностью, сажая его ей в кроватку. – Будешь обнимать его, когда папы нет дома.

Девочка счастливо вздохнула и закрыла глазки. Дэвид тоже был счастлив: теперь его жизнь была полной чашей.

Прошло несколько недель, летняя жара высушила бесконечные просторы Техаса, и Роузи охватило странное чувство.

– Ты просто ревнуешь, вот и все, – резко сказала ей Элиза. Она хлопотала у плиты, помешивая в кастрюлях рагу из цыпленка и мамалыги – любимое блюдо Дэвида. – Вполне естественно, что женщина чувствует себя так после рождения ребенка. Дети всегда на первом месте. Тебе лучше оставить все как есть, – посоветовала Элиза.

– Ну разве это справедливо? – горько заметила Роузи, хотя знала, что дети должны быть накормлены первыми, первыми выкупаны, но почему их надо первыми целовать? Дэвид каждый вечер, возвращаясь домой и взбегая по лестнице, звал свою Ханичайл. Каждый раз только и слышно: Ханичайл, Ханичайл, Ханичайл... «Черт возьми, – думала Роузи, – а как же я?»

Медленно шли годы. Роузи так и не научилась ездить верхом, как этого хотел Дэвид, чтобы она могла повсюду сопровождать его. Зато она научилась водить машину и стала ездить на «форде» Дэвида в Сан-Антонио, где ходила по магазинам, обедала в фешенебельном ресторане, где у нее была возможность продемонстрировать новую одежду. Иногда она возвращалась домой затемно.

Элиза всегда оставалась с Ханичайл до возвращения Роузи и с облегчением вздыхала, завидев прыгающий свет фар, когда машина подскакивала на корнях, выступавших на проселочной дороге, ведущей к дому. Ей всегда приходилось гадать, вернется домой Роузи или исчезнет навсегда, не в силах оставить театр бурлеска, по которому она так скучала.

Подкрашенная новой помадой и источающая аромат новых духов, Роузи бросала пакеты, скидывала туфли на высоких каблуках и начинала рассказывать Элизе о фильме, который посмотрела, о новой модной одежде, которую она видела на городских женщинах, и о местных торжествах, свидетельницей которых она была, сидя в ресторане, но никогда не задавала вопроса о своей уже давно спящей дочери. И Элиза была готова поклясться, что улавливала в дыхании Роузи запах спиртного.

Совсем по-другому было с Дэвидом.

– Эй, Ханичайл! – кричал он, взбегая по ступеням на веранду после окончания долгого рабочего дня. – Где ты, детка?

И с тех пор, как только она начала делать первые шаги в возрасте тринадцати месяцев, Ханичайл бежала ему навстречу так быстро, как только могла; ее светлые волосы развевались, глазенки горели от возбуждения, а на хорошеньком личике сияла радостная улыбка.

Роузи с надутым видом ходила взад-вперед по веранде, куря сигарету – новая мода, которая вошла у нее в привычку, – и молча наблюдала, как Дэвид поднимает дочку высоко над собой. Ребенок визжал от восторга, когда отец делал вид, что роняет ее, затем прижимал к себе и крепко целовал.

– Как сегодня мама? – спрашивал он, подходя к Роузи. Она подставляла ему щеку для поцелуя, он вдыхал запах ее духов и одобрительно говорил: – Ммм, что-то новенькое? – При этом подмигивал ей, давая понять, что позже она может ожидать от него большего. Но Роузи знала, что его сердце принадлежит Ханичайл.

Дэвид впервые посадил Ханичайл на лошадь – на настоящую лошадь, а не пони, так как никогда их не любил, считая, что они слишком проворные и темпераментные, – когда ей было два года. Он привязывал ее к специальному седлу с плетеным сиденьем, стараясь постепенно приучить к нему. К трем годам девочка обходилась без плетеного сиденья и научилась ездить в настоящем английском седле, а когда ей исполнилось четыре года, Дэвид подарил ей лошадь.

Лаки была кобылой в серо-белых яблоках, с развевающейся бежевой гривой и таким длинным хвостом, какого Ханичайл никогда в жизни не видела. Она полюбила свою кобылку с первого взгляда, и эта любовь была взаимной. Ханичайл каталась на Лаки по ранчо вместе с отцом, иногда целый день. Роузи, казалось, никогда не скучала по ней, а вот Элиза за нее боялась.

