Джеймс Уайт
Чрезвычайные происшествия

Посвящается единомышленникам Килгора Траута[1], относящимся к невероятному с презрением, коего оно заслуживает.

ПРОИСШЕСТВИЕ

Комплекс в Ретлине был самым крупным аэровокзалом на Нидии и единственным космопортом на этой планете. На взгляд известного своим цинизмом Мак Эвана, Ретлинский комплекс являлся также и самым посещаемым на Нидии зоопарком. Главный зал был битком набит лохматыми пассажирами местных авиалиний и такими же лохматыми сотрудниками аэровокзала, но главная толпа располагалась за прозрачными стенами зала межпланетных сообщений. Там нидиане всех возрастов, забыв о каких бы то ни было приличиях, безобразно толкались, стараясь поглазеть на пассажиров с других планет, ожидавших своих рейсов.

Однако толпа поспешно расступалась, пропуская офицеров Корпуса Мониторов, сопровождавших Мак Эвана и его спутника. Ни один из местных жителей не рискнул бы оскорбить инопланетянина даже случайным прикосновением. Из зала ожидания Мак Эвана и его спутника препроводили в небольшой офис. Прозрачный пластик его стен сразу же потемнел, стоило им переступить порог.

В офисе препровожденных ожидал полковник, главный представитель Корпуса Мониторов на Нидии. Невзирая на столь высокое звание и положение, полковник сел только после того, как уселись Мак Эван и его спутник. Он не мог повести себя иначе, как не мог повести себя иначе любой, к кому пожаловали бы легендарный землянин Мак Эван и не менее легендарный орлигианин Гролья-Ки. Перед тем как сесть, полковник с вежливым неодобрением окинул взглядом форму своих гостей – изодранные и перепачканные мундиры времен древней, почти забытой войны, затем взглянул на солидограф, занимавший часть его письменного стола.

Он негромко проговорил:

– Планетарная ассамблея приняла решение о том, что ваше присутствие на Нидии является нежелательным. Вас просят немедленно покинуть планету. К моей организации, исполняющей, можно так сказать, обязанности нейтральной межпланетной полиции, обратились с просьбой привести это решение в исполнение. Я бы предпочел, чтобы вы отбыли без необходимости использовать силу. Прошу меня простить. Мне это тоже неприятно, однако я вынужден согласиться с нидианами. Ваша миротворческая деятельность в последнее время стала слишком сильно напоминать военные действия.

При этих словах полковника Гролья-Ки выпятил грудь и его жесткая шерсть довольно громко зашуршала под старым боевым мундиром. Однако орлигианин промолчал. Мак Эван устало проговорил:

– Мы просто пытались внушить им, что…

– Я знаю, что вы пытались сделать, – прервал его полковник, – но согласитесь, что почти полный разгром телестудии во время репетиции спектакля на метод внушения смахивает весьма приблизительно. Кроме того, вам не хуже меня известно, что ваши сторонники гораздо сильнее были заинтересованы в организации мятежа, чем в пропаганде ваших идей. И вы просто-напросто создали прецедент, оправдывающий…

– В пьесе, о которой идет речь, – вмешался Мак-Эван, – прославлялась война.

Полковник косо взглянул на солидограф и снова перевел взгляд на Мак Эвана и Гролья-Ки. Он проговорил чуть мягче:

– Поверьте, мне очень жаль, но вам придется улететь. Безусловно, я не вправе принуждать вас, но в идеале вам было бы лучше вернуться на родные планеты, расслабиться и прожить остаток жизни в покое. Наверняка полученные вами в свое время ранения оставили шрамы и на вашей психике. Не исключено, что вам пригодилась бы помощь психиатров. Короче говоря… у меня такое мнение, что вам очень не повредил бы мир, которого вы с такой страстью пытаетесь добиться для других.

Ответа не последовало. Полковник вздохнул и спросил:

– Куда вы намерены отправиться на сей раз?

– На Тралту, – ответил Мак Эван.

Полковник удивился:

– Но ведь это немыслимо жаркая, отличающаяся высокой силой притяжения и высокоразвитая в техническом отношении планета, населенная громадными шестиногими слонами. Тралтаны трудяги, они миролюбивы и неагрессивны. На Тралте нет войн уже тысячу лет. Там вы попусту потратите время и вряд ли получите от этого удовольствие. Однако это ваше личное дело.

– На Тралте, – заметил Мак Эван, – никогда не прекращалась коммерческая конкуренция. А от одной войны до другой – один шаг.

Полковник даже не стал пытаться скрыть раздражение.

– Вы беспокоитесь без всякой причины. Кроме того, как бы ни было, поддержание мира – это наша забота. Мы добиваемся этого спокойно, аккуратно, за счет надзора за потенциально опасными существами и ситуациями. Наш принцип заключается в том, чтобы как можно раньше отреагировать на развитие событий по минимуму, но не дать им выйти из-под контроля. Хвалиться нехорошо, но мы свое дело делаем неплохо. И я со всей ответственностью заявляю вам, что Тралта никакой опасности не представляет сейчас и не будет ее представлять в обозримом будущем. – Он улыбнулся. – Уж тогда скорее начнется новая война между Землей и Орлигией.

– Этого не случится, полковник, – заявил Гролья-Ки. Его родная речь, напоминавшая музыкальное рычание, прозвучала несколько угрожающим аккомпанементом к переводу, послышавшемуся из коробочки его транслятора. – Из бывших врагов, которые были готовы перебить друг друга, получаются самые крепкие товарищи. Однако должен существовать более легкий способ заводить друзей.

И прежде чем полковник сумел ответить, Мак Эван поспешно добавил:

– Я понимаю, в чем заключается деятельность Корпуса Мониторов, полковник, и я ее одобряю. Ее все одобряют. Корпус Мониторов уже почти всеми воспринимается как правоохранительный орган Федерации. Между тем вашему Корпусу никогда не стать истинно многовидовой службой. Ваши офицеры, в силу необходимости, почти все – земляне, и так наверняка все останется в дальнейшем. И когда столько власти сосредоточено в руках представителей одного вида…

– Мы осознаем опасность такого положения дел, – прервал его полковник и продолжал, придав голосу оправдательные интонации: – Наши психологи работают над этой проблемой, наши сотрудники обладают высокой квалификацией в отношении процедур контакта с неземлянами. Кроме того, мы обладаем полномочиями, позволяющими следить за тем, чтобы члены экипажей всех кораблей, осуществляющих подобные контакты, были соответствующим образом подготовлены. Все и каждый осведомлены о том, как опасно обронить или передать по системе связи необдуманное слово, как опасно совершить действие, которое могло бы быть воспринято как враждебное. Все понимают, каковы могут быть последствия. В наших стараниях избежать подобных ситуаций мы учитываем ошибки, допущенные в прошлом. Это вам известно.

«Полковник, – подумал Мак Эван, – прежде всего полицейский и, как хороший полицейский, не терпит никакой критики по адресу своего ведомства». Кроме того, его раздражение в отношении двух пожилых ветеранов войны уже приближалось к той критической точке, когда какие-либо разговоры могли быть прекращены. «Полегче, – урезонил сам себя Мак Эван. – Он тебе не враг».

А вслух он сказал:

– А я пытаюсь сказать вот о чем: учет ошибок прошлого – дело хорошее, но такой подход чреват сюрпризами. Подчеркнутая, гипертрофированная учтивость в отношениях с неземлянами носит искусственный, неискренний характер. Возникающее на фоне таких отношений напряжение грозит бедой даже тогда, когда речь идет о специально подготовленных и высокоинтеллектуальных существах, которым позволяется осуществлять межпланетные контакты. Такой тип контакта слишком узок, слишком ограничен. Представители видов, входящих в Федерацию, далеки от истинного знания и понимания друг друга, и этого ни за что не произойдет, пока контакты не станут более теплыми и естественными. При нынешнем же положении вещей немыслимо вообразить даже дружеского спора с представителем иного вида.

Мы просто обязаны узнать их по-настоящему, полковник, – торопливо продолжал Мак-Эван. – Узнать настолько близко, чтобы перестать непрерывно быть такими чертовски вежливыми. Если тралтан случайно заденет боком нидианина или землянина, мы должны знать это существо настолько хорошо, чтобы иметь возможность сказать ему, что ему бы следовало смотреть по сторонам, и при этом обозвать его так, как оно того заслуживает в данном случае. Если же точно так же провинимся мы, нам стоит ожидать такой же реакции по своему адресу. Обычные люди, а не только специально натасканные представители межпланетной элиты, должны узнать инопланетян настолько хорошо, чтобы получить возможность спорить и ссориться с ними – ссориться, конечно, без агрессии, без…

– Вот по этой самой причине, – холодно проговорил полковник и встал, – вы и покидаете Нидию. Потому, что вы нарушили мир.

Мак Эван понимал, что все безнадежно, но все же предпринял еще одну попытку:

– Полковник, нам следует попытаться найти какую-то общую почву для общения всех самых обычных жителей Федерации. Должно найтись что-то еще, помимо научных и культурных обменов и соглашений по межпланетной торговле. Это должно быть что-то совсем простое, обыденное, что-то такое, к чему мы испытываем общие чувства – какая-то идея или проект, которые бы нас по-настоящему объединили. Пока же, несмотря на образование Федерации, несмотря на активнейшую деятельность Корпуса Мониторов – а быть может, именно из-за нее, – ни о каком узнавании друг друга нет и речи. А если мы не достигнем этого узнавания, неизбежна новая война. Но это никого не волнует. Вы все забыли о том, как ужасна война.

Мак Эван умолк. Полковник медленно указал на стоящий на его столе солидограф.

– Напротив, – сказал он. – У нас есть постоянное напоминание о ней.

Больше полковник не сказал ни слова, но не сел, пока Мак Эван и Гролья-Ки не вышли из его кабинета.

Зал ожидания был под завязку заполнен державшимися особняком группами тралтанов, мельфиан, кельгиан и илленсиан. Мак Эван заметил также парочку крупных приземистых созданий, которые, судя по объему щупалец, были обитателями какой-то планеты с высоким притяжением. Он таких раньше не видел. Существа занимались тем, что обрызгивали друг дружку белесой краской. Мимо них на бешеной скорости проскочил похожий на плюшевого медвежонка нидианин в форме сотрудника космопорта. Испугали его явно не сами существа – просто-напросто он побоялся, что на него попадет краска.

То, что хлородышащие илленсиане держались особняком, было вполне понятно: прозрачные скафандры, в которые они были облачены, выглядели довольно хрупко и ненадежно. Насчет тех двоих, что обрызгивали друг друга краской, Мак Эван не знал ничего, а все остальные были теплокровными кислорододышащими существами с одинаковыми требованиями к атмосферному давлению и гравитации. Эти по крайней мере должны были хотя бы замечать друг друга, пусть и не выказывая неприличного любопытства. Мак Эван сердито отвернулся к табло с расписанием рейсов.

На орбите в данное время находился илленсианский звездолет – здоровенный неприглядного вида беспосадочный корабль. Несколько минут назад приземлился прибывший с него шаттл. Нидианское наземное транспортное средство, оборудованное системой обеспечения для хлородышащих существ, ожидало пассажиров. Пассажирский корабль, построенный на Тралте, был готов к посадке пассажиров. Этот звездолет принадлежал к новому классу и был оборудован удобными каютами для кислорододышащих существ, принадлежащих к шести различным видам. Однако уровни удобства все же были относительными, в чем Мак Эвану, Гролья-Ки и ряду других нетралтанов, находившихся в зале ожидания, вскоре предстояло убедиться самолично.

Кроме илленсианского шаттла и тралтанского пассажирского корабля, единственным видом транспорта были нидианские суда для атмосферных полетов, которые отбывали и приземлялись каждые несколько минут. Суда эти были невелики по размерам, но каждое из них вмещало до тысячи нидиан. А поскольку отличались суда только номерами, создавалось такое впечатление, что то и дело приземляется и взлетает один и тот же самолет.

Злясь из-за того, что смотреть больше положительно не на что, Мак Эван уставился на знакомое до боли голографическое панно, которое, как нарочно, висело в самом центре зала.

Гролья-Ки тоже смотрел на это панно и тихо постанывал.

Панно представляло собой картину, увековечивавшую память о древней войне между Землей и Орлигией, и было выполнено в натуральную величину. Бессчетные тысячи копий этой картины были размещены во всевозможных местах скопления народа, а миниатюрные ее варианты красовались на письменных столах всяких ответственных и власть предержащих особ по всей Федерации. Оригинал представлял собой скульптурную группу, которая простояла под защитным колпаком на центральной площади столицы Орлигии более двух столетий. И все это время неисчислимое множество местных жителей и посетителей столицы Орлигии тщились передать словами чувства, кои они испытывали, лицезрея этот прославленный монумент.

Их можно было понять, поскольку этот мемориал войны не являл собой какую-нибудь там поэму в мраморе, исполненную глубочайшей эстетики и изображавшую богоподобные создания в момент благородной гибели в изысканных позах. Изображала скульптура всего-навсего орлигианина и землянина внутри жалких останков отсека управления корабля какого-то, давно преданного забвению типа.

Орлигианин стоял, сильно согнувшись. Шерсть у него на груди и физиономии была окровавлена. В нескольких ярдах от него на полу валялся умирающий землянин. Форма у него на груди была изодрана в клочья, были видны ужасные раны. Органы брюшной полости, которые у здоровых землян скрыты под слоями кожи и мышц, у этого землянина были выставлены на всеобщее обозрение. И все же этот человек, которому жить по идее уже не следовало, не говоря уже о том, чтобы производить какие-то телодвижения, тянулся к орлигианину.

Кто они были такие? Двое противников посреди обломков боевого корабля, готовые вступить в смертельную рукопашную схватку?

Десятки табличек, размещенных у основания панно, описывали суть происшествия на всех языках Федерации.

Описывалась на этих табличках легендарная дуэль двух кораблей – орлигианского и землянского. Командиры этих кораблей оказались настолько равны по силам и мастерству, что ухитрились разнести друг дружку в пух и прах и, потеряв всех членов своих экипажей, грохнулись на какую-то неведомую планету. Орлигианин, ведомый чувством любопытства, решил поинтересоваться устройством землянского корабля, разбитого почти вдребезги, где и обнаружил полуживого землянина. Вот так они и познакомились.

Для них война была окончена, потому что жутко раненному землянину только и оставалось, что ожидать смерти, а орлигианин понятия не имел о том, ответит ли кто-нибудь, а если ответит, то когда, на посланный им сигнал бедствия. Абстрактная ненависть, которую они некогда питали друг к другу, успела испариться за шесть часов, в течение которых продолжалась беспримерная дуэль, и сменилась чувством взаимного уважения и высокой оценки профессионализма, продемонстрированного каждым из них. Посему орлигианин и землянин предприняли попытку пообщаться. Попытка удалась.

