Пэм Розенталь
Почти джентльмен

Пролог

Лондон, 1819 г.

– Кейт? – позвала Феба, открыв глаза.

Сидевшая у кровати женщина вздохнула. Лицо Фебы было белее кружевной наволочки, на которой покоилась ее голова со спутанными волосами. Под огромными глазами темнели круги.

Кейт сжала руку подруги, которую держала несколько часов кряду, пока та спала. Ей хотелось передать через это рукопожатие всю свою любовь, благодарность и сострадание.

– Я здесь, Феба. Молчи, милая.

Бледное лицо женщины казалось спокойным.

– Я все помню, Кейт.

– Тише. Не сейчас.

Тонкие ледяные пальцы вцепились в ее кисть.

«Какая она сильная! – подумала леди Кейт Беверидж. – Не всякая женщина останется сильной после такой кошмарной недели».

Голос Фебы зазвучал громче. Она говорила ровным тоном, как будто выбирала себе новое платье или советовала садовнику посадить астры вместо георгин.

– Скажу я или промолчу – это не важно, Кейт. Все, что случилось, случилось наяву. Это не страшный сон.

– Скоро придет твой брат.

– Он знает?

– Не все. Я написала ему, как только приехала. Сказала, что это был… несчастный случай.

«Фаэтон перевернулся. Лошади запаниковали. Брайан вылетел из маминых рук и упал на гравийную дорожку. Одна лошадь встала на дыбы…»

– Какой сегодня день, Кейт?

– Двадцать второе сентября, милая.

– Я проспала день рождения Брайана. Ему должно было исполниться три года.

Кейт кивнула. «И слава Богу, что ты спала! Помогла ударная доза лауданума».

– Я послала пирожные в детский приют. – По изрытым оспой щекам Кейт текли слезы. Но глаза Фебы были сухими. Она вскинула темные брови, выщипанные модными полукружьями.

– Ребенок, которого я потеряла… Это была девочка? Кейт хотела сказать «да», но с ее губ не слетело ни единого звука.

– Как хорошо было бы иметь девочку! Но я была напугана… мне было стыдно… я не хотела, чтобы она видела, как я слаба и как легко подчиняюсь ее отцу. И все-таки жаль, что у меня нет малышки… А вот Генри был бы расстроен. Чувство долга велело бы ему опять и как можно скорее сделать меня беременной…

– Ш-ш, милая.

Синие губы Фебы растянулись, и она засмеялась, но каким-то натужным, механическим смехом.

– Хотя нет. Генри не захотел бы видеть меня с животом и пигментными пятнами. Ему нравилось выводить меня в свет, разряженную, точно выставочный пони: атласное платье, лайковые перчатки на бесконечных пуговках, бриллиантовые браслеты, похожие на наручники, и дурацкая семейная тиара, которая того и гляди свалится с головы.

Кейт медленно кивнула, заставив себя без улыбки выслушать столь язвительное мнение о жизни лондонского высшего общества. Сама она редко бывала в свете, но следила за газетными заметками, особенно когда речь в них шла о самой прославленной супружеской паре. Лорд и леди Кларингуорт блистали на многочисленных званых обедах. Кейт прекрасно понимала мужа Фебы, который раздувался от тщеславия, вводя свою молодую, красивую жену в очередную гостиную.

– Он был вдрызг пьян, Кейт. Он пил несколько дней подряд с тех пор, как продулся на бегах. Над ним потешались в клубе, а его любовница строила глазки лорду Блассингему – чем не повод поиздеваться над женой и ребенком? Он взял фаэтон, велел нам сесть и поехал в Гайд-парк. Мне надо было отказаться от этой поездки. Или хотя бы оставить Брайана дома. Но… – ее нижняя губа задрожала, – Брайан так радовался возможности побыть рядом с папой! Он так редко его видел! – Немного помолчав, она продолжила: – Он правил лошадьми как безумный. Хотел, чтобы мы закричали. Но мы с Брайаном были слишком напуганы. Он гнал все быстрее и совсем потерял голову…

Кейт думала, что Феба заплачет, но она продолжала спокойно говорить своим низким контральто:

– Теперь все кончено, Кейт. Он был слабым, избалованным и нахальным типом. А еще он был трусом. Я рада, что он погиб. Сейчас я сяду, а ты причешешь мои спутанные волосы.

На этот раз Кейт позволила себе улыбнуться. Ее порадовал командный тон Фебы. Ей вспомнилось, как двадцать лет назад, восьмилетней девочкой, она вернулась в школу, переболев оспой и чуть не умерев от этой напасти.

Другие девочки тихо сторонились Кейт, напуганные уродливыми оспинами на ее щеках, а несколько школьниц объединились и принялись ее дразнить. Феба надрала уши зачинщице и объявила, что отныне она будет играть и делиться угощениями с одной лишь Кейт.

