Виктория и Олег Угрюмовы
Все демоны: Пандемониум

Предуведомление к роману:

Хаос – это порядок, который нам непонятен.

Генри Миллер

ГЛАВА 1

Аккуратно выполняя предписания давно почившего лекаря, фея Гризольда раз в столетие впадала в спячку на два-три года. При жизни лекарь утверждал, что непродолжительный отдых благотворно влияет на общее состояние организма и значительно улучшает цвет лица. Пациентка была с ним совершенно согласна, хотя и не могла донести свое мнение до недолговечного эскулапа.

Весь позапрошлый, а также прошлый год она мирно почивала, свистя и похрапывая, в винном погребе замка да Кассар, в порожней бочке из-под таркейского вина. Выражение ее лица при этом можно было охарактеризовать как блаженное. Вероятно, сны ей снились сладкие и даже пьянящие, с эротическим оттенком, однако их подробное содержание осталось тайной как для современников, так и для потомков.

Она благополучно проспала гражданскую войну в Тиронге, нападение Бэхитехвальда, великую победу над Генсеном и впечатляющие массовые народные гулянья по этому поводу. И вот наконец нынешней ночью открыла прелестные глазки и критически обозрела по-прежнему несовершенный мир.

Многие, знавшие ее не первый век, сокрушенно вздыхали, что фея-де чересчур суровый критик. Впрочем, сама Гризольда полагала себя столь же строгой, сколь и справедливой. И потому считала, что все беды на свете проистекают оттого, что никто не спрашивает у нее совета. Все могло бы устроиться просто замечательно, обратись к ней Тотис за консультацией либо при сотворении Ниакроха, либо немного позже – когда легионы беспокойных и неугомонных существ заполонили каждый его уголок.

Я не самонадеян, упаси Бог. Просто я верю в то, что любая проблема решится, если все будут делать то, что я говорю.

Рональд Рейган

Гризольда давно работала в Кассарии феей, но перспективой служебного роста интересовалась меньше всего. И в то время как ее коллеги, специализировавшиеся на практичных востребованных чудесах, упорно карабкались вверх по карьерной лестнице и с каждым веком занимали все более ответственные посты, она жила в свое удовольствие, время от времени выполняя поручения, требовавшие от исполнителя широты кругозора и нестандартного мышления.

У каждого кассарийского некроманта традиционно имелась своя персональная фея, хотя никто не мог внятно объяснить зачем. Претендентов на означенную должность всегда было валом: считалось, что это настоящая синекура. Для того чтобы обойти готовых на все конкурентов, требовался энергичный, специфический характер, и потому кассарийские феи в массе своей не отличались покладистым и добрым нравом.

Но о Гризольде можно смело сказать, что она никогда не мечтала завести собственного герцога. Со своей стороны, ни один герцог не мечтал завести себе такую строптивую и боевитую фею.

Итак, проснувшись в старой бочке и обнаружив над головой обширную пыльную паутину, покинутую пауком еще несколько сезонов тому назад, но никем до сих пор не сметенную, Гризольда горько вздохнула, вспорхнула на полку с коллекционными бутылочками и принялась приводить себя в порядок. Ни одна уважающая себя фея не рискнет появиться на глаза домочадцам и коллегам растрепанной и в ночном наряде.

Она открыла небольшой сундучок, извлекла из него расческу и зеркальце и сердито уставилась в сверкающую поверхность. Из зеркала на нее смотрела давно знакомая физиономия, о которой папаша в свое время отозвался как о самом удивительном и невероятном впечатлении всей своей жизни.

Что правда, то правда – Гризольда разительно отличалась от всех прочих родственников: и фей, и эльфов, и цветочных духов. На голову выше отца и братьев – ладони в полторы ростом; с незабываемой фигуркой – кругленькая, толстенькая, с пухлыми ножками и ручками и короткими пальчиками. Непокорные ее волосы торчали в разные стороны, образуя причудливые кустики и рожки, – ни дать ни взять как у мальчишки после хорошей драки. Приятной полноте ее щек мог позавидовать любой хомяк, готовящийся к трудной и продолжительной зиме, а их розовый цвет взволновал бы любого, кто любит скушать на обед молочного поросенка. Под жесткими щеточками смоляных бровок задорно сверкали крохотные синие глазки. А за спиной трепетали прозрачные изящные, чуть примятые после сна крылышки, служившие наглядным доказательством давней теории, что феи летают исключительно силой воли, крылья же носят для блезиру, повинуясь не столько традициям, сколько моде. В противном случае авантажная Гризольда никогда бы не смогла оторваться от земли. А еще она говорила басом, носила черные усики и не выпускала изо рта трубки.

Несмотря на такую оригинальную внешность, у нее всегда хватало преданных поклонников и пылких воздыхателей, которые тяжко переживали каждый следующий день разлуки с любезной подружкой и с нетерпением ждали ее пробуждения. Об этом Гризольда и думала не без удовольствия, прихорашиваясь перед первым выходом в свет. План действий уже созрел в ее мудрой головке: сперва в «Расторопные телеги» – утолить двухлетнюю жажду, а также и любопытство; а затем – к Гописсе, в харчевню «На посошок», дабы там обстоятельно и подробно остановиться на каждом блюде обширного десертного меню, не обходя вниманием ни поджаристые булочки со сладкой начинкой, ни куркамисы в мармеладе, от которых Гризольда млела, ни блинчики, ни прочие блюда, ублажавшие и вкус, и душу.

Воистину счастлива женщина, пекущаяся не о фигуре, но о душе.

* * *

Замок мирно встретил роскошную лиловую летнюю ночь.

Посапывал в своей спальне владетельный герцог Зелг Галеас Окиралла да Кассар и Ренигар, великий князь Плактура, наследный принц Гахагун, о возвращении которого в отчий дом фея еще не знала. Молодой некромант заснул около часа тому, приказав слугам ни в коем случае не будить его раньше полудня. Перед сном он мечтал о том, как завтра проведет день в блаженном ничегонеделании, в компании драгоценного кузена и его царедворцев; как станет гулять, есть, пить и веселиться. И никаких деловых встреч, важных бумаг, срочных писем и хозяйственных хлопот. А если дедушка снова потащит его заниматься полевой некромантией и зубрить новые заклинания, то он восстанет. Возьмет и восстанет. В конце-то концов.

Хотя блестящая победа над Бэхитехвальдом и принесла Зелгу чуть ли не всениакрохскую славу, он отлично сознавал пределы своих возможностей. Пределы сии были невелики, а возможности – более чем скромные. Колдовская наука никак не давалась наследнику великих некромантов, и дедушка не на шутку беспокоился о будущем любимого внука и его подданных. «Случись что, – неустанно твердил он, – как ты станешь защищаться? Или ты думаешь, что тебе постоянно будет везти? Так вот об этом сразу забудь, чтобы не испытать горького разочарования».

Убитый в собственной библиотеке, он знал, о чем говорил.

Молодой герцог и сам частенько задумывался над этим вопросом, но бывают дни, когда человек, пусть он и не совсем человек, должен расслабиться, отдохнуть от проблем, не думать о неизбежном походе в царство Галеаса Генсена, развеяться. И выспаться!

Мне столько всего надо сделать, что лучше я пойду спать.

Роберт Бенчли

И еще Зелг в очередной раз дал себе твердый зарок поговорить с Думгаром по поводу смелых дизайнерских решений, которые чья-то добрая душа внедрила именно в его почивальных покоях. Так что этой ночью да Кассару снились хорошие сны.

Храпел во всю мощь богатырских легких генерал Такангор Топотан, плотно поужинавший и заснувший с приятной мечтою о плотном завтраке.

Сопел в подвесной кроватке Карлюза, которому снилась корона Сэнгерая, всемирная слава, прелестные троглодитские девы и кошмарный осел, на которого перестало действовать грозительное заклинание «брысль».

Дремал на башне седой грифон Крифиан, и там же страдал ночной бессонницей летучий мыш Птусик. Дневной бессонницей он предпочитал страдать в малом тронном зале, где всегда происходило что-нибудь занятное.

Гостивший в замке третью неделю король Юлейн отошел ко сну, согретый волшебной мыслью о том, что ее величество королева Кукамуна сейчас находится в Булли-Толли. А это хоть и не так надежно, как на краю света, в рабстве у ниспских пиратов, но все же лучше, чем в соседней спальне.

Маркиз Гизонга, лежа в постели, подсчитывал потенциальную прибыль от беспошлинной торговли с амазонками и прикидывал, как бы договориться с Думгаром, который полностью монополизировал сей выгодный рынок.

Граф да Унара все еще шелестел бумагами за письменным столом, искренне удивляясь, зачем люди так много отдыхают, когда можно поработать в свое удовольствие.

Генерал да Галармон перечитывал на сон грядущий любимую главу о приготовлении соусов в книжечке фамильных рецептов. Ничто в мире не утешало и не успокаивало его больше, чем повествование о кисло-сладком соусе «Розовощекий Ангус» из красной смородины, без которого неприлично было подавать к столу горячую дичь.

Главный бурмасингер Фафут в своей комнате читал программку следующей Кровавой паялпы и размышлял, на кого бы поставить. Сзади маячил азартный морок и пытался заглянуть ему через плечо.

Паук Кехертус и доктор Дотт устроили себе культурную ночную программу, а следом за ними увязался корреспондент и издатель журнала «Сижу в дупле» Бургежа, в поисках сенсации.

Всего этого Гризольда, повторимся, еще не знала.

Она успела раскурить трубку, несколько раз махнуть расческой по непокорной шевелюре, натянуть короткую юбочку и как раз разглаживала помятые крылья, когда у северной стены винного погреба – между стойкой с коллекционными лешвекскими медами в керамических бочоночках, запечатанных колдовской печатью с заклинанием против порчи, и грудой ящиков с тиронгийской голубой шипучкой, которую так почитают кобольды, – всклубился легкий дымок.

Гризольда, как уже понял наш мудрый читатель, была не робкого десятка. Там, где ее сородичи, особенно женского пола, вспорхнули бы крылышками и исчезли с легким звоном, не желая вникать в подробности ночного проникновения, отважная фея повела себя прямо противоположным образом. Она передвинула трубку из правого угла рта в левый, засучила привычным движением рукава и решительно отправилась выяснять обстоятельства. Ибо тот, кто постепенно проявлялся из этого бесформенного облачка, вел себя весьма странно.

* * *

Наблюдая за незваным ночным гостем, который и при ближайшем рассмотрении оказался ей неведом, Гризольда удивлялась все больше. Сызмальства она жила в Кассарии и имела возможность вплотную наблюдать за любыми духами, призраками и бестелесными сущностями самого разнообразного происхождения. Где-где, а в вотчине некромантов они всегда роились в больших количествах. Встречались среди них неупокоенные души умерших; проклятые твари; бессмертные существа, лишенные плотной оболочки; и просто не желавшие признать факт собственной кончины – весельчаки и жизнелюбы вроде доктора Дотта. Словом, фее нашлось с чем сравнивать. И она уверенно утверждала, что никогда еще не видела, чтобы дух с такими трудностями просачивался сквозь камень.

Дело, казалось, было даже не в плотности стены, а в том, что призрак, хоть и являлся не более чем легким облачком сероватого нечто, очертаниями схожего с человеком, себе не принадлежал. Как если бы руки и ноги его сковывали кандалы, а на шею надели ошейник. Он двигался так, как движется человек, изнывающий под непосильной ношей; как тонущий в гибельной трясине, что не отпускает свою жертву из цепких смертельных объятий. Однако подобные проблемы гнетут исключительно живущих. Умершим – а существо, пробивавшееся в винный погреб, являлось именно душой давно умершего человека – они не страшны.

Впрочем, душу можно пленить. Это тоже правда. Но тогда плененная душа медленно угасает под властью своего поработителя. И в скобках необходимо отметить, что он должен обладать великим могуществом. Отсюда вывод – плененные души не шастают по чужим замкам глухими ночами, не запутываются в ящиках и уж ни в коем случае не вступают в переговоры с неизвестными феями. Хотя бы по той причине, что плененные души немы.

Итак, Гризольда, уверенная в том, что занятый своими хлопотами пришелец не видит ее, немало удивилась, когда призрак призывно замахал прозрачными руками.

– Доброй ночи, мадам! – прошелестел он. – Смею ли просить вас уделить мне несколько минут вашего бесценного времени?

Чего-чего, а времени у нее было хоть отбавляй.

– Мы не представлены, – проворчала Гризольда, нервно пыхая трубкой.

Его голос пробудил в ней все лучшее. А все лучшее в кассарийской фее – это вам не дракон от обеда оставил.

– Святая правда, – вздохнул призрак, волнуясь среди ящиков, как осетр, запутавшийся в сети. – Но, увы, у меня нет другого выхода. Надеюсь, прекрасная и благородная дама не откажет мне в помощи.

Как всякая женщина, Гризольда не могла устоять перед лестью.

– Ну, в чем дело, дружок? – проворковала она самым нежным басом и подлетела поближе.

– Не соблаговолите ли вы ответить мне, где я? Замок ли это милорда да Кассара?

– Именно так, – не стала лукавить благородная фея.

Призрак немного поблек, будто истаял, как тает дымок, гонимый порывами ветра, но затем совершил над собой явное усилие и сконцентрировался. Гризольда отметила про себя, что при жизни сей муж был хорош собою и наверняка силен и отважен. Она не знала, какой силе он сопротивлялся сейчас, но уже ясно видела, что дух борется. И борьба идет на пределе возможностей.

Она всегда уважала таких отчаянных смельчаков, не сдававшихся до последнего, и всегда питала маленькую слабость к таким красавцам.

В несколько коротких мгновений незнакомец приобрел в ее лице если не друга, то помощника.

– Тогда скажите мне, где милорд Зелг?

Тут фея изумилась:

– Когда я ложилась спать, он жил в Аздаке, с матушкой.

– Что вы, – всплеснул руками призрак. – Я достоверно знаю, что он здесь, в замке.

– Может быть. – Гризольда виновато запыхтела трубкой. – Я недавно проснулась.

Дух отчетливо изумился, но в подробности вдаваться не стал.

– Это моя единственная и последняя попытка пробиться в Кассарию, – зашелестел он. – Дело мое крайне важно не только для меня самого, но и для милорда…

– Излагайте, – сказала фея, предпочитавшая ясность и краткость слога.

– …герцога и всей его страны. Я молю прекрасную и отважную…

– К делу, – подбодрила его Гризольда. – Оставьте лирику поэтам и бездельникам.

– …даму, чьи неоспоримые достоинства очевидны даже мне, не имеющему чести быть знакомым…

– Чтоб ты скис, – искренне молвила прекрасная и отважная, подозревая, что еще битый час ей предстоит выслушивать цитаты из «Ненавязчивого подсказочника для любезных кавалеров и благовоспитанных дам».

– Несколько дней спустя, – покорно заговорил призрак, шокированный ее прямотой, – состоится известное вам событие, я имею в виду Суд.

– Дальше.

– Там будут рассматривать и мое дело, но я не в состоянии отстаивать свои интересы перед милордом да Кассаром, и потому передайте ему, что меня захватили и удерживают против моей воли.

Тут сквозь стену протянулась огромная когтистая рука, словно сотканная из непроглядного мрака. Пальцы хищно шевелились, и у похолодевшей от ужаса феи возникло впечатление, что они вынюхивают несчастную жертву. На мгновение рука замерла в нескольких локтях от застывшего духа, а затем метнулась к нему, схватила и сдавила.

– О прекрасная… – зашелестел призрак, отчаянно сражаясь с могучим врагом.

– Кто вы?! – завопила Гризольда, понимая, что еще мгновение, и он исчезнет. Возможно, что и навсегда.

– Душа лорда Таванеля.

Мрак окутал несчастную душу и потащил ее прочь из гостеприимного погреба, прочь от ничего не ведающего Зелга и перепуганной феи. Впрочем, как бы ни страшилась она неведомой силы, не побоявшейся вломиться в Кассарию в поисках сбежавшего пленника, мужество ее не покинуло.

Испуганные женщины – самые опасные. Поэтому женщины так легко пугаются.

Людвиг Бернс

– Кто похититель? – закричала она, изо всех сил вцепляясь в лохмотья блеклого тумана и таща его на себя, будто ее сил могло хватить на то, чтобы одолеть кошмарную руку.

Но иногда и безнадежные попытки дают блестящие результаты. Душа получила ничтожную поддержку, однако ее оказалось достаточно, чтобы прошептать, исчезая:

– Лорд Таванель.

Какое-то время ошеломленная Гризольда висела около бутылки с юсалийской горькой настойкой «Нора отшельника» и разглядывала этикетку. Затем она вышибла пробку одним отработанным движением и приложилась к горлышку.

Феи тоже кое-что могут. Во всяком случае, бутылка опустела довольно быстро.

Гризольда решительно поддернула юбку, пожевала мундштук и грозно вопросила в пространство:

– Эй, мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? Что, вообще глаз сомкнуть нельзя?

* * *

Прелестное пасторальное золотисто-розовое утро наступило после того в кассарийских владениях.

Защебетали звонкие пташки, радуя чувствительные души пучеглазых бестий. Вспорхнули над тяжелыми от росы цветами первые мотыльки. Зелг перевернулся на другой бок и нежно обнял пышную подушку.

Такангор приоткрыл один глаз и настороженно принюхался. Воздух был свеж и чист, в нем не витали искусительные ароматы плотного завтрака, и минотавр разумно решил, что можно посмотреть еще один дополнительный сон. Но его желаниям не суждено было исполниться. Легкая, серебристая, теплая речка сновидения уже подхватила его, когда в мир грез ворвался душераздирающий вопль:

– Достиг!

Минотавр тревожно дернул ухом.

– Радуйтесь! – заорал кто-то еще сильнее.

Такангор сел в кровати, размышляя о том, что радость может быть только одна: спуститься вниз и удушить крикуна.

– Вознесем же хвалу, братья, что я уже здесь! – Могучий голос, многократно усиленный эхом, гремел повсюду. Слова отскакивали от стен и башен и носились в воздухе, сталкиваясь друг с другом. – Хвалу, говорю я, вознесем мы этим утром и принесем благодарственные жертвы!!! Обильные жертвы – залог процветания и успеха!

Ошалевший Зелг вскочил с кровати, раздвинул шторы (очаровательный темно-багровый, доходящий до черноты бархат в мелкие золотые скелетики) и выглянул из окна, пытаясь разлепить сонные глаза. Во двор уже стекались многочисленные соратники и слуги, переполошенные дикими криками.

– Безобразие, – сказал герцог, обращаясь к отражению в зеркале. – Кто угодно может ввалиться в замок и учинить погром тихим утром. Я же хотел поспать подольше.

– И не говори, – согласилось отражение, безнадежно махнув рукой, и полезло назад, под одеяло. – Куда только смотрит стража?

Зелг с завистью посмотрел на своего зеркального двойника, потосковал, что не может последовать его примеру, и принялся быстро одеваться, подбадриваемый воплями, доносившимися из-за окна:

– Великую и щедрую жертву, братья и други, положим мы на алтарь, дабы умилостивить богов! Стекайтесь же ко мне… Ой!!!

Судя по сдавленному писку, донесшемуся до ушей молодого некроманта, то ли Думгар, то ли Такангор настигли виновника утреннего кошмара. Обычно такое испуганное и изумленное «ой» рождалось в груди человека именно при их появлении.

– Восставать при свете рассвета столь неподобным способом есть горестное недоразумение. Доброутроствоваться не способен, ибо грозен спросонья, – сообщил Зелгу лиловый от злости Карлюза, которого дикие крики разбудили на самом интересном месте – когда розовая от смущения дева нежно обвила его талию своим прелестным хвостиком.

Мумия Узандафа Ламальвы да Кассара выскочила из соседнего коридора, торопливо пряча в карман халата какую-то таинственную коробочку. От внука не укрылось, что дедуля побулькивает, как котелок, забытый на огне.

– Привет, ребятки, – бодро сказал он. – Что за шум, а драки нету? Ведь милорд Такангор, говорят, уже проследовал к воротам в состоянии, близком к агрессивному.

– Действительно, странно, – кивнул герцог, которому ничуточки не было жаль негодяя, поднявшего его с постели на рассвете. – Доброе утро, дедушка. Хотя какое же оно доброе?

– Сейчас узнаем, – ответил радостный дедуля.

– Отвратительный голос, – пожаловался Юлейн, присоединяясь к кузену. Он накинул на плечи мантию, но забыл снять ночной колпак с помпоном и потому выглядел комично, однако встревоженный Зелг даже не улыбнулся. – Просто как у душеньки Анафефы, моей тещи. И такое же несвоевременное появление. Как ты полагаешь, нам удастся казнить хотя бы этого негодяя?

Выбежав из дверей господского дома, они обнаружили, что двор полон: все обитатели замка явились посмотреть на нарушителя спокойствия. Особенно волновались слуги, получившие четкие указания беречь сладкий утренний сон своего господина и не выполнившие оного из-за виновника торжества.

Им оказался тщедушный человечек невысокого роста, с узкими плечиками и впалой грудью. Даже странно было, что он смог произвести столько шума. Одежда его представляла собой диковинную смесь лоскутов и заплат из грубой ткани, оригинального фасона – нечто вроде прошлогоднего мешка из-под картошки. Мешок подпоясывала волосяная веревка, на которой болтался ржавый и тупой нож серповидной формы. Бледные тощие ножки незнакомца были обуты в грубые сандалии, но самое замечательное впечатление производило его лицо, обрамленное многочисленными седыми косичками со вплетенными в них костями.

Огромный мясистый нос занимал собою большую часть пространства, подавляя своим несомненным величием впалые щеки, тонкогубый лягушачий рот и острый подбородок. Однако глаза – сверкающие веселым безумием, зеленые круглые глаза – притягивали взгляд.

Все это Зелг разглядел легко и сразу: нарушитель спокойствия был доступен для обозрения любому желающему, так как висел в воздухе, оторванный от земли могучей рукой невыспавшегося и голодного минотавра Такангор держал незнакомца за шиворот, и тот медленно крутился то в одну, то в другую сторону, как бумажный фонарик. Но при этом он не переставал делиться впечатлениями.

– Какой лоб, какие рога! – лепетал он в совершеннейшем экстазе, не замечая, кажется, своего плачевного положения. – Какой великолепный яростный взгляд! Вы никогда не хотели, чтобы вас принесли в жертву? Нет? А вы подумайте, какая это прекрасная и величественная судьба…

На поверхности земли он совершенно бесполезен. Ему надо находиться под землей и вдохновлять капусту.

Марк Твен

* * *

Мало кто способен испытать искренний восторг, вися в руке разгневанного минотавра, которому к тому же мешает подушка, зацепившаяся за рог. Незнакомцу это вполне удалось. Он чуть ли не с любовью заглядывал в багровые глаза Такангора и приветливо улыбался.

– Всем здрасьте, – вежливо сообщил он, когда крутящий момент обернул его лицом к многочисленному собранию. – Приятно, что вы столь радушно явились встречать меня. Я Мардамон. Жрец древних богов Жаниваша.

К сожалению, главный специалист по жанивашским богам, князь Мадарьяга, накануне отправился на званый ужин к друзьям и до сих пор не вернулся.

Остальные были так изумлены этим странным явлением, что все еще стояли молча. И даже Такангор, трясший головой, чтобы избавиться от подушки, временно упустил из виду, что бежал вниз рвать, метать, душить и истреблять – словом, карать виновных по полной программе. Наконец толпа раздалась в обе стороны, пропуская герцогского домоправителя, и взгляды присутствующих с надеждой обратились к тому, кто справлялся и с худшими проблемами.

Думгар открыл было рот, чтобы задать вопрос, интересовавший не только его, но жрец опередил голема.

– О боги! – завопил он так громко, что Такангор подпрыгнул на месте, выбив подковами искры из каменных плит. – О боги, какое великолепное подвижное изваяние.

Тут и Думгар утратил дар членораздельной речи.