Процесс этот был медленным, мучительным и очень болезненным для них обоих, но когда они заговорили, они ничего не утаили друг от друга. Орлигианин понял: какое бы чудовищное нарушение субординации он ни допустил на словах, оно бы умерло вместе с этим землянином. Тот, в свою очередь, ощутил сочувствие со стороны бывшего противника. К тому же он испытывал такую страшную боль, что о своих начальниках говорил без всякого стеснения. Во время этой беседы землянину удалось узнать о том, какова точка зрения его противника на тот глупейший инцидент, из-за которого, собственно, и разгорелась землянско-орлигианская война.

Разговор бывших соперников близился к концу, когда приземлился оказавшийся поблизости от этой планеты орлигианский корабль и его командир, оценив сложившуюся ситуацию, дал по полуразрушенному землянскому кораблю залп из орлигианского стоппера.

Даже теперь Мак Эван не разобрался окончательно в принципе действия главного орлигианского космического оружия. Оружие это было способно окружить небольшой корабль либо жизненно важные отсеки корабля покрупнее статическим полем, внутри которого сразу замирало все движущееся. Ни корабль, ни его обитатели не получали никаких физических повреждений, но если бы кто-то попробовал хотя бы поцарапать поверхность обработанного стоппером корабля или проткнуть кожу кого-нибудь из находящихся внутри такого корабля иглой, то последовал бы взрыв, по мощности равный ядерному.

Однако орлигианское обездвиживающее поле имело не только военную, но и мирную область применения.

С превеликой трудностью часть отсека управления вместе с находящимися в ней обездвиженными телами орлигианина и землянина была перевезена на Орлигию, где ее разместили на центральной площади в назидание потомкам и где она красовалась потом в течение двухсот тридцати шести лет. За это время хрупкий мир, установленный этими двумя существами между Орлигией и Землей, перерос в дружбу, а медицина достигла такого прогресса, что того самого жутко израненного землянина стало возможным спасти. А Гролья-Ки, раны которого не были смертельными, настоял на том, чтобы его тоже обработали стоппером вместе с новым другом, дабы затем он мог своими глазами увидеть его исцеление.

И тогда двоих величайших героев войны – да-да, героев, потому что они покончили с войной – вывели из анабиоза, спешно перевезли в больницу и вылечили. Все говорили об одном: что впервые в истории герои прошлых лет получили подобаюшую награду. Вот так все и получилось, а случилось это чуть больше тридцати лет назад.

С тех самых пор два героя – единственные два существа во всей космической Федерации, которые знали о войне не понаслышке, мало-помалу (по мнению окружающих) свихнулись на этой теме. Честь и уважение, с которыми к ним относились поначалу, постепенно сменились обескураженностью и раздражением.

– Время от времени, Ки, – сказал Мак Эван, отвернувшись от изображения своего друга и его самого, – я задумываюсь о том, а не стоит ли нам и вправду обрести душевный покой, о котором говорил полковник. Никто к нам уже не прислушивается, а мы все стараемся втолковать всем и каждому, что надо расслабиться, освободиться от тяжеленных бюрократических перчаток, когда подаешь кому-то руку дружбы, разговаривать и реагировать на все честно, чтобы…

– Все эти аргументы мне известны, – прервал его тираду Гролья-Ки, – а непрестанное повторение оных тому, кто их и так знает наизусть и разделяет твои чувства, позволяет заподозрить начальную стадию старческого маразма.

– Знаешь что, облысевший павиан-переросток! – взорвался Мак Эван, но орлигианин на оскорбление не обратил никакого внимания.

– А старческий маразм, – продолжал он, – это такое состояние, которое не в силах исцелить психиатры, о которых разглагольствовал полковник. Кроме того, я уверен, этим самые психиатры не в состоянии исцелять разум существ, в остальном совершенно здоровых. Что касается моей частичной утраты шерсти, то на это я тебе отвечу вот что: у тебя такой чудовищный дефицит мужских гормонов, что у тебя шерсть произрастает исключительно на голове и…

– А у ваших дамочек шерсть еще гуще, чем у мужиков, – буркнул Мак Эван и замолчал.

Орлигианин снова сумел переспорить его.

Со времени исторической встречи в полуразбитой рубке корабля Мак Эвана они успели узнать друг друга очень близко. Гролья-Ки оценил создавшуюся ситуацию и решил, что Мак Эван слишком расстроен, и произвел сеанс паллиативной терапии в форме лечебного спора с элементом легкого шутливого ободрения, заключавшегося в намеке на старческий маразм.

– Наш откровенный и честный обмен мнениями, – негромко проговорил Мак Эван, – может шокировать других пассажиров. Они небось подумают, что того и гляди действительно грянет новая война между Землей и Орлигией – ведь им и в голову не придет наговорить друг дружке таких грубостей. Им такое и во сне не приснится.

– Между тем сны им снятся, – философски заметил Гролья-Ки, – поскольку им свойственно само состояние сна. Всем разумным существам время от времени необходимы периоды бессознательности, во время которых им снятся сны. Хорошие или дурные.

– Беда в том, – вздохнул Мак Эван, – что никому, кроме нас с тобой, не снится совершенно конкретный дурной сон.

Гролья-Ки промолчал. Он смотрел в ту сторону, где за прозрачной наружной стеной зала ожидания от илленсианского шаттла на огромной скорости отъехало наземное транспортное средство. Оно представляло собой здоровенную серебристую сигару, снабженную весьма красноречивыми знаками, говорящими о том, что внутри салона – чистый хлор. Только в прозрачной кабине водителя-нидианина атмосфера была иной, подходящей для его дыхания. Мак Эван задумался о том, почему именно небольшим по размеру существам так свойственна любовь к быстрой езде. Быть может, он только что открыл какую-то глобальную вселенскую истину?

– Быть может, нам стоит использовать иной подход? – не спуская глаз с серебристой сигары, проговорил орлигианин. – Быть может, вместо того чтобы пугать их ночными кошмарами, нам стоит найти для них какую-то более приятную мечту, чтобы… Что он делает, этот идиот?

Транспортное средство мчалось на огромной скорости. Водитель и не подумал притормозить и остановиться так, чтобы входной люк совпал с воротами выхода на посадку. Теперь с серебристой сигары не спускали глаз все ожидающие посадки существа и издавали целую гамму непереводимых звуков.

«Водитель выпендривается», – подумал Мак Эван. Из-за того, что глаза слепило отражавшееся от блестящего колпака кабины солнце, трудно было разглядеть того, кто вел транспортное средство. Только тогда, когда на кабину упала тень от навеса здания терминала, Мак Эван увидел, что водитель сидит, уронив голову на пульт управления, но что-то предпринимать уже было поздно. Сигара на полном ходу врезалась носом в стену.

Прозрачная ламинированная прочная пластиковая стена толщиной почти в целый фут треснула не сразу. Сначала она сильно прогнулась внутрь под давлением, а кабина транспортного средства от удара смялась в жуткую лепешку из искореженного металла, пластика, перепутанных проводов и окровавленной шерсти. А потом стена все-таки треснула.

В тот момент, когда водитель потерял одновременно и сознание, и управление, система автоматического отключения двигателя и аварийного торможения все-таки сработала, но несмотря на то что колеса уже не крутились, машина упрямо продвигалась вперед, неуклонно расширяя пробоину в пластиковой стене и параллельно теряя куски обшивки салона. Сначала машина пропахала по аккуратно расставленным рядам кресел для тралтанов, мельфиан, кельгиан и илленсиан. Тяжелые, сложные по конструкции кресла вырывались с корнем и разлетались в стороны вместе с существами, которые, к несчастью, занимали их в момент катастрофы. Наконец злополучная машина врезалась в одну из мощных колонн, поддерживавших крышу. Колонна опасно прогнулась, но не сломалась. От удара вниз посыпалась большая часть пластин с потолка, поднялась туча пыли.

Повсюду вокруг Мак Эвана инопланетяне кашляли, метались в разные стороны и выражали боль и отчаяние массой непереводимых звуков. Проморгавшись, Мак Эван увидел, что его друг-орлигианин лежит на полу, поджав ноги, возле остановившейся машины. На счастье, похоже, он не был ранен, но отчаянно кашлял, закрыв лохматое лицо руками. Мак Эван, пинками расшвыривая попадавшиеся под ноги обломки, бросился к другу. По пути у него защипало глаза. Он еле успел зажать рот и нос ладонями.

Хлор!!!

Свободной рукой Мак Эван ухватился за лямку комбинезона орлигианина и потащил его в сторону от треклятой машины, мысленно проклиная себя за то, что занимается совершенно бесполезным делом. Если треснула внутренняя обшивка салона машины, то через несколько минут зал ожидания должен был превратиться в газовую камеру для всех кислорододышащих, поскольку илленсианская атмосфера представляла собой не просто хлор, а хлор под высоким давлением. Споткнувшись о почти плоское членистое, извивающееся посреди обломков тельце, Мак Эван понял, что в загрязнении воздуха повинна не только потерпевшая аварию машина.

Скорее всего илленсианина сшибла машина, и он ударился о решетчатую конструкцию, представлявшую собой кресло для отдыха кельгиан, в результате чего его прозрачный защитный скафандр треснул по всей длине. Из-за контакта с атмосферой зала, в которой пока сохранялась достаточно высокая концентрация кислорода, кожа несчастного илленсианина покрылась противными синевато-белесыми пятнами. Наиболее сильно пострадала кожа вокруг двух дыхательных отверстий. На глазах Мак Эвана илленсианин перестал двигаться, он только издавал громкое шипение.

Мак Эван, продолжая прикрывать рот и нос одной рукой, провел другой по телу илленсианина. Глаз он открыть уже не мог – их щипало даже тогда, когда он жмурился.

Кожа илленсианина на ощупь оказалась горячей, скользкой и неровной, покрытой крупными чешуями, из-за чего казалось, будто он весь покрыт листьями какого-то растения. Мак Эван не был уверен в том, всегда ли его ладонь касается кожи или время от времени натыкается на края разодранного скафандра. Кровь стучала у него в висках, грудь распирало с такой силой, что он в любой момент мог отчаяться и вдохнуть что угодно, даже хлор – лишь бы только избавиться от жгучей боли в легких. Но Мак Эван терпел, как мог, а нос зажал с такой силой, что тот закровил.

Мак Эвану показалось, что прошло не меньше двух часов, пока он наконец не нащупал довольно большой цилиндр; от него тянулся шланг, другой конец которого был снабжен странными насадками. Это был контейнер с газом для дыхания илленсианина. Мак Эван принялся в отчаянии нажимать на все кнопочки и рычажки, которыми был оборудован контейнер, – кнопочки и рычажки, приспособленные для конечностей илленсианина. Наконец ему удалось нажать на что-то такое, из-за чего шипение хлора прекратилось.

Мак Эван отвернулся и побрел прочь в попытке поскорее убраться подальше от облака ядовитого газа и получить возможность снова дышать. Но он успел отойти всего на несколько ярдов и снова споткнулся и упал на обломки какого-то инопланетянского кресла вперемежку с лентами пластиковой драпировки, которая совсем недавно украшала стены зала ожидания. Мак Эван не ушибся – он успел выставить перед собой свободную руку, но ленты драпировки ухитрились цепко опутать его лодыжки. Он открыл глаза и тут же снова зажмурился, потому что их жутко защипало. При такой высоченной концентрации хлора нечего было и думать о том, чтобы открывать рот и звать на помощь. Шум в голове у Мак Эвана был просто невероятный. Он чувствовал, что проваливается в ревущую и грохочущую черноту, и грудь его при этом сдавлена тугой повязкой.

Но нет, то была не повязка. Кто-то действительно схватил Мак Эвана за мундир, поднял, встряхнул и куда-то поволок. Неожиданно он почувствовал, что его ноги коснулись пола. Он открыл рот и глаза.

Запах хлора был еще силен, но все же можно было дышать и моргать глазами. В нескольких футах от Мак Эвана стоял Гролья-Ки. С озабоченным видом он указал Мак Эвану на его нос, из которого текла кровь. Один из тех двух гигантов, что до катастрофы обрызгивали друг дружку краской, отцепил от груди Мак Эвана мощное щупальце. А Мак Эван был настолько упоен возможностью снова дышать, что не нашел подходящих слов.

– Искренне прошу извинить меня, – пророкотал его спаситель, перекричав вопли раненых и ушибленных в результате катастрофы, – если я причинил вам боль или какие-либо неудобства за счет столь грубого и непосредственного контакта с вашим телом. Я бы ни за что не осмелился прикоснуться к вам, если бы ваш орлигианский друг не убедил меня в том, что вам грозит ужасная опасность, и не упросил поднять вас и освободить от обломков, под которыми вы были частично погребены. Но если я все же оскорбил вас…

– Вы меня нисколько не оскорбили, – прервал его излияния Мак Эван. – Наоборот: вы спасли мне жизнь, при этом серьезно рискуя своей собственной. Хлор смертельно опасен для всех нас, кислорододышащих. Спасибо вам.

Дышать и говорить становилось трудно из-за того, что хлор, успевший выделиться из скафандра погибшего илленсианина, продолжал распространяться. Гролья-Ки поспешил прочь. Мак Эван уже собрался последовать за ним, когда его спаситель заговорил вновь.

– Мне не грозит немедленная опасность, – сообщил он, сверкнув глазами, спрятанными за толстым слоем роговицы. – Землянин, я – худларианин. Представители нашего вида не дышат, мы получаем все необходимые для жизнедеятельности вещества прямо из атмосферы, которая вблизи от поверхности нашей планеты похожа на густой, полугазообразный, пребывающий под высоким давлением бульон. Прочие атмосферные условия для нас ничем не грозят, кроме необходимости периодически обрызгивать друг друга питательным спреем. Мы даже способны довольно длительное время работать в условиях полного вакуума при строительстве орбитальных объектов. Рад был помочь, землянин, – резюмировал худларианин, – но я вовсе не герой.

– Я все равно вам благодарен! – прокричал Мак Эван, зашагал было прочь, но остановился и махнул рукой, указав на зал ожидания, теперь гораздо более напоминавший поле боя, нежели фешенебельную стоянку на пути к звездам. – Вы уж простите, если я покажусь вам навязчивым, – начал он и тут же закашлялся. Дышать было по-прежнему трудно. – Но не могли бы вы, – продолжал он, откашлявшись, – точно так же помочь другим существам, которые не в состоянии встать из-за полученных травм и которым грозит опасность удушья?