А так как играть без Фебы было неинтересно – она была выше, быстрее и смелее любого мальчишки, – Кейт вновь обрела свое место в кругу школьных подруг, и Феба навсегда поселилась в ее сердце.

– У тебя такие красивые волосы! – восхитилась Кейт, проводя расческой по густым светло-каштановым локонам подруги. Они были чуть длиннее, чем диктовала мода, и струились по спине Фебы сверкающим водопадом.

Женщина выглядела задумчивой.

– В последнее время они плохо меня слушаются. Возьми, пожалуйста, ножницы из ящика стола. Мы их немножко подстрижем.

– Прямо сейчас?

Кейт выдвинула ящик и взвесила на руке тяжелые ножницы.

– Прямо сейчас, Кейт. Этими ножницами пользовался драпировщик, когда перетягивал ткань на креслах, – объяснила Феба.

Кейт заколебалась. Феба взяла у нее ножницы.

– Не волнуйся, милая. Я не воткну их себе в грудь.

– Конечно, нет. Но дай я тебе помогу.

– В этом нет необходимости.

Феба всего четыре раза щелкнула ножницами, и густые блестящие пряди упали на ковер.

– Так просто, – пробормотала она, – и элегантная светская дама умерла.

Теперь ее волосы стали на дюйм ниже ушей, открыв решительную линию подбородка. Феба озорно улыбнулась. В ее серых глазах плясали золотистые искорки.

Она провела рукой по остриженным волосам.

– Так просто, – повторила Феба. – Упокойся с миром, леди Кларингуорт.

Глава 1

Лондон, три года спустя

Фиц Марстон не принадлежал к числу самых богатых и известных лондонских денди. Его дом, хоть и изящный, был маленьким и компактным, как шкатулка с драгоценностями, а его остроты не расходились по городским салонам и клубам.

Но у Фица было нечто другое: холодный и точный глаз на моду, беспощадный инстинкт аристократа. Если Марстон заявлял, что что-то – будь то наклон шляпки, фраза или новый претендент в избранные лондонские круги – не годится, то так оно и было.

Стройный и элегантный, в темно-синем или черном фраке, узких бежевых брюках и безупречно начищенных сапогах или бальных туфлях, он появлялся на самых роскошных балах и званых обедах.

В своем клубе «Уайтс» на Сент-Джеймс-стрит Фиц сидел на самом удобном месте: у окна, выходящего на улицу. Именно там щеголи упражнялись в остроумии, высмеивая обычных прохожих.

– Вы видели этот сюртук?

– А вы заметили шляпку его дамы?

– Шляпка? Я думал, это спящая сова.

По счастью, простые смертные в большинстве своем не догадывались о том, сколько веселья вызывал их внешний вид у скучающих аристократов, восседавших в глубоких кожаных креслах. Причем Марстон высказывался чаще других.

– Но почему, старина? – спрашивал тот или иной член клуба. – В конце концов, у него хорошие манеры, лошади, деньги. И связи. Только на прошлой неделе он обедал с его величеством.

– Потому что он не сам завязывает галстук, а полагается в этом деле на своего лакея.

– Неужели? Откуда вы знаете?

Марстон слабо улыбался, качал головой и отмалчивался. Ему доверяли, ибо он никогда не открывал своих источников. Посмотрев на джентльмена, образно говоря, через лорнет Марстона, люди начинали подмечать малейшие недостатки там, где раньше видели одни лишь достоинства. И впрямь, если подумать, герцог такой-то – слишком простецкий, скучный тип. Покрой его брюк и узел на галстуке не соответствуют стандарту, принятому среди членов клуба «Уайтс».

– Я слышал, что барон Банбери зол на тебя, Фиц. Он грозится тебя уничтожить. Говорит, это ты виноват в том, что его просьба о вступлении в члены клуба была отклонена.

Два молодых джентльмена пробирались в желтом тумане на Кинг-стрит – туда, где располагалась модная ассамблея «Олмак». Стояла поздняя осень, и вечер выдался холодным. Мистер Марстон был в черном, мистер Фицуоллис – в синем.

– Уничтожить меня? Ну что ж, пусть попробует. В этом весь Банбери, не правда ли, Уолли? Он хочет стать джентльменом, не догадываясь о том, что джентльменом нужно просто быть.

Никто не знал корней Филиппа Марстона. Несколько лет назад он внезапно появился на светском небосклоне и тут же стал званым во все гостиные. Когда его спрашивали о родителях, он ухитрялся быть язвительно-честным и в то же время ловко уходить от ответа.

– О, все слишком обыденно и скучно. Мой отец – ревностный приходской священник, который читает проповеди толстым помещикам, а мать занимается благотворительностью… К счастью, я довольно рано отошел от всего этого. Меня забрала из колыбели одна добрая фея, отличавшаяся крайне специфическим вкусом.