– Я счастлив!!! – бормотал Мардамон. – Други и братья, я счастлив, что боги вняли моим мольбам. Столько всего сразу – столько последователей, столько потенциальных жертв, достойных высоких владык. Это вот существо – его можно поставить над алтарем. Я поставлю тебя над алтарем для величия и устрашения, – уточнил он, обращаясь непосредственно к Думгару. – Построим пирамиду и станем энергично сбрасывать кровавые жертвы к ее подножию. Какая радость…

– Любопытный случай, – прогудел Думгар. – Никогда не видел ничего подобного.

– А вы уж повидали на своем веку, – подтвердил маркиз Гизонга, с восторгом разглядывая каменного домоправителя.

– Не без того, ваша светлость, – скромно кивнул тот. – Время от времени мне приходилось быть очевидцем, а иногда и участником весьма неоднозначных событий.

– Воображаю, – закатил глаза Гизонга.

Главный казначей Тиронги был без ума от голема. Верный, преданный, бессменный, не требующий ни сна, ни отпуска, ни жалованья, ни даже чаевых; не нуждающийся в еде и питье; к тому же – прекрасный эконом, рачительный и бережливый хозяин. Вот когда поневоле задумаешься о преимуществах некромантской жизни. И почему традиции королевского двора Тиронги категорически запрещают использовать черную магию после, безусловно, трагического, но такого давнего конфликта? Это как же можно было бы сэкономить на прислуге! И, окончательно забыв о причине, приведшей его на замковое подворье в столь ранний час, маркиз зашевелил губами, совершая в уме сложные подсчеты. Это занятие всегда его успокаивало и помогало сохранять душевное равновесие.

У окружающих с душевным равновесием обстояло похуже. Не желая травмировать впечатлительного читателя медицинскими подробностями, скажем так: оно было несколько поколеблено.

Такангор время от времени встряхивал незваного гостя, пытаясь сообразить, одобрила бы маменька нанесение тяжких телесных повреждений в данном случае или все же осудила.

Карлюза, прекративший непродуктивно злиться, открыл тетрадку, с которой никогда не расставался, и аккуратно вывел: «Истребление злодокучливых нарушителей утреннего сна», – после чего выжидательно уставился на герцога.

Герцог лихорадочно думал. И в конце концов это принесло свои плоды.

– Вы сумасшедший, – осенило наконец Зелга. – Как я сразу не понял. Это же очевидно. Все в порядке, дедушка, – обратился он к мумии. – Все в порядке, господа. Он просто сумасшедший. Все хорошо, все просто прекрасно.

– Ты так считаешь? – с сомнением уточнил Узандаф. – То есть ты действительно думаешь, что все прекрасно? Может, тебе заглянуть как-нибудь на досуге к Дотту: поговорить о том, о сем. Лучше – о сем. Об адекватном восприятии действительности, например.

Зелг обиженно засопел. Быть миротворцем нелегко – положение обязывает, и уж совершенно невозможно легонько пристукнуть вредного престарелого родственника в воспитательных целях.

– Почему сумасшедший? – возмутился Мардамон. – Еще неизвестно, кто здесь сумасшедший! Сами вы поразительно не в себе. У вас стряслось счастье, а вы стоите с постными и унылыми физиономиями, будто совершенно его не испытываете. Ничего, сейчас я буду говорить с вождем. Вот скажите, у вас есть вождь?

– Нет, – окончательно растерялся молодой некромант, почему-то представивший себе татуированного громилу в шерстяной юбочке и ожерелье из человеческих зубов, который был изображен на картинке в книге «Модернизация и реконструкция каннибализма. Опыт развитых стран».

– Ну кто-то же у вас командует? – удивился жрец.

– Разумеется, – рявкнул Такангор. – Ты говоришь с его высочеством герцогом да Кассаром, не говоря о том, что висишь как раз около его величества короля Юлейна.

Жрец всплеснул тощими ручками.

– А раз у вас есть вождь, вам обязательно нужен жрец! Послушайте, как же вы до сих пор обходились без жреца? – Мардамон уставил обвиняющий перст на бедного Зелга. – Это вопиющее нарушение всех канонов, удивляюсь, что вы всё еще живы и до сих пор вождь. Или вы не представляете себе, как при помощи наших возможностей вы можете увеличить ваши возможности? Обязательно надо приносить жертвы. Это же азы науки управления. Где вы учились, ваше высочество?

– В Аздакском королевском университете, – пролепетал герцог.

– Несчастное заблудшее дитя! Что эти мракобесы понимают в науках? Они настолько суеверны, что отрицают даже жертвоприношения и старинные культы. Невежественные пустоголовые существа, которым доступны разве что «иллюзиеведение» и «пунктуальный учет».

– Дедушка, – жалобно спросил Зелг, – что нам с этим делать? У нашей семьи есть какой-то опыт самозащиты в подобных ситуациях? Какие-то старые полезные традиции?

Традиции – это совокупность решения проблем, которые уже никто не помнит.

«Принцип Патерсона»

– Сколько угодно, – плавно повел сухой ручкой Узандаф. – Например, можно скормить его Кехертусу. Правда, он тощий и жилистый, но если сказать Кехертусу, что это его долг перед обществом, он постарается и превозможет себя.

– Не знаю, что такое этот самый Кехертус, но предупреждаю вас, что богам это неугодно, – быстро сказал Мардамон.

– Вас, милейший, никто не спрашивает, – мягко улыбнулся граф да Унара, подходя поближе. – Вам лучше помалкивать, когда говорят августейшие персоны.

– О, граф, вот и вы! – обрадовался Юлейн. – Вы в курсе проблемы?

– Какой профиль, – умилился Мардамон, разглядывая элегантного вельможу, – гордый, ясный профиль благородного человека. Этого человека так и хочется принести в жертву.

– Вот видите! – вскричал король.

– Да, ваше величество. Я наблюдал за происходящим с самого начала.

– У вас есть деловое предложение?

– Даже несколько, – поклонился начальник Тайной Службы. – Но правила вежливости требуют сперва предоставить слово милорду Думгару. Это его территория.

– Если господа не против, можно принести его в жертву Цигре, – небрежно заметил голем. – Оно давно какое-то недовольное, грустное. Может, это его немного развеселит. А я охотно постою у алтаря для величия и устрашения.

– Тоже любопытно, – согласился Узандаф. – Что же предложите вы, граф?

– О, я человек прозаический, даже скучный, ваша светлость. Я бы замуровал его заживо в какой-нибудь пещере – чтобы не убивать и чтобы он не докучал остальным. В назидание потомкам.

– Мне нравится ваш подход, – закивал Такангор. – Маменька его наверняка одобрили бы. Они всегда сетуют, что национальные традиции запрещают минотаврам замуровывать в стены непослушных потомков. Маменьке хорошо – они, ежели недовольны, одним взглядом уже как бы и замуровывают, и приносят в жертву. Сразу растешь, облагораживаешься, становишься чище и благовоспитаннее. По себе знаю. Но в целом минотаврам не хватает действенных методов воспитания подрастающего поколения.

Мардамон с тревогой прислушивался к собеседникам.

– Вы лишаете себя удивительных возможностей, – заметил он.

– В крайнем случае, – задумчиво произнесла мумия, – тебе, Зелг, будет над кем экспериментировать. А то ни одного живого наглядного пособия.

– Вы недооцениваете качество моих жертвоприношений, – вставил Мардамон. – У меня все остаются довольны – и боги, и владыки, и сами жертвы. Я имел огромный успех с ворожбой на костях в Лешвеке, удостоился личной благодарности князя Илгалийского за прорицание прекрасного будущего и выплаты всех долгов. В Пальпах меня принимали как родного!

– Там живут гоблины, – ответил Думгар. – Гоблинам я не удивляюсь.

– В крайнем случае, – подхватил Такангор, ухмыляясь, – можем накормить этого ходока завтраком и отправить восвояси.

– Мудрое решение, – торопливо заметил жрец. – Богам угодно отправить меня восвояси, принеся на дорогу жертвы, дабы облегчить путь и избежать опасностей.

– Что-то мне подсказывает, что опасностей ему как раз и не избежать, – сказал да Унара, глядя, как наливаются рубиновым огнем глаза генерала Топотана.

В историях, подобных нашей, что-то обязательно должно случиться в критический момент. Иначе не бывает. И неудивительно, что в тот самый миг, когда минотавр вспомнил о своем прежнем намерении учинить расправу над вторгшимся в Кассарийский замок фанатиком, на мощенный каменными плитами двор вступил довольный жизнью, слегка пьяный вампир.

Званый ужин, плавно перетекший в разгульную ночь и удачное утро, доставил ему массу удовольствия, и потому он был исполнен понимания, всепрощения и братской любви ко всему сущему.

Компания, столпившаяся во дворе, его порадовала. Вот и остальные не отлеживают себе бока, бездарно растрачивая жизнь на сладкий сон, но дружно участвуют в каком-то интересном мероприятии. И князь тут же решил присоединиться.

– Ого, какое с-собрание! – сказал Мадарьяга, слегка икая и при каждом ике взмывая в воздух, как перышко. – Прошу п-прощения, господа. По какому поводу массовое гулянье?

Такангор отпустил шиворот бедолаги жреца, и тот кулем рухнул к ногам вампира.

– Что это? – слегка удивился князь. – Сюрприз? Лично мне? Награда нашла героя?

Такангор подумал, что мысль вполне дельная.

Тут и раздался следующий нечеловеческий вопль, исполненный радости, из тех, что так хорошо удавались жрецу.

– О повелитель! – вскричал Мардамон, пытаясь поймать порхающего в воздухе Мадарьягу и приложиться устами к его сафьяновому сапожку. – О повелитель! Наконец-то я обрел тебя для вечного служения!

– Не надо на меня так смотреть, – сказал мгновенно протрезвевший упырь. – Я тут совершенно ни при чем.

* * *

Немалых трудов стоило оторвать безмерно счастливого жреца от предмета его пылкого поклонения, водворить на террасу и услышать хоть какие-то объяснения.

– Я – потомственный жрец, я родился там, в Таркее, – гордо молвил Мардамон, простирая руку в сторону маленького прудика, на берегу которого Бумсик и Хрюмсик закусывали чем бог послал. – Моя бабушка мало известна исторической науке. Мой дедушка держал собственную меняльную лавочку на главной площади Бебатиса и процветал, пока однажды не прослушал проповедь, призывавшую людей стать бессребрениками. Он понял это по-своему и перестал добавлять серебро в те серебряные монеты, которые менял иностранцам. Монетному двору его величества Глюгора Второго Таркейского это почему-то не понравилось, и дедушку отправили приносить пользу отечеству на серебряные рудники.

Моя мама – гордая жрица-девственница, жертва политических интриг. Моего бедного папу совершенно безосновательно обвинили в интимной близости с мамой, и тоже по политическим мотивам.

Папа эмигрировал из Таркеи темной грозовой ночью куда глаза глядят, с одним только узелком, в который увязал меня и вот этот нож для жертвоприношений. Умирая, он завещал мне: «Мардамон, сынок, служи обществу, приноси жертвы. Обильные жертвы – залог государственности». Самым трудным для меня оказалось найти того, кому душа желала служить.

Я долго скитался по Ниакроху, прежде чем достиг живописных болот Жаниваша и увидал развалины Болотного храма…

– Душераздирающая история, – буркнул вампир. – Но я-то тут при чем? Я даже на зуб не пробовал его маму-жрицу-девственницу.

– О повелитель, – немедленно откликнулся жрец. – Ты – при всем.

– Караул, – сказал бедный упырь. – Придержите меня кто-нибудь. Иначе я за себя не ручаюсь.

Согласно Мардамону, славный князь Мадарьяга являлся самым почитаемым в Жаниваше и окрестностях кровавым божеством, олицетворением тьмы, жестокости и могущества. Именно такому владыке он и жаждал служить и искал его по всему свету. С умилением разглядывая вампира, как счастливая бабушка разглядывает своего первого внука, с восторгом прозревая в нем черты родных и близких людей, Мардамон пытался в нескольких словах сообщить своему новообретенному повелителю о предполагаемых жертвоприношениях в его честь.

Жрец относился к своему делу творчески, с огоньком и радовал слушателей интересными нововведениями. Правда, далеко не все слушатели радовались. Но это уже вопрос вкуса и воспитания.

Если добросердечные Зелг и Юлейн пришли в ужас, граф да Унара проявил профессиональную заинтересованность, а Такангор только скептически похмыкивал, сравнивая химеру мадам Хугонзу и деятельного жреца, отнюдь не в пользу последнего, то Узандаф Ламальва да Кассар просто отдыхал душой.

– Никогда бы не подумал, что можно так переработать саму концепцию принесения жертв, – задумчиво сказала мумия, вспоминая о старых добрых временах. – Что-то в этом есть. Свежие мысли, смелые решения, новый взгляд на проблему. Скажите, голубчик, и что – вы в самом деле осуществили все эти свои… назовем их проектами?

– Увы мне, горестному, – смущенно потупился Мардамон. – Злой рок десятилетиями противился тому, чтобы я исполнил свое предназначение. Нож мой заржавел и затупился от жалких колбас и черствых хлебов, не изведав горячей крови. Но теоретически я прекрасно подкован, – сказал он вдруг нормальным голосом. – Хочу как-нибудь написать справочник «Таинства жертвоприношения» для начинающих адептов темного культа. – И снова взвыл: – Мой господин останется мною доволен. Не славы ведь ищу и не корысти, но движим только велением сердца.

И жрец сделал очередную попытку прильнуть к ногам Мадарьяги.

– Да что же это такое! – закричал вампир. – Вот припиявился! Уберите его куда-нибудь.

– Думгар, – горячо зашептал Зелг. – Наш долг – как-то изолировать его от общества, а то он неизвестно чего натворит. Только нужно сделать сие деликатно и незаметно, дабы не ранить и без того больную душу этого несчастного скитальца.

– Как по мне, сир, – пророкотал Думгар, – с душой-то у него как раз все в порядке. Болеет он совсем другими местами.

– Я надеюсь на тебя, – решительно сказал герцог. – Отвлеки его от князя, замани куда-нибудь и создай там все условия. А потом решим, что с ним делать дальше.

– Сир, – кашлянул голем. – Я правильно понял вашу волю? Вы желаете создать ему все условия?

– Ну, не до такой степени, – доходчиво растолковал Зелг. – Пусть его покормят, окружат вниманием и не спускают глаз. А ты скорее возвращайся к нам. Кажется, князь Мадарьяга не на шутку расстроен. Я за него беспокоюсь.

Поместив счастливого Мардамона в уютный каземат и препоручив его заботам двух милых мороков и одной пучеглазой бестии, при виде которой жрец впал в молитвенный экстаз, голем поспешил на помощь своему господину. Правда, бестия обиженно бормотала под нос что-то о том, что опаздывает на репетицию хора, но Думгар бросил один грозный взгляд на строптивицу, и она сразу умолкла.

Уже на пороге господского дома голем еще раз остановился, услышав очередную порцию воплей, доносящихся из каземата и звучащих уже до боли знакомо. Он оглянулся.

Во двор, пятясь, входил Кехертус в компании доктора Дотта, помогавшего ему тащить заплетенный в паутину увесистый тючок. Думгар желал бы знать, что находится в этом свертке, но разговор с Доттом пришлось отложить на потом. Что же касается шумного гостя, то, судя по крикам, он обрел еще одного идола и стал совершенно счастлив.

* * *

– Нет, ну обидно же, – сокрушался Мадарьяга, нервно летая над головами друзей. – Я, конечно, не святой. Я не настаиваю. Так ведь у каждого из нас есть определенные недостатки. Нельзя же доводить все до абсурда. «Кровавый, жестокий», – передразнил он жреца. – Да, в ранней молодости – представьте, когда это было – совершил несколько безрассудных поступков, пару-тройку раз ошибся, где-то погорячился на танцах, кого-то просто не узнал в темноте – и сразу пошли кривотолки, слухи, сплетни. Беспочвенные обвинения… Можно подумать – они собирались жить вечно. Так и до комплекса неполноценности недалеко. А я, между прочим, почетный донор.

Сытому вампиру легко быть почетным донором.

Валериу Бутулеску

Такангор искренне сочувствовал князю. Прежде в подобных случаях сам он отводил душу, гоняя по всем Малым Пегасикам бедолагу сатира. Теперь – отправлялся в дубовую рощу, посмотреть на Бумсика и Хрюмсика. Было в них что-то такое возвышенное, что примиряло его с действительностью. Но интуиция подсказывала доброму минотавру, что совершенные формы прекрасных хряков вряд ли утешат мятущегося упыря. Оставался единственный, проверенный годами способ – выпить стаканчик-пятый.

Думгар рассуждал так же, ибо вышел на террасу, неся огромный золотой поднос, уставленный разнообразными сосудами и емкостями. Молча, не проронив ни слова, достойный домоправитель расставил сосуды строго по ранжиру и жестом пригласил компанию к столу.

Острую потребность выпить ощущали все, кроме него самого. И потому какое-то время на террасе было слышно только звонкое пение птиц, звон стаканов да сосредоточенное пыхтение.

Науке доподлинно не известно, отчего именно алкоголь оказывает такое благотворное воздействие на исстрадавшиеся души, но наши герои меньше всего желали знать научную точку зрения. С них было довольно и того, что выпивка, как всегда, сработала безотказно.

Постепенно и утро показалось солнечным, и жизнь не такой противной, и настроение – терпимым, и жрец – вполне симпатичным малым, просто с феерическим пунктиком. А у кого их нет?

– Что-то я хотел сказать тебе, Зелг, – внезапно заговорил дедушка Узандаф. – Что-то крайне важное. Помню, что хотел, а что хотел – не помню. И давеча собирался с тобой поговорить… Ну да ладно.

Если бы Думгар не отвлекся в этот момент на общение с доктором Доттом, который мялся и смущался, но отказывался признаться, что они с Кехертусом притащили в замок нынче утром, голем обязательно напомнил бы старому герцогу о его долге перед наследником. Однако Думгар был очень занят, выколачивая из призрака признание, что весьма трудно по техническим причинам. Почуяв, что друг настроен более чем решительно и шутками тут не отделаешься, доктор Дотт просто улизнул с поля битвы, втянувшись в узкую бойницу в стене донжона. Голем потопал следом, намереваясь пролить свет на эту мрачную тайну.

Что же до феи Гризольды, о которой, вероятно, уже беспокоится наш добросердечный читатель, то она стала жертвой собственной невнимательности. «Нора отшельника» рассчитана на прием маленькими, аккуратными порциями. Даже в этом случае божественная жидкость дарует несколько часов крепкого сна. Принятая же целиком, бутылка обеспечила неосторожной фее сутки тишины и покоя, и потому разговор с герцогом да Кассаром был отложен по не зависящим от нее причинам.

А утренним газетам, которые обычно читали за завтраком, на сей раз нашлось совсем иное применение: воспользовавшись переполохом, учиненным Мардамоном, Бумсик и Хрюмсик слегка закусили ими перед тем, как приступить к основательному поеданию желудей.

ГЛАВА 2

Если люди будут знать, что вы встаете с жаворонками, вам обеспечена прекрасная репутация. А если к тому же подобрать себе толкового жаворонка и как следует с ним поработать, то вы легко добьетесь, чтобы он не подавал голоса раньше половины десятого.

Марк Твен

Согласитесь, что бесконечное чередование дней и ночей внушает некоторую уверенность и придает сил: солнце встает каждое утро, невзирая ни на какие обстоятельства, думаем мы. Надобно и нам вести себя подобным образом. Нельзя сказать, что на веки вечные заведенный порядок окрыляет нас, но безусловно ободряет. И потому мироздание уже не может от него отказаться даже там, где ему бы иногда и хотелось.

Итак, к нашим героям пришел новый день. Очередное прелестное пасторальное золотисто-розовое утро, наученное горьким опытом не обольщаться по поводу временной тишины и спокойствия, осторожно наступило в кассарийских владениях.

И вновь защебетали звонкие пташки, радуя чувствительные души пучеглазых бестий. И опять-таки вспорхнули над тяжелыми от росы цветами первые мотыльки.

И героические хряки Бумсик и Хрюмсик – в новых стильных ошейниках, украшенных золотыми медалями «За отвагу в бою», – позевывая, облюбовали себе полянку, на которой обнаружилась масса вкусных и познавательных вещей.

Животворящие лучи не успели проникнуть во все закоулки, кое-где все еще царили сумрак и прохлада. А неутомимые пейзане уже спешили к своим цветущим агрипульгиям. Отцы семейств широко шагали по дороге, принюхиваясь к многообещающим ароматам, несшимся из пестрых плетеных корзиночек, в которые заботливые жены упаковали им обед.

Шустрый молодой гоблин, недавно принятый на службу в местное почтовое отделение, почтительно положил кипу утренних газет перед входом в господский дом да Кассаров и тоскливо вздохнул, глядя на невозмутимых охранников, закованных в черные с серебром латы (после вчерашнего инцидента герцог распорядился выставить у дверей стражу). Он всегда мечтал очутиться на их месте, но непреклонный Думгар определил его в помощники почтальона, а гоблин плохо представлял себе того безумца, который рискнул бы спорить с герцогским домоправителем.

На самом деле такой безумец существовал и в сей утренний час попивал свежайший эфир, придирчиво наблюдая за тем, как крохотные домовые чистят его черный кожаный халат, в котором он намеревался явиться к первому завтраку. Ему предстояла долгая и упорная баталия по поводу давешнего свертка, и Дотт размышлял, какой бы животрепещущей темой отвлечь приятеля от обсуждения этой истории. Впрочем, судьба улыбнулась ему: на днях в Кассарии должно было состояться важное и по-своему знаменательное событие, и призрак надеялся, что оно полностью завладеет вниманием дотошного голема.

Заскрипело огромное колесо водяной мельницы, и приветливый скелет мельника Вафары возник на пороге, раскланиваясь с односельчанами, приехавшими к нему смолоть муку.

Какой-то тритон, одержимый идеей выиграть всениакрохский конкурс исполнителей фольклорной музыки, вылез из озера и, устроившись на замшелом камне, еще прохладном с ночи, принялся репетировать мелодию, совершенно неузнаваемую в его исполнении. Он вдохновенно дул в витую раковину, но не забывал при этом поворачиваться вслед за утренним солнцем, чтобы придать своему мускулистому торсу неповторимый золотистый загар. Житейский опыт подсказывал ему, что рельефные мышцы и безупречный оттенок кожи, равно как размер и цвет спинного плавника, гораздо чаще покоряют сердца капризных наяд, чем лирические мелодии.

На маленьком флагштоке у харчевни «На посошок» заплясал на ласковом ветерке черный с серебром флаг кассарийских некромантов, оповещающий всех лично заинтересованных о том, что божественная бульбякса, хмельной сидр и куркамисы с этой минуты стали общедоступны. Вальяжный Гописса смахнул со столешницы несуществующую пылинку и утвердил в центре стола высокий серебряный кувшин и четыре кружки с затейливым узором: он ожидал гостей – кузнеца Альгерса, старосту Иоффу и троглодита Карлюзу – на скромный дружеский завтрак.

В баре «Расторопные телеги» лихорадочно готовились к традиционному ежедневному визиту генерала Такангора Топотана со свитой кентавров, и десяток рыжих недовольных крыс под управлением кобольда Фафетуса и легендарного основателя сего заведения – ныне здравствующего покойного Нунамикуса Пу, восседавшего за высокой кассой в золотых очках, – суетились вовсю.

Нунамикус, восставший из мертвых по призыву своего повелителя в тяжелые дни нашествия тиронгийской армии, после окончания войны не пожелал возвращаться на тот свет, а остался на этом, с семьей. Вернулся он и на прежнюю должность, в результате чего несказанно довольный сим обстоятельством герцогский домоправитель Думгар отметил резкое увеличение суммы налога, поступающего из доходного и прежде бара.

Что же до самого рачительного голема, то он как раз наблюдал за слугами, накрывавшими к завтраку на открытой террасе господского дома. А благородный Такангор был разбужен громким голосом древнего инстинкта, который безошибочно подсказывает минотаврам, что завтрак (обед, ужин или закуску, чтобы продержаться до завтрака, обеда, ужина) вот-вот подадут.

Князь Мадарьяга мирно дремал в мраморном саркофаге под алым шелковым покрывалом, и веселый солнечный зайчишка, протиснувшись в узкую щелку между тяжелыми портьерами, карабкался по его хищно изогнутому носу.