Подошел второй худларианин, но оба они молчали. Гролья-Ки размахивал косматыми ручищами, указывая на прозрачную стенку кабинета полковника. Тот тоже отчаянно жестикулировал.

– Ки, может, ты узнаешь, что ему нужно? – крикнул Мак Эван орлигианину и снова обратился к первому худларианину: – Мне понятна ваша предосторожность и тактичность в отношении телесного контакта с представителями других видов, которых вы боитесь таким образом оскорбить. Такое поведение свойственно высокоразвитым в интеллектуальном отношении существам, учитывающим чувства других. Однако положение сложилось необычное, и я уверен: любой физический контакт с любым из раненых будет прощен, когда намерение состоит исключительно в том, чтобы оказать помощь. При таких обстоятельствах многие из раненых умрут, если…

– Некоторые из них успеют умереть от скуки или от старости, – неожиданно вмешался второй худларианин, – если мы будем стоять тут и тратить время на ненужную вежливость. Здесь и думать нечего: у нас, худлариан, положение выгодное по сравнению со всеми остальными. Чего вы от нас хотите?

– Позвольте мне искренне извиниться за те грубые высказывания, которые допустил мой супруг, – быстро проговорил первый худларианин, на поверку оказавшийся худларианкой. – Простите, если он вас обидел.

– Не стоит извиняться. Я не обижен, – сказал Мак Эван и облегченно рассмеялся. Однако из-за действия зловредного хлора смех его тут же перешел в кашель. Он подумал было для начала извиниться перед худларианами – на тот случай, если он, не дай Бог, их чем-то обидел, но решил обойтись без экивоков, чтобы не тратить время попусту. Он глубоко, но осторожно вдохнул и проговорил: – Вокруг машины продолжает сохраняться высокая концентрация хлора. Было бы неплохо, если бы один из вас разобрал завалы и перенес раненых оттуда к выходу на посадку. Затем, если уровень хлора будет продолжать повышаться, их можно будет перенести непосредственно в туннель. Второго из вас я попросил бы заняться спасением илленсиан. Их следовало бы перенести в злополучную машину. Сразу за входным люком расположена шлюзовая камера. Будем надеяться, что наименее пострадавшие илленсиане сумеют втащить своих хлородышащих сородичей через люк и оказать им первую помощь внутри машины. Мы с орлигианином постараемся тем временем перенести раненых, которым не грозит непосредственная опасность из-за вдыхания хлора, и попробуем открыть люк посадочного туннеля. Ки, что это у тебя такое?

Орлигианин вернулся с десятком, если не больше, небольших баллонов, к которым были присоединены ремешки и дыхательные маски.

– Эти маски, – сообщил он, – предназначены для работы на пожарах. Полковник отправил меня в отдел чрезвычайных ситуаций. Однако это оборудование предназначено для нидиан. Маски будут сидеть плоховато, а некоторым существам вообще не подойдут. Но может быть, нам удастся зафиксировать их, и тогда…

– Данный аспект проблемы нас не касается, – вмешалась худларианка. – Скажите, землянин, а как нам поступать с ранеными, чьи травмы могут быть осложнены той помощью, которую им пытаются оказать исполненные благих намерений существа другого вида, не знакомые с их физиологией?

Мак Эван уже разместил баллончик со сжатым воздухом на груди и перебросил ремешки через одно плечо – иначе нацепить нидианское оборудование было невозможно. Он мрачно отозвался:

– У нас такая проблема тоже возникнет.

– В таком случае, – заключил худларианин, – будем определяться на месте.

С этими словами он торжественно зашагал к злополучной машине. Его супруга величественно последовала за ним.

– Это не единственная проблема, – заметил Гролья-Ки, кое-как закрепив цилиндр на лямках своего комбинезона. – Из-за этой аварии нарушилась система связи, и полковник не может сообщить руководству терминала о том, что здесь произошло. Кроме того, он не знает, что предпринимают аварийные службы. Еще он сказал, что ворота туннеля для выхода на посадку не откроются, покуда воздух внутри зала ожидания останется загрязненным. Так у них тут устроена аварийная система – она препятствует проникновению загрязненного воздуха в туннель, а из него – в пристыкованный к туннелю корабль, а также в прочие помещения терминала. Аварийную систему можно отключить с этой стороны, но сделать это можно только с помощью специального ключа, который находится у старшего дежурного по залу, нидианина. Ты видел его?

– Угу, – мрачно буркнул Мак Эван. – Он стоял у выхода в самый момент катастрофы. Думаю, в данный момент он покоится где-то под треклятой илленсианской машиной.

Гролья-Ки негромко простонал и продолжил рассказ:

– Полковник с помощью своего личного радио пытается связаться с находящимся на стоянке судном Корпуса Мониторов и обсудить с его экипажем возможность проникнуть в систему выходов, но пока это не дало никаких результатов. Все переговоры ведут нидианские спасательные команды, и нидиане не желают слушать никого из инопланетян. Но на тот случай, если полковник все же пробьется к ним по системе связи, он хотел бы знать, что ему им сказать. Ему нужны сведения о количестве раненых и степени тяжести их травм, об уровне загрязнения воздуха, о том, в каких местах лучше всего войти в зал спасательным командам. Он хочет поговорить с тобой.

– А я с ним говорить не желаю, – буркнул Мак Эван.

Пока он был не в состоянии сообщить полковнику все необходимые сведения, а тратить время на их сбор не хотел, полагая, что его можно употребить с большей пользой. Он указал на нечто, смутно напоминавшее серый окровавленный подергивающийся мешок, и сказал:

– Давай-ка начнем с этого.

Мак Эван обнаружил, что переносить с места на место раненого кельгианина довольно трудно, особенно если в переноске участвуют две землянские конечности и только одна орлигианская. Второй рукой Гролья-Ки приходилось придерживать кислородную маску. Раненый кельгианин напоминал гусеницу с двадцатью лапками, целиком заросшую серебристо-серой шерстью. Он был почти целиком залит кровью. Казалось, в теле кельгианина совсем нет костей – ну разве что в области черепа. Зато хорошо прощупывались мышцы, расположенные крупными кольцами поперек туловища.

Кельгианин дергался и извивался с такой силой, что в то время, как Мак Эван поднял его с пола, подхватив за голову и грудь, а Гролья-Ки одной рукой поднял его за хвост, одна из ран начала сильно кровоточить. Мак Эван настолько сосредоточился на том, чтобы держать кельгианина как можно крепче, что под ноги не смотрел, и в результате запнулся об оборванные занавески и упал на колени. Кровь из раны кельгианина хлынула с новой силой.

– Надо что-то делать, – промычал из-под маски Гролья-Ки. – Есть идеи?

За время военной службы Мак Эван освоил только азы первой помощи. Жертвы космической войны страдали от взрывной декомпрессии, вылечить их почти никакой возможности не было. То немногое, что Мак Эван знал о неотложной помощи, касалось только представителей его собственного вида. Он знал, что остановку сильного кровотечения производят остановкой притока крови к ране наложением жгута или зажатием кровеносного сосуда. По всей видимости, кровеносные сосуды у кельгианина располагались близко к коже, поскольку крупным мышцам требовалось мощное кровоснабжение. Однако о расположении сосудов было трудно догадаться из-за густой шерсти. Мак Эван решил, что единственное, что можно сейчас предпринять, – это тугая повязка и тампон. Тампона у него не имелось, искать его времени не было, а вот некая, если можно так выразиться, повязка была обмотана вокруг его лодыжки.

Мак Эван стряхнул с ноги пластиковую занавеску, отмотал пару метров. Пластиковая ткань оказалась очень прочной, и Мак Эвану пришлось приложить недюжинные усилия для того, чтобы порвать ее поперек волокон. На счастье, ширины ткани хватило на то, чтобы покрыть раны целиком, и даже с запасом. С помощью Гролья-Ки Мак Эван туго обмотал тело кельгианина пластиковой лентой и завязал на два узла концы.

Пожалуй, повязка получилась слишком тугой. Трудно было сказать, как под ней скрючились лапки кельгианина – скорее всего они могли изогнуться отнюдь не под тем углом, под которым им полагалось изгибаться. О том, как скажутся на состоянии раны пыль и грязь, прилипшие к пластику, Мак Эван решил лучше не думать.

Видимо, те же мысли пришли в голову орлигианину, поскольку он сказал:

– Может быть, нам удастся разыскать еще одного кельгианина, который не так сильно ранен и знает, что надо делать.

Однако разыскали они еще одного кельгианина не скоро. Им показалось, что прошел целый час, хотя большие часы в зале, которые, как ни странно, работали, утверждали, что прошло всего-навсего десять минут.

Один из худлариан разобрал завал, под которым были погребены двое крабоподобных мельфиан, один из которых, похоже, был жив и здоров, вот только ничего не видел из-за едкого хлора или пыли. Гролья-Ки сказал этому мельфианину что-то подбадривающее и повел в сторону, ухватив того за какой-то, неизвестного предназначения, мясистый вырост на голове. Второй мельфианин издавал громкие непереводимые звуки. Его панцирь треснул в нескольких местах, и две из трех ног, на которые он должен был с одной стороны опираться при ходьбе, безжизненно повисли, а одна вообще бесследно исчезла.

Мак Эван быстро наклонился, подсунул руки под панцирь мельфианина с поврежденной стороны и привел того в вертикальное положение. Ноги с другой стороны медленно зашевелились. Шагая с той же скоростью и поддерживая травмированную сторону панциря, Мак Эван повел мельфианина в обход заваленной обломками территории. В конце концов он отыскал целого и невредимого, но ослепшего второго мельфианина и оставил раненого рядом с ним.

Сделать для этого раненого Мак Эван ничего не мог, посему присоединился к худларианину, занятому разбором завалов.

Они откопали еще троих мельфиан. Те оказались ранеными, но легко. Их направили к выходу в туннель. Затем под завалами было обнаружено двое слоноподобных шестиногих Тралтанов. Те были невредимы, только сильно пострадали от действия газа, который все еще сочился из потерпевшей аварию машины. Мак Эван и Гролья-Ки прижали к одному из дыхательных отверстий тралтанов нидианские кислородные маски и велели им закрыть вторые дыхательные отверстия. Затем они повели тралтанов к месту сбора раненых, стараясь по пути не угодить под их массивные ножищи. Потом друзья обнаружили еще двоих гусеницеподобных кельгиан. Первый из них, судя по всему, умер от кровотечения из глубокой раны на боку. У второго были повреждены пять задних лапок. Двигаться кельгианин не мог, но был в сознании и не дергался, пока Гролья-Ки и Мак Эван переносили его в безопасное место.

Когда Мак Эван спросил у этого кельгианина, не мог ли бы тот оказать помощь тому, которого он перевязал, он ответил, что не имеет никаких познаний в области медицины и просто не представляет, что еще можно было бы предпринять.

Раненые прихрамывая или ползком перебирались ко входу в туннель. Там уже успела собраться приличная толпа. Некоторые переговаривались, но большинство производили громкие непереводимые звуки, выражая тем самым боль, от которой они страдали. Те звуки, которые слышались из-под завалов, казались очень тихими по сравнению с шумом, который производили спасенные.

Худлариане трудились без устали. Время от времени они становились невидимыми за тучами поднимаемой ими пыли. Однако вскоре им стали попадаться лишь безнадежно раненые или раздавленные обломками существа. Еще один кельгианин, истекший кровью, двое или трое мельфиан с разбитыми вдребезги панцирями, тралтан, которого раздавило почти в лепешку упавшим потолочным стропилом, но который при этом еще дрыгал ногами.

Прикоснуться к кому-либо из них Мак Эван боялся из опасения, что они развалятся у него в руках, и все же он не был бесповоротно уверен в том, что они абсолютно безнадежны. Он понятия не имел о том, смогут ли они перенести тяжелую операцию, способна ли им помочь своевременно оказанная медицинская помощь. Он злился, он чувствовал собственную беспомощность, а зловредный хлор уже неумолимо забирался под его кислородную маску.

– Мне кажется, что это существо цело и невредимо, – сказал стоявший неподалеку худларианин. Он поднял тяжеленный стол, под которым лежал на боку тралтан. Шесть его ног вяло подрагивали, но нигде на его массивном теле с куполообразной головой, увенчанной несколькими выпуклыми глазами, не было видно травм. – Не может ли быть так, чтобы он пострадал только от действия токсичного газа?

– Наверное, вы правы, – кивнул Мак Эван. Он и Гролья-Ки прижали нидианские кислородные маски к обоим дыхательным отверстиям тралтана. Прошло несколько минут, но состояние гиганта не претерпело никаких заметных изменений. У Мак Эвана сильно щипало глаза, хотя он, как и орлигианин, крепко прижимал маску к лицу свободной рукой.

– Есть другие соображения? – сердито поинтересовался он.

На самом деле злился он на собственную беспомощность, потому мысленно дал себе пинка за то, что сорвал злость на худларианине. Отличить худлариан друг от дружки он не мог, он заметил только, что худларианка была подчеркнуто вежлива, а ее супруг более прямолинеен. На счастье, оказалось, что буркнул Мак Эван на худларианку.

– Вероятно, травмирован у этого существа тот бок, на котором он лежит и который для нас невидим, – величественно изрекла худларианка. – Или причина плохого самочувствия этого существа может объясняться тем, что для него, привычного к высокой силе притяжения, как и для нас, лежание на боку представляет серьезное неудобство. Мы, худлариане, можем легко трудиться в условиях невесомости, но если гравитация существует, мы непременно должны находиться в вертикальном положении. В противном случае может произойти тяжелое смещение внутренних органов. Тралтанские звездолеты всегда оборудованы системой искусственной гравитации, поэтому они так популярны. Это наводит на мысль о том, что они всеми силами стараются избежать горизонтально направленного гравитационного поля, и что данное существо…

– Хватит болтать, – вмешался, подойдя, супруг худларианки, – лучше подними его.

Худларианка вытянула переднюю пару щупалец и, упершись в пол остальными четырьмя, подвела щупальца под вяло подергивающего ножищами тралтана. На глазах у Мак Эвана худларианка сильно напрягла щупальца. Они задрожали от напряжения. Однако тело тралтана и не подумало приподняться. Тогда к худларианке присоединился ее супруг.