Лондон легко принял его в свои ряды. Марстон блистал на светских раутах и изредка сам давал обеды, собирая у себя узкий круг избранных: главным образом своих приятелей-щеголей и горстку престарелых дам. Его финансы были загадкой, поэтому отцы молодых девиц не хотели, чтобы он ухаживал за их дочерьми. Впрочем, судя по всему, в ближайшее время Марстон не собирался жениться. Несмотря на свои безупречные манеры и искусство танцора, он выказывал мало интереса к женщинам в целом. Ходили слухи, что он отдает предпочтение другому полу, но Лондон лишь пожимал плечами и делал вид, что ничего не замечает.

В карманах мистера Марстона и мистера Фицуоллиса лежали пригласительные билеты на ночной бал в «Олмаке». Поговаривали, что достать их было труднее, чем получить звание пэра. Но никто не просил высоких господ предъявлять какие-то бумажки. Марстон был бы глубоко уязвлен, если бы ему пришлось доказывать свое право на вход.

Он кивнул дамам комитета ассамблеи «Олмак» – леди Каслрей, леди Джерси, принцессе Эстергази и напыщенной вдове леди Фанни Кларингуорт, которая ходила с тросточкой, – и повел мистера Фицуоллиса на прогулку по комнатам, наметанным глазом оглядывая толпу.

– Эта только что из деревни. Смотри, неумелая модистка ее матери сшила ей платье с жуткими рукавами. Такой фасон вышел из моды на второй неделе прошлого сезона. И она это знает: ей хватает ума стесняться своего дурацкого платья и неотесанности своей мамы. А вот и сама матушка, пыхтит возле леди Каслрей, как противный маленький мопс. Я, пожалуй, потанцую с дочкой. Она немножко простовата, но явно не глупа. Во всяком случае, она наверняка прилично танцует. Скоро заиграют вальс. Мне нужно слегка размяться, Уолли. Знаю, что спустя час я так захочу пить, что соглашусь даже на местный лимонад.

Но Марстон так и не притронулся к плохому лимонаду. При виде чая – а здесь подавали низший сорт китайского – его передернуло. Никто не видел, чтобы он пил что-то помимо лучшего шампанского. Этот напиток никогда его не пьянил. Как Фиц утверждал, шампанское текло в его жилах.

Оркестр грянул вальс.

Дэвид Артур Сент-Джордж Харви, восьмой граф Линсли, застонал, услышав первые аккорды музыки, поплывшие по бальному залу.

– Какое несчастье! – сказал он своему спутнику. – Мало того что сегодня вечером мне приходится быть как никогда любезным, так теперь заиграли этот проклятый танец, который я не умею танцевать.

Адмирал Вулф засмеялся:

– Вальс нынче в моде. К тому же очень забавно наблюдать за танцующими. Возможно, нам стоит разучить этот танец, Линсли, если мы всерьез хотим найти себе невест. Молодым дамам он нравится. Мы могли бы скинуться и нанять французского учителя танцев. Вот будет умора, когда он закружит нас, старых увальней, по твоему парадному холлу!

– Я опрокину столы и разобью все вазы, – отозвался граф Линсли. – Лучше привезти его в Линкольншир и заняться танцами в чистом поле, где свидетелями моего позора будут одни коровы.

Вулф кивнул.

– Я думаю, что в конце концов вальсу можно научиться. Это как игра в крикет.

Лорд Линсли пожал плечами.

– В сорок лет трудно чему-либо научиться. В таком возрасте нелегко даются даже новые знакомства. – Он вздохнул. – Знаешь, этот бал сильно смахивает на аукцион домашнего скота. Молодые дамы открывают рты и показывают зубы, а их мамаши вызубрили родословную кандидатов в женихи.

– Ну, с твоей родословной все в полном порядке, старина, – сказал Вулф.

Семейные корни графа уходили в эпоху Вильгельма Завоевателя.

Он смотрел на круживших. по залу танцоров. Вулф прав. Пожалуй, можно относительно легко постичь азы вальса и научиться танцевать куда более изящно, чем некоторые из джентльменов.

В конце концов, он едва ли был самым дряхлым среди присутствующих. По крайней мере у него уцелели все волосы, правда, густые черные пряди были тронуты сединой на висках. Лорд Линсли быстро провел рукой по своему аккуратному жилету, как будто ожидал, что за время бала у него отросло брюшко. Нет, пока ничего. Его живот был плоским и твердым, а широкие плечи до сих пор приятно ныли после работы в поле: на прошлой неделе он занимался посадками.

Жаль, что ему пришлось прервать любимый фермерский труд и приехать в Лондон. Голосование в палате лордов было делом скучным, но необходимым. К тому же он доверял своему управляющему, которому надлежало проследить за оставшимися работами. Озимую пшеницу будет сажать отличная бригада фермеров: честные парни и их жены требовали приличного заработка, но и трудились на славу. Лорд Линсли боялся, что в результате парламентского голосования у этих людей отнимут те земли, которые их семьи возделывали поколениями.