Мардамон безмолвно тосковал под его окнами и чертил палочкой на земле план пирамиды с грандиозным обсидиановым алтарем. Он искренне надеялся, что перед этой роскошной пирамидой не устоит ни один некромант или вампир и он в конце концов обретет единомышленников. Предыдущие два часа он тщетно уламывал утоплика из колодца на заднем дворе стать первой добровольной жертвой и тем подать пример благородного самопожертвования в самом прямом и высоком смысле этого слова, а заодно войти в историю.

Но утоплик, уверенно считающий себя великим чародеем современности, к предложениям пришлого безумца отнесся более чем прохладно и наложил на него заклятие. А когда оно не подействовало, метко швырнул лягушкой.

Мардамон вовсе не являлся фанатиком, как можно было представить, наблюдая за его поступками. Он знал, когда еще есть смысл настаивать на своем, а когда разумнее отступить.

Теперь он терпеливо ожидал пробуждения вампира, чтобы узнать, угодно ли тому в качестве вступительной жертвы скромное, но вполне пристойное упитанное земноводное.

Паук Кехертус уже делал зарядку для четвертой пары ног на лужайке за донжоном, и неутомимый корреспондент Бургежа старательно записывал подробности, прикидывая, получится ли из этого статья для следующего номера «Сижу в дупле». А милейший троглодит Карлюза, встав раньше всех в замке, еще не проснулся и теперь дремал под ближайшим кустом, сладко причмокивая. Ему грезился хмельной сидр и горячие пончики с клюквенным соусом.

Мало встать рано утром. Надо еще перестать спать.

«Пшекруй»

Таким образом, в этот ранний час в замке царило благолепие.

Питавший отвращение к неоправданно ранним пробуждениям, его высочество Зелг Галеас да Кассар только-только открыл глаза в своей спальне и в очередной раз удивился.

Дело в том, что его просторная опочивальня была оформлена смелым новатором и человеком широких взглядов, а герцог признавал авангардное искусство исключительно на расстоянии. И давно уже мечтал сменить экспозицию.

В самом деле, засыпать и просыпаться в окружении чудовищных физиономий, скалящихся на тебя с потолка; ежеутренне упираться взглядом в тяжелые золотые канделябры в человеческий рост в виде рогатых демонов и яростных циклопов; день изо дня наблюдать ковер цвета закатного багрянца с затейливым узорчиком из отрубленных голов – это выше всяких сил, особенно если ты все еще робко настаиваешь на том, что ты пацифист. А обои для этого помещения выбирал тот, кто полагал, что сто восемьдесят семь драконов, пожирающих сто восемьдесят семь малопривлекательных девственниц с прекрасно схваченными анатомическими подробностями, бодрят и вдохновляют.

Зелг каждый день давал себе зарок решительно поговорить с Думгаром и категорически настоять на новом интерьере, но все руки не доходили. Вечно случалось что-нибудь из ряда вон выходящее, так что обитателям замка было не до неудачных обоев.

Но сегодня не намечалось никаких серьезных дел. Странствующие жрецы не толпились на подворье; амазонки не качали соблазнительно торсами перед несчастным минотавром и не щебетали на весь замок; вражеские войска не наступали через цветущие поля; враги не караулили за каждым углом; торговцы амулетами и колдовскими зельями не кричали под стенами, расхваливая свой товар; и гонцы от ее величества королевы Кукамуны не валялись у него в ногах, моля отправить домой кузена Юлейна. Желающими получить автограф у знаменитых победителей Галеаса Генсена занимался главный бурмасингер Фафут, а с текущими делами любезно помогал разобраться граф да Унара. Ничто не предвещало беды.

Житейские драмы идут без репетиций.

Эмиль Кроткий

Словом, Кассар решил, что сама судьба дает ему уникальный шанс.

То был триумф надежды над опытом.

Он спустил ноги с кровати, сунул их в лазоревые пантуфли, отороченные драгоценным мехом, и сделал несколько энергичных движений руками.

Огромное зеркало в тусклой золотистой раме, стоявшее у стены напротив, в отличие от герцога еще не вполне проснулось и потому показывало все с минутным запозданием. Когда веселый и бодрый Зелг заканчивал одеваться к завтраку, его зеркальный двойник только-только нашаривал рукава халата и попискивающие домовые суетились вокруг его бархатных штанов. Молодой некромант приветливо помахал зеркалу, пожелал ему доброго утра и двинулся на террасу, где его ждали добрые друзья, верные подданные, желанные гости, аппетитная еда и свежие газеты.

Что еще нужно человеку, чтобы с радостью встретить новый день?

* * *

Со времени памятной победы над всепоглощающим пространством Бэхитехвальда, когда славный Такангор Топотан при помощи своего фамильного боевого топорика вынудил нерожденного короля отказаться от притязаний на исконную вотчину некромантов, с Узандафа Ламальвы да Кассара было снято древнее проклятие. Веками прикованный к замковой библиотеке, он наконец обрел долгожданную свободу передвижения, и теперь развеселая мумия в прелестной мантии с капюшоном, подбитым модным в этом сезоне оливковым шелком, шастала из конца в конец замка, неся свет и сладость каждому, кто встречался на ее пути.

Старый герцог и прежде не придавал факту своей кончины слишком серьезного значения, а с тех пор как в отчий дом вернулся его праправнук, Зелг Галеас да Кассар, и вовсе ожил – если такое определение применимо к тому, кто был убит чуть больше тысячелетия тому.

Сейчас дедуля торопился к себе в кабинет: нынче ночью он отлично сыграл на тараканьих бегах, использовав сугубо научный подход к проблеме. И теперь желал узнать, насколько увеличился золотой запас семьи. Нельзя сказать, что Узандаф жутко скопидомил, но полновесные рупезы всегда доставляли ему большую радость, и он не видел причин от нее отказываться. Тем более что теперь он копил не столько для себя, сколько для любимого внучка и его будущих детей.

Столкнувшись с доктором Доттом в картинной галерее, Узандаф просиял. Его старинный друг стоял аккурат под портретом великого Валтасея Тоюмефа да Кассара и удивлялся, как не раз удивлялся еще при жизни, зачем такому человеку понадобился портрет. Если бы спросили его мнения, он бы откровенно признался, что Валтасей может войти в историю как гениальный стратег, великий воин и прекрасный семьянин, но отнюдь не как модель, вдохновляющая художников к созданию шедевров.

– Доброе утро! – воскликнула довольная мумия.

Даже весьма приблизительный подсчет прибыли говорил в пользу научного метода, и старого герцога распирала гордость. Ему просто необходимо было с кем-то поделиться.

– Ой ли? – откликнулось скептически настроенное привидение, хлопая рукавами по карманам черного кожаного халата в поисках лекарственной бамбузяки.

– Не с той ноги встал? – спросила доброжелательная мумия, которой ничто не могло испортить прекрасного настроения.

– Ты когда в календарь смотрел в последний раз? – спросил призрак угрюмо.

– Прошлой осенью. Нет, зимой, кажется. Или все-таки осенью? А в чем дело? Зачем нам вдруг понадобился календарь?

– Завтра день летнего солнцестояния, – хмыкнул доктор Дотт. – Я совершенно случайно услышал, от одной суеверной дамочки. Ее обезглавили на следующий день после того, как дорогу ей перебежала хромая черная утка. С тех пор она верит в приметы. Хотя я ей всегда говорю: если ты отравила шесть мужей за неполные два года – это верный признак, что тебе однажды отрубят голову.

– Летнее солнцестояние, – не слушая его, сказала мумия. – Ать-ать-ать!!! Вот напасть! Так оскоромиться. А я-то, старый хрыч, который день ломаю голову – о чем же я хотел поговорить с Зелгом! Как ты думаешь, ему сообщили?

– Кто? Кто, скажи на милость?! – возопило привидение, вздымая рукава халата к портрету Карра Алвина да Кассара кисти неизвестного художника.

Как писал по этому поводу дотошный летописец: «Лица, лично знавшие лицо, изображенное на портрете, не отмечают портретного сходства портрета с самим лицом». В замке никто не удивлялся, что художник умер в безвестности.

– Кто додумается до такой глупости? – упрекал между тем Дотт. – Все уверены, что уважающий себя некромант и сам знает, что происходит в Кассарии в день летнего солнцестояния. Меня только полчаса назад осенило, что малыш-то ни сном ни духом – позавчерашние газеты куда-то делись. Небось опять хряки шалили. Юлейну и в голову не придет: это же все равно что учить дедушку кашлять. Думгар соблюдает субординацию. Между прочим, это твоя прямая и непосредственная обязанность – вводить потомка в курс дела.

Воцарилась тишина, если она возможна в узком коридоре с великолепной акустикой, где сокрушенно вздыхают и пыхтят.

– Бедняжка, – посочувствовал внуку Узандаф. – Он как раз вчера поделился со мной планами. Прогуляться хотел, немного отдохнуть от наших ежедневных занятий, слегка развлечься. На него так подействовал этот Мардамон…

Если ты хочешь рассмешить бога, расскажи ему о своих планах.

Вуди Аллен

– Ну, это-то как раз выполнимо, – засмеялся призрак. – Никаких занятий в ближайшую неделю, одна сплошная практика. А что? Смена труда – тоже отдых.

– С другой стороны, если бы он прилежнее изучал семейные хроники, а не писал тайком стишки и не гипнотизировал луну печальным взглядом, глядишь, и подготовился бы морально.

– Не ворчи, – укоризненно покачал головой Дотт. – На него столько всего навалилось. Да, незадача. Кто-то должен открыть Зелгу глаза, пока не поздно. Завтра тут будет сущее светопреставление.

– Вот ты и сообщи, что его ждет. Только деликатно, тактично. Начни издалека. Ты умеешь. Ты же с пациентами как-то общался, со смертельно больными. Родственников морально подготавливал. Утешал, ободрял. Ободрял, спрашиваю?

– Еще чего! – отмахнулся доктор. – У меня самого нервы на пределе. Чуть что – сразу я. Нет, уволь, я эти штучки знаю: крик, писк, визг, истерика. «Ах, доктор, как же так? Я еще молод, я не успел пожить!» Сам сообщай. Если хочешь, возьми кого-нибудь в группу поддержки. А я буду рядом – с лекарственной бамбузякой, нюхательными солями и добрым словом. Чует мое сердце, мальчик сегодня особенно остро будет нуждаться в добром слове и действенном средстве от обморока.

* * *

В скромной сыроватой пещерке собралась непомерно большая для этого жилища компания: отец с матерью, четверо их сыновей с женами; семеро дочурок, причем пять из них – с мужьями; а также семнадцать волосатых, ушастых, бурых, плоскостопых, отчаянно визжащих чад, на которых не действовали ни уговоры, ни подзатыльники. На почетном месте – уютном плоском грибе, который рос у этой замшелой стенки вот уж более двухсот лет, важно восседала самая старая и самая уважаемая представительница рода Плупезов, прекрасная Вабулея.

Впрочем, прекрасной она была приблизительно тогда, когда тролли покоряли Пальпы. Теперь прелестные ярко-желтые бородавки поблекли и даже как-то сдулись; пупырчатая кожа болотного цвета, висевшая в незапамятной юности привлекательными складками, приобрела местами белесый оттенок и стала почти что гладкой; крохотные красные глазки постепенно увеличились и напоминали размерами небольшой орех; а из огромного широкого рта уже давно не капала густая слюна. Клыки ее утратили былую остроту, когти на ногах сточились, шерсть за ушами вылезла. Что ж, время не щадит никого: ни царей, ни мудрецов, ни красавиц – особенно тех, что прожили уже два отмеренных природой века.

Но любящий взгляд родных не замечал горьких примет старости. Для них Вабулея оставалась прежней – все той же неподражаемой властной гоблиншей, чей кокетливый взгляд сводил с ума самых храбрых и отчаянных мужей, заставляя их совершать безумства и подвиги. И она по-прежнему верховодила своим кланом, крепко держа в маленьких морщинистых ручках бразды правления.

Так повелось еще в те годы, когда ее сердца и когтистой лапки добивался молодой и задорный Хупелга, вождь Плупезов. Он загрыз трех соперников в ритуальном поединке и сделал предложение красивейшей из гоблинш Желвацинии, стоя над их скрюченными телами и сплевывая жесткую шерсть.

Муж – хозяин в доме, пока не пришла жена.

Пьер Бенуа

Вабулея любила рассказывать потомкам об этом подвиге супруга. Она вообще любила его до сей поры и бережно хранила воспоминания о славном Хупелге. Горе тому из молодых Плупезов, кто посмел бы не явиться на ежегодный вечер памяти знаменитого пращура и не выслушать от начала и до конца его прощальное письмо, адресованное обожаемой жене.

Итак, согласно гениальному режиссерскому замыслу бабушки, все гоблины чинно расселись вокруг стола, сделанного с величайшим искусством из одеревеневшего от старости огромного губчатого гриба, на котором был накрыт поминальный ужин, и заинтересованно вытаращились на старейшую. Вабулея не любила, когда письмо Хупелги слушали равнодушно или вполуха, и строго карала провинившихся отлучением от мирских радостей. А поскольку ни один гоблин не в состоянии прожить и дня при сухом законе, то все старались, как могли. Младшие взволнованно стучали по утоптанному полу широкими плоскими ступнями; женщины растроганно терли глазки подолами юбок; а мужчины, как и должно сильному полу, сдержанно умилялись и грустно шевелили ушами.

Стол манил их ароматами орехового печенья из сушеных червей и супа из домашней плесени, аппетитным видом свежих слизняков, грудами фосфоресцирующих грибов, вяленой рыбы и божественным видом сосудов, полных эля. Однако они твердо знали, что нельзя притрагиваться ко всему этому великолепию без риска для жизни, пока не завершится поучительная и торжественная часть вечера.

Выпивка без торжественной части теряет свое воспитательное значение.

Владимир Голобородько

Старейшая откашлялась, высморкалась и начала:

«Любезная Вабулея. Если ты получишь это письмо, несравненная лягушечка моя, значит, злой рок тяготеет надо мною и я больше никогда не увижу ни тебя, ни наших головастиков, ни родную пещерку, в которой ты подарила мне столько упоительных минут совместной идиллии.

Коварный судья Бедерхем, что славится на весь Ниакрох своей жестокостью, воспылал ко мне яростной нелюбовью. Сие неудивительно, ибо этот страшный и опасный демон, один раз в году извлекаемый на поверхность из пылающих глубин преисподней, известен тем, что ненавидит все сущее, и мы, гоблины, не исключение.

Знающие существа говорят, что карает он и виновных и безвинных, и правых и неправых, и добрых и злых. Смерть и разорение сеет он в ближних и дальних пределах; сердце у него каменное, потому невозможно тронуть его ни слезами, ни молитвами. А могущество его безмерно, оттого бесполезен и подкуп. Ибо что жалкий смертный может предложить барону, повелителю западных пределов царства подземного? Впрочем, поговаривают, что берет он взятки борзыми козлятами; но уши мои трепещут, как лист лопуха на ветру, при мысли о том, что сей слух распускает сам Бедерхем, дабы иметь повод учинить лишнее разбирательство и грозную кару над теми доверчивыми несчастными, кто клюнет на его уловку.

Но твердят мне, что Бедерхем – заядлый и знатный охотник. Ты же знаешь, что борзые козлята – лучшая приманка для водяных туполобов и пещерных кривоногов, ибо даже они не могут догнать этих распроклятых козлят и так увлекаются погоней, что не обращают внимания на ловца, выслеживающего их самих как добычу.

И вот, сладкая моя улиточка, я принял решение: отправлюсь ловить мерзких козлят. Может, удача улыбнется мне. Говорят, мой прапрадедушка однажды таки отловил одного борзого козленка – правда, на эту охоту он потратил дюжину лет и еще три полных оборота солнца. Но надеяться больше не на что. Отправлюсь и я скакать по горам. Авось с помощью пращура всех гоблинов Пупасана Ушастого управлюсь до дня летнего солнцестояния – чтоб ему никогда не солнцестоять!

А ты не грусти, мой кислый глоточек эля. Ежели придет вызов в суд, не тревожься, а посыльным отвечай, что я ушел на охоту и вот-вот буду назад. И не забывай твердить, что никаких вавилобстеров я – честный гоблин и порядочный семьянин – в своей жизни никогда не крал. Что же до самих вавилобстеров, то перегони их пока на дальние пастбища.

Засим целую все твои пупырочки и бородавочки. Что бы там ни болтали злые языки, знай, дорогая жена, что за всю свою жизнь я ни минуты не сожалел о том, что это не меня загрызли соперники на ритуальном брачном турнире.

Да поглотит пламя преисподней мерзкого Бедерхема.

Твой верный и преданный супруг и отец твоих одиннадцати отпрысков, Хупелга».

– С тех самых пор, – вздохнула Вабулея, – моего дорогого мужа больше не видели. – Она бережно свернула письмо и спрятала его в пустую раковину. – Но вот уже два поколения наших соплеменников из уст в уста передают легенду о скачущем гоблине. Говорят, он прыгает в горах, догоняя неуловимых борзых козлят, и встреча с ним сулит счастье охотнику. – Гоблинша грозным взглядом пресекла жалкую попытку зятя дотянуться до рога с элем. – Надеюсь, когда-нибудь он их все-таки поймает.

* * *

Беседа в картинной галерее уже приближалась к концу; с каждой минутой неотвратимо надвигался грозный день летнего солнцестояния, а Зелг да Кассар все еще был счастлив.

Блаженны те, кто наскоро пролистывает мрачные семейные хроники и не забивает себе голову всякой чепухой. Блаженны. До поры до времени.

Герцог благосклонно наблюдал за тем, как появилась на террасе торжественная процессия: первым шел внушительных размеров скелет в ярко-алом жилете с огромным блюдом под золотой крышкой в руках; следом за ним – трое домовых с блюдами поменьше; потом – странное существо, похожее на стоящую на задних лапах летучую мышь, несшее вазу с фруктами; за ним несколько призраков с кувшинами и вазочками, заполненными всякой снедью. И замыкал шествие грандиозный Думгар, ничего не несший, но придававший всему этому вес.

– Доброе утро! Как спалось? – приветливо улыбнулся Зелгу его кузен, король Тиронги Юлейн Благодушный, полагавший высшей королевской обязанностью пунктуально являться к столу.

– Прекрасно, – ответил молодой некромант, усаживаясь рядом с ним. – Представляешь, мне сегодня всю ночь снились две розовые жабы, летевшие к донжону в лучах закатного солнца. Одна жаба побольше, вторая – поменьше, но с каким-то старинным свитком во рту. И крылышки у них были, такие кокетливые, стрекозиные. Думгар, доброе утро, Думгар. Что у нас на завтрак? Я голоден, как каноррский оборотень.

Если бы невозмутимые каменные домоправители давали волю чувствам, то голем, несомненно, улыбнулся бы. Налицо явный прогресс, свидетельствующий о том, что герцог да Кассар, постепенно обживается в отчем замке и входит во вкус новой жизни. Еще недавно его высочество употреблял в сходных ситуациях фразу: «Я голоден, как нищий студент». Но жизнь брала свое, и Зелг постепенно забывал и о нищете, и о студентах, к вящему удовольствию верных слуг.

– Рад видеть вас в добром расположении духа, сир, – степенно ответил Думгар. – К утренней трапезе повара предлагают куру в медовом соусе, заливную рыбу фусикряку по фамильному рецепту князей Мадарьяга, рагу из овощей, а также печеных улиток, фруктовый пудинг и королевский омлет. Указанное меню достойным образом обрамлено соответствующими напитками.

– Как хорошо, – счастливо улыбнулся Зелг, придвигая к себе тарелку. – Начнем, пожалуй, с фусикряки. Князь говорил, что его прадед кого-то даже отравил из-за этого рецепта.

– Свою супругу, – не замедлил откликнуться всеведущий голем. – Несчастная вздумала поэкспериментировать на кухне и посягнула на святое: самовольно приказала добавить в число специй для соуса траву укрописа, который полностью нейтрализует все иные вкусы и запахи. Признаться, ваше высочество, за такое я бы и сам не помиловал.

Плохо, если жена умеет готовить, но не хочет; еще хуже – если она не умеет, но хочет.

Роберт Фрост

– Вот ее величество Кукамуна вовсе не представляет, где у нас расположена кухня, – задумчиво молвил Юлейн. – Не знаю, печалиться мне по этому поводу или радоваться. Если подумать хорошенько, то, пожалуй, радоваться. Все равно наши законы не позволяют казнить королев за испорченный соус. – И, помолчав, добавил с тоскою во взоре: – А жаль.

Сиреневый многоног Гвалтезий – бессменный распорядитель герцогских трапез – торжественно снял крышку с огромного овального блюда и помахал специальным веером в сторону своего господина, дабы тот смог оценить изысканный пряный аромат кушанья. Затем он приподнял блюдо на щупальцах и дал возможность полюбоваться сим шедевром, пока безжалостный нож едока еще не разрушил его безупречную форму в погоне за соблазнительным содержанием. И только потом отрезал герцогу внушительную порцию.

– Розовые жабы, розовые жабы, – бормотал между тем его величество Юлейн, слывший недурным истолкователем снов.

Дело в том, что года три или четыре тому князь Илгалийский прислал ему внушительную подборку старинных сонников – в счет карточного долга, как водится. И король со скуки изучил их от корки до корки.

Страшен не сон, а его толкование.

Александр Климов

– Знаешь, Зелг, – сказал он наконец, с наслаждением прожевывая кусочек фусикряки, – это вещий сон. Точно тебе говорю. Сии жабы снятся к ошеломительным новостям. К чему-то неожиданному и вместе с тем необычайному. Это крайне редкое сновидение. Кстати, о редкостном – я хотел тебя попросить…

– Не люблю я ошеломительных новостей, – пожал плечами его кузен. – Они меня пугают и настораживают. Скажи, а не может быть так, чтобы это были обыкновенные розовые жабы с крылышками, без всякого дополнительного смысла? Летят себе, и пускай летят. Мало ли какие у них могут быть дела?

– Может, у них там гнездо, – заметил князь Мадарьяга, появляясь на веранде. – Всем приятного дня.

Зелг расплылся в улыбке при виде царственного вампира, а вот Юлейн слегка побледнел. Он испытывал симпатию к Мадарьяге, считал его потрясающим рассказчиком и душой компании, но с некоторых пор предпочитал сидеть подальше. Это случилось после того, как одним не менее прекрасным солнечным утром вампир заметил королю, что сегодня тот выглядит еще аппетитнее, нежели обычно.

– Как настроение? – бодро спрашивал князь у молодого некроманта. – Боевое? Волнуешься? Нервничаешь немножко? Впрочем, что это я. Тебе ли, победителю Бэхитехвальда, переживать из-за таких мелочей? Вижу, аппетит у тебя прекрасный, а значит, ты настроен решительно.

Зелг подозрительно посмотрел на сияющего вампира. Противный внутренний голос уже вопил нечто невразумительное, сея панику, но несчастный Кассар все еще робко надеялся, что слова князя Мадарьяги имеют какое-нибудь простое объяснение, и наивно верил, что ничего страшного не произошло и грядущий день просто не может быть плохим. Он потряс головой, отгоняя ужасные подозрения, и обратился к голему:

– Думгар, я хотел бы поговорить с тобой относительно шпалер в моей спальне.

– Сир, – решительно отвечал великолепный домоправитель, – шпалеры, безусловно, важны. Но, с позволения вашего высочества, шпалеры подождут. Лучше обсудим ваш наряд. Я позволил себе заказать для завтрашнего знаменательного дня традиционную черную мантию, расшитую жемчугами, бриллиантами и кровавыми лалами; что же до головного убора, то, полагаю, вполне приличествует случаю малая герцогская корона с оторочкой из меха сфинкса. К этому ансамблю я рекомендовал бы строгий черный полированный скипетр и черно-красные сапоги из драконьей кожи. Простота и величие – так бы я охарактеризовал найденный образ. Или у вас есть иные пожелания?

– У меня? – уточнил Зелг, не веря своим ушам. – Ты уверен, что у меня должны быть пожелания?