– Не надо беспокоиться, – заверял ее Дэвид. – Лаки – самая устойчивая кобыла из всех, что у меня были. Когда Ханичайл устает, мы останавливаемся, она съедает свой ленч и немного спит. Кроме того, она должна познакомиться с ранчо, ведь когда-нибудь оно будет принадлежать ей.

Так обстояли дела до того самого дня, когда Дэвид выехал на своем «форде» с проселочной дороги на шоссе прямо под колеса мчавшегося на большой скорости грузовика для перевозки скота, везущего телок на рынок. Он вылетел из машины, и последнее, что видел, падая на землю, был указатель «Ранчо Маунтджой», раскачивающийся над его головой. И последний звук, который он слышал, было мычание коров, обратившихся в паническое бегство и растоптавших последний огонек жизни, который еще теплился в нем.

Два дня спустя Роузи, одетая в легкое платье из черного крепдешина и маленькую черную шляпку с вуалеткой, стояла у края могилы, проливая злые слезы в обиде на Дэвида Маунтджоя за то, что он умер, так и не женившись на ней. Ее единственным утешением было то, что никто из соседей не знал, что она в действительности не была миссис Маунтджой. Но сама Роузи была обеспокоена, так как это мог знать адвокат. Как вдова Дэвида, она должна была унаследовать ранчо. Как Роузи Хеннесси, не наследовала ничего.

Ханичайл крепко держалась за руку матери. Ее голубые глазки потемнели от ужаса, когда она смотрела, как красивый полированный дубовый гроб с серебряными ручками опускают в землю. Ей сказали, что ее отец лежит в нем, и она громко заплакала, когда священник бросил первую горсть земли на гроб.

– Успокойся, дитя, – сказала ей Элиза. – Папе сейчас хорошо. Он на небе вместе с Иисусом.

Том Джефферсон, сын Элизы, вытирая слезы, взял девочку крепко за руку и медленно повел прочь от могилы.

Ханичайл остановилась на заросшем травой холмике и оглянулась назад.

– Я буду помнить тебя, папочка, – сказала она чистым высоким голосом. – Я всегда буду любить тебя. Обещаю.

Но самый большой удар был нанесен Роузи. Она пошла к адвокату Дэвида, чтобы узнать о завещании, и взяла с собой Ханичайл, но не потому, что не хотела с ней расставаться, а чтобы усилить свою позицию жены Дэвида. Скрестив на счастье пальцы, она молилась, чтобы адвокат не потребовал от нее несуществующего свидетельства о браке, прежде чем передать ей ранчо и деньги.

Она планировала продать ранчо и купить себе большой дом с белыми колоннами и галереей в Хьюстоне, где была настоящая жизнь. Тогда она заживет жизнью «богатой вдовы Маунтджой». Наконец она сможет жить весело.

Когда адвокат Джорджа Маунтджоя, такой же древний и трясущийся, как Мафусаил, сказал ей, что она не унаследовала ранчо, сердце Роузи едва не остановилось.

– Джордж Маунтджой оставил свое ранчо «в доверительную собственность» своим наследникам, – сказал он. – Это значит, что оно не может быть продано и остается навечно собственностью семьи. Дэвид унаследовал ранчо на пожизненный срок, а сейчас его наследует его дочь.

Он улыбнулся маленькой девочке, которая выглядела совсем крошечной в большом кожаном кресле.

– Оно будет переходить от одного наследника к другому, – добавил адвокат. – Ханичайл, в свою очередь, передаст его своим собственным детям. И так далее, и так далее – до бесконечности.

Роузи поняла только одно: ранчо не может быть продано, и у нее никогда не будет большого нового дома с белыми колоннами.

– Проклятие! – фыркнула она. – Дэвид оставил ранчо ребенку.

Услышав ругательство, юрист поморщился. Он не привык слышать такие выражения в своем строгом кабинете, отделанном темными панелями, где в застекленных шкафах аккуратными рядами стояли папки с документами и своды законов в кожаных переплетах.

– Вы не правы, миссис Маунтджой, – заметил он сухо. – Не забывайте, что вы получили деньги. Сумма в пятьдесят девять тысяч долларов, которая находится на счете Дэвида в банке Техаса, принадлежит вам одной. – Он пустил по столу в сторону Роузи какой-то документ. – Если вы сейчас его подпишете и я засвидетельствую вашу подпись, наше дело будет завершено.

При упоминании о деньгах Роузи оживилась. Она одарила старика обворожительной улыбкой, демонстрируя тем самым, что увидел в ней Дэвид Маунтджой, затем вывела подпись: «Роузи Маунтджой».