Он рассеянно наблюдал за грациозной парой, скользившей мимо. Да, вот так нужно танцевать вальс! Молодой человек точно и сосредоточенно перебирал ногами. Лорд Линсли с удовольствием отметил его ладную фигуру. Это была радость движения, доведенная до мастерства. Дама держалась очень прямо, но в ее позе чувствовалась готовность подчиняться. Было видно, что она доверяет своему партнеру, который держал затянутую в перчатку руку на ее изящной талии. «Именно так – уверенно и четко нужно делать все важные дела, – подумал Линсли. – Заводить лошадь в ворота, забрасывать вилами сено в вагон, спать с женщиной». Этот новый танец наводил на мысль о плотской любви. Неудивительно, что светскую публику охватывал легкий ужас, когда объявляли вальс. Пара смешалась с толпой, и лорд Линсли потерял ее из виду. Он тупо смотрел на то место, где они недавно кружили, потрясенный собственными чувствами.

– Пожалуй, – медленно заметил адмирал Вулф, – тебе следует пригласить эту юную даму на танец.

– Какую?

– Ту, на которую ты пялился, старина. Похоже, она тебе приглянулась.

– Ах да, дама. Что ж, я и впрямь ее приглашу, если оркестр сыграет что-нибудь мне знакомое.

Лорд Линсли боялся, что не отличит эту юную даму от других гулявших по залу женщин, одетых в светлые платья. Впрочем, было бы неплохо пригласить ее на кадриль.

Он искал глазами поразившую его пару.

И тут вдруг они появились. Быстрый поворот. Мелькнули безупречно начищенные бальные туфли юноши и пышная белая юбка дамы. Линсли поднял глаза. Молодой человек в черном сюртуке смотрел на него поверх плеча своей партнерши. Граф уставился в серые глаза с золотистыми искорками, блестевшие под прямыми, довольно густыми черными бровями.

Слава Богу, они опять затерялись среди танцующих!

Лорд Линсли взял два стакана лимонада у стоявшего рядом официанта.

Ну вот, теперь он точно узнает эту даму с рыжеватыми волосами, закрученными колечками, в платье, весьма странно присборенном у плеч. «Я предложу ей лимонад, – решил Линсли, залпом осушив свой стакан. – О Боже, как же здесь жарко!» Он кивнул Вулфу, молча извиняясь за свое рассеянное поведение. Но друг был доволен: он и сам, кажется, увлекся кем-то в этой безликой толпе.

«Смешно», – подумал Линсли. Он не был склонен к нетрадиционным проявлениям страсти, но при взгляде на этого молодого человека его охватили странные чувства, подобные вспышке молнии. Лорд долгие годы делил постель с одной женщиной, растил вместе с ней ребенка и беспомощно держал ее за руку, когда она умирала.

Линсли покосился на Вулфа. Разумеется, он никогда не спрашивал его о таких вещах, однако людская молва была беспощадна к морякам, которые проводили многие месяцы в чисто мужском обществе.

«Прекрати, Дэвид! – приказал себе лорд Линсли. – Не будь идиотом. Ты потеряешь своего старого друга, если тот заподозрит, что тебя тянет вовсе не к даме». Линсли поморщился, представив себе потрясение Джона Вулфа, узнавшего, что внимание приятеля привлекли элегантная стать и необычные глаза юноши в черном.

«Чепуха! Должно быть, это игра света или непривычно поздний час. А может, проклятый вальс слишком эротичен для светского общества».

Через неделю он вернется домой, в Линкольншир, и будет иметь дело с последствиями парламентского голосования. Как хорошо работать под невинным и необъятным сельским небом! Он покинет туманную столицу, погрязшую в жадности и тщеславии.

Линсли глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Лимонад охладил его пылающие щеки. В это время маленький оркестр заиграл новую мелодию. Линсли стоял, держа стаканы в сильных натруженных руках, затянутых в тонкие лайковые перчатки. Наконец бравурная музыка смолкла.

Вальсирующая пара остановилась прямо перед ним. Он поморгал, вспоминая о светских манерах, и предложил молодой даме стакан лимонада. Юноша улыбнулся:

– Позвольте вас поздравить, мисс Армбрастер. Вы завладели вниманием джентльмена, который одет лучше всех в этом зале.

В этот момент появилась леди Каслрей и познакомила лорда Линсли и адмирала Вулфа с мистером. Марстоном и его дамой. Мисс Армбрастер весело улыбалась (возможно, она думала, что ее платье вовсе не так ужасно), а Дэвиду казалось, будто он попал в некий странный, неприятный сон, в котором все, включая и его самого, разговаривают на непонятном языке.

– Вы чудесно вальсируете, мисс Армбрастер, – услышал он собственные слова.

– Хотите, я вас научу? – предложила она.

Лорд Линсли согласился – при условии, что они будут танцевать медленно и что она позволит ему остановиться, если он почувствует себя неуклюжим шутом.