– Вполне вероятно, мессир, – склонил голову голем.

В самые отчаянные минуты своей жизни молодой некромант не чуждался горькой иронии и становился невыносимо язвительным.

– Может, добавим несколько экстравагантных деталей? – спросил он, с содроганием припоминая, как выглядят малая герцогская корона и тот самый строгий скипетр.

Голем задумался.

– В этом есть рациональное зерно, милорд, – наконец признал он. – Сколько можно идти на поводу у демонов? Вы правы: пора наконец нам самим стать законодателями моды. Пожалуй, я предложу вам надеть накладные крылья из той же черно-красной драконьей чешуи с золотыми когтями. Сего драка лично обезглавил ваш славный предок Люкумболь Саласан да Кассар, о чем вы уже, несомненно, прочитали в семейных хрониках – том второй, со страницы тысяча триста семьдесят шестой по тысяча пятьсот девяносто четвертую. Полагаю, в накладных крыльях вы будете особенно внушительно смотреться на фоне судьи Бедерхема.

В скобках заметим, что небрежное упоминание о демонах не слишком взбодрило несчастного герцога.

Зелг заблеял. Его не спросили зачем, а так бы он пояснил, что это такой легкий смешок, которым гордый и отважный человек встречает смертельную опасность.

– Я как раз и хотел спросить, – некстати вставил Юлейн, – можно ли мне хоть глазочком взглянуть завтра на Суд? Я понимаю, что обычных людей туда не пускают, но формально я тоже имею право присутствовать, ибо мы с тобой кровные родственники. Я еще никогда не видел живого демона.

– Малоприятное зрелище, ваше величество, – заметил Думгар.

Если бы некое медицинское светило заботливо спросило сейчас герцога, что он ощущает, ему бы хватило симптомов на десяток серьезных болезней, известных науке, и парочку еще не известных. Так что оное светило имело неплохой шанс защитить диссертацию. Потому что Зелг отвечал бы подробно, обстоятельно и ничего не утаивая.

Собственно, он и открыл рот, дабы рассказать все, что думает, – честно, откровенно, без купюр. Признаться, наконец, что и ему известны отдельные просторечные, зато короткие и энергичные выражения.

Однако речи не получилось.

На террасе появилась очаровательная компания, состоящая из взволнованной мумии герцогского дедули, сосредоточенного и собранного доктора Дотта с полным набором сильнодействующих средств в черном саквояжике, а также жизнерадостного минотавра – единственного, чью душу не терзали тревожные предчувствия.

Такангор раскланялся со всеми присутствующими и, радостно потирая руки, устроился за столом.

Многоног-распорядитель бросился к нему, розовея от радости. Он, как и все до единого повара, находившиеся у него в подчинении, обожал достойного минотавра за то, что никакие события, печали и разочарования не лишали его аппетита. А что может быть приятнее для того, кто всю душу вложил в трапезу, как не полное, до последней крошки, поглощение оной! Гвалтезий преклонялся перед Такангором и почитал его, как древнее божество; ибо только древние божества, в его представлении, могли с такой ошеломляющей легкостью съедать обед, приготовленный на двадцать среднестатистических персон, и с надеждой осведомляться о добавке.

Повар мыслит порциями.

Эмиль Кроткий

Зелг окинул тоскующим взглядом пышущего жизнью и весельем минотавра и снова заблеял.

Узандаф Ламальва да Кассар подошел поближе и вгляделся в бледное лицо правнука.

– Ты уже знаешь? – спросил он осторожно.

Черный кожаный халат подплыл поближе, приготовившись оказывать первую помощь.

– Это все жабы, – бессвязно забормотал Зелг, – розовые жабы. Теперь я понимаю.

– При чем тут жабы? – изумилась мумия. – Нет, жабы в данном случае совершенно ни при чем. Это ты перепутал с историей о том, как боги Жаниваша создали неистребимую жабу Юцапфу и науськали ее на армию твоего достойного предка Барбеллы да Кассара, которая случайно проходила мимо и ненадолго задержалась в Жаниваше, прельщенная очаровательными пейзажами и сладострастными девами этой цветущей страны… Словом, вот когда Барбелла убил эту самую Юцапфу, тогда нас прокляли из-за жабы. Но она вовсе не была розовой. Чушь! Не верь тому, кто тебе сказал такую глупость. Юцапфа была цвета расплавленного золота, с тремя синими сверкающими глазками и липким ядовитым язычком – просто прелесть что такое. Можешь сам убедиться: из нее потом набили чучело, прибили к подставке и покрыли лаком. Она у нас где-то в подвале стоит, среди прочих чучел поверженных врагов; совсем не выцвела – это потому, что не пожалели отменного лака. Умели раньше делать, – ностальгически добавил он.

Молодой некромант, впервые услышавший о том, что является владельцем коллекции «мечта таксидермиста», бессильно откинулся на спинку кресла, и доктор Дотт несколько раз помахал рукавом халата, обвевая беднягу.

– Фусикряка сегодня определенно удалась, – заметил Такангор по существу дела. – Можно добавки?

Гвалтезий трепетно вздохнул и пододвинул своему кумиру центральное блюдо.

Король Юлейн, все это время пребывавший в глубокой задумчивости, внезапно вступил в беседу на стороне своего кузена.

– Нет, – сказал он, проявляя недюжинную сообразительность, – розовые жабы очень даже при чем. Полагаю, мы все сейчас услышим неожиданное и в чем-то ошеломляющее известие. Интуиция – у меня прекрасно развита интуиция с тех пор, как я обзавелся женой и тещей, – заметил он для ясности, – подсказывает мне, что кузен Зелг не знает о предстоящем завтра мероприятии, которое, как мне всегда докладывали, имеет огромное значение для мира и покоя в нашей стране. Полагаю, он ошеломлен и растерян.

– Полагаю, – проскрипел Узандаф, уставившись трагическим взглядом на дневное светило. Оно упрямо карабкалось вверх по небосклону, с каждой минутой приближая час полудня, и тянуть дальше было совершенно невозможно. – А вот если бы кто-то внимательно изучал семейные хроники и зубрил заклятия, то сейчас не лежал бы за столом с лицом дракона, который наклонился похлебать водички и получил под хвост заряд из магической приспособы. Например, я в твоем возрасте…

– Тоже не отличались особым прилежанием, ваша светлость, – заметил честный голем.

– Просто возмутительно, – заскрипел Узандаф, – в моем возрасте и положении все еще чувствовать себя неоперившимся юнцом только потому, что кто-то старше меня на несчастные несколько тысяч лет.

– Или потому, что вы все еще ведете себя подобно неоперившемуся юнцу, – не остался в долгу Думгар. – Прилично ли вам, в какой-то степени даже покойному, гоняться до самого рассвета за русалками? Не говоря уже о потасовке с кобольдом на прошлой неделе. Я также умолчу о вопиющем происшествии в кладовой. Какой пример вы подаете молодежи?

Старый лев словно бы обновился. Он обнаруживает все признаки молодого осла.

Станислав Ежи Лец

– Ха! – обрадовался Дотт. – Я ничего не слышал об истории в кладовой. Опять устраивал подпольные бега тараканозомби? То-то ты сегодня аж подскакивал.

Думгар вперился в мумию прокурорским взглядом.

– Я бы желал услышать подробности о бегах, если это возможно, – сказал он тоном, не предвещающим виновнику событий ничего хорошего.

– А что бега? Кому они интересны – эти бега? Вернемся же к семейным хроникам, – торопливо предложил Узандаф, некстати припоминая, как его, еще мальчишку, непреклонный домоправитель запер в чулане на целый день, застукав на похищении бутылочки мугагского и попытке распития оной.

Ему, конечно, нашлось бы что возразить. Он мог воззвать к рачительности Думгара, к его стремлению сохранить и приумножить господское добро. А что есть выигрыш на тараканьих бегах, как не это самое сохранение и приумножение фамильного состояния? Правда, заодно пришлось бы признаваться, что он применил «научный подход» – попросту говоря, смухлевал. А этого достойный голем уже не одобрил бы.

– Эти ваши… наши семейные хроники – это пособие для начинающих деспотов, тиранов и извращенцев, – взвыл Зелг, которого, как обычно, подвело слишком живое воображение.

Он представил себе зомби-тараканов, грустно ковыляющих по полосе препятствий, и мириться с действительностью сделалось еще труднее. Не помня себя от горя, он вгрызся в куриную ножку.

– Правильно! – обрадовалась мумия столь верной характеристике. – А ты кто есть, внучек? Ты же и есть потомственный деспот, тиран и извращенец, проклятый в каждом поколении.

Зелг крепко зажмурился.

– И потом, – щебетал дедуля, выходя на финишную прямую, – подумаешь, неделя Бесстрашного Суда. И глазом не моргнешь, как все закончится. Меня тоже пугали: дескать, трудно пережить, трудно пережить! Чепуха! Я даже за твоей прапрабабкой успевал приударять. И на Бедерхема всегда можно положиться, он еще никого не подводил.

– А кто таков этот Бедерхем? – спросил молодой герцог, в глубине души понимая, что это явный перебор и уточнять не следовало. Что-то подсказывало ему, что ответ его не порадует.

– Адский Судья – Обладающий даром пророчества, барон, Повелитель Огненных пустошей и Ядоносных озер, Бедерхем Вездесущий, прозванный Немилосердным, – пробасил Думгар, в то время как мумия Узандафа бочком-бочком пыталась улизнуть с террасы, покидая поле боя, пока дотошный голем не приступил вплотную к теме бегов. – Я так понимаю, милорд, что персоны, обязанные всесторонне подготовить вас к завтрашнему мероприятию, даже не заикнулись вам о том, что в двенадцать часов дня летнего солнцестояния начинается неделя, в течение которой вы вершите суд над теми, кого все иные судить не смеют.

– Вопрос, очевидно, риторический, – заметил Мадарьяга, вперив укоризненный взгляд круглых ярко-оранжевых глаз в смущенную мумию.

– Милорд Зелг, кажется, лишился чувств, – раздался бодрый голос Такангора.

– Лишился, – подтвердил доктор Дотт, накапывая в стаканчик порцию какой-то дымящейся дряни.

– Тогда передайте мне, пожалуйста, его порцию фусикряки, – продолжил добрый минотавр. – У него все равно безнадежно испорчен аппетит.

ГЛАВА 3

Судопроизводство в Ниакрохе развивалось по-разному и везде имело ярко выраженные национальные особенности.

Лучше всего дела обстояли у диких народов и в слаборазвитых странах вроде Юсы, Ниспа или Желвацинии. То есть там, где до сих пор существовали по принципу «око за око, зуб за зуб», где прав всегда был сильнейший, а самые запутанные дела решались в ритуальном поединке между истцом и ответчиком, с возможным вмешательством свидетелей с обеих сторон. Очень популярны были здесь прогрессивные способы расследования вроде хождения обвиняемого по раскаленным углям, гадания по совиным крикам – если сова не замыкалась в упорном молчании, толкования снов и погодных явлений, прыжков с отвесных скал и игры в кости. Доказательством вины могли служить кривая улыбка наглой соседской собаки, внезапное облысение никому неведомой девы, вожжа, попавшая под хвост, или забродившее вино.

Все то же самое могло стать и причиной для оправдания.

Во всяком случае, никто не морочил голову участникам судебного процесса такими сложными понятиями, как присяжные заседатели, обвинитель, защитник или опротестование. Решения вождя (старейшины или капитана пиратского судна), какими бы диковинными они ни были, не пересматривались и обжалованию не подлежали.

Командир сказал «хорек», и никаких сусликов.

Армейская мудрость

Возможно, время от времени случались недовольные подобным пониманием правосудия, но узнать их мнение мог только кассарийский некромант с его нестандартной способностью общаться с усопшими.

В странах же цивилизованных отправление правосудия становилось жуткой головной болью для всех участников означенного процесса.

В самом деле: хорошо быть честным и неподкупным судьей, если ты принимаешь в производство дело о хищении козы. Или тяжбу горожан о том, кто должен заплатить за разбитый в драке кувшин – тот, кто бил; тот, о чью голову кувшин разбили; или хозяин харчевни, подающий вино в столь некачественных сосудах – бьешь, бьешь им, а противнику хоть бы хны. Можно обязать ответчика жениться на соблазненной им девице, коли та предоставит достаточно доказательств, как то: любовные письма, компрометирующие предметы, свидетелей процесса. Можно даже решить проблему наследования и в случае со спорным завещанием, и в случае, когда оного в помине нет.

Все можно сделать по закону и справедливости, но при том лишь условии, что ты имеешь не формальную, а реальную власть, чтобы судить.

В Ниакрохе же все было сложнее и запутаннее, чем кажется на первый взгляд.

Кто согласится решать спор между оборотнем и циклопом? Кто посмеет выступить обвинителем против опытного мага, славного своим неуживчивым и склочным характером? Кто посмеет сообщить дракону, что он, дракон, не прав, а потому обязан компенсировать мирным поселянам потерю трех быков и десятка овец? Кто посмеет во всеуслышание заявить вампиру, что он должен сочетаться священными узами брака с мумией, ибо та две тысячи лет хранит его папирусы с пылкими признаниями, писанные в юности, и теперь желает выйти замуж за возлюбленного. Вспомнила наконец имя и фамилию!

Кто установит пределы самозащиты для василиска?

Одни проглатывают обиду. Другие – обидчика.

С. Крытый

Кто сумеет разобраться в деле о торговле мертвыми душами к вящему удовольствию пострадавшей стороны?

И кому присудить замок, если потомки считают, что он их по праву, а усопший владелец еженощно является к судье и не дает ему спать, гремя цепями и шурша саваном?

Опасно быть судьей на этом свете, господа.

В Аздаке, Лешвеке, Таркее, Лягубле и славной Тифантии, как могли, боролись с возникшими трудностями, всяко пытаясь соблюдать законность. Приглашали в качестве судей существ бессмертных. Особо приветствовали призраков, которым сложнее всего нанести непоправимый вред. Однако призраки, в силу своей призрачной, легковесной сущности, вовсе не торопились поступать на государственную службу, которая многим из них и при жизни надоела хуже горькой редьки. Опять же, далеко не все привидения добросовестно исполняли возложенные на них обязанности, а никаких особых рычагов контроля и управления ими у правительства не обнаружилось.

Как-то выходили из положения при помощи странствующих рыцарей и романтических героев. Они отважны, честны и неподкупны, но непоседливы до ужаса. Их манит ветер странствий. К тому же им привычнее решать споры с мечом в руке, а перекладывать пыльные бумажки – смерти подобно. И их, бессребреников, даже не заманишь высоким жалованьем. Звон монет не трогает их душу.

В Тиронге обо всех этих проблемах давным-давно забыли.

С тех пор как братья Гахагуны, воин и чародей, покорили эту страну и стали править ею вдвоем, судебные разбирательства людей и безобидных существ иного происхождения вели люди. Всех иных судил сам король-некромант, могущество которого было столь велико, что ни один дракон, вампир, чародей или оборотень не рискнул бы против него выступить. А если и случались время от времени попытки восстать против его воли, он пресекал их так свирепо и безжалостно, что отбил охоту к неповиновению даже у самых отъявленных безумцев.

Тайная Служба Тиронги считалась лучшей в мире, и прочие государи присылали своих специалистов поучиться у булли-толлийских коллег.

А Кассария сама служила лучшей защитой своему повелителю: в ее пределах он был почти что всемогущ. И поскольку верховный судья королевства никогда не испытывал страха перед теми, кто являлся выслушать его волю и закон, то и суд его прозвали в народе Бесстрашным.

* * *

– Вот же у тебя закладка лежит, с пометкой: «Совершенно секретно, внимательно прочитать», – ворчал дедуля. – Я для кого эти записки притащил на собственном старческом горбу? Для тараканов-зомби? Подробный отчет о проведении дня Бесстрашного Суда в восемь тысяч сто двадцать третьем году от Сотворения Ниакроха. Свежайшие новости, актуальный опыт! – возопил он, начисто игнорируя тот факт, что на дворе стоял год одиннадцать тысяч двухсот третий все от того же сотворения и актуальность текста слегка подрастерялась за истекший период.

– Я думал, это уже история, какие-то древние манускрипты, – слабо защищался Зелг. – Решил изучить на досуге, как-нибудь позже. – Тут он вспомнил, что лучший способ защиты – нападение, и продолжил укоризненно: – Это же какой толщины фолиант – я его в одиночку и поднять не в состоянии. Мне в голову не пришло, что это на самом деле кто-то должен читать.

Небывалая толщина этого отчета надежно защищала его от опасности быть прочитанным.

Уинстон Черчилль

Он лежал на кровати с мокрым полотенцем на голове. Время от времени доктор Дотт дул на это полотенце, и оно становилось ледяным.

Князь Мадарьяга сочувственно вздыхал в кресле. Думгар возвышался в изголовье кровати своего господина. Рядом, на маленькой табуреточке, сидел Карлюза и восторженно глядел на Узандафа, готовясь записать в тетрадку полезные наставления молодым некромантам.

– Вот, – сказала мумия, – бери пример с троглодита. Сидит зубрит, конспекты пишет. Книг не взвешивает, сразу читает. И вообще, никак в толк не возьму – что тебя так взволновало?! Ну, посидишь посреди двора на парадном троне, попринимаешь прошения. Пару раз стукнешь скипетром для большей убедительности. Глазом свирепо зыркнешь.

Тут дедушка критическим оком посмотрел на несчастного Зелга и сам себе возразил:

– Да, зыркать ты еще не потянешь, ну да не беда. Вот и Мадарьяга тут, и Думгар. Такангора посадим по правую руку, а я встану сзади. Надо будет прожечь кого гневным взглядом – я ему так аккуратненько за хвост просигнализирую – он всех испепелит. В случае крайней необходимости напустим на посетителей Кехертуса или этого… хе-хе-хе… энтузиаста – Мардамона. Он им живо пыл поумерит. А ты сиди, брови сдвигай да хмурься. В чем трудности?

Карлюза, высунув от усердия кончик языка, записал в конспекте: «Свирепо глазить на людь, схмуриваться и бровить, стукотеть скипетром и производить прочую грозительность и свирепие для полного взаимопонимания и сердечной близости с подсудимыми».

– Это же такая огромная ответственность, – пояснил некромант. – Все должно быть по закону и по справедливости, а законы я знаю не очень хорошо, в пределах университетского курса. Причем юриспруденция не была моей специальностью – я ходил на лекции вольнослушателем. Вы улавливаете разницу?

– Дружок, – вкрадчиво сказал вампир, – ты не будешь судить людей. Завтра к тебе толпой явятся скелеты, тролли, циклопы, вампиры – как твой покорный слуга, зомби и прочая милая нелюдь. Им закон не писан. Улавливаешь разницу?

– Еще этот демон! Откуда у нас демон? Я никогда и ничего не слышал о демоне! – сердито буркнул Зелг.

– Тебя же берегли от лишних потрясений. Он у нас на полставки, – пояснил дедуля. – Его еще Барбелла нанял. Жуткий крючкотвор был твой пращур, мог с одной овцы семь шкур содрать, – а Бедерхем и его уел. Вот Барбелла и решил, что лучшего коллеги и напарника для дней Бесстрашного Суда ему не сыскать ни на этом, ни на том свете. С одной стороны, демон из самых могущественных и почитаемых – ему никто перечить не решится. С другой, очень уж он любит это дело – судить. Потому жалованье просит не слишком высокое, ибо работает из любви к искусству. А еще он заядлый охотник, запомни это и обязательно спроси его, каков нынешний сезон, успешен ли. Усвоил?

– Конечно, – послушно кивнул герцог. – Сколько я помню, сейчас как раз стреляют уткохвостов. Как по мне, варварство какое-то. Прыгаешь себе в зарослях, кувыкаешь перед дамами, мечтаешь закусить ряской, тихо покрякать в заводи, а тут – бац! И только пух и перья!

– Это ты о чем? – осторожно спросил Мадарьяга.

– Об охоте.

– Прости, я потерял нить разговора, – сказал вампир. – При чем тут уткохвосты?

– Уткохвосты, кому ж еще, – туманно ответил Зелг. – А на кого он, по-твоему, охотится? – И переложил полотенце на затылок. – Хорошо, – сказал он. – Только мокро.

– Сложно предугадать, как ты к этому отнесешься, – дипломатично начал Узандаф, – но утаивать правду нет смысла. Один из титулов Бедерхема – Гончая Князя Тьмы. Он охотится на беглых демонов, опальных сородичей и прочих могущественных созданий. В свое время он долго гонялся за прадедом Люкумболем. Тот вспоминал об этой охоте со слезами умиления на глазах. А тренируется демон в Желвацинии. На борзых козлятах. Говорят, жутко шустрые твари. Я когда-то слышал, что один гоблин бегал за таким козленком дюжину или более лет. Пока наконец тот не сдох от старости, и гоблин его успешно добыл. Прославился на всю Желвацинию и окрестности.

– Вы страшно удивитесь, – язвительно сказал молодой некромант, елозя на полотенце, – но я почему-то испытываю странное предубеждение против демонов. Меня воспитали в духе некоторого недоверия к исчадиям Тьмы и выходцам из Преисподней.

– Ты еще скажи, что и в саму Преисподнюю веришь с трудом, – буркнул Мадарьяга.

– Представьте себе, князь, – отвечал Зелг, недовольство которого было столь велико, что его не могли умерить даже пиетет и уважение к вампиру.

– Представь себе, что и я в некотором роде – демон, – сухо сказал Мадарьяга.

– О чем спор? – изумился Дотт. – Вы же и сами…

– Не надо, я все равно не слушаю, – быстро сказал Зелг.

Недолгий, но уже богатый опыт подсказывал ему, что обширный список сюрпризов вот-вот пополнится еще одним пунктом, и внезапно пробудившийся инстинкт самосохранения мешал ему ознакомиться с его содержанием.

Но Дотта это, как водится, не смутило.

– …демон, ваше королевское высочество. В какой-то степени, – безжалостно закончил он.

– В какой? – прошептал несчастный герцог.

– Ну, вы даете! – весело изумился доктор, славный своей непочтительностью к высоким особам. – Я, конечно, противник старческого занудства…

– При чем тут возраст? – вспыхнул Узандаф.

– …но вы и до этого места семейных хроник не дошли. Ваше высочество, при всем моем уважении, – кто будет внимательно изучать семейные хроники: вы или Бумся-Хрюмся? – не унимался Дотт. – Подобное неведение может нанести серьезный, боюсь, даже непоправимый вред вашему здоровью. И не говорите мне, что все болезни проистекают от ваших истрепанных нервов. Лекарь тут я, и я ответственно заявляю: бывают и другие причины.

– Дедушка?! – простонал Зелг.

– Почему чуть что – и сразу «дедушка»? – возмутился тот. – Твоя прапрабабка и моя обожаемая супруга вела свой род от каноррских оборотней и к демонам имела весьма отдаленное отношение. Так что с меня взятки гладки. И не надо таращить на дедушку трагические глазки – на меня, знаешь ли, такие глаза таращили, что тебе в страшном сне не привидится. И ничего, я неизменно сохранял стойкость и железную выдержку. В связи с этим интересуюсь: где твоя наследственная непоколебимость, прославившая Кассаров на полях сражений?

– Дедушка!!!

– Вот Барбелла, – заявила мумия, недовольно морщась, – тот был женат на чистокровной демонице – повелительнице Островов Забвения; и папуля мой драгоценный, твой пра – и так далее – дедушка Вахан Ламавак да Кассар сочетался браком с герцогиней Фаберграсс, владычицей Западных пределов Преисподней, маркизой Снов. Так что сам я демон наполовину – потому, кстати, и относительно пережил нападение Генсена в свое время. Не говоря уже о том, что Корсо, мой непутевый внук и отец твоего отца, сбежал из дому в день своего совершеннолетия, чтобы жениться на любимой женщине. Он разумно предполагал, что ни мы, ни ее родственники согласия на сей брак не дадут.

– На ком он женился? – одними губами спросил Зелг.

Мумия скорее угадала вопрос, нежели услышала его.

– Как писали тогда в газетах, Корсо Илдика да Кассар принес священную клятву верности Шокосунне Любезной. Мало того что она была старше его на полторы тысячи лет, так еще славилась вздорным характером.