Мак Эван удивился и забеспокоился. Ведь он видел, как худлариане без труда поднимали своими щупальцами, которые служили им и как опорные, и как хватательные конечности, огромные тяжести. Конечности худлариан были великолепным произведением эволюции. Они были снабжены мощными мозолями, на которые худлариане опирались при ходьбе, а оставшаяся часть щупальца – более тонкая, гибкая, снабженная пучком пальцев, при ходьбе обвивалась вокруг него. Тот тралтан, которого пытались поднять худлариане, был размером не больше земного слоненка, но усилий даже двоих худлариан хватало на то, чтобы едва-едва приподнять его.

– Погодите, – торопливо проговорил Мак Эван, – вы поднимали гораздо большие тяжести. Я сам это видел. Я так думаю, что этот тралтан к чему-то прицепился боком, быть может, он на что-то накололся, и вы не можете сдвинуть его с места потому, что…

– Мы не можем сдвинуть его, – прервала Мак Эвана вежливая худларианка, – потому что истратили большое количество энергии после неудовлетворительного употребления питания. Наша последняя трапеза была прервана катастрофой. Теперь мы слабы, как младенцы… или, пожалуй, как вы и ваш орлигианский друг. Но если вы встанете с другой стороны и будете толкать этого тралтана, то вместе нам, быть может, удастся поставить его на ноги.

«Наверное, я ошибся, – подумал Мак Эван, – и это не худларианка, а ее супруг». Он и Гролья-Ки заняли позицию так, как их попросили, и Мак Эвану хотелось попросить прощения у худлариан за то, что он разговаривал с ними так, словно они были органическими машинами, приспособленными для подъема тяжестей. Но когда они с Гролья-Ки уперлись плечами в бок тралтана, совместные усилия увенчались-таки успехом, вот только после этого Мак Эван долго не мог отдышаться и не сумел ничего сказать.

Тралтан, поставленный на все шесть ног, неуверенно покачался, и орлигианин отвел его к месту сбора раненых. Глаза Мак Эвана слезились не только от хлора, но и от пота, стекавшего со лба, и он не понял, какой из худлариан к нему обратился – видимо, все-таки тот, который был занят переноской раненых илленсиан внутрь машины.

– У меня сложности с одним из хлородышащих, землянин, – сообщил худларианин. – Он в очень плохом состоянии и не позволяет мне прикоснуться к нему. Обстоятельства таковы, что нужно принять срочное решение, но мне не хотелось бы брать ответственность на себя. Не поговорите вы с ним?

Территория вокруг потерпевшей аварию машины была расчищена. Остался один-единственный илленсианин, который наотрез отказывался от того, чтобы его переносили в другое место. Причину своего отказа он объяснил Мак Эвану так: травмы у него были совсем легкие, но его пластиковый скафандр был разорван в двух местах. Первый разрыв ему удалось закрыть за счет того, что он сжал его края изнутри обеими конечностями, а на втором разрыве он лежал, прижимая его к полу. Из-за этого илленсианину пришлось увеличить давление газа внутри скафандра, и он не представлял, надолго ли ему хватит хлора для дыхания. Не исключалось, что очень скоро он мог погибнуть от удушья. Тем не менее илленсианин не желал, чтобы его перенесли в относительно безопасный салон машины, из которого хлор также вытекал, потому что при переноске сквозь дырки в скафандре мог проникнуть смертельный для него воздух, насыщенный кислородом.

– Уж лучше я погибну от недостатка хлора, – с трудом проговорил илленсианин, – чем от гибельного воздействия вашего ядовитого кислорода на мои дыхательные пути. Не трогайте меня.

Мак Эван мысленно выругался, но к илленсианину подходить не стал. Где же спасатели? По идее они должны были бы уже явиться на место катастрофы. Судя по часам, со времени аварии прошло уже больше двадцати пяти земных минут. Сквозь прозрачную стену было видно, что всех зевак прогнали. Их место заняли бригада нидианских телевизионщиков и уйма нидиан в единой форме. Ни те, ни другие, казалось, не предпринимали ровным счетом ничего. Какая-то деятельность кипела на летном поле. К наружной стене зала подъезжала тяжелая техника, всюду суетились нидиане в шлемах, с ранцами за спиной, но глаза у Мак Эвана сильно слезились, и к тому же все равно было трудно что-либо хорошо разглядеть из-за того, что наружная стена была увешана всевозможными пластиковыми табло и украшениями.

Мак Эвана осенило. Он указал на одно из таких украшений и попросил худларианина:

– Будьте так добры, оторвите большой кусок этого пластика и заверните в него илленсианина так, чтобы к его скафандру не проникал наружный воздух. А я вернусь через минуту.

Мак Эван обежал вокруг илленсианской машины и нашел того илленсианина, который погиб от кислородной интоксикации. Тело несчастного хлородышащего посинело, покрылось инеем и начало разлагаться. Мак Эван старался смотреть только на цилиндр с хлором. Несколько минут у него ушло на то, чтобы отсоединить шланги от тела погибшего. При этом его пальцы несколько раз коснулись мертвой плоти, и она рассыпалась в порошок. Мак Эван знал, что кислород для хлородышащих очень опасен, но теперь он воочию убедился в том, почему другой илленсианин так панически боялся контакта с этим газом.

Когда Мак Эван вернулся, илленсианин был уже обернут в пластик, и возле него суетился Гролья-Ки. Худлариане стояли рядом. Один из них (наверное, дама) проговорил извиняющимся голосом:

– Наши движения стали несколько неловкими, а хлородышащий боялся, что мы ненароком упадем на него. Если есть еще что-то, что мы могли бы сделать…

– Ничего, – решительно заявил Мак Эван.

Он повернул вентиль на баллоне с хлором, быстро просунул его под пластик и подтолкнул поближе к илленсианину. Он решил, что если в атмосферу зала просочится еще немного хлоpa, ничего особенного не случится. Атмосфера так или иначе быстро становилась невыносимой для кислорододышащих. Мак Эван плотно прижал крошечную нидианскую маску к лицу, осторожно вдохнул через нос и торопливо проговорил одному из худлариан:

– Я забылся и не успел поблагодарить вас за прекрасную работу. Больше вы сделать ничего не сможете. Пожалуйста, уходите как можно скорее и обрызгайте друг друга питательным спреем. Вы вели себя поистине самоотверженно, и я, как все мы, вам очень благодарен.

Худлариане не пошевелились. Мак Эван принялся собирать разные обломки вокруг обернутого в пластик илленсианина. Гролья-Ки быстро сообразил, зачем это нужно, и стал помогать другу. Вскоре они прижали этими обломками края пластика к полу. В результате было создано грубое подобие хлорной палатки. А худлариане и не думали трогаться с места.

– Тебе полковник опять машет, – сообщил Гролья-Ки. – Я бы сказал, что он психует.

– Мы не можем воспользоваться нашим спреем здесь, землянин, – сказал один из худлариан. – Механизм всасывания нашей шкуры при этом поглотил бы вместе с питанием и токсический газ, а для представителей нашего вида хлор губителен даже в микроскопических количествах. Питательным спреем мы можем пользоваться либо в благоприятных атмосферных условиях, либо в безвоздушном пространстве.

– Проклятие! – вскричал Мак Эван. Он мог бы много сказать, учитывая то, как трудились худлариане, спасая раненых и утверждая, что никакой опасности для них нет, но только выругаться и смог. Он беспомощно посмотрел на Ки, но орлигианин его не видел, поскольку закрыл лицо косматой рукой, прижимая ко рту и носу крошечную маску.

– Гибель от голода, – сказал второй худларианин, – у нас наступает быстро. Она в чем-то сходна с удушьем у газодышащих существ. Судя по всему, мы потеряем сознание и умрем примерно через восемь самых малых худларианских единиц времени.

Взгляд Мак Эвана метнулся к циферблатам часов. Худларианин говорил о том, что без пищи они могут продержаться около двадцати земных минут. Нужно было во что бы то ни стало каким-то образом срочно открыть ворота, ведущие в туннель для выхода на посадку.

– Идите к выходу в туннель, – сказал Мак Эван, – и постарайтесь сберечь силы. Ждите рядом с остальными, пока… – Он не договорил и обратился к орлигианину: – Ки, ты лучше тоже иди туда. Хлора в воздухе столько, что у тебя того и гляди шерсть побелеет. Раздавай маски и…

– Полковник… – только и сумел вымолвить Гролья-Ки, развернулся и поспешил следом за худларианами. Мак Эван махнул рукой полковнику и собрался уйти, но тут вдруг заговорил упакованный в пластик илленсианин.

– Твоя идея оказалась гениальной, землянин, – медленно проговорил он. – Теперь мой порванный скафандр окружен благоприятной атмосферой, и я сумею изнутри заделать прорехи в пластике и продержаться до прибытия илленсианской бригады спасателей. Спасибо.

– Не за что, – буркнул Мак Эван и, огибая груды обломков и мусора, стал пробираться к ожесточенно жестикулирующему полковнику. До пластиковой стенки офиса оставалось еще несколько футов, когда полковник указал на свое ухо и постучал костяшками пальцев по стенке. Мак Эван отодвинул маску от уха и прижался им к стенке. Голос полковника был еле слышан, будто доносился издалека, хотя, судя по цвету физиономии, было очевидно, что он кричит изо всех сил.

– Слушайте меня, Мак Эван, и постарайтесь не прерывать, – проорал полковник. – Мы вытащим вас оттуда через пятнадцать, максимум – через двадцать минут, а через десять минут вы будете обеспечены свежим воздухом. Все на планете знают о катастрофе, поскольку местные телеканалы транслировали вашу высылку в выпусках новостей. Теперь это действительно новость номер один. Контактные микрофоны и трансляторы передают каждое слово, каждый звук, произносимый там у вас, и местные власти настаивают на том, чтобы максимально ускорить спасательную операцию…

Краем глаза Мак Эван видел Гролья-Ки, который размахивал над головой кислородной маской с баллончиком. Как только орлигианин убедился в том, что землянин его заметил, он отшвырнул маску с баллончиком в сторону. Остальные пострадавшие тоже перестали пользоваться масками. Можно было не сомневаться в том, что запас воздуха в баллончиках иссяк. «Интересно, много ли воздуха осталось в моем баллончике?» – подумал Мак Эван.

Дыхательное оборудование было рассчитано на миниатюрных нидиан, объем легких у которых был вдвое меньше, чем у людей. Большой объем воздуха тратился попусту в то время, когда маски передавались от одного существа к другому. Орлигианину было хуже остальных, поскольку из-за обильной растительности на физиономии он не мог прижимать маску вплотную.

Полковник тоже заметил, как орлигианин выбросил маску, и все понял.

– Скажите им, пусть постараются потерпеть еще немного, – продолжал он. – Мы не можем пробиться к вам через стену, отделяющую вас от главного зала, потому что там сосредоточено слишком много незащищенных существ. Пластиковая стена слишком толста. Для того чтобы ее прорезать, нужно особое оборудование, основанное на применении высокой температуры. В любом случае оно прибудет не скоро, и вдобавок при работе это оборудование реагирует с пластиком таким образом, что выделяется большой объем токсичных паров – настолько ядовитых, что по сравнению с ними ваш хлор покажется всего-навсего неприятным запахом.

Поэтому спасатели постараются пробиться к вам через отверстие, проделанное машиной, ставшей причиной катастрофы. Сделать это можно будет, когда удастся оттащить машину назад. Вас выведут через эту дыру на свежий воздух, где вас будут ждать медики, и…

Мак Эван забарабанил кулаками и ногой по стенке, чтобы привлечь внимание полковника. Ему тоже пришлось кричать.

– Нет! – гаркнул он изо всех сил, прижавшись губами к стенке. – Все илленсиане, за исключением одного-единственного пострадавшего, находятся внутри машины. Ее салон пострадал при аварии, и хлор буквально сочится из обшивки. Если машину потащат назад, она окончательно развалится, и тогда илленсиане погибнут от притока кислорода. Я своими глазами видел, как губителен для них кислород!

– Но если мы срочно не проникнем в зал, погибнут кислорододышащие, – возразил полковник. Лицо его из багрового стало мертвенно-бледным.

Мак Эван почти что видел, как работает разум полковника. Если при выводе потерпевшей аварию машины она окончательно развалится, илленсианские власти будут, мягко говоря, не в восторге. Но не порадуются и правительства Тралты, Кельгии, Мельфы, Орлигии и Земли, если не будут предприняты срочные меры по спасению граждан их планет.

Вот так и начинаются межпланетные войны.

При том, что средства массовой информации освещали буквальное каждое мало-мальски серьезное происшествие, при том, что контактные микрофоны улавливали каждое произнесенное слово, при том, что миллионы сородичей жертв аварии сейчас смотрели, слушали, обсуждали происходящее, нечего было и надеяться на то, что аварию удастся замолчать или загладить какими-либо дипломатическими методами. Выбор был прост. Гибель семи-восьми хлородышащих илленсиан ради возможного спасения втрое большего числа тралтанов, худлариан, кельгиан и мельфиан, многие из которых были уже при смерти. Либо их гибель от отравления хлором.

Мак Эван решения принять не мог, не мог сделать этого и смертельно бледный полковник, запертый в своем кабинете. Мак Эван снова забарабанил в стенку и прокричал:

– Откройте туннель для выхода на посадку. Взорвите ворота с наружной стороны, если нельзя это сделать иначе! Накачайте в тоннель свежего воздуха с какого-нибудь корабля столько, чтобы он смог выдержать приток хлора, потом пошлите спасательную команду к внутренним воротам, пусть откроют их изнутри. Наверняка можно каким-то образом отключить аварийную систему безопасности. И…

Излагая полковнику эту мудрую программу, Мак Эван лихорадочно прикидывал, каково расстояние от входа в туннель до выхода из него. Если не будет работать движущаяся дорожка, путь по туннелю быстрым не получится. Раздобыть взрывчатые вещества в космопорте вряд ли так уж легко и просто. Быть может, взрывчатка нашлась бы на находящемся на стоянке корабле Корпуса Мониторов, но ее доставка заняла бы какое-то время, а счет шел на минуты.

– Аварийная система безопасности туннеля может быть отключена только с помощью пульта, который находится с вашей стороны, – сообщил полковник. – Употреблять взрывчатку нельзя, поскольку пассажирский корабль стоит слишком близко к выходу по другую сторону туннеля. Отключить систему можно только с помощью специального ключа, который находится у дежурного нидианина. Этим ключом открывается панель, под которой расположен механизм отключения сигнализации. Панель прозрачная и ударопрочная. Понимаете, в таком огромном комплексе загрязнение воздуха представляет собой смертельную опасность, особенно если учесть, что хлор – это просто детские игрушки в сравнении с той гадостью, которой дышат некоторые инопланетяне…

Мак Эван снова постучал по стенке и прокричал:

– Тот нидианин, у которого ключ, раздавлен машиной, а ее нельзя сдвинуть с места. А кто сказал, что панель ударопрочная? Посреди всего этого хлама наверняка найдется стальная палка. Если мне не удастся открыть панель, я просто-напросто разнесу ее вдребезги. А вы выясните, что мне делать, если это мне удастся.