Мистер Марстон молчал, прикрыв глаза ресницами. Его губы были растянуты в некоем подобии улыбки.

Дэвид резко повернулся к юноше и только тогда понял, что прервал мисс Армбрастер на полуслове.

– Мистер Марстон.

– Слушаю вас, лорд Линсли.

– Спасибо за комплимент, который вы высказали несколько минут назад, если это действительно был комплимент. Но признаюсь, я нахожу ваши слова несколько загадочными. Я сельский житель, знаете ли, и совсем не слежу за лондонской модой.

– И все же, милорд, я сказал, что вы одеты лучше всех в этом зале.

– Да, сэр, но почему? Марстон сдвинул брови.

– Я полагаю, лорд Линсли, – медленно начал он, – что моя оценка была основана на очевидных фактах. Мне нравится, как сидит ваш сюртук. К тому же у вас отличный узел на галстуке. – Юноша позволил себе слегка улыбнуться.

«Как чисто выбриты его щеки!» – подумал Дэвид. Он слышал, что лондонские щеголи бреются часами, а потом выщипывают пинцетом оставшиеся волоски. А еще они пользуются лучшими кремами и мылом. Наверное, это правда, ибо у Марстона – практически мальчика – была безупречная кожа цвета слоновой кости.

Дэвид поймал себя на том., что не слушает юношу.

– Простите, что, мистер Марстон?

– Я спросил, лорд Линсли, сколько времени вы потратили сегодня вечером на то, чтобы завязать галстук.

Дэвид засмеялся и пожал своими крупными плечами.

– Сколько времени? Не имею понятия. Я вообще с трудом помню этот момент. Много лет назад отец научил меня завязывать галстуки, и с тех пор я делаю это не задумываясь.

Марстон серьезно кивнул:

– Так я и думал. Естественный, непосредственный джентльмен. Наверное, во всей Англии больше не сыщешь похожего на вас человека. И разумеется, здесь, под сводами этого дома удовольствий, вам просто нет равных.

Лорд Линсли не знал, как расценивать эти слова – как издевку или как похвалу.

Марстон опустил глаза и легко поклонился:

– До свидания, мисс Армбрастер. Приятного вам вечера, джентльмены. У меня есть другие дела на сегодняшний вечер. Ага, если я не ошибаюсь, оркестр заиграл очередной вальс!

С этими словами Марстон нырнул в толпу. Дэвид хотел посмотреть, куда он пойдет, но стройный силуэт юноши вскоре исчез из его поля зрения.

Граф Линсли пожал плечами, мрачновато улыбнулся и протянул руку любезной мисс Армбрастер.

Глава 2

Мистер Марстон и мистер Фицуоллис пообедали в своем клубе. Они не спеша съели рыбу и запили ее шампанским. Марстон считал, что еду и напитки следует смаковать. По счастью, им удалось относительно легко найти кеб и приехать в оперу к началу пятого акта.

Следующим пунктом их ночного променада стал игорный клуб «Вивьенс». Некоторые благоразумные джентльмены часто посещали это заведение, но не садились за столы, а бродили по залу, вдыхая запах загубленных жизней и разрушенных семей, который витал над отчаянными игроками. Однако перед уходом пассивные наблюдатели обычно бросали в центр стола банкноту в десять фунтов стерлингов – в знак благодарности за доставленное удовольствие.

Отличительной особенностью клуба «Вивьенс» был обычай предоставлять для каждой партии новую колоду карт. Использованные карты бросались на пол. В течение вечера набирались тысячи или даже десятки тысяч ненужных кусочков картона – короли, дамы, двойки, десятки… Разгуливающие по залу мужчины топтали их своими начищенными до блеска сапогами.

Марстон был игроком, а не сторонним наблюдателем. Он не вставал из-за стола до тех пор, пока карты не устилали пол кучками, доходящими до его колен. Он играл спокойно, сосредоточенно и слегка безрассудно. Выигранных сумм ему хватало на то, чтобы жить в свое удовольствие. Зная о его удачах за игорным столом, никто не задавался вопросом, почему сын приходского священника позволяет себе большие расходы.

Разумеется, были люди, которые сомневались в том, что отец Фица – священник. По крайней мере один обанкротившийся джентльмен, которому разбойники-ростовщики угрожали физической расправой, предложил исследовать темное происхождение Марстона.

– Судя по тому, что мы о нем знаем, он вполне может оказаться евреем, – заявил он.

Но призыв неудачника остался втуне. Марстон продолжал забавлять Лондон.

Однако сегодня ночью ему не везло, хоть он и укреплял себя любимым напитком. В половине третьего наш герой встал из-за стола, пожелал удивленным соперникам спокойной ночи и забрал свой скудный выигрыш.

В дверях поклонился двоим джентльменам, которые только входили в игорный зал.

– Мистер Рейкс, мистер Смайт-Кокран, – поздоровался он.