– Не зря ее прозвали Любезной, – вмешался Мадарьяга. – По материнской линии мы состоим в родстве. Мать Шокосунны – знатная вампирша. А вот отец – чистопородный демон из самых древних. Здоровый такой, упертый, морда – нездешняя. По-моему, даже спал в боевом облачении. В общем, внешностью Шокосунна пошла в мать, тут ее боги миловали, но нравом вся в папочку. Чуть что не по ней – сразу норовит вцепиться в горло.

– Да, да, – покивал головой старый герцог. – Истинная правда. Если ты, внучек, рассчитывал на то, что ты человек, то оставь эти беспочвенные надежды. Даже у твоей матушки – рьяной поборницы чистых кровей – не так все просто с происхождением. Иначе бы твой родитель за ней не приударил. И знаешь, что именно меня беспокоит?

Зелг отчаянно замотал головой. Ледяное полотенце больше не спасало положения, и ему казалось – он проваливается в огненную бездну.

– Меня беспокоит, что ты относишься к занятиям спустя рукава. Этот вот культурный шок случился только потому, что некоторые били баклуши и почивали на лаврах. Хотя все баклуши я предусмотрительно приказал вынести из дома еще пару месяцев назад.

– Так точно, милорд, – солидно кивнул Думгар.

– Что вы говорите, господа? Это такое иносказательное выражение, – слабо заметил адепт науки, сползая вниз по подушкам. – Я не видел в жизни ни одной баклуши.

– А все почему? Все потому, что ты до сих пор не сделал ревизию своему наследству, которое твои предки в поте лица копили в грабежах и походах, – окончательно разозлилась мумия. – Семь шикарных, новеньких, прекрасно исполненных приглашенными специалистами, ярко раскрашенных баклуш до недавнего времени лежали в кладовке, и хоть кто-то пришел на них посмотреть?! Нет!!! Он вздыхал при луне и бормотал рифмы. И вот результат – он не знает даже имен своих славных предков. Он даже не знает, какие меры безопасности должен соблюдать при общении с почтенным судьей Бедерхемом! И все это он собирается уяснить за один вечер!

– Не собираюсь, – возразил Зелг.

– Еще как собираешься, – утешил его князь Мадарьяга. – Иначе тут такое начнется! Ну а тебе и вовсе крышка.

– Уже началось, – скорбно молвил некромант. – Уже крышка.

– У-ти, какой оптимист, – хмыкнула мумия. – Я уже успел забыть про такие неприятности, которых ты еще не видел. А какие еще будут!

Не отчаивайся. Худшее еще впереди.

Ф. Ч. Джонсон

– Спасибо за утешение, – насупился внук.

– Мое невеликое сердце полно нетроглодитского почтения и толики зависти, – признал внезапно Карлюза, скромно скрипевший перышком все это время. – Состоять кровнородственным с Фаберграссами – восторг и упоение. Менял бы стремительно свою грибиную плантацию и наследство в лабиринтах Сэнгерая на бабушку-демоницу высокого происхождения.

«Троглодит, что с него возьмешь?» – подумал Зелг.

Он молчал, внимательно вглядываясь в зеркало, пытаясь и одновременно страшась увидеть в нем мрачного демона. Впрочем, зеркало сочувственно отражало изумленного и взъерошенного молодого человека с глазами как плошки и торчащей во все стороны шевелюрой. Человек был мил, привлекателен и вовсе не страшен. Может, он немного и смахивал на безумца – но пусть тот из нас, кто может похвастаться абсолютной адекватностью, первым запишется на прием к доктору Дотту.

* * *

Зло, как и добро, имеет своих героев.

Франсуа Ларошфуко

«Год от Сотворения Ниакроха девять тысяч шестьсот пятьдесят третий. Замок Кассария. Ночь полнолуния. Великий праздник бракосочетания мессира Барбеллы да Кассара, владетельного князя Плактура, принца Гахагуна, и Моубрай Яростной, маркизы Сартейн, повелительницы Островов Забвения и Полей Тьмы.

Во время великой войны случилась любовь герцога да Кассара и бесстрашной демоницы Моубрай, что командовала в битве легионами черных демонов ярости. Очевидцы говорят, что сошлись они в поединке, дабы сберечь свои войска, и длился сей бой пять дней и пять ночей. И все это время армии прославляли своих великих героев.

– Как жаль, великолепная, что битва разделяет нас, ибо не встречал я дамы прекрасней. И сердце мое, которым до сей минуты владел безраздельно, теперь принадлежит не мне, а вам. И кабы дело касалось меня одного, то бросил бы я к вашим ногам оружие, снял доспехи и позволил вырвать мне сердце, ибо не представлял бы себе лучшей для него хозяйки. Но есть еще долг перед моими подданными, и с болью в душе я выйду на бой, и предупреждаю, что коли хватит мне умения и сил, то убью вас. А после – стану оплакивать и тосковать вечно, – вот как сказал Барбелла да Кассар.

– О прекрасный рыцарь! – отвечала на то маркиза Моубрай. – Ни в мире наземном, ни в мире подземном, ни в огненной Преисподней не встречала я того, кто тронул бы мое черное сердце. Ледяным оставалось оно даже в яростном пламени Ада. Одинокой была я все долгие века от сотворения Ниакроха, одинокой полагала и кануть в реку вечности. Но неразумно лукавить перед боем, который может стать последним для одного из нас: если бы не война между демонами и некромантами, то лучшего супруга и отца моих детей я не желала бы. Клянусь вам всеми демонами Преисподней, что если убью вас сегодня, то вечный холод скует мое сердце и никогда моя рука не будет принадлежать другому.

А потом сошлись они на поле, и зазвенели клинки.

И сломала маркиза меч Адского Пламени о броню Барбеллы, ибо была та броня сделана из золотой шкуры неистребимой жабы Юцапфы, созданной болотными богами Жаниваша. И раскололся на три части клинок самого Барбеллы, ибо крепче были крылья Моубрай Яростной, закаленные в огне Преисподней.

Подняли они тогда копья и направили их друг против друга. Криками приветствовали их войска: легионы мертвых, пришедшие защищать свои земли, и подданные Князя Тьмы, жаждавшие утвердить свою власть в новых пределах. Грозно кричали демоны и высекали искры ударами когтей о когти; а скелеты били мечами о щиты.

И живые союзники некроманта: гномы, кобольды, мороки, бестии, сфинксы, василиски и прочие твари, сколько их ни есть во владениях кассарийцев, – возопили от радости, видя, что не уступает господин их Барбелла адской воительнице.

Ударилось копье Моубрай в щит Барбеллы, расписанный колдунами Сэнгерая, и треснуло оно. Тогда направил некромант свое копье в сердце противницы, но в последний момент отвратил его острие и вонзил его в землю. А потом заключил в объятия демоницу, и хоть сопротивлялась она ему и хлопала своими серебряными крыльями, но очевидцы молвят, что скоро сдалась и сама прильнула к губам избранника в страстном поцелуе.

Немало смущены были сим происшествием обе стороны. Долгую думу думал отец Моубрай, демон Гнева и Скорби Каванах Шестиглавый. Но непреклонной оказалась его прекрасная дочь и настойчив Барбелла, презревший некогда волю жанивашских богов. Пришлось адскому племени согласиться на брак Моубрай и нашего славного повелителя.

Грандиозный праздник затеял Барбелла в своем замке. Повсюду горят разноцветные огни – то духи озер и болот освещают своему повелителю мрак ночи. Гремят фанфары, и сладкоголосое пение услаждает слух. Даже грозные демоны внемлют сим дивным звукам. То русалки и тритоны славят свою новую госпожу и ее великих родичей. А явившийся из тьмы веков дух знаменитого прорицателя Лура посулил молодым долгие лета счастливой и славной жизни.

Полные серебряные котлы золота и самоцветов прислали в Кассарию владыки Сэнгерая и Юсы; лучшее в мире оружие привезли аздакские послы; бочонки с мугагским вином пришли из Таркеи с благопожеланиями от ее повелителя. Бесценные дары везли со всех сторон Ниакроха – из Желвацинии, Тифантии, Ниспа, Канорры, Жаниваша, Лягубля и Гриома, славного своими шелковыми тканями и изделиями из них.

Орки Пальп подарили Барбелле свое самое древнее кладбище, где были погребены лучшие их воины. Тролли открыли старинные пещеры с потерянными сокровищами. Драконы поднесли броню, сделанную из шкур величайших предков.

И прочий мир радовался вместе с Кассаром и его подданными.

Даже сам ужасный владыка Преисподней благословил союз Барбеллы и прекрасной Моубрай и почтил свадебный пир своим присутствием.

А когда празднество было в разгаре, пронесся по всему замку голос Цигры – рока кассарийцев.

И возвестило Цигра непреклонную волю судьбы: могущественны и прекрасны будут дети и потомки демонов и некромантов. Великие и славные деяния суждены им. Многие народы запомнят их имена. Многие будут благословлять. Многие же и содрогнутся. Ничего не должны бояться потомки гордых родов – повелителей Преисподней и повелителей смерти. Однако пусть помнят они, что даже всемогущей судьбе неизвестно, что станет, если ледяная кровь истинною демона смешается с горячей кровью потомка Барбеллы и Моубрай. Суждено ли ему внезапная и страшная кончина либо вечное Ничто; невиданное могущество, которого не прощают боги, либо полный крах, которому ужаснется и ничтожнейший, – в любом случае, только это навсегда может изменить существо, в жилах которого течет кровь Кассаров и Каванаха Шестиглавого, великого маршала Тьмы…»

– Ну а уж после того как папуля, следуя хорошей семейной традиции, женился на мамуле, все окончательно запуталось, – заключил Узандаф.

Вызванный в спальню Зелга библиотечный эльф аккуратно упаковал старинную рукопись в широкую костяную тубу и плотно закрыл резной крышкой.

– И что теперь? – тревожно спросил Зелг.

– Теперь тебе, как и всем нам, впрочем, придется соблюдать меры предосторожности, только-то и всего. Ничего сложного, даже для тебя, – не удержался Узандаф от упрека. – В сущности, опасность угрожает нам лишь в том случае, если демон нас укусит и впрыснет в рану яд либо если ранит до крови и намеренно смешает свою кровь с нашей. То есть в пророчестве речь идет исключительно о физическом смешивании: как, например, рялямсы с молоком. Жениться не воспрещается. Это я к тому, вдруг тебе понравится какая-нибудь демонесса…

Из уважения к чувствам дедушки – все-таки его мать относилась к упомянутым особам – Зелг умолчал о том, в какой ситуации он согласится связать свою судьбу с обитательницей Преисподней. Следовало перевести разговор на другую тему, и такая тема нашлась.

– Да, кстати, – заметил дотошный молодой человек, – ты же говорил, что жаба Юцапфа стоит у нас в подвале, на подставке, покрытая лаком. Как же тогда броня дедушки Барбеллы могла быть сделана из ее шкуры?

– Тоже мне – пухнямский тарантас, – пожала плечами мумия. – Я тебе битый час твержу, что твой пращур мог содрать семь шкур с одной несчастной овцы, не то что с волшебной жабы. У меня до сих пор есть куртка из ее кожи, досталась по наследству – приталенная такая, с широкими отворотами и золотым позументом по воротнику. Хочешь, подарю? Я все равно никуда не выхожу, а куртка мировецкая. В твоем парадном плаще вставка, думаешь, откуда? И в музее хранится образец. А еще одну шкуру он подарил тестю, в знак почтения и сыновней любви. Нашел чему удивляться. Лучше бы опыт перенимал, а то разоримся вконец.

– Уму непостижимо. Я – демон! Что сказала бы матушка Ласика?

– А что бы она сказала?

– Что я окончательно помешался из-за своих бесконечных занятий, раз всерьез рассуждаю о такой чепухе… Стоп! Отчего это мы вдруг разоримся? Думгар отчет показывал – у нас денег куча.

– Куча денег не бывает чрезмерной, – заметил Думгар в присущей ему сдержанной, слегка архаичной манере.

– Как отчего?! – вскричал Узандаф. – Я давно предлагаю продавать автографы по два серебряных пульцигроша. И людям приятно, и нам доход. А ты велел штамповать их безвозмездно. Ладно ты пацифист – хотя бы о детях подумай!

– Каких детях?!

– И не будет никаких детей! Потому что какая уважающая себя барышня пойдет замуж за такого недотепу?

– Если милорд позволит, то я сказал бы, что два серебряных пульцигроша – умеренная и справедливая плата за автограф героев великой войны с Бэхитехвальдом, – кашлянул Думгар. – Если же милорду трудно смириться с подобной мыслью, то для облегчения его душевных мук мы могли бы делать разумные отчисления в пользу Военной академии Рыцарства и Джентльменства или, скажем, Госпиталя Принудительного Милосердия. Весьма известное заведение, и все ваши предки являлись его почетными попечителями. Дотт, не сиди сложа рукава: накапай мессиру Зелгу успокоительного.

– А нам плесни по чашечке эфирчика, – предложила мумия. – Оказывается, это ужасно трудно – воспитывать подрастающее поколение в духе славных традиций предков.

Зелгу было что возразить, но он не успел.

В окно робко побарабанили.

Точнее, это присутствующие знали, что робко. На самом деле стекла звенели и тряслись, как при настоящем землетрясении, и тяжелая серебряная люстра заходила ходуном. Запрыгали стаканы на ночном столике. А знаменитое герцогское зеркало попросту отказалось отражать окружающий мир и обиженно подернулось дымкой.

– Землетрясительство? – уточнил маленький Карлюза, не увидевший источника переполоха из-за мощной фигуры Думгара.

Его стульчик в испуге выскочил из-под него и забился в угол.

Землетрясение – это когда недвижимость приходит в движение.

Житель Калифорнии

– Зачем же – землетрясение? – сказал Кехертус, заглядывая в комнату двумя большими глазами. – Пауки прекрасно чувствуют приближающиеся катаклизмы. Уж я бы предупредил. Я извиняюсь. Мессир Зелг, поговорить бы надо. По личному вопросу.

* * *

Спустя два часа король Юлейн поинтересовался у взволнованного домового, что происходит в замке, и услышал несколько ошеломительных новостей.

Во-первых, выяснилось, что его высочеству Зелгу необходимо пройти ускоренный курс молодого Бесстрашного Судьи, так как он манкировал своими прямыми обязанностями и не прочитал поучительные и полезные заметки предков по данному вопросу.

Разумеется, сам домовой слова «манкировать» не употреблял и изложил эти факты иносказательно, проявив максимум почтительности к своему повелителю.

Во-вторых, по ходу дела стало известно, что мессир да Кассар состоит в родстве с демонами. Правда, кроме самого мессира, в Кассарии этим никого не удивишь. Но никто в Кассарии уже не удивляется тому, какими пустяками можно удивить и обескуражить мессира.

Король оценил каламбур, но на всякий случай попросил повторить помедленнее.

В-третьих и главных, в замке ожидают скорого прибытия важного гостя – величайшего паука всех времен и народов, главного героя светских хроник, печатающихся во «Всемирной сети» и «Многоногом сплетнике», – Гигапонта, дядю Кехертуса. Дядя прославился многими подвигами, и дело чести для всех подданных Зелга – принять его с подобающими почестями и окружить вниманием и заботой.

Собственно, это и был тот самый личный вопрос, из-за которого Кехертус позволил себе побеспокоить Зелга в его покоях.

Накануне вечером Думгар деликатно, но твердо спросил, где их славный товарищ предпочитает проводить ночи, ибо ему, голему, доподлинно известно, что в пределах поместья он отсутствует.

Смущенно теребя лапами шелковистую паутину, которую он выпускал всякий раз, когда обстоятельства принуждали его долгое время сидеть на одном месте, Кехертус пояснил, что дело заключается как раз в ней – паутине. Он способен быстро и качественно запаковать любой предмет, и господин Крифиан составил ему протекцию в местном почтовом отделении, где заведующим вот уж лет триста – племянник его сослуживца. И теперь он, Кехертус, работает в ночную смену на почте: пакует бандерольки и посылки и иногда плетет на заказ дарственные шелковые кисеты с милыми узорчиками, кальсоны, постельное белье, перчатки и варежки. С одной стороны, пояснил паук, это занятие несколько охлаждает его охотничий пыл; а с другой – помогает заработать.

Полученные деньги он отсылает в самый старый и солидный банк Тиронги – «Надежные пещеры», открытый кобольдами в Булли-Толли чуть ли не во времена правления Козимы Второго Бережливого.

Пока суть да дело, рассуждал он, пока милорд Зелг отправится в странствие, на поиски Хранителя, а после и Неразрушимых врат, ведущих в Бэхитехвальд, – других источников дохода не предвидится. Кехертус же, как и все пауки, был свято уверен в том, что однажды обязательно наступит «черный день». И этот день нужно встретить во всеоружии – то есть здоровым и очень богатым.

Эти слова нашли отклик в каменном сердце его собеседника. Он полностью поддержал здравую мысль и даже развил ее, посоветовав Кехертусу выторговать у кобольдов разрешение на льготный вклад в обмен на участие в рекламной кампании банка. Паук нашел идею интересной и заслуживающей одобрения.

А потом поведал голему, что, работая нынешней ночью в почтовом отделении, он и обнаружил адресованное ему лично письмо. Послание пришло от любимого дяди, который собирался завернуть в Кассарию по дороге в Нисп. Дядя Гигапонт хотел посмотреть на племянника, которого не видел долгих шесть или семь лет, поговорить о том о сем, вспомнить прошлое.

– После смерти папы и мамы дядя остался главой семейства. Уже только по этой причине я обязан принять его по высшему разряду. К тому же я его люблю и очень по нему соскучился.

– Мессир Зелг, равно как и все его подданные, будет счастлив познакомиться с господином Гигапонтом, – торжественно молвил Думгар. – Я уже распорядился насчет оркестра, красной ковровой дорожки, фейерверков и увеселительных мероприятий. Знамена обновили; столовое золото надраено; парадные доспехи выставлены в пиршественном зале. Само собой, – тут голем окинул Кехертуса таким взглядом, будто собирался шить ему костюм, – к завтрашнему утру мы снимем ворота, дабы ничем не затруднить прибытие вашего дяди.

Паук растроганно покачался из стороны в сторону и, не имея слов, чтобы выразить свою благодарность, вручил голему только что сплетенный носовой платок с монограммой.

* * *

– Эх, опять непредвиденные обстоятельства, – пожаловался Такангор, припадая к животворящей струе из высокого кувшина. – Снова неотложные дела задерживают нас в замке. Скоро я порасту мхом и покроюсь пылью. Если бы маменька знали, в каком бездействии находится папенькин боевой топорик, они бы из меня ляпики сделали. Под клюквенным, разумеется, соусом.

– Всего лишь неделя, – откликнулся Нунамикус Пу, щелкая костяшками счетов, – и вы можете спокойно отправляться в путь. Иные воины только мечтают о неделе отдыха.

– Мессир Зелг не слишком хочет покидать Кассарию, – сокрушенно покачал головой минотавр. – Боюсь, он и впоследствии изыщет причину, чтобы задержаться. Ссылается на неопытность и необходимость ежедневных занятий. Однако же опыт приходит во время питья. Я хотел сказать, сражений.

– Ему придется выступить в этот поход, даже если он не желает того. Предназначение – жестокая и непреклонная штука, – сказал скелет. – Правда, дружище Фафетус?

– Правда, – согласился кобольд, протирая тряпочкой очередной шедевр горгоны Ианиды – какого-то чересчур назойливого торговца, пытавшегося всучить ей волшебную мазь от старческих морщин.

Восхищенный затейливой позой и редким выражением лица, Фафетус выпросил временно потерявшего трудоспособность торговца у смущенного Альгерса. Кузнец частенько раздавал друзьям окаменевших бедолаг, имевших несчастье разозлить его супругу, горгону. Правда, она, как могла, старалась сдерживать себя, и потому жертвы ее всегда (или почти всегда) приходили в чувство. А пока действие взгляда не прошло, они, сами того не ведая, служили забавными украшениями различных интерьеров.

Фафетус втиснул в одну холодную руку расписную глиняную кружку, а в другую – плакатик «Всегда свежая бульбякса собственного приготовления. На рассвете – гибкая система скидок. Постоянным клиентам – порция за счет заведения». Отступил на шаг и полюбовался своей работой.

– Красавец! – сказал он довольно. – Такой процентов на двадцать повысит нашу прибыль на этой неделе. А то и более. Я бы и сам пришел на него посмотреть. Это ж надо иметь мозги, чтобы соваться к молодой даме с предложением избавиться от старческих морщин. Его счастье, что он не подкатился со своими грандиозными идейками к мадам Мумезе.

– Ветер судьбы подхватит мессира и сам понесет в нужном направлении, – задумчиво молвил скелет, продолжая прерванный разговор. – Так что, милорд Такангор, наслаждайтесь вашими любимыми напитками в вашем, смею надеяться, любимом баре, пока есть такая возможность.

– Ох, – молвил кобольд, устало падая на высокий стул за барной стойкой, – ох-ох! Сил нет, как уработался. А это только начало: что здесь будет завтра…

– Представляю себе этот наплыв пилигримов. Сколько лет не было настоящего, полноценного Бесстрашного Суда – сюда толпы хлынут, – подтвердил Нунамикус.

– Странно, что сегодня здесь тишина и покой, – хмыкнул Такангор.

– Закон строго воспрещает посетителям появляться в пределах Кассарии хотя бы на день раньше.

– Разумное решение, – согласился минотавр.

– Иоффу сюда калачом не заманишь – ему сейчас нужно осуществлять общее руководство и готовить Виззл к приему приезжих. Они с сыновьями просто с ног сбились: деревню и украсить надо, и обезопасить. Ибо разные бывали случаи. Альгерс все никак в себя не придет после пятницы. Что-то он уж чересчур повеселился, а Ианида эти дни не в настроении…

– Заметно. – И минотавр указал рогами на торговца с плакатом.

– Вот-вот. Явился он, значит, домой – правда, кружным путем добирался, болото как-то захватил, но все-таки честно дополз до супружеского гнезда, а она очами повела… Словом, убытку мне рупезы на три в день. Альгерс обычно вкушал горячительных напитков на три рупезы. – И скелет что-то записал в своем гроссбухе. – Отвращение у него к питию. И раньше такое замечали, но на следующий день проходило. А тут уж скоро неделя, как трезвость блюдет.

– Да. – Такангор сочувственно поморгал. – За душу берет. Ну что, Фафетус, давай я поправлю ваше финансовое положение. Сооруди-ка мне две порции «Марш скелетов», один кувшинчик старого доброго «Дыхания дракона» и похвастайся своим новым коктейлем. Гописса мне все уши прожужжал.

– «Подвиг Гописсы», – сказал польщенный кобольд, – это удивительно бодрящий, вдохновляющий на благородные деяния, освежающий напиток. Правда, вам, милорд Такангор, есть смысл заказывать его сразу бочонком. Он чересчур легкий, чтобы всколыхнуть такую основательную душу, как ваша. Его крепость рассчитана на библиотекарей, трактирщиков, почтальонов и прочих работников умственного труда. Не исключено, впрочем, что он придется вам по вкусу.

– Придется, придется, – заверил его добрый минотавр. – А для верности я пригублю вон то серебряное ведерко «Гнева Мунемеи». Кстати, ты когда-то собирался мне рассказать, откуда такое название, но не успел.

– С удовольствием, – сказал кобольд, колдуя за стойкой. Он что-то встряхивал, смешивал, нюхал, смотрел на свет, брызгал, крошил, снова перемешивал и снова подносил к глазам…

Такангор отдыхал душой, глядя на все эти манипуляции. Это истинный мастер своего дела. Не какой-нибудь Кашхаза из таверны «Рыбья голова».

– История названия этого особенно дорогого для меня напитка уходит в далекое прошлое и весьма занимательна…

Что-то не так было с названием «Гнев Мунемеи». Явно не так. Сглазил его кто-то, что ли? Но и в этот раз Фафетусу не удалось продвинуться дальше вступительного слова.