– Это все? – спросила она, вставая и оправляя юбку.

– Все, миссис Маунтджой.

Она снова одарила адвоката улыбкой и направилась к двери, волнующе покачивая бедрами, что вошло у нее в привычку.

– Миссис Маунтджой, – окликнул ее адвокат в тот самый момент, когда она уже была готова переступить порог.

– Да? – спросила Роузи, поворачивая голову.

– Ваша дочь.

Роузи удивленно посмотрела на Ханичайл, утопавшую в большом кожаном кресле.

– Проклятие! – воскликнула она, рассмеявшись. – Я совсем о ней забыла. Иди скорее ко мне, детка, поторопись. Сейчас ты стала богатой и должна заботиться о своей мамочке. Постарайся никогда не забывать об этом.

По дороге домой Роузи купила тайком пару бутылок запрещенного бурбона. Затем, оставив Ханичайл ждать ее в машине, заглянула в известный ей бар, где незаконно торгуют спиртными напитками, чтобы пропустить пару рюмочек, и вернулась только через два часа, слегка пошатываясь. Неуверенно ведя машину, она вернулась домой и закрылась в своей комнате с двумя бутылками.

– Ты проклятый дурак, Дэвид, – заплетающимся языком произнесла она, когда с одной бутылкой было покончено. – Как ты смел умереть так по-дурацки.

Вспомнив мужа, Роузи зарыдала. Ей было тоскливо и одиноко.

– С тобой я провела лучшие годы своей жизни, Дэвид Маунтджой, – говорила она сквозь пьяные слезы. – Мало того, что ты не женился на мне, так ты еще оставил ранчо своему ребенку.

Роузи запустила в стену пустой бутылкой с такой силой, что та разбилась на тысячу мелких осколков.

– Мамочка? – На пороге стояла Ханичайл в белой ночной рубашке. – Зачем ты разбила бутылку?

– Во всем ты виновата, – зарыдала Роузи, уткнувшись в подушку. – Если бы не ты, ранчо принадлежало бы мне. Убирайся отсюда, маленькое отродье. Уходи к черту из моей жизни и не пытайся вернуться ко мне.

Ханичайл убежала в свою комнату. Она подошла к окну и стала глядеть в ночь, словно могла увидеть там отца, возвращающегося домой и зовущего ее. Чувство покинутости подкосило ее колени, и она опустилась на пол.

– Почему это случилось, папочка? Почему ты покинул меня?

Ханичайл долго стояла на коленях, дрожа от холода. Когда слабый рассвет окрасил серым цветом горизонт, она надела свой старый голубой комбинезончик и тихо спустилась в холл, пройдя мимо комнаты матери и через кухню на веранду. Она глубоко вдохнула в себя чистый прохладный утренний воздух. Было еще слишком рано, чтобы Том Джефферсон уже начал работать на конюшне, а сама она была еще мала, чтобы оседлать Лаки, поэтому Ханичайл пошла по проселочной дороге в направлении шоссе.

Она остановилась под сенью старого каштана, который, как говорили, закрыл ее отцу видимость, когда он выезжал на шоссе. Она осмотрела место, где он умер. Крови уже не было, не было и груды покореженного металла; никаких следов разыгравшейся здесь трагедии. От ее отца ничего не осталось.

Ханичайл вышла из тени на уже освещенное солнцем пространство и посмотрела сначала налево, затем направо, затем вдоль пустынного шоссе, уходящего за горизонт. Поджав под себя ноги, она села посреди шоссе и стала ждать, когда приедет грузовик со скотом, чтобы задавить ее тоже. Тогда она окажется на небесах рядом со своим папочкой.

Через пару часов ее нашел Том. Мать в отличие от Элизы даже не хватилась дочери.

Том доехал до конца проселочной дороги, когда увидел Ханичайл, сидевшую со скрещенными ногами посередине шоссе. У него оборвалось сердце, когда он увидел ее опущенную голову на тоненькой шейке, торчащие острые коленки и золотистые волосы, освещенные солнцем. Ему было только четырнадцать лет, но он уже тогда понял, что будет любить эту девочку вечно. Этого момента ему никогда в жизни не забыть. Спешившись, Том привязал лошадь к дереву.

– Ханичайл, – тихо произнес он, подходя к девочке. – Что ты здесь делаешь, деточка?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ханичайл – голубушка.

Вернуться