Мужчины сухо кивнули и проследовали дальше. Марстон вышел на улицу и зашагал к своему дому на Брансвик-сквер. Газовые фонари подчеркивали его бледность. Оборванный нищий окликнул его из темноты:

– Эй, сударь! У вас не найдется полпенса для бедолаги, от которого отвернулась удача?

Марстон достал из кармана монету.

– Полпенса, приятель, – это для меня слишком мелко. Вот, возьми, и пусть нам с тобой повезет.

Он протянул попрошайке золотой соверен.

Нищий изумленно выпучил глаза. Из его открытого рта несло гнилыми зубами. Марстон вежливо кивнул и пошел прочь.

«Сударь»!

Марстон весело усмехнулся. «А я не утратил своего мастерства! – подумал он. – За эти три года я научился безукоризненно играть в джентльмена». Обманывались даже острые на глаз уличные попрошайки.

Ему нравилось делать и говорить все, что он хотел. Но лучше всего были рискованные прогулки по залитым газовым светом ночным улицам.

Марстон совершенно спокойно, без угрызений совести, дурачил светское общество. Аристократы не замечали ничего, кроме роскоши, социального положения и уверенных манер. Прошло целых три года, но они так и не раскусили Фица Марстона. В их глазах он был безупречно одетым, лощеным денди. Близорукость этих людей делала его бесстрашным. Он знал, что перещеголяет любого по части светскости.

Марстон вдруг вспомнил джентльмена, встреченного им на балу. Лорд Линсли, кажется, так его звали? Да, лорд Линсли – граф с безупречно завязанным галстуком. Удивительный человек! Изображает из себя простого сельского помещика, но в его врожденной грации нет ни капли простоты. Марстон видел его голубые глаза, лучившиеся умом. Красивые глаза на точеном волевом лице.

«Не сейчас, – сказал себе Фиц, входя в парадную дверь своего дома. – Я еще не готов думать о лорде Линсли». Два газовых фонаря, висевших по бокам от входа, осветили блестящие непроницаемые глаза Марстона и рот, скривившийся в привычной циничной ухмылке.

Дворецкий ушел спать, но седой лакей ждал хозяина. Все, что делалось в доме на Брансвик-сквер, делалось только с ведома Симмса.

– Сэр, в маленькой гостиной наверху вас ждет гость. Марстон вскинул густые брови:

– Спасибо, Симмс, я совсем забыл об этом свидании. Дело в том, что я договорился с мистером Толботом. Теперь Билли будет посещать меня дважды в неделю. Я становлюсь домоседом, не правда ли?

Симмс серьезно кивнул, и Марстон пожалел о своей маленькой шутке.

– Хотите, я пошлю Билли в вашу спальню, сэр?

– Через двадцать минут, Симмс. Я позвоню, когда буду готов.

– Принести охлажденную бутылку шампанского, сэр, как обычно?

Фиц хотел кивнуть, но вовремя спохватился.

– Нет, Симмс, сегодня не надо. Я бы выпил чая, если тебе не трудно приготовить его в столь поздний час.

Лакей удачно скрыл свое удивление.

«Он прекрасно вышколен», – подумал Марстон.

Превращение Фица в Фебу происходило в отработанном порядке. Сначала очищающий крем с запахом розы уничтожил краску, которая оттеняла пушок над верхней губой. Потом брови: здесь поработали мыло и вода. Феба не выщипывала брови. Они были слишком густыми для дамы, но каждое утро она делала их еще гуще с помощью карандаша.

Потом она причесала свои крашеные черные волосы, завела их за уши и стала выглядеть вполне женственно. По утрам она долго возилась с каждым локоном, добиваясь бай-роновского беспорядка на голове. Куда проще было бы соорудить дамский валик или прицепить шиньон.

Сегодня вечером она особенно тщательно одевалась и накручивалась, прежде чем отправиться в «Олмак». И вот наконец у нее появилась возможность расслабиться. На лице Фебы появилось новое выражение – такое, какое не могло быть у Марстона.

Она уже скинула свой черный сюртук, слегка подбитый ватой в плечах и вокруг талии, и аккуратно повесила его на спинку стула. Завтра мистер Симмс (мысленно она по-прежнему называла его мистером) почистит и повесит его в шкаф. Феба с сожалением сняла бальные туфли (ее ноги отдыхали в мужской обуви, тогда как в изящных дамских полусапожках можно было запросто поскользнуться или растянуть лодыжку на неровной булыжной мостовой), затем стянула брюки и чулки, обнажив стройные ноги.

Жилет тоже был подбит ватой. Ей повезло: зять Симмса, мистер Эндрюс, оказался талантливым портным. Мистер Эндрюс процветал под покровительством Фица Морстона – половина всех лондонских щеголей стали его постоянными клиентами.

Галстук и рубашка были все такими же ослепительно белыми, но пропитались слабым запахом пота. Завтра Феба отправит их в стирку – вместе с муслиновыми лентами, которыми она обматывала свои маленькие груди, и хитрой подушечкой, которую привязывала между ног.