– Приветствую вас, братья и други! – донеслось от дверей. – Какую прекрасную жертву выставили вы у входа в этот храм утоления и возлияния. Может ли странствующий жрец промочить здесь горло и обратиться к вам с речью?

И в дверном проеме нарисовался Мардамон, чье внезапное и весьма шумное появление уже второй день горячо обсуждалось в Виззле и его окрестностях.

Жрец с восторгом огляделся по сторонам.

Мрачное очарование грота, в котором расположился бар «Расторопные телеги», явно пришлось ему по вкусу. Он оценил стертые каменные ступени, корявое дерево с филином, бассейн с водопадиком и странное существо, водившееся в бассейне и время от времени кричавшее дурным голосом на нерасторопных официантов. Его не могли оставить равнодушным каменные столы и тяжелые табуреты, сделанные из старых пней.

Мардамон прошелся по бару кавалерийским шагом, трепетно провел рукой по тяжеленной столешнице из черного гранита, заглянул под стол, проверил его устойчивость.

– Какой прекрасный стол, – сказал он горячо. – Наверное, на нем чудесно совершать жертвоприношения.

– Никогда не рассматривал его с этой точки зрения, – пожал плечами скелет.

– И напрасно.

– По первому вопросу – никаких возражений, – заявил кобольд, пресекая дальнейшие попытки жреца обсудить назначение стола. – Изучайте карту напитков и пейте сколько войдет. Что же до речей, то речи здесь произносят только по поводу пития.

– Тоже достойная тема, – обрадовался Мардамон. – А могу ли я узнать, какие жертвы вы приносите богам виноделия, виночерпия и винопития?

– А что – есть бог винопития? – изумился Такангор. – В жизни не слышал ничего подобного.

– Должен быть, – убежденно молвил жрец. – Если бы я был Тотис и населял Ниакрох младшими божествами, то обязательно создал бы специального бога, ответственного за сам процесс. Иначе кому нам приносить жертвы во время жестокого похмелья? Кого просить о помощи?

– Бармена, разумеется, – сказал Фафетус. – Это любой кентавр знает.

– А если бармена нет поблизости? Вот вы что делаете?

И Мардамон выжидательно уставился на минотавра.

– Вы обратились не по адресу, – сдержанно ответил за Такангора Нунамикус Пу. – Милорд не делает ничего. Милорд незнаком с неприятным явлением «похмелье».

Жрец хотел сказать, что его надувают самым бессовестным образом, но взглянул на батарею сосудов, выставленных перед генералом Топотаном, и погрузился в размышления. Вероятно, он думал о том, что боги несправедливы. Верные знают, что такое похмелье, а неверные – ведать не ведают.

– Что-то здесь не так. – Мардамон принял из рук кобольда огромную оловянную кружку с бульбяксой и задумался. – Что-то здесь определенно не так. Кстати, у вас тут шныряет огромная рыжая крыса.

– Это Муфларий, младший официант.

– Давно?

– Лет семьдесят-восемьдесят, – пожал плечами кобольд. – А что?

– Давненько, – не унимался жрец. – Значит, надежд не подает. А другие официанты есть?

– Само собой.

– Раз есть кому работать, неплохо было бы им пожертвовать – для пущего процветания, увеличения доходов, прироста постоянных клиентов и прочего благополучия. Могу быстро и качественно провести ритуал.

Муфларий обиженно взвизгнул и скрылся в темной норе, в самом дальнем углу бара. Филин, принимавший заказы на дереве за стойкой, неодобрительно покосился на грубияна.

Мышь, у которой одна нора, живет недолго.

Джордж Герберт

Такангор с интересом уставился на Мардамона. Он еще не знал, какую пользу тот может принести в войсках, но гениальное чутье, делавшее минотавра лучшим полководцем современности, подсказывало, что польза от него будет.

– Дикость какая-то, – сказал жрец в пространство. – Полное невежество по части жертвоприношений. Предвижу грандиозные трудности, с которыми столкнусь при окультуривании местного населения, но я не отступлю. Лично я полон энтузиазма. Налейте-ка мне еще кружечку.

* * *

Пришла полночь. Украсила ночное небо по своему вкусу – крохотными сверкающими камешками звезд и апельсиновой долькой молодой луны.

Семеро замковых призраков увлеченно украшали подворье гирляндами свежевяленых тушек, призванных усладить взор и обоняние дяди Гигапонта. У дверей господского дома спали Бумсик и Хрюмсик, и, судя по выражению их морд, хрякам снилось что-то прекрасное.

Староста Иоффа вышел прогуляться по ночным полям. До полнолуния было еще далеко, но грядущая неделя Бесстрашного Суда требовала от него всех сил, нервов, терпения и рассудительности, какими он обладал. И он разумно решил встряхнуться и запастись положительными эмоциями.

Огромный оборотень посвятил свою ночную прогулку посещению памятных мест: полянки, где впервые поцеловал будущую жену; опушки, где впервые услышал, что станет отцом; лесного озера, в котором однажды хотел утопиться после очередного приезда драгоценной тещи. Он бродил по окрестностям Виззла, и благостный покой изливался на его душу.

Темная громада замка четко выделялась на фоне ясного неба цвета аметиста. В двух крайних окнах на втором этаже господского дома все еще горел свет, да светился огонек в окне спальни самого Зелга.

То, что молодой некромант не спал этой прекрасной ночью, вполне объяснимо. А вот граф да Унара и главный бурмасингер бодрствовали по совершенно иным причинам.

В отличие от герцога они не так переживали грядущее мероприятие. Скорее, им было интересно: мало кто может похвалиться тем, что присутствовал на Бесстрашном Суде. И угрызения совести, которые часто становятся причиной бессонницы, их тоже не терзали. И беспричинная тревога не мучила.

Они работали. Как привыкли работать в своем кабинете в здании Королевской Тайной Службы на площади Жертв Восстания в Булли-Толли – и не могли вдруг, с бухты-барахты, изменить привычкам, выработанным годами.

Полночь. Самый разгар рабочего дня.

– Как интересно живут люди! – поразился граф да Унара, пробегая глазами очередное прошение. – Оказывается, мы с вами, дорогой Фафут, не посвящены и в десятую долю проблем наших добрых подданных. Какой, однако, щелчок по носу: я-то, болван, мнил себя существом осведомленным.

– Мир перевернулся, – откликнулся главный бурмасингер откуда-то из-под стола, где последние полчаса отлавливал шустрого, аки мышь, домового, умыкнувшего его именную походную чернильницу, отлитую из чистого золота.

Духу было скучно, чернильницы как таковой он не алкал, просто хотел поиграть в догонялки. Но господину Фафуту претила сама мысль о том, что прямо под его носом совершена кража. Что уж тогда говорить о событиях, сокрытых от начальственного взора. С такими темпами могут разжаловать в простые стражники и поставить с алебардой на пустынном перекрестке – охранять дорожный указатель.

Наконец главному бурмасингеру надоело скакать на четвереньках по кабинету, и он прибег к крайним мерам.

– Придется, видимо, сказать милорду Думгару, что его подчиненные совершенно отбились от рук, – мечтательно произнес он в пространство между портретом какого-то вампира, хорошего друга семьи да Кассаров, и раритетным фарфоровым блюдечком, из которого любил кушать варенье еще Валтасей Тоюмеф.

Дух охнул, ахнул от такой человеческой несправедливости, решительно водрузил чернильницу на макушку бедняги Фафута и вылетел в каминную трубу.

– Как бы и мне добиться такого авторитета? – вздохнул бурмасингер.

– Риторический вопрос, – сказал граф. – Станьте каменным исполином с неподвижной физиономией, сотрясайте замок шагами, сокрушайте крепостные стены ударом кулака – и люди к вам сразу потянутся.

Не могу успокоиться: я был уверен, что вижу насквозь любого гражданина и читаю каждую его нехитрую мыслишку. И что обнаруживается после двадцати лет беспорочной службы? Что наш народ неустанно борется вовсе не с налоговой службой маркиза Гизонги, как я наивно полагал, и не с нами даже – у них совсем другие проблемы! У грифонов свои горести, у призраков – свои; кентавры жалуются на дендроидов, а те, в свою очередь, на людей, которые вырубают леса. Циклопы и горные великаны находятся в постоянной конфронтации, а происходит все это на спорной территории, на которую претендуют тролли. Обычные оборотни испытывают сильнейшие притеснения от оборотней каноррских. Бангасойские демоны никак не могут добиться, чтобы их признали равноправными в Нижнем Мире.

– Где?

– В Преисподней, – любезно пояснил граф.

– С ума сойти!

– Не нужно. Вот дело о краже вавилобстеров в особо крупных размерах. Откладывалось несколько десятков раз из-за неявки ответчика – некоего Хупелги, гоблина. Ударился в бега еще в позапрошлом веке, до сих пор не могут отыскать. Семья на все запросы отвечает, что он охотится в Пальпах на борзых козлят.

– Кто ж охотится на борзых козлят? – вскричал бурмасингер.

Да Унара пожал плечами.

– Вот, прошу, полюбуйтесь, у этого господина утащили душу в прошлый четверг, и он просит ее вернуть. Кстати, Фафут, вы не знаете, что может произойти с человеком, у которого похитили душу?

– Понятия не имею, ваше сиятельство. Но могу проконсультироваться у Дотта.

– Разве это медицинская проблема?

– Послушать его – все проблемы медицинские.

– Ему виднее, с того света.

– Не уверен, – замялся главный бурмасингер. – Слишком уж он озабочен земными проблемами. В нем неистребим дух плоти, если можно так выразиться.

– Изящная мысль, друг мой, – усмехнулся да Унара. – О, а вам чего, милейший?

Сей вопрос был адресован симпатичной ушастой голове с приплюснутым носом и чрезвычайно большими, в кулак, красными глазами. Голова шевелила ушами, вращала глазами, дружелюбно подмигивала, крутила пятаком и старалась протиснуться в приоткрытое по случаю жары окно. Влезала только нижняя часть своеобразного лица, и, чтобы говорить, существу приходилось вытягивать губы дудочкой.

– Мне бы автограф, – робко пискнула «дудочка».

– Чей?

– Мессира Зелга, милорда Думгара, генерала Топотана, конечно. Славного Гописсы и его хлебопекарной роты поименно и поголовно, мадам Ианиды, мадам Мумезы… Вот, у меня тут списочек, в алфавитном порядке.

– Существует отдельная очередь, по записи, – заученно забубнил Фафут. – У парковой калитки спросите ундину, которая сидит на третьем дубе слева от входа. Она работает с девяти утра ежедневно. По спорным вопросам можете обращаться к утоплику, в колодец на заднем дворе.

– Я там уже был, – запротестовала голова. – Он меня к вам направил. Сказал, это не в его кон… конпе…

– Компетенции, – любезно подсказал граф.

– Вот-вот.

– Бездельник, – рассердился бурмасингер. – Ну, в чем дело?

– В списочке, – печально поведал любитель автографов.

– Давайте посмотрю.

– Окно откройте, пожалуйста.

– А вы в щель просуньте.

– Нет, – окончательно опечалилась голова. – В щель списочек не пролезет.

И посетитель помахал в воздухе толстенной кипой листов, в каждый из которых можно было завернуть средних размеров троглодита. Как он удерживал их на весу, оставалось загадкой.

– Что это? – тихо спросил граф.

– Я же объяснял: прошение и список лиц, у которых бабушка желала бы получить автографы. Она у меня коллекционирует автографы знаменитостей, – пояснил ночной пришелец с невыразимой тоской во взоре. – Круглый год мотаюсь по стране по ее поручениям. Она у меня старенькая, но еще сильная. За двери выставит, и без автографа, говорит, не возвращайся!

– Вы на небо смотрели, милейший? – поинтересовался Фафут.

– Я по нему пролетал.

– Молодой месяц видели?

Посетитель с готовностью закивал головой.

– Это вам о чем-нибудь говорит?

– Надо ему деньги показывать. Звенеть рупезами. Чтоб всегда водились. Есть время копить казну, а есть время тратить казну, – поделился собиратель автографов.

– Понятно, – обреченно молвил главный бурмасингер и вытянул из-под стола большой ящик с факсимильными печатями героев войны.

* * *

«Дорогая мама, здравствуйте!»

Такангор подпер кулаком мохнатую щеку и мечтательно уставился в окно, в ту сторону, где он упорно предполагал местонахождение Малых Пегасиков. Ему взгрустнулось. Он вспомнил дом, братьев и сестер, добрых соседей, крылатых кобыл и даже рыжего сатира. Иногда ему хотелось оставить карьеру полководца и вернуться туда. Собственно, однажды он вернется. Просто еще не пришло время.

Он снова обмакнул перо в чернила и застрочил.

«Дорогая маменька! Ужасно по всем вам соскучился и часто вспоминаю на досуге, коего у меня, к сожалению, пока многовато.

Его высочество Зелг хоть и собирается выступать в поход, но делает это крайне медленно. Чем заставляет припомнить ваше мудрое изречение о том, что сборы – это самая долгая часть пути.

Вчера получил жалованье и положил на ваше имя в банке Надежные пещеры сколько-то денежек, чтобы вы всегда имели под рукой дополнительные средства для непредвиденных растрат, а также поощрительных подарков братьям и сестричкам. Кланяйтесь им от меня и передавайте строгие наставления слушаться вас. Потому что ежели слушаться вас, то легко можно выйти в знатные и широко известные минотавры, чего я им искренне желаю.

Обеспокоен больным крылом мадам Горгароги. Посылаю с нарочным скляночку лечебной смолы от доктора Дотта. Он утверждает, что не следует волноваться, что она (смола) дымится и шипит: пошипит и перестанет. А крыло начисто пройдет. Уж не знаю, как это понимать. Но Дотт – доктор опытный, а пациенты его все сплошь знатные и при жизни были им довольны. В связи с чем вспоминается мне еще одно мудрое изречение, которое я никак не могу сейчас припомнить.

Репутацию врачу создают знаменитости, умершие под его наблюдением.

Бернард Шоу

Питаюсь я по-прежнему хорошо и даже лучше, так как здешние повара прониклись ко мне добрыми чувствами, что сказывается как на ассортименте, так и на размере порций. Вы знаете, что, когда я волнуюсь, мне нужно дополнительно что-то скушать, а сейчас я немного волнуюсь из-за отсрочки похода. Так что витамины получаю регулярно.

Зато я стану третьим судьей на Бесстрашном Суде. И хотя должность эта не более чем почетная, а судить приглашен знатный демон Бедерхем, вы можете быть мною довольны. А также вам есть что назидать братьям и сестрам – кланяйтесь им от меня еще раз и обнимите их крепко.

Знаете ли вы, что мессир Зелг оказался демоном по крови – на какую-то часть? Почему-то мне кажется, что знаете. И чем больше я живу вдали от Малых Пегасиков, тем больше удивляюсь вашей всегдашней осведомленности. Ну да не хотите – не говорите, откуда вам известно столько разных тайн. Но сообщу, что, сославшись на вас, сильно изумил давеча графа да Унара, вся Тайная Служба которою долго билась над одной историей, о которой вы мне как-то толковали. И теперь он мечтает встретиться с вами и поговорить о разных вещах. Мужчина он вежливый, этикет и манеры знает, за столом не чавкает, в общественных местах не чешется, и воротничок у него всегда белый. Потому я не вижу в его желании ничего предосудительного, о чем ему и сказал. Так что встретите его у лабиринта – не удивляйтесь.

А сейчас я пойду начищу папенькин боевой топорик, расчешу кисточку на хвосте – и спать. Завтра хлопотный день. Прибывает дядя Кехертуса, о котором я вам писал неоднократно, и я должен соответствовать, чтобы не уронить честь фамилии Топотанов, как вы мне строго, но ласково приказывали.

Остаюсь всегда ваш послушный сын, Такангор».

* * *

Вдоволь напрыгавшись по ветвям своего раскидистого генеалогического древа, Зелг наконец обрел одиночество, которое так необходимо, когда перевариваешь плотную трапезу или неприятные новости.

Свободное время он провел на редкость полезно.

Немного посидел за столом в своем кабинете, раскачиваясь из стороны в сторону, будто взволнованный пудинг. Слегка пострадал в тишине. Скушал несколько сладостей. Успешно поборол желание эмигрировать куда глаза глядят, как папа Мардамона, и с головой погрузился в изучение семейных хроник. Подробные и обстоятельные, они, однако, не давали ответа на вопрос вопросов: что и как ему делать завтра.

Мнения окружающих по данному поводу разошлись. Думгар советовал поступать по чести и справедливости; Узандаф – обратиться к полезному опыту предков; Карлюза – брать пример с судьи Бедерхема; доктор Дотт – наплевать и забыть, тоже мне, подумаешь, проблема!

Компанию герцогу составлял полный комплект драконов и девственниц, что как-то не слишком способствовало усвоению важного материала.

Зеркальный двойник из солидарности тоже не ложился спать, но время проводил с большей пользой: развалился в кресле и попивал мугагское, довольно жмурясь, как сытый гном.

Поэтому, когда в двери осторожно постучали, молодой некромант даже обрадовался позднему посетителю. Во всяком случае, он мог с чистой совестью прервать чтение, бесспорно, поучительного, но слишком уж подробного рассказа о нраве и привычках бабушки Фаберграсс, которые человеку, далекому от медицины, показались бы чересчур экстравагантными.

Он открыл, но никого не увидел.

Зелг обиженно пожал плечами и собирался вернуться к прерванному занятию, как вдруг в воздухе что-то заискрилось, зазвенело и его изумленному взору предстало дивное явление.

Явление более всего напоминало дыньку с прозрачными крылышками и в мини-юбке. Затем герцог разглядел круглое личико под лихим чубчиком, темные усики над верхней губой и дымящуюся трубку.

– Добрый вечер, э-э-э… – произнес он, не зная, как объяснить нежданному посетителю, что затрудняется определить его пол.

– Какой, в бульбяксу, вечер – ночь уже давно, – басом поведало явление, утверждая его в мысли о том, что это все-таки мужская особь. – Я принесла вам важные известия.

Хоть что-то прояснилось. Не имея привычки огорчать дам, Зелг сделал заинтересованное лицо.

Странное создание попрыгало у него перед глазами и рявкнуло:

– Здравствуйте! Я – ваша фея!

ГЛАВА 4

Газета «Королевский паникер», № 123

Сенсационное сообщение!

Наши читатели, вероятно, все еще обсуждают невероятные события, произошедшие в Тиронге в прошлом месяце. Вооруженное столкновение кузенов, возродившее давнюю междоусобную распрю в королевском семействе Гахагунов, неожиданно разрешилось безоговорочной капитуляцией регулярных войск Тиронги и народного ополчения, а также трогательным примирением наследников двух престолов: булли-толлийского и кассарийского.

Как стало известно нашему корреспонденту из источников, близких к окружению королевы Кукамуны, ее величество склоняется к версии, согласно которой внезапная привязанность ее супруга к его кузену-некроманту вызвана искусственно, магическим способом.

УСЛУГИ ТЕЛОХРАНИТЕЛЕЙ

Дорого!

Потомственные амазонки.

Интим не предлагать.

Королева Кукамуна не видит иных объяснений тому факту, что его величество Юлейн Благодушный, известный своими прохладными отношениями с родственниками – особенно с тещей Анфефой, княгиней Люфгорн, а также с шурином, – внезапно проявил благосклонность к кузену, с которым познакомился на поле битвы. Ее величество глубоко убеждена, что поле битвы – не лучшее место для знакомства с опальными родственниками и никакой взаимной симпатии на нем произрасти не может.

Мы обратились за разъяснениями к княгине Люфгорн, и та полностью подтвердила опасения своей дочери. Его величество Юлейн, по ее словам, слишком много времени проводит в герцогстве Кассария.

Цитата: «Чем он там занимается в обществе этого страшного некроманта, когда дома ждет красавица жена и умница теща, святая женщина, которая никогда не вмешивалась в семейную жизнь дочери и зятя и только изредка давала бесценные советы?»

На что она, сказала княгиня нашему корреспонденту, имеет несомненное право, как женщина, добродетельно прожившая жизнь с шестью мужьями и осчастливившая каждого из них.

Придам вашим кустам незнакомую форму.

Брею налысо. Кошу траву в любое время суток.

Недорого.

Останетесь довольны.

(Ключи оставлять под ковриком.)

(Напоминаем нашим читателям, что первый, третий и пятый мужья княгини Люфгорн покончили с собой, второй – скрылся в неизвестном направлении и до сих пор находится во всениакрохском розыске, а шестой скончался от сердечного приступа через два месяца после свадьбы.)

Согласно анкетированию, проведенному нашей газетой в прошлом месяце, 87% читателей все же поддерживают Зелга Галеаса Окираллу, герцога да Кассара и выступают за примирение его величества Юлейна и принца крови, ближайшего наследника престола. 9% опрошенных считают, что это личное дело самого короля и народное мнение в данном случае принципиального значения не имеет; и только 3% резко настроены против кассарийского некроманта и солидарны с королевой Кукамуной в ее опасениях.

Профессионал проведет переговоры с пчелами-убийцами.

Адрес в редакции.

Таким образом, подавляющее большинство подписчиков нашей газеты еще не забыли, что именно герцог да Кассар со своим войском, которым командует генерал Такангор Топотан – новый герой Тиронги, одолел нерожденного короля Бэхитехвальда Галеаса Генсена. Как вы знаете, именно это событие и стало определяющим для развития страны и укрепления национальной валюты в прошлом месяце. А победители при Кассарии сделались национальными героями и приобрели мировую славу.

И вот опять сенсация из Кассарии!

Впервые за двадцать семь лет!

Сегодня в полдень открывается заседание Бесстрашного Суда.

В судейскую коллегию входят: Зелг Галеас Окиралла, герцог и Ренигар да Кассар, владетельный князь Плактура, принц Гахагун; барон Бедерхем Вездесущий – повелитель Огненных пустошей и Ядоносных озер, Гончая князя Тьмы, Адский Судья – Обладающий даром пророчества, прозванный Немилосердным; генерал Такангор Топотан; Кехертус – и этим все сказано.

Следите за эксклюзивными публикациями в нашей газете.

В завтрашнем номере:

статья о Мунемее Топотан: очерк из Малых Пегасиков;

беспорядки в столице Лягубля; ночью в городе происходили многочисленные акты вандализма: там работает наш специальный корреспондент;

прямой репортаж из Кассарии – самые свежие и интересные подробности с открытого заседания Бесстрашного Суда.

Оставайтесь с нами.

Внегосударственная пожарная охрана.

Только мы потушим вас вовремя.

Заключайте контракт заблаговременно.

Мунемея сложила газету и фыркнула.

Она всегда так фыркала, когда ее что-то возмущало до крайности, и Бакандор быстро пересчитал в уме свои сегодняшние прегрешения. Конечно, маменька не погладит по головке ни за одно из них, но уж точно не станет так сердиться по пустяшному поводу. Тем более что он уже и яблоки собрал в корзину, и копыта начистил до блеска, как было велено. И даже сходил в лавочку мадам Хугонзы – сдал шерсть, скопившуюся после линьки, и забрал новую маменькину юбку с воротником, над которой химера трудилась две последние недели.

Сестрицы тоже прилежно вышивали что-то патриотическое на пяльцах в беседке; братец Милталкон уже неделю зубрил «Триста наставлений учтивому сыну» и не шалил даже в свободное от занятий время.

Яблочное варенье определенно удалось, а Такангор усердно прославлял фамилию и в каждом интервью особо подчеркивал руководящую и направляющую роль маменьки в его судьбе; расхваливал ее методы воспитания и всякий раз сокрушался, что ни одно из изысканных блюд не заменит любящему ребенку маминых котлеток и ляпиков под клюквенным соусом.

Вчера в гости приходили Эфулерны и восхищались новым садиком, разбитым Мунемеей в центре лабиринта. А циклоп Прикопс, широко известный в кругах садоводов, презентовал уникальный цветок, выведенный им лично и названный в честь мадам Топотан, в знак глубочайшего почтения к ее особе.

Честное слово, Бакандор даже представить себе не мог, что рассердило маменьку.

Впрочем, она сама разъяснила ситуацию:

– Репортаж из Малых Пегасиков – как тебе это нравится? Они анонсируют статью обо мне в завтрашнем номере, а еще никто не явился для беседы. Неужели так и напечатают что попало?