Но полковник опередил Мак Эвана. Он, оказывается, уже задавал нидианам этот вопрос. Выяснилось, что для того чтобы никто посторонний не смог побаловаться пультом отключения аварийной системы безопасности, его шесть кнопочек были приспособлены исключительно под миниатюрные пальчики нидиан и нажаты должны были быть в определенной последовательности. Посему Мак Эвану для того, чтобы нажать на кнопки, нужно было воспользоваться авторучкой или еще каким-то тонким предметом. Он внимательно выслушал полковника, дал тому знак, что все понял, и вернулся к пострадавшим.

Гролья-Ки слышал все, что кричал полковнику его друг, остальное домыслил и уже разыскал два куска металлической трубы. К тому времени, как подошел Мак Эван, орлигианин уже долбил куском трубы по панели. Труба была изготовлена из довольно прочного сплава, но ей недоставало тяжести, и она отскакивала от поверхности панели при каждом ударе, не оставляя ни вмятинки.

«Будь прокляты нидиане со своим сверхпрочным пластиком!» – мысленно чертыхнулся Мак Эван. Он попытался поддеть панель пальцами, но та оказалась вплотную пригнана к стене. Мак Эван выругался и предпринял еще одну попытку.

Орлигианин молчал, поскольку кашлял не переставая, а глаза у него слезились настолько сильно, что он почти все время промахивался и не попадал куском трубы по панели. У Мак Эвана было такое ощущение, что у него заканчивается запас воздуха. Казалось, баллончик почти пуст, и он, вдыхая воздух, которого там на самом деле нет, в итоге дышит полным хлора воздухом, которым наполнен зал.

Раненые, окружавшие друзей со всех сторон, еще шевелились, но большей частью то были подергивания, говорящие о последней стадии удушья. Эти движения, естественно, не сказывались положительно на состоянии полученных пострадавшими существами ран. Лишь двое худлариан сохраняли неподвижность. Их конечности подогнулись и удерживали массивные тела худлариан всего в нескольких дюймах от пола. Мак Эван схватил кусок трубы, поднялся на цыпочки и изо всех сил ударил по панели.

Удар этот ему дорого обошелся. Труба с такой силой отскочила от неподатливой панели, что Мак Эван взвыл от боли и выронил ее. Он снова выругался и в полной беспомощности огляделся по сторонам.

Полковник наблюдал за ним сквозь прозрачную стенку кабинета. За стеной, отделявшей зал ожидания от главного зала космопорта, за Мак Эваном следили нидианские телекамеры, они записывали каждое движение, каждое слово, каждый вздох, слышавшиеся здесь. Пыль успела осесть, и теперь стало видно, что за наружной стеной столпились и наблюдают за Мак Званом бригады нидианских спасателей. Стоило ему теперь только махнуть рукой полковнику, и тягачи выдернут из зала злополучную илленсианскую машину, а еще через несколько минут раненым окажут помощь медики.

Но как на такое развитие событий отреагируют илленсиане, как нация? Иллиенсиане были высокоразвитой цивилизацией, населявшей десятки планет, многие из которых они были вынуждены в ходе колонизации приспосабливать к своим атмосферным потребностям. Но несмотря на то что сами они очень много путешествовали, знали о них в Федерации маловато, потому что их планеты были слишком опасны и неприятны. Мало кто отваживался отправиться с визитом к илленсианам. А вдруг они сочтут нидиан ответственными за эту аварию и гибель своих сограждан? Или вдруг они ополчатся против других планет, где обитают теплокровные кислорододышащие существа, которые будут спасены ценой жизни илленсиан?

А если все будут тянуть волынку, если погибнут все, кроме илленсиан, как на это посмотрят правительства Кельгии, Тралты, Мельфы, Орлигии и Земли?

Скорее всего они не набросятся на Илленсию. Может быть, из-за такого происшествия не вспыхнет война. То есть она не будет объявлена официально. Однако зерна войны будут посеяны вне зависимости от того, кто будет спасен, а кто принесен в жертву, и даже в том случае, если погибнут все. Война начнется не потому, что все этого захотят, а из-за совершенно невероятного несчастного случая, сопровождавшегося немыслимым числом кошмарных событий, большей части которых можно было бы избежать.

Даже неожиданной потери сознания нидианским водителем можно было бы избежать, если бы его досконально обследовали медики перед тем, как он сел за руль. То, что авария произошла именно тогда, когда она произошла, было чистым невезением, а остальное довершила слишком несговорчивая аварийная система безопасности. Мак Эван с отчаянием и злостью думал о том, что большая часть существ погибла и погибнет из-за невежества и страха. Все представители разных видов слишком боялись друг друга или друг с другом слишком вежливы для того, чтобы взять друг у друга несколько уроков первой помощи.

Гролья-Ки стоял на коленях рядом с Мак Эваном. Он кашлял, но все еще сжимал в руках кусок трубы. В любой момент полковник мог принять решение, потому что Мак Эван, единственный землянин на месте происшествия, оказался трусом. Но кого бы ни решил спасать полковник, он все равно совершил бы ошибку. Мак Эван подошел поближе к одному из худлариан и помахал рукой перед его глазом.

Несколько невыносимо длинных секунд никакой реакции не было. Мак Эван уже решил, что худларианин мертв, когда тот вдруг проговорил:

– В чем дело, землянин?

Мак Эван глубоко вдохнул через нос и обнаружил, что воздух у него закончился. Он испугался и чуть было не вдохнул ртом, но вовремя сдержался. Использовав почти весь остававшийся в его легких воздух, он протараторил, указав на панель:

– Сможете разбить панель? Только панель… а я… нажму на кнопки…

Он отчаянно пытался подавить желание вдохнуть отравленный хлором воздух. Худларианин медленно вытянул щупальце и обвил им полукруглую панель. Щупальце соскользнуло. Худларианин попробовал еще раз. Снова не вышло. Тогда он немного отодвинул щупальце и уперся в пластик жесткими, прочными, как сталь, пальцами. На поверхности пластика появилась небольшая царапина, но треснуть пластик и не подумал. Худларианин снова отодвинул щупальце.

У Мак Эвана жутко шумело в ушах – ему казалось, что более громкого звука он не слышал ни разу в жизни. Перед глазами у него плыли большие черные пятна, и он едва видел худларианина, который предпринимал еще одну попытку продавить треклятый пластик. Мак Эван сорвал с себя мундир, скомкал и прижал ко рту, использовав в качестве импровизированного фильтра. Второй рукой он прижал к лицу нидианскую маску, чтобы хотя бы глаза защитить от хлора. Он осторожно вдохнул и постарался не раскашляться. Худларианин занес щупальце для новой попытки.

На этот раз он ударил им по пластику, как тараном. Панель разнесло вдребезги.

– Прошу прощения за мою неаккуратность, – извинился худларианин. – Из-за голодания у меня плохо с координацией движений…

Он умолк. В этот миг прозвучал мелодичный, сладостный звон, и створки ворот туннеля открылись. Оттуда хлынула волна свежего прохладного воздуха. Записанный на магнитофонную пленку голос произнес: «Уважаемые пассажиры! Просим вас воспользоваться движущейся дорожкой и приготовить документы для проверки перед выходом на посадку».

Двое худлариан еще нашли силы для того, чтобы уложить на движущуюся дорожку самых тяжелых раненых. Только потом они ступили на дорожку сами, после чего, издавая массу непереводимых звуков, принялись усердно обрызгивать друг друга краской. Навстречу раненым бежали медики, среди которых было двое илленсиан.

Из-за аварии вылет тралтанского корабля задержался на шесть часов. Это время ушло на то, чтобы оказать медицинскую помощь пострадавшим с легкими травмами и перевезти тяжелораненых в разные учреждения столицы, где о них могли позаботиться врачи, принадлежавшие к тому же виду. Машину, из которой предварительно извлекли раненых илленсиан, вытащили из зала тягачами. Сквозь огромную дыру в стене лился холодный воздух с летного поля.

Гролья-Ки, Мак Эван и полковник стояли у выхода в туннель. Часы у них над головой указывали на то, что до вылета осталось менее получаса.

Полковник поддел носком ботинка кусок пластика от бывшей панели и сказал, не глядя на друзей:

– Вам повезло. Нам всем повезло. Просто страшно подумать о том, что могло бы случиться, если бы вам не удалось вывести всех пострадавших. Но вам вместе с худларианами удалось спасти всех, кроме пятерых, которые бы умерли, так или иначе. – Он смущенно рассмеялся и добавил: – Медики с других планет говорят, что многие ваши идеи на предмет оказания первой помощи просто-таки варварские по своей примитивности, но все же вы никого не угробили и некоторым спасли жизнь. Все это вы сделали под наблюдением телеоператоров, за вами наблюдали миллионы телезрителей не только на Нидии, но и на других планетах. Вы на деле доказали необходимость более тесного и откровенного контакта представителей разных видов, о котором говорили, и этого никто никогда не забудет. Вы снова стали героями, и я так думаю – нет, проклятие, я в этом уверен… теперь вам стоит только попросить, и нидиане отменят распоряжение о вашей высылке.

– Мы отправляемся по домам, – решительно заявил Мак Эван. Полковник воззрился на него с неподдельным изумлением.

– Мне понятны ваши чувства в связи с тем, что отношение к вам так резко изменилось. Но теперь власти планеты вам благодарны. Все – и нидиане, и иностранные тележурналисты – жаждут взять у вас интервью. Можете быть уверены, к вашим идеям все прислушаются. Но если вам нужна какая-то форма публичного извинения, то я мог бы в этом смысле что-то организовать.

Мак Эван покачал головой.

– Мы улетаем, – сказал он, – потому что знаем, как решить эту проблему. Мы нашли область, в которой совпадают интересы граждан всех планет без исключения, ту идею, под которой все подпишутся. Решение было очевидным, но просто до сегодняшнего дня нам не хватало ума, чтобы увидеть его.

Осуществление этого решения, – продолжал он, – не по силам двум старикам-ветеранам, которые уже всем изрядно прискучили. Для этого потребуются усилия организации наподобие вашего Корпуса Мониторов, технические мощности полудюжины планет, невероятное количество денег и очень, очень много времени…

Мак Эван продолжал говорить. Он видел, как всполошились телевизионщики, околачивавшиеся неподалеку. Интервью им не светило, но они жадно записали последние слова, которые Мак Эван сказал полковнику. А когда орлигианин и землянин отвернулись и ушли, телевизионщики засняли застывшего по стойке «смирно» полковника. Выражение лица у него было странное, глаза блестели.

Времени прошло много. Очень много. Первоначальные, самые скромные прогнозы то и дело приходилось продлевать, потому что не проходило и десятилетия без того, чтобы где-нибудь во вселенной не открывали новый разумный вид, представители которого затем выражали желание вступить в Федерацию. Приходилось думать о том, как представителей нового вида разместить. Проект был настолько грандиозен, что в конце концов сотни планет, принимавшие участие в его осуществлении, стали сами собирать составные часта и доставлять их к месту сборки. Получился гигантский космический конструктор.

Колоссальное сооружение, возводимое в открытом космосе в Двенадцатом Секторе Галактики, было госпиталем, уникальной космической больницей. На трехстах восьмидесяти четырех уровнях госпиталя были воспроизведены условия обитания всех существ, населявших Галактическую Федерацию, – от хрупких метанодышащих созданий до необыкновенных существ, которые жили, питаясь жестким излучением.

Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора Галактики представлял собой чудо и с точки зрения инженерии, и с точки зрения психологии. Его снабжением, эксплуатацией и администрированием ведал Корпус Мониторов, однако традиционных трений между военным и гражданским персоналом здесь не возникало. Не возникло и серьезных разногласий между десятью с лишним тысячами сотрудников, принадлежавших к более чем шестидесяти видам, каждый из которых отличался своими привычками, запахами, воззрениями на жизнь.

Пожалуй, объединяло всех этих существ, независимо от их размера, формы и числа конечностей, единственное: их желание лечить больных.

А в огромной столовой для теплокровных кислорододышащих рядом со входом к стене была прикреплена небольшая мемориальная доска. Сотрудники – кельгиане, иане, мельфиане, нидиане, этлане, орлигиане, дверлане, тралтаны и земляне, врачи и эксплуатационники – проходили мимо этой таблички, не замечая ее. Редко кто-то останавливался, чтобы прочесть запечатленные на ней имена. Все были слишком заняты. Одни обсуждали рабочие моменты, другие обменивались последними сплетнями, третьи просто ели, сидя за столиками, порой предназначенными вовсе не для них, а для представителей совсем другого вида, и пользуясь при этом инопланетянскими столовыми приборами. В столовой всегда бывало полно народа, и приходилось размещаться там, где было свободное место. Но как раз об этом и мечтали когда-то Гролья-Ки и Мак Эван.

УЦЕЛЕВШИЙ

Уже больше часа Старший врач Конвей смотрел то на черную пустоту открытого космоса за носовым иллюминатором, то на дисплей системы дальнего обзора. И там, и там было пусто, и с каждой минутой отчаяние все сильнее овладевало Конвеем. Офицеры «Ргабвара», собравшиеся в отсеке управления, заметно нервничали, но волнения своего вслух не выражали, поскольку знали, что на месте катастрофы командование кораблем переходило к старшему медицинскому сотруднику.

– Только один уцелевший, – мрачно проговорил Конвей.

Сидевший в кресле капитана Флетчер отозвался:

– Во время предыдущих вылетов нам везло, доктор. Чаще всего именно такую картину и застает на месте трагедии корабль-неотложка. Вы только подумайте, что тут могло произойти.

Конвей ничего не ответил, потому что именно об этом он и сам думал в течение последнего часа.

Межзвездный корабль неизвестного происхождения, по массе втрое превышающий «Ргабвар» – космическую неотложку, – потерпел аварию. Что-то случилось внутри корабля, отчего он разлетелся на мелкие куски, разбросанные теперь на огромном пространстве космоса. Анализ температуры и подвижности обломков показывал, что вероятность ядерного взрыва была невелика. Катастрофа, судя по всему, произошла около семи часов назад – именно в это время сработал автоматический аварийный маяк. Скорее всего звездолет лишился одного из своих гипергенераторов, а сама конструкция корабля была не настолько совершенной, чтобы кто-то из экипажа уцелел. Удивительно, что кто-то один все-таки выжил.