Из трюмо на нее смотрела поразительно красивая женщина – широкоплечая и узкобедрая, она была обнажена, если не считать черных бархатных тапочек на длинных белых ногах. В следующем году ей исполнится тридцать. В таком возрасте симпатичные девушки начинают блекнуть, а настоящие красавицы только расцветают. Впрочем, Феба не принадлежала к числу тех дам, которые часами пялятся в зеркало, с тревогой выискивая у себя признаки увядания. Ежедневно ей приходилось тратить слишком много времени на создание образа Марстона, а по вечерам она бросала лишь беглый взгляд на свое отражение. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на волнения по поводу собственного лица и фигуры.

И потом, какую пользу принесли ей изящное женственное тело и точеные черты?

До тринадцати лет она была неуклюжей смешной девчонкой слишком высокого роста с густыми бровями, квадратной челюстью и упрямыми волосами, которые не поддавались ни шпилькам, ни лентам. Ее брат Джонатан был единственным красавцем в семье, и это вполне устраивало Фебу: никто не возлагал на нее больших надежд, и она могла читать, кататься на лошадях и лазить по деревьям в свое удовольствие.

Когда ей исполнилось шестнадцать и пришло время посещать скромные светские рауты, которые устраивались в их отдаленном уголке графства Девоншир, Феба была уверена, что с ней никто не захочет танцевать. Она почитала это за счастье; значит, они с Кейт будут сидеть в сторонке, шептаться и хихикать, не обремененные вниманием местных деревенских парней.

Но вышло по-другому. К удивлению Фебы, молодые люди наперебой приглашали ее танцевать, и она лишь беспомощно косилась на Кейт, которая одиноко сидела у стены и хранила храбрую полуулыбку на своем изрытом оспой лице.

Впрочем, Феба любила танцы. Она лихо отплясывала рил, кадриль и шотландку под музыку маленького оркестра. В те годы в их провинциальной глуши никто не вальсировал. Феба слышала о скандальном новом танце, но разучила его только в двадцать два года, когда приехала в Лондон. Мама Фебы с опозданием поняла, что ее непутевая дочь каким-то загадочным образом превратилась в красавицу, и раздобыла сезонный абонемент в ассамблею «Олмак».

Феба довольно быстро освоила новый танец. Симпатичный лорд Кларингуорт вальсировал просто божественно. Он был гораздо богаче и искушеннее тех мужчин, с которыми она была знакома дома. Его настойчивые ухаживания говорили о том, что он вознамерился заполучить ее в жены, несмотря на скромное приданое, которое она привезла с собой.

Он брал ее на конные прогулки по Гайд-парку, одаривал пышными букетами из семейной оранжереи, осыпал комплиментами и удивлял знанием высшего лондонского света. Феба еще никогда не встречала такого мужчину. Ей казалось, что за его роскошной внешностью кроется очень благородная и значительная личность. Она с молчаливой улыбкой выслушивала его шутки и сплетни. В конце концов, Лондон был его мирком, и она считала себя не вправе рассуждать о непривычных столичных делах. К несчастью, Генри принял ее благоразумие за обожание. Неправильно истолковав тихое любопытство Фебы, он поздравил себя с победой: юная провинциалка оказалась не только красива, но и робка.

Описывая их свадьбу, газеты неизбежно ссылались на сказку про Золушку. Принц женился на прекрасной замарашке на Гросвенор-сквер. На церемонии присутствовал весь высший свет. Однако через несколько коротких месяцев брак Фебы и Генри превратился в сплошной кошмар.

«Хватит воспоминаний! Для одного вечера вполне достаточно», – решила Феба, надевая простой бледно-розовый халат из тяжелого шелка с серой окантовкой на лацканах.

«Но почему я пялюсь на себя в зеркало, точно наивная девчушка, облачившаяся в свое первое бальное платье?»

Впрочем, она прекрасно знала ответ. Рассеянно проведя руками по гладкой ткани, Феба попыталась осмыслить свое состояние.

«Все дело в этом джентльмене, которого я встретила сегодня вечером. – Она живо представила себе его темно-голубые глаза и красивые плечи. – Это первый мужчина после Генри… Впрочем, нет. Когда я познакомилась с Генри, я была слишком молода и глупа, чтобы что-то чувствовать. Надо быть честной до конца. Сегодня вечером я впервые встретила мужчину, который заставил меня почувствовать себя женщиной».

Феба резко уронила руки и сжала их в кулаки – так сильно, что ногти впились в ладони. Боль ее отрезвила.

Какой вздор! Последние три года она с успехом играла мужскую роль – стояла, сидела и вела себя как мужчина. Ей не хотелось чувствовать себя женщиной.

Она ловко маскировалась под светского щеголя, но ледяное сердце Фица Марстона перекачивало шампанское вместо крови, ибо его обладатель отказывался переживать то, что было похоронено на дне этого самого сердца, – унижение перед глупым капризным мужем и боль от потери любимого ребенка.