– Тогда мы дадим опровержение.

– Вот еще, – сказала Мунемея. – Станем мы тратить время на эдакие глупости. У меня куча хлопот по хозяйству. Домашние дела никто не отменял.

У меня столько хлопот по дому, что, если завтра со мной случится нечто ужасное, я смогу начать огорчаться не раньше чем через две недели.

NN

– Маменька, а если они напишут неправильно?

– Ну и что, – пожала плечами Мунемея. – Меня удивит, если они раскопают пра… то есть будут точно придерживаться фактов. Я еще не видела газетной статьи, которая бы полностью соответствовала действительности. Но меня это не волнует.

Мне все равно, что обо мне пишут в газетах, до тех пор, пока обо мне не пишут правду.

Уинстон Черчилль

Бакандор не на шутку удивился, но перечить не стал. Возможно, он бы продолжил этот разговор, но тут у входа в лабиринт появился Милталкон. Брат был взволнован, глаза его сияли, уши шевелились, хвост натянулся, как струна, а кисточка на нем распушилась. Последний раз Бакандор видел брата в таком состоянии, когда Малых Пегасиков достигло известие о славной победе Такангора в Кровавой паялпе.

– Иди сюда, – зашептал Милталкон, совершая завлекательные движения головой, руками и всем корпусом. – Иди, чего покажу. Я такое нашел!!!

* * *

Официальная встреча дяди Гигапонта намечалась на раннее утро. Тогда же решено было провести и все торжественные мероприятия по этому поводу, кроме фейерверка. Фейерверк разумно отложили на вечер, совместив его с торжественным приемом судьи Бедерхема и некоторых важных посетителей из числа истцов и ответчиков на Бесстрашном Суде.

Итак, почти все обитатели замка выстроились у ворот, снятых с петель предусмотрительным Думгаром, который хорошо помнил, с каким трудом протискивался когда-то сквозь них вежливый Кехертус.

Лазоревая ковровая дорожка (ручная работа, прошлое тысячелетие) ручейком сбегала по ступеням господского дома к огромному помосту, усыпанному шелковыми подушками. Хор пучеглазых бестий замер по левую руку от голема, и морок-дирижер застыл неподвижно, вздымая вверх дирижерскую косточку. Староста Иоффа с сыновьями и группа самых почтенных граждан Виззла стояли невдалеке с подносом, на котором лежал тот самый таинственный сверток, оказавшийся подарком Кехертуса дорогому дяде.

Запасные сверточки размером с хорошего осла высились на ступеньках у бокового входа, припасенные на тот случай, если Гигапонт сильно проголодается с дороги. И Карлюзин осел подозрительно на них косился.

– Это поможет вам отвлечь его от встречающих, – туманно пояснил паук.

Теперь Зелг занимался тем, что пытался как-то иначе истолковать смысл этих слов, но у него ничего не получалось. Очень уж однозначно звучала формулировка.

Стояли, затаив дыхание, ибо Кехертус особо предупредил, что дядя не переносит резких движений, сопения, радостного топота и громких разговоров.

Ожидание затягивалось.

Призраки, бесшумные и почти невидимые, носились над дорогой, как обезумевшие, но возвращались к Думгару с одной и той же новостью: никакого дяди на дороге нет, а вот на окраине Виззла уже расположился шумный, цветастый, многоязыкий и весьма обширный табор, обитатели которого ровно в полдень ринутся в Кассарию, неся прошения, жалобы и кляузы.

Думгар выразил некоторую обеспокоенность: пустынная дорога несказанно огорчала его. Он предполагал, что увидит на ней стремительно приближающуюся черную точку. И тут около него опустился на землю Крифиан.

– Милорд, – кашлянул он деликатно. – Может, мне слетать на разведку? У меня больше опыта.

Призраки хотели было обидеться, но Думгар пресек их недовольство одним властным движением.

– Вы меня обяжете, милорд, – сказал он. – Мессир Зелг так взволнован, что на нем просто лица нет. В преддверии Бесстрашного Суда я бы оценил это состояние как критическое.

– Уж сегодня-то ему крайне важно сохранить лицо, – подтвердил Дотт.

– Одно крыло там, другое здесь, – пообещал грифон и взмыл в воздух. – Минутку.

Зелг невольно залюбовался прекрасным зрелищем: могучие крылья вознесли Крифиана под самые облака, и полуденное солнце облило его золотом. Сверкающий грифон несся по небу с оглушительной скоростью и в считаные мгновения скрылся из глаз. А спустя обещанную минуту он спикировал вниз, пролетев чуть ли не вертикально мимо крепостной стены, и доложил голему:

– Он уже на подходе. Я скомандую, когда хор должен вступить с приветственной ораторией.

– Почему же мои призраки его не увидели? – удивился Думгар.

– Вероятно, причиной тому не такое острое зрение, – дипломатично отвечал грифон. – У них другая специализация.

Дальше началось нечто невообразимое.

Грифон издал громкий гортанный крик, и, подчиняясь ему, хор пучеглазых бестий грянул «Одинокого паука» – лирическую и пронзительную мелодию, последние такты которой дописывались в творческом экстазе сегодня ночью.

Кехертус ринулся к воротам, простирая передние лапы к долгожданному родственнику и восклицая:

– Дядя! Дядя!!! Дорогой мой!

При этом все его глаза растроганно блестели.

Потянулись за Кехертусом граждане Виззла: Иоффа, Альгерс, Ианида, Гописса, Нунамикус Пу – и многие другие, осчастливленные прибытием дорогого гостя. Они шептали что-то неразборчивое, но крайне приветливое и дружелюбное и изо всех сил предлагали прибывшему блюдо с торжественным подношением.

Шаркал ножкой Карлюза; кланялся, как маменька учили, Такангор Топотан; приветливо махал белоснежным платочком король Юлейн и посылал время от времени воздушные поцелуи. Не менее радостными выглядели и члены его свиты, включая огромного, как медведь, бурмасингера Фафута, на чьем лице застыла, как изваянная в граните, широкая улыбка.

Многоног-распорядитель Гвалтезий взял в каждое щупальце по яркому флажку и теперь напоминал волнующийся на ветру цветник.

– Какая радость, какая радость для нас для всех, – то и дело повторял Узандаф Ламальва да Кассар, промакивал уголок глаза рукавом.

– Рад встрече, рад, уж так рад! – бормотал князь Мадарьяга, паря на локоть выше красной ковровой дорожки.

И доктор Дотт, порхая у самого плеча Зелга, вторил ему:

– Необыкновенная радость. Я вне себя!

– Прошу пожаловать, милорд Гигапонт, – гудел Думгар.

Зелг тоже изобразил крайний восторг и пролепетал:

– Я счастлив приветствовать дядю нашего славного друга Кехертуса в своем скромном замке…

Потом беспомощно оглянулся и горячо зашептал:

– Думгар.

– Да, ваше высочество.

– Думгар, я хочу уточнить одну деталь.

– ?

– А где же дядя?

Впервые за долгое время невозмутимая физиономия голема что-то выразила. Кажется, крайнюю степень растерянности.

* * *

Малое прекрасно!

Эрнест Шумахер

Впоследствии, когда пытались разобраться, кто первым подбросил идею о гигантских размерах дяди, крайнего так и не нашлось.

Думгар апеллировал к невообразимым габаритам самого Кехертуса и к его одобрительному отношению к идее снять ворота с петель.

– Если милорд Кехертус намного младше милорда Гигапонта и, я извиняюсь, гораздо менее известен, – говорил он, – то сам собой напрашивался вывод, что дядя достиг особо крупных размеров.

– Имя-то, имя! – вскрикивал Мадарьяга. – Вы вслушайтесь в звучание. Кого могли наречь Гигапонтом? Только исполинского крошку.

– О нем часто пишут газеты, – шелестел Узандаф. – Газеты пишут только о выдающихся и очень заметных персонах.

И мумия тут же сделала краткий обзор статей, посвященных Гигапонту.

Чаще всего пресса сообщала о его очередной женитьбе.

– Дядя – убежденный холостяк, – пояснял Кехертус. – Не может и недели вытерпеть в браке, но пользуется неслыханной популярностью у дам. Сплошную неправду пишут, что он все время женится. На самом деле он все время разводится.

Кроме того, пресса расписывала чрезвычайную живучесть Гигапонта и его умение выходить победителем из любой схватки.

– Я же говорю: дядя пятьдесят семь раз женился и пятьдесят семь раз остался в живых. Обычные дяди погибают в ласковых объятиях первой супруги.

Пресса утверждала, что только размеры Гигапонта помогли ему избежать верной гибели.

– Мне и в голову не пришло, что вы не видели портрета дяди! – защищался Кехертус. – А снятые ворота его просто покорили. Он в восторге и тронут до глубины души, что с моими родственниками случается крайне редко. Я и не упомню, видел ли его когда-то настолько счастливым.

– Вот-вот, не видел! Вообразите, каково мне было, – жаловался Зелг. – Все машут, все говорят какие-то приветственные слова, а я никогошеньки визуально не обнаруживаю. Вот признайтесь честно, кто видел дядю своими глазами?

– Я, – молвил Крифиан. – Но тут нет ничего удивительного. Грифоны отличаются уникальным зрением. Это наша национальная особенность.

– Я, – вздохнул Кехертус. – Мне его маменька как-то показывала при случае. А потом я опирался исключительно на родственное чутье.

– Ну, в этом точно нет ничего удивительного, – ухмыльнулся Дотт, отпаивая молодого герцога и его кузена лекарственной бамбузякой. – Флюиды – это вам не кот начихал. Это мистическая, я бы сказал, связь.

– Ты сам-то что-нибудь видел?

– Кого это беспокоит?

– Ты так убедительно выглядел, – молвил Зелг, восхищенно разглядывая кузена. – Да и граф с маркизом и даже господин Фафут настолько естественно себя вели, что у меня не возникло и тени подозрения.

– Пообщаешься с мое с душенькой Кукамуной, научишься изображать что угодно, – вздохнул Юлейн.

– Положение обязывает, – согласился граф да Унара. – Хотя мы с маркизом в какой-то момент решили, что дядя невидим простому смертному, и нас его отсутствие уже не смущало.

– Мне надо выпить еще, – признался Зелг. – Не умеренно, а так, чтобы снова поверить в себя.

Немножко слишком виски будет как раз достаточно.

NN

Разговор сей происходил в малом тронном зале, куда участники событий удалились, чтобы перевести дух перед началом Бесстрашного Суда. Староста Иоффа тихо хихикал в углу, осчастливленный кувшинчиком славного таркейского винца. К нему примкнули и Альгерс с Ианидой, и Гописса с Мумезой, причем впервые за длинный исторический период обескураженные дамы не протестовали против возлияний. Кажется, они и сами нуждались в добром глотке, чтобы восстановить пошатнувшееся душевное равновесие.

К тому моменту, когда выяснилось, что дядю Гигапонта в подробностях можно рассмотреть только в мощный крупноскоп, большинство встречавших крепко опасались за свой рассудок.

Сентиментальный Кехертус, весь прошлый вечер предававшийся ностальгическим воспоминаниям детства, расписал старшего родственника самыми яркими красками. Он с увлечением рассказывал о дальних странствиях, из которых Гигапонт вообще никогда не вылазил; о побежденных им врагах, которые, судя по этому рассказу, громоздились где-то штабелями; о прекрасных дамах, тоскующих по очаровательному кавалеру. Он только забыл упомянуть, что его дядя – чрезвычайно ядовитый, стремительный, но крохотный паучок.

– Дядя пошел в бабушку, а папа – в дедушку, – объяснил Кехертус вопиющую разницу масштабов.

Сам виновник переполоха, прослушав второй раз ораторию «Одинокий паук», взгрустнул, заказал к обеду что-нибудь эдакое и удалился в отведенные ему покои, спешно обустроенные домовыми применительно к новым условиям, отдохнуть с дороги.

Что же до остальных, то для них передышка оказалась краткой.

Громыхнуло, полыхнуло оранжевым пламенем – языки огня взметнулись к потолку и смирно опали, прижимаясь к ногам величественного и кошмарного существа, которое буквально выросло из каменного пола в самом центре зала.

Ростом оно было с Думгара, в плечах – ненамного уже. Длинный, сплюснутый по бокам череп завершался прекрасно развитой нижней челюстью с двойным частоколом зубов; мощные перепончатые крылья в черно-оранжевых пятнах защищали спину не хуже стальной брони; черные провалы глаз, казалось, выжигали душу. Оно производило впечатление несокрушимой силы и нездешнего могущества.

Существо повело головой и шевельнуло толстым хвостом, сплошь покрытым мелкими острыми колючками. Затем обвело присутствующих таким грозным взглядом, будто весь мир сидел перед ним на скамье подсудимых, и издало странный, трескучий звук, от которого Зелга мороз продрал по коже.

– Его честь судья Бедерхем! – возвестил Думгар, не моргнув глазом.

* * *

Забегая вперед, скажем, что в преисподней еще долгое время обсуждали события того года. Не последнее место в бурных дебатах занимали впечатления демона Бедерхема, и пища для них появилась сразу по прибытии.

Не успел судья принять подобающую позу, чтобы благосклонно выслушать приветствия хозяев кассарийского замка, как в малый тронный зал ввалилось счастливое, безумное, энергичное существо, волокущее диковинное изваяние. Оно (изваяние) и приковало к себе все взгляды.

То была статуя ничем не примечательной личности, явно человеческого происхождения, выполненная, впрочем, с величайшим мастерством. Как принято писать в репортажах из мастерской скульптора – в каждой черточке ее дышала жизнь.

Человек держал в одной руке огромную полуведерную кружку, в другой – аккуратный плакатик с текстом, посвященным свежей бульбяксе, и притом таращился на зрителей с таким выражением, будто его ваяли в тот миг, когда он узрел собственную смерть. Либо почтенного судью Бедерхема, что почти одно и то же.

– О великий! – заорал пришелец, влекущий статую.

Силенок у него не хватало, и потому он волок ее с диким грохотом, какой обычно происходит при камнепаде в горах.

– О великий и ужасный! Прими эту скромную жертву от своего жалкого раба. Не побрезгуй!

Бедерхем отметил, что даритель выглядит забавно, но знакомо: волосы, заплетенные в косички и украшенные гладко отполированными костями; живописные лохмотья, ржавый серповидный нож для жертвоприношений… Чем-то бесконечно родным повеяло от него, и демон внезапно вспомнил молодость, чего не случалось с ним уже несколько тысяч лет.

– Жрец со ржавым серпом в нашем городе – это символично, – начал он, желая поощрить энтузиаста, но его непочтительно прервали.

Такого с ним тоже не случалось вот уже несколько тысяч лет.

Весь цвет Кассарии собрался в малом тронном зале душевно приветствовать Гончую Князя Тьмы, демона Бедерхема, который, с одной стороны, работал на полставки судьей в Кассарии, а с другой – являлся дальним родственником ныне здравствующего герцога. Ибо демонесса Фаберграсс приходилась ему троюродной сестрой, а Моубрай Яростная – и вовсе тетей.

Все улыбались, кланялись, дамы делали реверансы. Словом, у постороннего наблюдателя могло сложиться стойкое впечатление дежа-вю – нечто подобное он наблюдал часа полтора назад, при встрече дяди Гигапонта. С той лишь разницей, что судья Бедерхем был доступен для обозрения и произвел оглушительное впечатление на тех, кто его прежде не видел.

В этот пасторальный пейзаж и вписался разъяренный кобольд Фафетус с младшим официантом Муфларием на поводке.

– А ну, отдавай придурка! – завопил он, наскакивая на Мардамона.

Жрец был головы на полторы выше кобольда, но бармена это нисколько не смущало.

– Придурка верни – его дома дети ждут. Тебе мама не говорила, что красть нехорошо? Нет? Я расскажу.

– Сие есть жертва кровожадному демону, – попытался вразумить его жрец. – Аз есмь исполнитель воли высших сил…

– Исполнитель! Воришка ты мелкий, а не исполнитель! Отдай статуй, кому говорят!

– Я уже принес его в жертву.

– Щас я тебя в жертву принесу. Причем по частям, – загадочно пообещал кобольд. – Щас я тряхну стариной и припомню, кем работал до того, как Нунамикус открыл свое заведение.

– Не советую, – заметил Дотт, паря за спиной у Мардамона. – Он ведь не всегда стоял за стойкой. Лет пятьсот тому назад в Лягубле его считали лучшим дознавателем в беседах, «особо располагающих к откровенности». Его вашим ржавым ножиком даже не насмешишь.

– Лучше бы оказал квалифицированную помощь, – обиделся жрец. – Один я радею за репутацию господина герцога. Что о нас подумает жестокий и кровожадный демон, находящийся при исполнении, если немедленно не получит достойную мзду? Да он тут все разнесет вдребезги – и лично я его оправдываю.

Бедерхем тревожно зашевелил острыми ушами.

– Собственно, я даже намерения не имел…

– Но втайне он жаждет жертв! – вскричал Мардамон, пихая демону окаменевшего торговца.

– Обойдется, – пыхтел Фафетус, таща «статую» к себе.

– Двести лет работы перевозчиком на Ядоносных озерах! – прогремел Адский Судья, указывая алым сверкающим когтем на беспокойного жреца.

В фехтовании это называется – симультанте [1].

– Богам это неугодно, – изложил жрец стандартную версию.

За его спиной выросла внушительная фигура в сверкающих доспехах производства «Крутишен гайкен Борзиг». Заученным движением Такангор взял Мардамона за шиворот, поднял в воздух и слегка встряхнул, дабы привести в чувство.

– Продолжайте, – приветливо кивнул он Бедерхему и потопал к дверям, звонко цокая серебряными подковами.

– Да, да, продолжайте, – торопливо закивал головой Зелг, изо всех сил стараясь быть радушным хозяином. – Мне тоже очень понравилось, особенно это вот «Буммм! Бумм!» и «Пшш-шш-ш». И ваше леденящее душу «Тр-рр-рр». Впечатляет.

Высокородные демоны часто оказываются не готовыми к житейским реалиям. Им, живущим в тепличных условиях Преисподней, почему-то кажется, что все в мире неизменно и обязано происходить с учетом их пожеланий и интересов.

Бургеже не то забыли, не то не успели об этом сказать.

Когда Фафетус в обнимку с неудавшейся жертвой и Такангор с брыкающимся жрецом удалились, Бедерхем встряхнулся, раскрыл крылья и снова попытался принять пышную позу, предписанную этикетом. В этот момент кто-то деловито подергал его за кончик крыла.

Демон перевел огненный взгляд вниз, к самому полу, и остолбенел. Там стояло, задрав голову, диковинное создание – гремучая смесь эльфа и филина – и приветственно размахивало медным тазиком, будто шляпой.

– Привет! Привет! Привет! – скрипнуло оно. – Не ждали? Ошеломлены?! Не знаете, что сказать? Я понимаю. Не каждый день лауреат Пухлицерской премии берет у вас интервью.

Еще никому не удалось выиграть интервью.

Гарсон Кейнин

– Агрррх, – сказал Бедерхем, теряя дар членораздельной речи.

От этого рыка, как от ураганного порыва ветра, заплясало пламя свечей.

– Не надо скромничать. И не стоит волноваться, – успокоил Бургежа. – Конечно, что ваша Преисподняя? Дикий, отсталый край. Небось и прессы нет. Я уже не говорю о свободе говорить и писать. А тут у нас культура, просвещение, гласность просто небывалая. Вы не пучьтесь, лучше как-то перенимайте опыт, не стесняйтесь обращаться за помощью – и будете жить не хуже.

Демон многое хотел сказать эльфофилину. Молчал он только потому, что не мог выбрать лучшее.

– Так, – снова перехватил инициативу Бургежа, – быстренько отвечаем на пару вопросиков, и я побежал писать статью. У меня завтрашний выпуск горит.

– Гхрррм, – откликнулся Бедерхем.

Нельзя сказать, что он превратился в соляной столб, потому что кончик хвоста его нервно подергивался. Но он, как никто из демонов, был близок к этому состоянию.

– Батенька, если вы будете так зажаты и скованны, у нас не получится доверительной беседы. И что я тогда о вас напишу? Дежурные фразы, которыми и без того пестрят все газеты? Взбодритесь. Видите, я прост и доступен – никаких церемоний. Соответствуйте.

Демон запрокинул голову, и из его глотки вырвался рев, который был слышен и в Пальпах.

– Да что ж вы такой нервный? – всплеснул ручками специальный корреспондент. – Генсен и тот чувствовал себя свободнее – это с его-то угрызениями совести. Подумайте о нем, и вам сразу полегчает. Значит, первый вопрос: вы такой стеснительный, я бы даже сказал – робкий. Как вам удалось заработать репутацию самого грозного судьи Ниакроха?

– Я – робкий?!! – вскричал Бедерхем.

– Напишем – тяжким трудом. Читатели любят знать, что кто-то где-то тяжело трудится. Это вдохновляет, нацеливает на успех и, соответственно, увеличивает тираж. Даже не спрашиваю, согласны ли вы. Если вы мыслящее существо, то, разумеется, – да.

Второй вопрос: как вам удается совмещать должность Адского Судьи, Гончей Князя Тьмы и личную жизнь? Как ваша семья относится к вашей работе?

Бедерхем вытянул когтистую руку, чтобы схватить журналиста, но тот изящно уклонился и произнес:

– Напишем, с пониманием. Конечно, не без конфликтов, в какой же семье не случается ссор и споров? Но вы их преодолеваете вместе, дружно, сплоченно. Просвещенный читатель, на которого ориентирован журнал «Сижу в дупле», любит, когда у наших героев крепкая семья. Вам, вероятно, трудно это понять. У вас, как мне сообщали из достоверных источников, все больше междоусобицы, кровавые распри и братоубийства. Я намекну об этом во вступлении, и мы сразу будем иметь интригу: дескать, вы мне этого не рассказываете – защищаете честь мундира, а я и так знаю. Поверьте моему опыту, дружище, – подписчик любит читать между строк.

Бедерхем заскрипел.

– Вижу, у вас силы буквально на исходе. Это же надо – так волноваться. А на вид такая серьезная, внушительная фигура. Как обманчива порою внешность. Ладно, не буду вас терзать, последний вопрос. Такой, с юморком. Не хотите ли когда-нибудь начать праведную жизнь на поверхности земли? Уйти из демонов, податься в журналисты – это я шучу.

И поскольку судья только клацал зубами, сам же и ответил:

– Понимаю, понимаю. Климат не подходит. Ну, спасибо за сотрудничество. Думаю, из нашей содержательной беседы получится статья на три или четыре полосы. Вы сейчас осматривайтесь, располагайтесь. Милорд да Кассар покажет вам замок. А два экземпляра журнала с автографом и теплой дарственной надписью я вам обязательно пришлю, даже не сомневайтесь.

И бравый корреспондент, сунув под мышку кипу исписанных листочков, бодро двинулся к выходу.

– У нас не всегда так, – торопливо сказал Зелг и, с невероятным усилием припомнив хорошую фразу, добавил: – Ваша честь, милости просим. Мы вас уже заждались.

– Я прибыл минута в минуту, – сухо заметил Бедерхем. – Вот уже две с половиной тысячи лет, исключая последние двадцать семь лет разброда и смуты в Кассарии, я прибываю именно в это время – к началу Бесстрашного Суда.

– Кошмар, – кивнул Зелг. – В смысле, какая точность.

– Как вы это выносите? – спросил судья, когда к нему приблизились его давние знакомые – кассарийский голем и князь Мадарьяга. – Главное – зачем?

– Издержки пацифизма, ваша честь, – невозмутимо отвечал домоправитель.

* * *

Описывать все перипетии длинных судебных заседаний не имеет смысла. Достаточно сказать, что придворный летописец герцога Кассарийского подробно и обстоятельно задокументировал каждое рассмотренное дело и за неделю исписал убористым почерком три амбарные книги. Вместе с ним усердно трудились четыре футачика-скорописца, шестеро гномов – распорядителей чернил и перьев, два архивариуса, семнадцать переводчиков, один специалист по душевным болезням, три приглашенных юриста – доки по части редких и давно забытых законов и многие другие.