Конвей знал, что на звездолетах, выпускавшихся в Галактической Федерации, при выходе из строя одного из генераторов гипердрайва остальные автоматически отключались. Тогда звездолет благополучно перекочевывал из гиперпространства в пространство обычное и был вынужден беспомощно болтаться посреди звезд. Добраться до места назначения с помощью обычной, импульсной системы двигателей возможным не представлялось, потому оставалось либо ремонтировать пострадавший генератор, либо ждать прибытия помощи. Однако бывали случаи, когда система аварийного отключения остальных двигателей не срабатывала или срабатывала слишком поздно. Это означало, что некая часть корабля продолжала по инерции двигаться с гиперскоростью, в то время как остальную часть выбрасывало в обычное пространство. Последствия таких происшествий для старых гиперзвездолетов бывали, мягко говоря, катастрофичными.

– Скорее всего вид, к которому принадлежит уцелевший член экипажа, – глубокомысленно изрек Конвей, – начал осваивать полеты в гиперпространстве относительно недавно, иначе бы эти существа применяли модульную технологию сборки кораблей. Как нам известно, только такая конструкция кораблей позволяет хотя бы части экипажа спастись при отказе гипергенератора. Но я не могу понять, почему отсек, в котором находится единственный уцелевший член экипажа, не разлетелся вдребезги, как остальные отсеки.

Капитан, с трудом сдерживая раздражение, проговорил:

– Доктор, вы были слишком заняты процессом извлечения уцелевшего члена экипажа, и вас можно понять: в любой момент в отсеке мог закончиться воздух, и несчастный мог погибнуть от декомпрессии. Однако из-за естественной спешки вы не имели возможности провести структурные наблюдения. Отсек, в котором находилось уцелевшее существо, представлял собой изолированное помещение непонятного предназначения, смонтированное поверх обшивки основного корпуса и соединенное с ним люком и шлюзовой камерой. При взрыве этот отсек отвалился от корабля целиком. Этому созданию просто невероятно повезло. – Флетчер указал на дисплеи системы дальнего обзора. – Но теперь мы точно знаем, что остальные обломки слишком малы для того, чтобы внутри них мог находиться еще кто-то из членов экипажа. Я вам откровенно скажу, доктор: мы тут напрасно теряем время.

– Согласен, – рассеянно отозвался Конвей.

– Отлично, – резко проговорил Флетчер. – Энергетический отсек. Приготовиться к гиперпространственному прыжку через пять…

– Подождите, капитан, – негромко оборвал его Конвей. – Я не закончил. Нужно, чтобы сюда вылетел корабль-разведчик… даже несколько, по возможности, дабы обследовать обломки на предмет наличия личных вещей, фотографий, произведений искусства – всего, что могло бы помочь нам воспроизвести естественную среду обитания этого существа. Пожалуйста, свяжитесь с Архивом Федерации и запросите у них любую информацию о разумных существах, принадлежащих к виду, физиологическая классификация которого кодируется как ЭГКЛ. Поскольку вид этот для нас нов, специалистам по установлению контактов эти сведения понадобятся в самом ближайшем времени. А если уцелевший ЭГКЛ выживет, то в госпитале такие сведения будут нужны… позавчера.

Передайте сигнал первоочередной важности в госпиталь, – продолжал Конвей, – и уж тогда вылетайте. Я буду на медицинской палубе.

Офицер-связист «Ргабвара» Хэслэм уже готовился выйти на связь, когда Конвей подошел к отверстию проходящей через весь корабль шахты. В этой шахте царила невесомость. Цепляясь за скобы, Конвей поднялся на медицинскую палубу, расположенную выше. Он только ненадолго наведался в свою каюту, чтобы снять тяжелый скафандр, в который он был облачен во время спасательной операции. Ему казалось, что у него болит каждая кость и каждая мышца. Спасение и транспортировка уцелевшего инопланетянина на «Ргабвар» потребовали недюжинных физических усилий, затем последовала трехчасовая тяжелая операция, и еще час Конвей просидел в отсеке управления, так и не сняв скафандр.

«Постарайся подумать о чем-нибудь еще, – дал себе мысленный приказ Конвей, попробовал поразминать затекшие мышцы, но боль не ушла. – Уж не впадаю ли я в ипохондрию?» – с тоской подумал Конвей.

– Через пять секунд – передача радиосигнала через подпространство, – прозвучал из динамика приглушенный голос лейтенанта Хэслэма. – Приготовьтесь к обычным изменениям в системе освещения и искусственной гравитации.

Свет в кабине замерцал, пол дрогнул. Хотел Конвей этого или не хотел, но в это мгновение он просто вынужден был отвлечься от усталости и боли и подумать о проблеме передачи сравнительно большого объема информации на огромное расстояние в космосе. Как просто в сравнении с этим выглядела отправка обычного сигнала бедствия!

Точно так же, как существовал единственный известный способ путешествий со скоростью, превышающей скорость света, существовал и единственный способ вызова помощи, если в результате катастрофы корабль оказывался подвешенным среди звезд. Прибегнуть в таких случаях к подпространственной передаче радиосигнала было сложно, поскольку радиоволнам трудно было избежать интерференции излучения множества звезд. К тому же для отправки такого сигнала потребовались бы большие затраты энергии корабля, а после аварии энергия почти всегда была на вес золота. Однако аварийный маяк, он же сигнал бедствия, никакой объемной информации не нес. Он представлял собой всего-навсего устройство с автономным источником атомной энергии, которое передавало сведения о своем местонахождении – своеобразный подпространственный крик о помощи. Этот крик раздавался на всех вообразимых радиочастотах в течение нескольких часов, после чего аварийный маяк, исчерпав запас энергии, отключался. В данном случае он отключился посреди тучи обломков, между которыми был обнаружен один-единственный уцелевший. Да, ему просто невероятно повезло.

Между тем, размышляя о том, какие страшные травмы получило это существо, Конвей не мог сказать, что речь шла о небывалом везении. Постаравшись отвлечься от мрачных мыслей, Конвей прошел на медицинскую палубу, дабы справиться о состоянии пациента.

Уцелевший счастливчик был отнесен к физиологическому типу ЭГКЛ, то бишь был теплокровным кислорододыщащим. По размерам он вдвое превосходил человека. На вид пациент напоминал огромную улитку с высокой конической раковиной, на самом кончике которой размещались четыре выдвижных глаза. У основания раковины через равные промежутки располагалось восемь треугольных отверстий, через которые просовывались манипуляторные конечности. Раковина возвышалась над плотной мышечной массой, служившей для передвижения. По окружности двигательной мышцы располагалось несколько мясистых выростов, вмятин и щелей, представлявших собой органы глотания, дыхания, испражнения, совокупления и осязания. Медики уже успели выяснить, каковы требования этого существа к атмосфере и силе притяжения, но пока пациент был слаб, его окружили пониженным гравитационным полем, дабы не пострадало сердце, а давление повысили, чтобы из-за декомпрессии не усилилось кровотечение.

К Конвею, смотревшему на раненого ЭГКЛ, подошли патофизиолог Мерчисон и Старшая сестра Нэйдрад. Пациент лежал на носилках с герметичным прозрачным колпаком. На этих же носилках пациента доставили на «Ргабвар» с места крушения корабля, на них же его должны были перенести в госпиталь, с той только разницей, что теперь пациент был к носилкам привязан.

Невзирая на свой немалый опыт в спасении пострадавших при космических катастрофах – пострадавших всевозможных форм, размеров и физиологических типов, Конвей содрогнулся при воспоминании о той картине, которую медики обнаружили на сей раз. Изолированный отсек, в котором находился пострадавший, в момент обнаружения вертелся с большой скоростью, и несчастного ЭГКЛ там болтало из стороны в сторону. В течение нескольких часов он бился обо все, что находилось вокруг, своим массивным телом, и в конце концов рухнул в угол посреди им же переломанных мебели и приборов.

В результате раковина ЭГКЛ в трех местах треснула, причем в одном месте настолько глубоко, что пострадал головной мозг. Одного глаза не хватало, два тоненьких щупальцеподобных манипулятора были перерезаны какими-то острыми предметами. Части из этих конечностей на всякий случай сохранили, чтобы затем попытаться приживить их. Двигательная мышца была вся исколота и изодрана.

Медики сделали все, что могли: поработали над черепно-мозговой травмой, понизили внутричерепное давление, тампонировали и наложили временные швы на самые страшные раны, подключили к одному легкому систему искусственной вентиляции. Но больше они пока ничего сделать не могли. Производить тонкую нейрохирургическую операцию на борту «Ргабвара» возможности не было. Степень повреждения мозга пациента оценивалась по-разному. Биодатчики говорили одно, а эмпат, доктор Приликла, – другое. Судя по показаниям датчиков, какая-либо активность головного мозга отсутствовала напрочь, но маленький эмпат настаивал – насколько мог настаивать стеснительный, невероятно хрупкий Приликла – на том, что на самом деле это не так.

– С тех пор, как вы ушли, пациент не двигался, не произошло никаких изменений в клинической картине, – негромко сообщила Мерчисон, предварив вопрос Конвея, и добавила: – Это меня не радует.

– И мне радоваться нечего, доктор, – вмешалась Старшая сестра, чья серебристая шерсть ходила волнами, как под сильным ветром. – На мой взгляд, это существо мертво, и мы просто-напросто доставляем Торннастору более свежий материал для патоморфологических исследований, чем обычно.

Доктор Приликла, – продолжала кельгианка, – порой боится сказать то, что думает, поскольку опасается неблагоприятной эмоциональной реакции окружающих. У этого пациента он зарегистрировал эмоцию боли. Как вы помните, это чувство было настолько интенсивно, что Приликла извинился и улетел сразу же после окончания операции. Я так думаю, доктор, этот пациент более не способен ясно мыслить и чувствует только боль. Насколько я понимаю, ваша тактика ясна?

– Нэйдрад! – сердито воскликнул Конвей, но оборвал себя. Фактически сказали Мерчисон и Нэйдрад об одном и том же, вот только кельгианка, как и все ее сородичи, была напрочь не способна на тактичность.

Конвей на миг задержал взгляд на двухметровой гусенице-многоножке, покрытой густой серебристо-серой шерстью, которая непрестанно шевелилась. Движения шерсти у кельгиан происходили непроизвольно, они отражали реакцию этих существ на внешние и внутренние стимулы. Шерсть служила выразителем эмоций, которых в речи недоставало. Другой кельгианин по движению шерсти собрата всегда отчетливо видел, каковы испытываемые им чувства, потому говорили они всегда только о том, что думали. Понятия дипломатии, тактичности, лжи были для кельгиан совершенно чуждыми. Конвей вздохнул.

Постаравшись не выдать собственных сомнений относительно состояния пациента, он решительно проговорил:

– Торннастор предпочел бы скорее собрать из частей живое существо, чем разрезать на части мертвое. Кроме того, в ряде случаев эмпатический диагноз Приликлы оказывался точнее данных инструментального обследования, поэтому мы не вправе безоговорочно считать этого пациента безнадежным. Как бы то ни было, до тех пор, пока мы не доберемся до госпиталя, за его лечение отвечаю я.

Давайте постараемся обойтись без лишних эмоций, – добавил он. – Это непрофессионально и нетипично для вас обеих.

Нэйдрад гневно пошевелила шерстью и издала звук, который транслятор Конвея переводить отказался, а Мерчисон сказала:

– Вы, безусловно, правы. Нам встречались и более тяжелые случаи. Сама не понимаю, почему меня так тревожит этот пациент. Наверное, я старею.

– Начальная стадия старческого маразма могла бы быть объяснением столь нехарактерного поведения, – буркнула кельгианка, – хотя в моем случае это не так.

Мерчисон покраснела.

– Старшей сестре подобные заявления позволительны, но вам, доктор, соглашаться с этим я бы не советовала, – сердито проговорила она.

Конвей неожиданно рассмеялся.

– Успокойтесь. Я и не подумал бы согласиться с такой очевидной неправдой, – сказал он. – А теперь, если вы уверены в том, что собрали все сведения о нашем больном, которые понадобятся Торннастору, я бы посоветовал вам обеим отдохнуть. Из гиперпространства мы выйдем через шесть часов. Если не сможете уснуть, хотя бы постарайтесь не слишком переживать за пациента, иначе это пагубно скажется на Приликле.

Мерчисон кивнула и следом за Нэйдрад вышла из палаты. Конвей, который больше чувствовал себя как недомогающий пациент, нежели как лечащий врач, включил систему звукового оповещения, которая разбудила бы его, если бы в состоянии ЭГКЛ произошли какие-то ухудшения, улегся на носилки рядом с пациентом и закрыл глаза.

Ни земляне-ДБДГ, ни кельгиане ДБЛФ не обладали способностью полностью владеть своим сознанием. Очень скоро выяснилось, что Мерчисон и Нэйдрад все-таки волновались за больного и в процессе своего волнения излучали неблагоприятные эмоции. Не открывая глаз, Конвей услышал тихое биение крылышек под потолком, а еще через пару мгновений прозвучала негромкая мелодичная трель, а из транслятора послышалось:

– Прости меня, друг Конвей. Ты спал?

– Ты же знаешь, что нет, – отозвался Конвей, открыл глаза и увидел парящего над ним под самым потолком Приликлу. Маленький эмпат заметно дрожал, обуреваемый вихрем эмоций – своих собственных и пациента.

Доктор Приликла принадлежал к физиологическому типу ГНЛО, то есть внешне напоминал очень крупную стрекозу с шестью лапками и двумя парами радужных крылышек. Отличительной особенностью его являлось наличие органа, способного очень тонко распознавать чужие эмоции. Только на Цинруссе, где атмосфера была очень плотной, а давление в восемь раз ниже земного, раса насекомых смогла дорасти до таких размеров, развить разум и построить развитую цивилизацию.

Но и в госпитале, и на борту «Ргабвара» Приликле грозила смертельная опасность в течение почти всего рабочего дня. Ему приходилось пользоваться устройством нивелирования гравитации везде за пределами собственной каюты, потому что от того давления, которое для большинства его коллег было нормальным, Приликлу могло мгновенно расплющить в лепешку. Разговаривая с кем-либо, Приликла предусмотрительно держался на расстоянии, чтобы его никто случайно не задел рукой или щупальцем.

Конечно, никто бы намеренно не пожелал причинить вред этому крошечному существу – его все просто обожали. Эмпатическая способность цинрусскийца вынуждала его быть подчеркнуто учтивым и заботливым со всеми без исключения – так он старался окружить себя благоприятным эмоциональным излучением. Но конечно, окончательно обезопасить себя маленький эмпат не мог и потому очень страдал, чувствуя боль пациента и сопутствующие ей сильнейшие эмоции, а также непроизвольные эмоции коллег по работе.

– А вот тебе следовало бы поспать, Приликла, – заботливо проговорил Конвей. – Или Мерчисон и Нэйдрад излучают слишком громкие эмоции?

– Нет, друг Конвей, – смущенно отозвался эмпат. – Их эмоциональное излучение беспокоит меня не больше, чем излучение остальных существ на борту корабля. Я прилетел, чтобы посоветоваться с тобой.

– Отлично! – обрадовался Конвей. – У тебя появились какие-то полезные мысли насчет лечения нашего…

– Я хотел бы посоветоваться насчет себя, – сказал Приликла, допустив жуткую невежливость (для цинрусскийца) тем, что прервал своего собеседника без предварительных извинений. Его тельце и лапки резко дрогнули от ответной реакции Конвея, затем он добавил: – Прошу тебя, друг мой, следи за своими чувствами.

Конвей постарался настроиться на клинический лад. Маленький цинрусскиец был его другом, коллегой, бесценным помощником практически все время с тех пор, как Конвея назначили Старшим врачом. Конвею стало не по себе. Приликла явился к нему, как к врачу. Следовало вести себя с ним как можно более сдержанно. Конвей постарался думать о Приликле, как о пациенте, только как о пациенте… и мало-помалу эмпат успокоился и перестал дрожать.

– На что, – задал Конвей вопрос врачей всех времен и народов, – ты жалуешься?

– Не знаю, – ответил цинрусскиец. – Никогда прежде не испытывал ничего подобного. Такое состояние неизвестно среди представителей моего вида. Я смущен, друг Конвей, и напуган.

– Симптомы? – коротко поинтересовался Конвей.

– Эмпатическая гиперчувствительность, – ответил Приликла. – Эмоции, излучаемые тобой, остальными медиками и членами экипажа, чрезвычайно сильны. Я ясно ощущаю чувства лейтананта Чена, находящегося в энергетическом отсеке, чувства остальных членов экипажа, которые находятся в отсеке управления, хотя они довольно далеко от меня. Вполне закономерные чувства разочарования и сожаления, вызванные неудачей спасательной операции, доходят до меня с ужасающей интенсивностью. Мы и прежде сталкивались с подобными трагедиями, друг Конвей, но такая эмоциональная реакция на состояние существа, которое нам совершенно не знакомо, такая реакция… она…

– Короче говоря, – прервал его Конвей, – мы все жутко расстроены. Пожалуй, сильнее, чем следовало бы, и наши чувства носят кумулятивный характер. А ты, обладая повышенной чувствительностью к эмоциям, ощущаешь их более сильно. Этим и может объясняться твоя гиперчувствительность.

Эмпат задрожал от усилия, которое ему потребовалось для того, чтобы выразить несогласие.

– Нет, друг Конвей, – сказал он. – Дело не в состоянии и эмоциональном излучении ЭГКЛ, как бы ни было оно неприятно для меня. Дело в обычном, обыденном излучении всех остальных – мелких вспышках замешательства, раздражения, необычных эмоциях, которые вы, земляне, именуете юмором, – все это настолько сильно воздействует на меня, что мне трудно ясно мыслить.

– Понимаю, – автоматически отозвался Конвей, хотя на самом деле ровным счетом ничего не понимал. – А помимо гиперчувствительности есть еще какие-нибудь симптомы?

– Какие-то неприятные ощущения в конечностях и нижней части туловища, – ответил Приликла. – Я осмотрел эти участки своего тела с помощью сканера, но никаких нарушений не обнаружил.

Конвей потянулся было за своим карманным сканером, но передумал. Без цинрусскийской мнемограммы он вряд ли бы додумался, как искать причину дурного самочувствия Приликлы. Кроме того, Приликла сам был первоклассным диагностом и хирургом, и если уж он сказал, что не нашел у себя никаких нарушений, значит, так оно и было.

– Цинрусскийцы подвержены заболеваниям только в детстве, – продолжал Приликла. – Взрослые время от времени страдают кое-какими отклонениями от нормы неорганического характера. Симптомы, как это всегда бывает при расстройствах психики, многообразны, и некоторые из них напоминают те, что наблюдаются у меня…

– Глупости, ты вовсе не сходишь с ума! – вмешался Конвей.

Однако на самом деле он не был так уж уверен в том, что это не так. Кроме того, ему было неприятно осознавать, что чувства его прекрасно видны Приликле. Маленький эмпат снова начал дрожать, как в ознобе.

– Самый легкий путь, – сказал Конвей, стараясь обрести профессиональное спокойствие, – состоит в том, чтобы вкатить тебе хорошую дозу успокоительного. Ты это понимаешь не хуже меня. Но ты слишком хороший врач для того, чтобы ввести себе лекарство, которое, как мы оба понимаем, только снимет симптомы, но никак не ликвидирует само заболевание. Поэтому ты первым делом обратился ко мне. Верно?

– Верно, друг Конвей, – отозвался цинрусскиец.

– Отлично, – поспешно кивнул Конвей. – Кроме того, ты понимаешь, что мы не в состоянии ничего поделать с твоей болезнью до тех пор, пока не доберемся до госпиталя. Пока же мы все-таки прибегнем к успокоительному средству. Я хочу, чтобы ты получил солидную дозу и впал в бессознательное состояние. Естественно, ты освобожден от всех медицинских обязанностей до тех пор, пока мы не найдем ответ на твою маленькую проблему.

Конвей почти физически ощущал все возражения, которые хотелось выразить крошке-эмпату в то время, когда он бережно укладывал его на носилки, оборудованные устройством для понижения гравитации, и закреплял тоненькие ремешки. Наконец Приликла заговорил:

– Друг Конвей, – сказал он, – тебе известно, что я – единственный медицинский сотрудник-эмпат в госпитале. Нашему пациенту потребуется обширная и тонкая нейрохирургическая операция. Если мое состояние не позволит мне принять непосредственное участие в операции, мне бы хотелось, чтобы меня разместили в палате по соседству, чтобы моя эмоциональная гиперчувствительность позволила мне следить за эмоциональным излучением ЭГКЛ.

Тебе не хуже меня известно, – продолжал он, – что операция на головном мозге у существа, принадлежащего к новому для нас виду, в большом смысле носит экспериментальный характер, что она очень, очень рискованна. Только мое эмпатическое чутье способно подсказать, верно ли пойдет хирургическое вмешательство. Став пациентом, я не утратил своей способности эмапата-диагноста. Друг Конвей, я хочу, чтобы ты пообещал мне, что меня разместят как можно ближе к пациенту и что я буду в сознании, пока будет идти операция.

– Ну… – уклончиво проговорил Конвей.

– Тебе известно, что я – не телепат, – проговорил Приликла так тихо, что Конвею пришлось прибавить громкость транслятора, – но твои чувства, если ты не намерен сдержать обещания, будут мне видны.

Конвей еще ни разу не сталкивался с такой резкостью со стороны всегда такого робкого Приликлы. Он задумался о том, о чем просил его эмпат. Фактически тот просил, чтобы его, впавшего в состояние эмоциональной гиперчувствительности, подвергли сильнейшей эмоциональной травме в процессе длительного оперирования пациента. В связи с тем, что врачи впервые будут оперировать пациента, принадлежащего к новому для них виду, прогнозировать действие обезболивающих средств крайне трудно. На миг Конвей утратил способность рассуждать холодно, как подобает истинному клиницисту, и ему стало тревожно за Приликлу – так тревожился бы он о здоровье близкого друга или родственника.

Приликла задрожал, но успокоительное средство уже начало действовать, и очень скоро цинрусскиец потерял сознание, и чувства, испытываемые Конвеем, перестали его волновать.

– Говорит приемное отделение, – прозвучал из динамика обезличенный компьютерный голос. – Пожалуйста, представьтесь. Перечислите посетителей, пациентов и сотрудников и назовите тип их физиологической классификации. Если вы не способны сделать это в связи с травмой, помрачением сознания или незнанием физиологической классификации, пожалуйста, установите с нами визуальный контакт.

Конвей кашлянул и быстро проговорил:

– Корабль неотложной помощи «Ргабвар», Старший врач Конвей. Сотрудники и два пациента, все – теплокровные, кислорододышащие. Типы классификации: землянин-ДБДГ, цинрусскиец-ГНЛО, кельгианка-ДБЛФ. Один пациент – ЭГКЛ, происхождение неизвестно, жертва космической аварии, степень тяжести – девятая. Второй пациент – наш сотрудник, ГНЛО, степень тяжести третья. Нам нужно…

– Приликла?

– Да, Приликла, – ответил Конвей. – Нам нужна операционная с соответствующей средой и палата интенсивной терапии для ЭГКЛ, лечение которого следует начать немедленно, а также соседняя палата для ГНЛО, чья эмпатическая способность может потребоваться во время операции. Это возможно?

Несколько минут молчали, затем сотрудник приемного отделения ответил:

– Причаливайте к девятому шлюзу на сто шестьдесят третьем уровне, «Ргабвар». Ваш корабль получает красный код срочности. Ожидаемое время прибытия?

Флетчер взглянул на астрогатор, а лейтенант Доддс ответил:

– Через два часа семь минут, сэр.

– Подождите, – сказали из приемного отделения.

Последовала новая пауза, на этот раз – более долгая. Наконец голос зазвучал снова:

– Диагност Торннастор желает обсудить состояние и картину обмена веществ пациента с патофизиологом Мерчисон и вами как можно скорее. Во время операции Торннастору будет ассистировать Старший врач Эдальнет. Обоим нужны сведения о типе и степени тяжести травм ЭГКЛ. Они просят, чтобы вы немедленно передали им фотоснимки и сканограммы. Если других инструкций не последует, пока вам рекомендовано наблюдать за пациентом-цинрусскийцем. Как только представится возможность, о Приликле с вами будет говорить Главный психолог О'Мара.

Предстояли весьма напряженные два часа и семь минут.

За обзорным иллюминатором «Ргабвара» на глазах вырастала конструкция космического госпиталя. Из крошечной светящейся точки постепенно выросло нечто, смутно напоминающее гигантскую рождественскую елку. Тысячи иллюминаторов госпиталя горели всеми цветами радуги, поскольку пациентам и сотрудникам требовалось освещение самых разных цветов и интенсивности.

Через несколько минут после того, как «Ргабвар» причалил к девятому шлюзу, пациента-ЭГКЛ и Приликлу разместили в третьей операционной и седьмой палате соответственно на сто шестьдесят третьем уровне. Конвей плохо знал этот уровень. Здесь еще не закончилось переоборудование – когда-то тут располагались жилые помещения сотрудников ФРОБ, ФГЛИ и ЭЛНТ. Теперь у тралтанов, худлариан и мельфиан появились более просторные комнаты, а прежнее место их обитания постепенно превращалось в отделение интенсивной терапии для теплокровных кислорододышащих пациентов. Здесь уже были обустроены операционные театры, реанимационные, обсервационные палаты и палаты для выздоравливающих, диетическая кухня, где можно было готовить еду для всех известных представителей расы теплокровных кислорододышащих существ.

В то время как Нэйдрад и Конвей занимались размещением пациента ЭГКЛ в операционной и подключали его к системе жизнеобеспечения, прибыли Торннастор и Эдальнет.

То, что для участия в операции был избран Старший врач Эдальнет, было вполне естественно – если не сказать «неизбежно». Он был не просто одним из лучших хирургов в госпитале, постоянным носителем четырех мнемограмм и (по слухам) в самом скором времени должен был быть произведен в диагносты. Пожалуй, этот крабоподобный мельфианин по ряду физиологических параметров из всех сотрудников был наиболее близок к пациенту ЭГКЛ. А это являлось жизненно важным фактором в тех случаях, когда не имелось соответствующей мнемограммы. Что же касалось Торннастора, слоноподобного Главного диагноста Отделения Патофизиологии, то их с пациентом объединяло разве что только то, что оба они дышали воздухом одинакового состава.

Невзирая на то, что Торннастор был тралтаном, то есть одним из самых массивных разумных существ в Федерации, он был неплохим хирургом. Но в данном случае на нем прежде всего лежала ответственность за быстрое исследование физиологии и обмена веществ пациента. Он должен был на основании своего богатейшего опыта в области многовидовой патофизиологии и с помощью уникального оборудования, имевшегося в его отделении, срочно синтезировать необходимые медикаменты, а именно: безопасный анестетик и средства для свертывания крови и регенерации тканей.

Эдальнет и Конвей уже успели подробно обсудить проблемы предстоящей операции, а Мерчисон успела переговорить со своим шефом, Торннастором. Он понимал, что на первом этапе придется заниматься ликвидацией самых тяжелых структурных поражений, после чего должна была последовать исключительно деликатная, опасная, почти невероятная операция на головном мозге и примыкающих к нему органах, пострадавших вследствие разлома раковины пациента. На этой стадии операции, если к тому времени ЭГКЛ не превратился бы в подобие овоща, должен был потребоваться мониторинг Приликлы с его уникальной эмпатической способностью.

Присутствие Конвея уже не было необходимо. Гораздо больше пользы он бы принес, обсудив состояние Приликлы с О'Марой.

Конвей извинился и ушел. Эдальнет помахал ему на прощание клешней, которую в данный момент обрызгивал быстро сохнущим аэрозольным пластиком, заменявшим мельфианскими медикам хирургические перчатки. Торннастор четырьмя глазами одновременно осматривал пациента, смотрел на Мерчисон и дисплеи приборов, потому даже не увидел, как ушел Конвей.

В коридоре Конвей на секунду остановился, чтобы продумать наиболее короткий путь к кабинету Главного психолога. Он знал, что три уровня над тем, где он находился сейчас, – обитель хлородышащих илленсиан. Если бы он даже не знал этого, его бы об этом предупредили соответствующие значки на крышках переходных люков. А вот на нижерасположенных уровнях такой опасности не было, поскольку там обитали МСВК и ЛСВО. Они дышали кислородом, притяжение, необходимое им, было вчетверо меньше земного, а внешне они напоминали тощих трехногих аистов. Еще ниже располагались наполненные водой палаты для чалдериан, под ними – первый из административных уровней, где и находился кабинет О'Мары.

По пути вниз Конвея поприветствовали щебетом двое медиков налладжимцев-МСВК, а один из таких же выздоравливающих пациентов чуть было не врезался на лету в его грудь. Наконец Конвей добрался до люка, ведущего на уровень, где лечили пациентов-АУГЛ. Для того чтобы преодолеть этот участок пути, ему пришлось переодеться в легкий скафандр и проплыть через несколько огромных цистерн с теплой зеленоватой водой, в которой нежились тридцатиметровые, напоминавшие бронированных крокодилов, обитатели планеты Чалдерскол. Еще через двадцать три минуты, не успев отряхнуть с одежды капельки чалдерианской воды, Конвей вошел в кабинет О'Мары.