Бесстрашный Суд в этом году случился на редкость открытым: в Кассарию впервые пустили журналистов и художников, призванных освещать столь редкое и неординарное мероприятие.

Судья Бедерхем был не в восторге от этой идеи. Его протесты горячо поддерживал возмущенный Бургежа, рассчитывавший стать единственным представителем прессы на бесконечных процессах и, таким образом, располагать кучей эксклюзивного материала. Но Зелг оказался непреклонен, и шестеро виднейших репортеров Ниакроха получили разрешение на статьи и интервью.

Художники немедленно разложили свои маленькие столики, вооружились кистями, красками, углем и мелками и принялись лихорадочно рисовать присутствующих – благо колоритных лиц здесь хватало.

Особой популярностью пользовались, конечно, сам демон Бедерхем, Зелг, Такангор, Кехертус и грандиозный Думгар, рисовать которого было не только интересно, но и легко, ибо его каменная физиономия почти никогда не меняла выражения.

Карлюза позировать стеснялся, чего нельзя сказать о его осле, каковой, очевидно, возжаждал славы после памятного участия в сражении. Скалящая зубы ослиная морда постоянно всовывалась в ряды живописцев и призывно подмигивала.

Мадарьягу рисовать почему-то побаивались, хотя и без него Кассарию заполонили существа отнюдь не безобидные.

Когда вышли первые статьи в утренних газетах, в мире моды случилась форменная революция. Все знатные клиенты непременно желали иметь такой же красно-черный плащ в виде драконьих крыльев, как у герцога да Кассара. И несчастные портные никак не могли втолковать им, что для этого необходимо обзавестись такими же связями, не говоря уже о происхождении.

Орки и тролли, василиски и исполины, циклопы и оборотни, вампиры и горгоны – вереницы различных тварей тянулись в замок некромантов в поисках справедливого суда.

Для молодого мага эта неделя слилась в один бесконечный день. Он не помнил, где и когда ел – и ел ли вообще; где и когда спал – и удалось ли ему это хоть раз.

Он сидел посреди замкового двора, наряженный в умопомрачительный костюм, по поводу которого Бедерхем высказался крайне одобрительно и даже изрек пророчество о перевороте в мире подземной моды. По правую руку от герцога поставили огненно-красный трон для Адского Судьи; по левую – черный, украшенный костяными воротниками василисков и драконьими клыками, – для Такангора Топотана. Кехертус занимал помост, который лично выстлал паутиной.

За спиной у судейской коллегии построили скамьи для наблюдателей, и они не пропустили ни одного заседания. Граф да Унара заявил, что это «крайне полезный опыт для короля Юлейна и всех его министров».

На верхушке трона кассарийского некроманта дымила трубкой фея Гризольда.

Ее взволнованный рассказ о несчастной похищенной душе не оставил Зелга равнодушным. Он расспрашивал о лорде Таванеле и Думгара, и Дотта, и Узандафа, но все они в один голос твердили, что, верно, произошло какое-то недоразумение.

В библиотеках ты не найдешь ответов, а только отсылки.

NN

Лорд Таванель, говорили они, ссылаясь на различные исторические источники (каковые библиотечные эльфы тут же услужливо выкладывали перед ним, отмечая закладками искомые фрагменты), являлся членом ордена кельмотов. Того самого, некогда знаменитого, а ныне не существующего ордена, рыцари которого посвятили свою жизнь и смерть борьбе с королем Бэхитехвальда.

Один за другим уходили они в запредельный мир через врата Генсена, и никто не вернулся. Они не просто погибли в Бэхитехвальде – они канули в неизвестность. Напрасно Узандаф пытался в свое время вызвать чью-нибудь душу, призвать хоть кого-нибудь из погибших кельмотов. Напрасно искал он хотя бы безмолвную тень.

Оказалось, что могущественный некромант не властен над теми, кто пересек черту, разделяющую Ниакрох и пространство Бэхитехвальда. Оттуда не возвращался никто – ни живым, ни мертвым.

«В год десять тысяч семьсот тридцать третий от Сотворения Ниакроха старший магистр ордена кельмотов лорд Уэрт Орельен да Таванель, кавалер Золотого меча, официально сложил свои полномочия перед великим магистром Барбазоном д'Удетто и передал ему свое завещание. Согласно оному все движимое и недвижимое имущество лорда Таванеля в случае его смерти либо по истечении пятидесяти лет переходит в полное и безраздельное владение ордена с единственным условием – постоянно вносить его имя в списки, дабы не было оно забыто.

Поскольку лорд Таванель является единственным представителем своего славного многими героями и мыслителями рода и иных наследников его фамилии не существует, орден обязался хранить священную память о господах Таванель, понеже сам будет существовать.

После того Уэрт Орельен да Таванель самолично обошел всех членов ордена, включая простых рыцарей и послушников, и пригласил их на прощальный пир. Сей пир был дан в главном зале, на первом этаже башни Генсена и длился ровно до полуночи.

После двенадцатого удара часов лорд удалился в молельню вместе с великим магистром и двумя ближайшими друзьями, которым вскоре предстояло повторить его подвиг. Вознеся хвалу Тотису и попросив его укрепить храброго рыцаря в решимости совершить великое деяние на благо людей, кельмоты простились со своим товарищем.

Затем лорд Таванель надел боевые доспехи и вооружился мечом.

Все члены ордена собрались у Врат, провожая очередного кельмота в неведомое.

Через два часа после полуночи Уэрт Орельен да Таванель пересек Черту».

– Вот, собственно, и все, – заключил Узандаф. – Разумеется, он тоже не вернулся. Полвека спустя его замок и имущество пустили с молотка, а средства ушли в казну ордена. Его имя честно вносилось во все списки еще лет пятьсот, но при предшественнике графа да Унара орден запретили, многих рыцарей и магистров отправили в изгнание; кое-кто поплатился головой за свои убеждения, хотя официального процесса не было. Забыли всех. Таванель не стал исключением, тем более что память о нем хранить больше некому.

Теперь, когда ты о нем заговорил, мне кажется, я вспоминаю его. Голубоглазый, высокий, всегда улыбался. Он долгое время служил в рыцарской кавалерии, потом стал капитаном в элитном полку меченосцев.

– Очень похож, – закивала Гризольда, услышав описание. – С поправкой на бесплотность. За прошедшие века он и сам мог позабыть свой облик.

– Нередкое явление, – подтвердил Дотт. – Многие призраки лишены лица, ибо ни восстановить подлинное, бывшее при жизни, ни вообразить новое не в состоянии. Почему-то очень часто это происходит с хорошенькими женщинами, которые не отходили от зеркал. Кажется, уж кто-кто, а они должны наизусть знать каждую свою черточку. Нет. Терзаются, мучаются, лепят внешность с чужих портретов, а толку – чуть. Гладкая поверхность, как шар. И туда же, на танцы, – заворчал он уже о своем. – Кавалеров подманивают. А зачем мне дама без лица? Чем она мне интересна? Разве что безупречной фигурой, но это редкость.

– Ты отвлекаешься, – заметил Узандаф.

– Головной полк, – со странной гордостью произнес Мадарьяга. – Тоже, по-своему, смертники.

– Мой папенька в молодости служил в головном полку. Еще до того, как стал странствующим рыцарем и познакомился с маменькой, – вставил Такангор.

– Я вызывал всех рыцарей, отправившихся в Бэхитехвальд, поименно, по спискам, – продолжил Узандаф. – Поверь мне, никакой души Таванеля в природе нет и быть не может. Я имею в виду природу Ниакроха.

– Слыхал я о всяких самозванцах, – хмыкнул вампир, – но о душе-самозванке слышу впервые. Это что-то новенькое.

Все это случилось накануне, а теперь Зелг, затаив дыхание, ждал, когда перед ним появится лорд Таванель. Кто он? Каким будет? В чем заключается его дело? И очень боялся не узнать его, не заметить, что-то упустить и совершить страшную ошибку, которая может дорого обойтись душе, рассчитывающей на помощь.

Фея Гризольда волновалась не меньше и то и дело просыпала табак на шикарные черно-красные драконьи крылья, которые служили некроманту плащом.

* * *

Ни один поэт не интерпретирует природу так свободно, как правовед интерпретирует право.

Жан Жироду

У судьи Бедерхема и впрямь было чему поучиться. Он с блеском решал самые сложные и запутанные дела. Дотошные и придирчивые люди, вероятно, назвали бы его метод радикальным, но никто не мог отрицать, что он действует.

Возьмем, к примеру, тех же вавилобстеров. Дело: «Грыза против Плупезов».

Когда на место истца встал пожилой гоблин в дорогом кафтане, сшитом по последнему слову аздакской моды, Бедерхем немного побуравил его взглядом, а затем рявкнул:

– Ты проходил у меня по какому-нибудь делу? Твое лицо мне знакомо.

– Не я, ваша честь, – пролепетал несчастный, теряясь под огненным взором демона. – Мой папочка, Грыза-старший.

– Да-да-да, – довольно закивал Бедерхем. – Дело о краже вавилобстеров. Ответчик не явился в суд. Семья до сих пор утверждает, что он охотится на борзых козлят. Чего же ты хочешь?

– Справедливости! – возопил гоблин. – Папочка умер восемнадцать лет назад и теперь является всем и каждому в семье. Требует отмщения.

– Я его понимаю, – милостиво заметил судья. – Месть – сладкое чувство.

– Сам я ненавижу вавилобстеров. У меня при одном только их виде чесотка начинается. Но папочка упрямый. Он и при жизни был зануда, только вечно занят. Что спасало семью и ближайших друзей. А теперь у него куча свободного времени. Он нас со свету сживет этими вавилобстерами. Помогите, ваша честь. Пусть Плупезы хоть как-нибудь ответят за бесчинства Хупелги.

Зелг хотел было сказать, что раз кража не доказана, то семья ответчика не должна страдать, иначе какое же это правосудие? Он собрался предложить перенести разбирательство на следующий год, вплоть до получения точной информации, но ему сделалось неудобно: бедный старичок уже умер, не дождавшись рассмотрения дела, а его детей еще жальче.

Вот тут он и узнал, что такое класс!

– Герцог слышал тебя, – сказал судья гоблину. – Он повелевает! Названный Хупелга ловит борзых козлят? – Демон едва заметно ухмыльнулся. – Пусть это и будет его пожизненным наказанием.

– Благодарю, ваше высочество. Благодарю, ваша честь. – Гоблин кланялся как заведенный. – А что если он все-таки поймает козленка? Папочка опять расстроится, о чем я даже думать боюсь.

– Сие невозможно, – громыхнул демон. – Но если чудо свершится, суд обязует Хупелгу продать борзого козленка в аздакский королевский зверинец – они там давно мечтают получить хотя бы одного, – а вырученные средства отдать семье умершего истца за их долготерпение. И как компенсацию за дорожные расходы.

Король Юлейн не выдержал и зааплодировал.

– Я уже мечтаю о таком судье, – зашептал он Гизонге. – Нельзя ли как-нибудь договориться с Бедерхемом, чтобы наших судей отправлять к нему, в Преисподнюю, для расширения кругозора и повышения мастерства?

Маркиз подумал, что только его повелитель способен родить такую запредельную идею.

А демон, между тем, рассматривал следующее дело: Гука Ухолист против Кресселя Водохлеба; Крессель Водохлеб против Гуки Ухолиста.

Судились двое огромных, замшелых троллей, которых даже от их родичей отличала благородная скудость мысли.

Тяжба возникла давно, из-за некоего имущества, которое им не то не удалось поделить, не то кто-то из них его безнадежно испортил. Причем один полагал, что речь идет о котле эля, а второй – о сундуке с драгоценностями: каменной погремушкой, старым циклопьим башмаком и большим деревянным шаром неизвестного назначения.

Впрочем, память подводила Кресселя и Гуго с той же безотказностью, с какой изменяла им логика.

Оба красавца были не в состоянии связно изложить свои претензии; издавали умилительные звуки, на которые немедленно явились потрясенные Бумсик с Хрюмсиком; порывались затеять драку друг с другом и гномом-секретарем и неприлично таращились на Зелга с Бедерхемом.

– Может, стукнуть, чтобы заработало? – осведомился Такангор, когда тролли окончательно завязли в середине убогого рассказа.

– Зачем же? – спросил Бедерхем. – Все и так предельно ясно. Герцог слышал вас, – зарокотал он. – Герцог повелевает: казнить обоих в назидание остальным истцам и ответчикам, дабы тяжбу свою знали досконально.

Тролли грустно вращали глазами.

– Ваша честь! – ужаснулся милосердный Зелг.

Бедерхем только дернул крылом. Его хвост выбивал мерную дробь на каменных плитах.

К троллям тут же подскочил один из юристов: длинный, кряжистый дендроид с толстой папкой в одной из рук-ветвей. Он что-то быстро растолковал бедолагам, и те радостно закивали головами, отчего их уши зателепались, как простыня на ветру.

– Ваша честь, – заскрипел юрист. – Истец и ответчик снимают взаимные претензии и более таковыми не являются. Они внезапно и с большой радостью пришли к взаимному согласию.

– Казнь отменяется, – объявил Кехертус.

– А жаль, – меланхолически заметил Бедерхем.

Он до того усердный судья, что, будь его воля, выносил бы обвинительные приговоры обеим сторонам.

Кардинал Джулио Мазарини

Неведомо откуда выскочивший Мардамон быстро предложил:

– Можно принести их в жертву. Во-первых, в назидание. Во-вторых, для всеобщей радости и ликования. В-третьих, это угодно богам. А в-четвертых, я таки потеряю квалификацию без постоянной практики.

И так же моментально растворился в пространстве.

А перед судьями уже стояла следующая, весьма странная пара: маленький, синий с бурыми пятнами от волнения троглодит в вязаной шапочке с длинными ушками и высокий, мощный красавец в дорогих одеждах и с пустыми глазами, похожими на две прозрачные льдинки.

Гном-секретарь пробежал глазами свиток и объявил:

– Душа лорда Таванеля против лорда Таванеля! Сторону души представляет… – тут гном неприлично долго вглядывался в список и сравнивал написанное и увиденное, – князь ди Гампакорта!

Гризольда уронила пепел на хвост судье Бедерхему.

Зелг подпрыгнул, будто его укусили за ногу.

– Кто же из них лорд? – изумился Узандаф.

Красавец сделал шаг вперед и поклонился.

– Век мне крови не испить, если это князь ди Гампакорта. – И Мадарьяга указал на съежившегося от ужаса троглодита.

– А я его откуда-то знаю, – раздался голос графа да Унара.

Зелг порывисто обернулся.

Начальник Тайной Службы Тиронги не сводил глаз с лорда Таванеля.

ГЛАВА 5

Послушав в суде двух свидетелей дорожного происшествия, уже не так веришь историкам.

Э. Маккензи

Получив срочную депешу из Кассарии от начальника Тайной Службы королевства, старший библиотекарь Папата долго и озадаченно хмыкал.

Сезона не прошло, как его вывозили в мрачные ночные поля, в расположение войск, чуть ли не в самое пекло идущей войны, чтобы проконсультироваться по поводу мифической персоны Генсена Проклятого. Что и говорить, личность своеобразная и любопытная, а Папата считается одним из признанных специалистов по этому вопросу, но не в третьем же часу ночи! Не в разгар сражения и не в кандалах!

Конечно, славный библиотекарь слегка преувеличивал. Сражения он не застал, а под кандалами имел в виду усиленную охрану из конных гвардейцев, которые не столько его караулили, сколько обеспечивали безопасность ценному сотруднику королевской библиотеки. Впрочем, господин Палата не любил представителей тайных и секретных служб и всякий разумный поступок тоже вменял им в вину.

Один вид представителя власти его угнетал. Даже милейший человек, господин Фафут пал жертвой своей должности. В противном случае Палата, возможно, подружился бы с ним; во всяком случае, приятельские отношения были бы обеспечены. Но мундир главного бурмасингера с этими золотыми нашивками и сверкающими пуговицами мешал как следует рассмотреть добрую и светлую душу. К тому же Фафут в свое время женился и вместе с женой заполучил тещу, с которой смирился окончательно и бесповоротно, а Папата этого в человеке не понимал.

То же произошло и во время встречи с самим графом да Унара. Господин старший библиотекарь не смел отрицать, что начальник Тайной Службы Тиронги – личность во всех отношениях выдающаяся. Мало кто из ученых мужей умел так внимательно слушать и задавать такие точные, интересные и умные вопросы. Его бы увлечь на конференцию – какой мог бы случиться диспут!

Граф обладал недюжинными знаниями в самых разных областях и при этом никогда не стеснялся признаться в неведении. Он впитывал информацию, как губка. И кабы не его работа господин Папата почитал бы за честь время от времени беседовать с ним на любую тему. Хоть о том же Галеасе Генсене.

Если верить газетам, интерес графа да Унара к персоне Нерожденного короля Бэхитехвальда был отнюдь не академическим.

Старший библиотекарь собрал солидную подшивку статей, которые в унисон заявляли, что в окрестностях Кассарии случилась великая битва с Бэхитехвальдом и впервые в истории Ниакроха Генсен потерпел поражение в поединке. Пал от руки известного победителя Кровавой паялпы Такангора Топотана.

Обыватель мог уверовать в подобную белиберду. Он и поверил. Для того, собственно, и существуют газеты, и кто-то вкладывает в них солидные средства Но образованный и хорошо осведомленный человек, вроде господина Папаты, считает ниже своего достоинства всерьез обсуждать вероятность победы смертного, не владеющего тайными знаниями, над легендарным королем-чародеем.

Заметьте, из вежливости он даже не поднимает вопроса о правдоподобности «эксклюзивных репортажей прямо с места событий». Ибо одно дело – изучать исторические документы, продолжать дело любимого деда – магистра ордена кельмотов, от которого остались теплые детские воспоминания, деревянный кентавр-качалка и тощая тетрадка неоконченных мемуаров, и даже выдвигать разные смелые гипотезы; и совсем другое – уверовать в то, что Генсен во плоти и крови явился в наш мир, дабы завоевать Кассарию, а вместо этого дал интервью журналу «Сижу в дупле», оценил разрушительную силу Лука Яростной Тещи и, получив по первое число от любителя бульбяксы и мынамыхряка в яблоках, канул в небытие.

Сомнительно? Более чем.

Кроме того, научный мир никак не отреагировал на сенсационные заявления газетчиков, а это что-нибудь да значит. Проявись Бэхитехвальд в окрестностях Тиронги, никто бы не остановил ученых, рвущихся лично наблюдать, подробно описывать, исследовать и классифицировать уникальный процесс, дабы впоследствии поведать миру о своих научных изысканиях.

Нет такого кризиса, на который научный мир не ответил бы семинаром.

NN

Свидетельства очевидцев также не слишком убеждали. Невежественные люди, привыкшие рубить, колоть, стрелять и иными способами лишать жизни себе подобных. Ведома ли им тайна бытия?

А то, что рухнула, подняв в воздух тучи песка и пыли, башня Генсена…

Королевская библиотека тоже скоро рухнет, если не выделят дополнительные ассигнования на ремонт. И посмотрим, что поднимет больший грохот.

Итак, мудрый читатель уже понял, что господин Папата, изучающий при свете масляной лампы письмо от графа да Унара, был не на шутку рассержен.

Запрос из Кассарии в вежливой, но категорической форме предлагал ему напрячь все умственные способности и в рекордно короткий срок выдать справку по ордену кельмотов, особо остановившись на личности лорда Уэрта Орельена да Таванеля. При этом графа да Унара нисколько не смущал тот факт, что просуществовавший более двух тысяч лет орден кельмотов был разгромлен и уничтожен в считаные дни. Причем все документы исчезли. И какая судьба их постигла, не мог сказать никто из историков и ответственных лиц.

Что же до лорда Таванеля, то Палата знал о нем по чистой случайности, от своего отца. Совсем немного. Но то была старая семейная тайна, и он не слишком представлял себе, зачем бы ее вдруг обнародовать столько лет спустя.

И вообще, на что им сдался пересекший Черту магистр давно упраздненного ордена?

Не менее интересный и исторически значимый лже-Жиньгосуф Восьмой, вычеркнутый практически из всех официальных исторических документов Тифантии, почему-то не вызывает такого ажиотажа.

Воистину неисповедимы прихоти вельмож и женские капризы. И еще неизвестно, что хуже.

Тогда, в шатре графа да Унара, во время безумного ночного бдения, господина Палату сильно просквозило, и его еще долгое время терзал жестокий радикулит. Этого он отдельно не мог простить великолепному вельможе.

Правда, на сей раз граф немного реабилитировал себя, расщедрившись на специальное, пускай и временное удостоверение, дающее простому библиотекарю невероятные полномочия. В его распоряжение поступали несколько сотрудников, крупная сумма денег, личный экипаж и секретарь, призванный решать текущие проблемы господина Палаты в срочном порядке. Словом, Тайная Служба королевства мобилизовала свои ресурсы, чтобы ведущий специалист мог быстро и качественно составить интересующую правительство бумагу.

В сопроводительном письме граф тонко намекнул на то, что не забыл о предыдущей услуге. И в случае если историческая справка окажется действительно полезной и не обманет ожидания самых высокопоставленных особ, то господин Папата может твердо рассчитывать на повышение по службе и определенные льготы.

Библиотекаря так и подмывало гордо отказаться от щедрых посулов, но аппетитные блюда, доставляемые в кабинет прямиком с личной кухни графа да Унара, удобный экипаж с мягкими шелковыми подушечками и расторопный секретарь наложили печать молчания на его уста Он по-прежнему не любил Тайную Службу. Но теперь – безмолвно и глубоко в душе.

Он удобно умостился за столом, поплевал на перо – водилась за ним такая привычка – и принялся выводить идеальные округлые буквочки на заглавном листе. В таком положении и застал его рассвет.

И только через три дня, в четвертой и последней главе, он изложил основную тему доклада.

«Насколько мне стало известно в результате проведенных изысканий и изучения официальных документов (тех немногих, что остались в архивах Королевской Частной библиотеки), в Тиронге, в разное время, существовали два лорда Уэрта Орельена да Таванеля.

Первый – наследник древнего рода да Таванелей, владелец обширного поместья на севере Тиронги, в провинции Лялятпополис. Его отец, Риба да Таванель, выходец из Тифантии, являлся родственником славного короля Ройгенона. Мать, значившаяся в метриках под именем Сипуссы да Таванель, умерла при родах. Любопытно, однако, что ни один источник не называет ее девичьей фамилии. Согласно непроверенным слухам, ходившим в то время при королевском дворе, Сипусса происходила из кассарийских оборотней. Официальных подтверждений этому факту не имеется.

Глубоко скорбевший о потере любимой супруги, Риба да Таванель отдал сына в известное и популярное в то время учебное заведение – Детский гвардейский приют. Оттуда Уэрт Орельен был выпущен с великолепными характеристиками и отличными оценками по всем предметам (по воспоминаниям сослуживцев). Молодой человек поступил в кавалерию, затем перешел в элитный полк. Отличился во многих сражениях. Был награжден Золотым мечом за беспримерную храбрость при Пыхштехвальде. В 10725 году от Сотворения Ниакроха в возрасте тридцати лет вышел в отставку и поселился в своем поместье. Однако уже в следующем году (согласно мемуарам Кибы Безносого, изд-во «Дым отечества», 10800 год от СН.) вновь появился в столице, уже в качестве рыцаря ордена кельмотов. Приблизительно через три года был посвящен в сан магистра, спустя год – старшего магистра.

Согласно многочисленным устным воспоминаниям, лорд Уэрт Таванель являлся правой рукой Великого магистра и пользовался его крайним благорасположением.

В 10733 году от С. Н. великий магистр Барбазон д'Удетто принял и удовлетворил прошение Таванеля о странствии в королевство Бэхитехвальд. В том же году, сложив с себя полномочия и завещав имущество ордену, интересующая нас особа воспользовалась вратами в башне Генсена (тогда еще существующей) и пересекла Черту, о чем имеется запись в семейном архиве герцогов да Кассаров (период правления Узандафа Ламальвы да Кассара).

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Обоюдный удар.

Вернуться