Майор О'Мара указал Конвею на предмет мебели, предназначенный для ДБЛФ, и проворчал:

– Не сомневаюсь, вы были слишком заняты работой, доктор, и потому не нашли времени связаться со мной. Теперь не тратьте времени на извинения и расскажите мне о Приликле.

Конвей осторожно опустился в кельгианское кресло и стал рассказывать о состоянии цинрусскийца – от появления симптомов до того момента, когда потребовалось ввести эмпату успокоительное. Конвей сказал и обо всех обстоятельствах, сопутствовавших заболеванию цинрусскийца. Пока он говорил, Главный психолог сохранял бесстрастное выражение лица. И по глазам О'Мары, за которыми скрывался ум гениального психоаналитика, прочесть что-либо возможным не представлялось.

Будучи Главным психологом крупнейшего в Федерации многовидового госпиталя, он отвечал за психологическое и психическое здоровье персонала, состоящего из нескольких тысяч существ, принадлежащих к более чем шестидесяти видам. Имея звание майора, он не относился к высшим военным чинам в администрации госпиталя, да и присвоили ему это звание в свое время по причинам исключительно административного характера. Тем не менее О'Мара обладал поистине неограниченной властью. Для него сотрудники тоже были пациентами, независимо от их звания. Важнейшей составной частью работы О'Мары было то, чтобы определять, какой врач будет лечить конкретного пациента, а пациентов в госпиталь ежедневно прибывало неисчислимое множество, и притом самых разных. Главным было то, чтобы ни со стороны медика, ни со стороны пациента не проявилось ксенофобической реакции.

Кроме того, О'Мара курировал медицинскую элиту госпиталя – диагностов. Однако, судя по словам самого О'Мары, причина высокого уровня психологической устойчивости самых разных и порой весьма ранимых сотрудников госпиталя крылась в том, что все они его слишком сильно боялись, чтобы позволить себе сойти с ума.

О'Мара внимательно смотрел на Конвея все время, пока тот говорил, а когда он завершил свой отчет, сказал:

– Ваше сообщение ясно, конкретно и, по всей вероятности, точно, доктор, но вы являетесь близким другом пациента, поэтому не исключается вероятность того, что вы что-то преувеличиваете, а чего-то не договариваете. Вы не психолог, вы – терапевт и хирург с большим опытом в лечении пациентов разных видов. Вы почему-то решили, что цинрусскийца следует лечить в моем отделении. Понимаете, какие передо мной возникают сложности? Прошу вас, опишите мне ваши собственные чувства на протяжении исполнения последнего задания – от момента проведения спасательной операции до настоящего времени. Но прежде всего скажите мне, вы себя хорошо чувствуете?

В данный момент Конвей чувствовал, что у него резко подскочило артериальное давление.

– Постарайтесь быть как можно более объективным, – добавил О'Мара.

Конвей глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос.

– После того как мы срочно вылетели на место катастрофы, все мы, и я в том числе, испытали чувство глубокого огорчения из-за того, что спасти удалось всего одного пострадавшего. Но вы ошибаетесь, майор. Повторяю: это чувство овладело абсолютно всеми, кто был на борту «Ргабвара», и все же оно не было настолько сильным, чтобы им можно было объяснить развившуюся у цинрусскийца гиперчувствительность. Приликла улавливал с болезненной интенсивностью эмоциональное излучение членов экипажа, находившихся в другом конце корабля, – а на таком расстоянии эмоциональное излучение обычно едва различимо. Я же не подвержен ни болезненной сентиментальности, ни преувеличениям. А конкретно в данный момент я чувствую себя точно так же, как я обычно себя чувствую в этом треклятом кабинете, и…

– Не забывайте, я попросил вас об объективности, – сухо оборвал его О'Мара.

– Я вовсе не собирался подменять вас и заниматься психологической диагностикой, – продолжал Конвей, понизив голос, – но судя по всему, у Приликлы какие-то психологические проблемы. В результате у него развилось какое-то непонятное заболевание, или дисфункция внутренних органов, или разладилась эндокринная система. Но чисто психологическая причина его состояния также вероятна, и ее…

– Вероятно все что угодно, доктор, – нетерпеливо прервал Конвея О'Мара. – Давайте поконкретнее. Что вы намерены делать с вашим другом и чего именно вы хотите от меня?

– Две вещи, – ответил Конвей. – Во-первых, хочу попросить вас, чтобы вы лично оценили состояние Приликлы…

– Вы отлично знаете, что я это и так сделаю, – буркнул О'Мара.

– …А во-вторых, я прошу вас записать мне мнемограмму ГНЛО, – закончил Конвей, – чтобы я смог подтвердить или опровергнуть органическую причину заболевания Приликлы.

О'Мара ответил не сразу. Лицо его осталось столь же бесстрастным, как глыба базальта, а вот во взгляде все-таки проскользнула озабоченность.

– Вам уже случалось получать записи мнемограмм, и вы знаете, каковы могут быть последствия. Но мнемограмма ГНЛО… особенная. Получив ее, вы будете себя чувствовать, как жутко несчастный цинрусскиец. Вы не диагност, Конвей, – по крайней мере пока вы не диагност. Вам лучше подумать.

Конвей по собственному опыту знал, что мнемограммы представляли собой странную смесь невыразимой благодати и неизбежного зла. Навыки в области межвидовой хирургии приходили по мере обучения, практики и опыта, и все же ни одно существо не смогло удержать в своем мозгу огромный объем сведений по физиологии, необходимых для лечения такого многообразного контингента пациентов, коими был битком набит Главный Госпиталь Двенадцатого Сектора. Средством решения этой важнейшей проблемы в свое время стали мнемограммы, являвшиеся записями излучения мозга медицинских светил, принадлежащих к самым разным видам, и содержали все их познания в области медицины. Чаще всего мнемограммы записывались на короткое время. Если, например, врачу-землянину нужно было лечить пациента-кельгианина, он получал кельгианскую мнемограмму до окончания курса лечения, после чего мнемограмма стиралась. Однако время, в течение которого медик являлся носителем мнемограммы, становилось для него далеко не самым приятным.

И утешали себя врачи, временные носители мнемограмм, только тем, что им живется все-таки легче, чем диагностам.

Диагносты находились на вершине медицинской иерархии госпиталя. Только они, существа, доказавшие свою невероятную психологическую стабильность, могли одновременно носить в своем сознании до десятка мнемограмм. Именно диагносты, чьи умы были переполнены знаниями, проводили первые исследования в области ксенологической медицины, именно они занимались диагностикой и лечением заболеваний и травм у пациентов, принадлежащих к впервые обнаруженным видам. В госпитале ходила поговорка (по слухам, ее автором был не кто иной, как сам О'Мара): «Всякий, кому хватило ума податься в диагносты, – безумец».

Дело в том, что при записи мнемограммы реципиенту передавались не только познания донора в области физиологии, а и его память, его личные качества. В итоге диагност как бы добровольно прививал себе форму множественной шизофрении. Его разум населяли сознания существ, самая система логики которых порой была для диагноста дикой. Кроме того, медицинские гении самых разных планет в большинстве своем были существами с препротивным характером – несдержанными, агрессивными.

Конвей понимал, что подобное ему не грозит в случае с цинрусскийской мнемограммой. Сородичи Приликлы были существами, приятными во всех отношениях – стеснительными, дружелюбными, симпатичными.

– Я уже подумал, – сказал Конвей.

О'Мара кивнул и проговорил в микрофон настольного коммуникатора:

– Каррингтон? Старшему врачу Конвею необходимо записать мнемограмму ГНЛО, после которой следует обязательно ввести успокоительное средство на один час. Я буду на сто шестьдесят третьем уровне, в отделении интенсивной терапии, – он неожиданно глянул на Конвея и усмехнулся, – где постараюсь не говорить медикам, что им надо делать.

Конвей очнулся и увидел над собой лицо, похожее на розовый надувной шарик. У него сразу возникло инстинктивное желание поскорее уползти вверх по стене, чтобы на него, не дай Бог, не рухнуло массивное тело, которому принадлежало это лицо. Затем произошло мысленное смещение перспективы – черты лица, нависшего над Конвеем, отразили озабоченность, стройное тело землянина в зеленой форме офицера Корпуса Мониторов выпрямилось.

Лейтенант Каррингтон, один из ассистентов О'Мары, сказал:

– Не волнуйтесь, доктор. Медленно сядьте, затем встаньте. Сосредоточьтесь, поставьте на пол ваши две ноги и не переживайте из-за того, что их у вас не шесть, как у цинрусскийца.

До сто шестьдесят третьего уровня Конвей добирался довольно долго. Он то и дело шарахался в сторону даже от существ, которые были гораздо меньше него, потому что цинрусскийский компонент его сознания полагал, что они большие и опасные.

У Мерчисон он узнал, что О'Мара – в палате у Приликлы и что до этого он заглянул в операционную, чтобы поговорить с Торннастором и Эдальнетом об основах физиологии и вероятном влиянии окружающей среды на пациента ЭГКЛ, но Тралтан и мельфианин были слишком заняты и с О'Марой говорить не стали.

Не стали они говорить и с Конвеем, и он понял почему. Операция стала неотложной, и трудно было сказать, сколько времени было отпущено хирургам.

Мерчисон в промежутках между громоподобными распоряжениями Торннастора негромко рассказывала Конвею о том, как проходила операция. Оказалось, что, когда час назад из головного мозга пациента были удалены осколки раковины, его состояние вдруг резко ухудшилось. Это ухудшение заметил Приликла, который непосредственно в операции не участвовал в связи с плохим самочувствием, но продолжал принимать участие в судьбе пациента как врач-эмпат. Воспользовавшись своим служебным положением, Приликла отправил дежурную сестру из своей палаты в операционную, дабы она рассказала хирургам о его ощущениях, и настойчиво порекомендовал им транслировать ход операции на монитор в его палате, чтобы он имел возможность ассистировать.

Причиной ухудшения состояния больного стало кровотечение из нескольких крупных сосудов, открывшееся после удаления из головного мозга обломков раковины. Оба хирурга согласились на предложение Приликлы, поскольку без эмпатического мониторинга уровня сознания пациента они не смогли бы определить, как сказывается их тонкая, опасная и спешная работа на его состоянии – положительно, отрицательно или никак.

– Прогноз? – еле слышно спросил Конвей. Но прежде чем Мерчисон успела ответить, стебелек одного из глаз Торннастора вывернулся назад, и диагност воззрился на Конвея.

– Если в течение ближайших тридцати минут у больного не произойдет обширного мозгового кровоизлияния, – резко проговорил диагност, – то, весьма вероятно, впоследствии ему грозит смерть от дегенеративных процессов, связанных со старением. А теперь прекратите отвлекать мою ассистентку, Конвей, и займитесь своим собственным пациентом.

По пути в седьмую палату Конвей задумался о том, каким образом Приликла способен оценивать эмоциональное излучение пребывавшего в бессознательном состоянии ЭГКЛ, в то время как вокруг цинрусскийца бушевали эмоции, излучаемые десятками существ, пребывавших в полном сознании. Может быть, эмпату это удавалось за счет болезненной гиперчувствительности? Однако какая-то частичка разума подсказывала Конвею, что это не так.

В палате оказался О'Мара. Здесь царила невесомость, и Главный психолог, держась за скобу, парил в воздухе и вместе с Приликлой наблюдал за ходом операции с помощью палатного монитора.

– Конвей, прекратите! – резко проговорил О'Мара.

А ведь он постарался сдержаться, когда увидел, в каком состоянии эмпат. Но половина его сознания теперь принадлежала цинрусскийцу, представителю вида, заслуженно считавшегося самым чувствительным и жалостливым в Галактической Федерации, и эта половина содрогнулась при виде страдавшего собрата. А человеческая половина сознания Конвея, естественно, сострадала другу, попавшему в беду. Как трудно было обеим половинкам его сознания сохранить профессиональное спокойствие!

– Мне очень жаль, – смущенно проговорил он.

– Я знаю, друг Конвей, – обернувшись к нему, отозвался Приликла. – Тебе не стоило записывать эту мнемограмму.

– Его об этом предупреждали, – буркнул О'Мара, но на Конвея посмотрел с тревогой.

Конвей чувствовал себя существом, принадлежащим к расе эмпатов. Вся его память, вся его жизнь в обличье ГНЛО принадлежали здоровому и счастливому эмпату, но он перестал быть эмпатом. Он мог видеть, слышать Приликлу, прикасаться к нему, но у него недоставало органа, который позволил бы ему ощущать эмоции друга. Если бы это было ему дано, то каждое слово, каждая фраза, каждый жест для него приобретали бы особенную, тончайшую окраску – именно это и ощущали при визуальном контакте двое цинрусскийцев. Конвей помнил, что владел способностью эмпатического контакта, помнил о том, что владел ею всю свою жизнь, но теперь он стал в этом смысле глухонемым. И то, что он теперь ощущал рядом с Приликлой, было всего лишь плодом его воображения. Это была симпатия, а не эмпатия.

Его человеческий мозг был лишен отдела, ответственного за эмпатию, и он не овладел ею за счет записи мнемограммы цинрусскийца. Однако в мнемограмме содержались и другие воспоминания – в частности, богатейшие знания по цинрусскийской клинической физиологии, и этими знаниями Конвей мог воспользоваться.

– Если вы не возражаете, доктор Приликла, – проговорил Конвей холодно и формально, – мне бы хотелось вас обследовать.

– Конечно, друг Конвей. – Приликла перестал судорожно подергиваться, его дрожь стала ритмичной, а это означало, что Конвей овладел своими эмоциями. – У меня появились новые, очень неприятные симптомы, доктор.

– Я вижу это, – сказал Конвей, осторожно приподнял одно из радужных крылышек Приликлы и прижал к его груди сканер. – Прошу тебя, опиши их.

За те два часа, что Конвей не видел Приликлу, состояние эмпата действительно изменилось. Его огромные глаза, снабженные тройными веками, странно потускнели, взгляд стал рассеянным, мышцы, поддерживающие крылья, обмякли и сморщились, четыре тоненькие ножки, благодаря ловкости которых Приликла стал одним из лучших хирургов в госпитале, были сцеплены и дрожали. В общем и целом он производил впечатление старого и жутко больного ГНЛО.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Легендарный герой романов Курта Воннегута. – Примеч. пер.

Вернуться