Феба сама выбрала для себя столь странную жизнь и не собиралась ее менять, поддавшись чарам заезжего графа.

Она позвонила в звонок. «Бедный Билли, я заставила его так долго ждать!»

Лорд Линсли рано ушел с бала. Урок вальса прошел лучше, чем он ожидал. Пожалуй, теперь он сможет вальсировать на свадьбе кузена или на другом подобном празднике.

Впрочем, лорд не знал, стоит ли ему ходить в «Олмак». Он был одинок и нуждался в женском обществе, но лондонские сборища казались ему не самым удачным местом для поиска невесты.

Они с Вулфом выпили в клубе, потом Линсли вернулся в свой городской особняк и продолжил пить.

Время шло, огонь в камине почти догорел, но Дэвид не собирался вставать с кресла и ложиться спать.

Вся беда в том, сказал он себе, что жизнь с Марджери была слишком удобной. Наверное, такую жизнь можно назвать идеальной для мужчины, который нуждается в сексе, дружбе и понимании, но странным образом остерегается любви.

Когда они познакомились, она была хозяйкой гостиницы, хорошенькой молодой вдовой. В ту ночь разразилась гроза, и он не смог попасть к себе домой, в поместье Линсли-Мэнор. Дэвид никогда раньше не останавливался в гостинице «Красный боров», но его поразили чистота помещения и качество мясного пирога, который она ему подала – причем подала быстро; когда он приехал, все остальные постояльцы спали.

Ее повар тоже ушел спать. Марджери не стала его будить. Она сама принесла Дэвиду мясной пирог и отличный эль. Белокурая, полногрудая и веснушчатая, в свои двадцать пять она была еще в самом соку. И, как и он, страдала от одиночества, несмотря на свою энергию и жизнерадостность. Взявшись за вторую кружку эля, Дэвид пригласил ее к себе за стол. Она рассказала, что ее муж умер год назад и с тех пор она сама заведует гостиницей.

– Это выгодное дело. К тому же я слишком занята, чтобы жалеть себя.

– Да, я понимаю, что вы имеете в виду, – ответил Дэвид. Он тоже был загружен работой с тех пор, как вступил во владение поместьем. Ему нравился фермерский труд, тем более что ему достались чудесные земли, хороший управляющий и отличные жители. Но иногда он спрашивал себя, по нему ли такая ответственность. В конце концов, ему был всего двадцать один год. Иногда по ночам, одиноко сидя над бухгалтерскими счетами и гадая, что делать с конкретным полем – засеять или оставить под паром, – Дэвид боялся допустить роковую ошибку, влезть в долги или каким-то образом опозорить свою семью.

– Ты скоро женишься, – сказала ему Марджери. – Для такого богатого, симпатичного парня это не проблема. Должно быть, вся местная знать стремится заполучить тебя в зятья.

Дэвид пожал плечами и тяжко вздохнул. Несколько месяцев назад у него был головокружительный роман, и он до сих пор не оправился от потрясения. Когда все закончилось, он дал себе страстную клятву никогда не жениться. Впрочем, он не стал говорить об этом Марджери. Наверное, боялся, что она посмеется над этими детскими мыслями.

Они занимались любовью до рассвета, лежа на ее большой пуховой перине. Несколько дней спустя Дэвид вернулся, а потом еще раз. Она предупредила его, чтобы он не сильно шумел в постели: в конце концов, у нее приличная гостиница, а не публичный дом. Иногда, в теплую погоду, они уходили в поля. Марджери брала корзину со вкусной едой, они стелили на землю одеяло и шумели, сколько хотели.

Во время одной из таких летних вылазок они и зачали Алека.

Когда Марджери призналась, что носит под сердцем ребенка, Дэвид предложил пожениться, но она мягко ему отказала.

– Спасибо, милый, – сказала она, – но я вполне довольна своим положением. Ну какая из меня графиня? А что касается ребенка, то уверена, ты поможешь, если мы когда-либо будем в чем-то нуждаться. Впрочем, я способна сама его прокормить.

Дэвид был раздосадован отказом и упорно продолжал настаивать на своем. Законы наследования не терпели компромиссов: если она родит сына, он должен быть законным ребенком, чтобы унаследовать звание пэра. Неужели она не хочет, чтобы ее ребенок стал богатым и получил право решать судьбу страны?

В конце концов Марджери сдалась. Они поженились тайно, в другом районе графства, меньше чем за неделю до рождения Алека. Родные Дэвида (несколько престарелых дядьев) были в гневе.

Однако все устроилось весьма неплохо. Марджери по-прежнему владела гостиницей, а Алек рос веселым, ласковым и смышленым ребенком. Он очень рано понял, что его родители – выходцы из разных миров, и смирился со своим положением.

Алеку нравилось бывать в доме отца: там было много старинных рыцарских доспехов. Впрочем, у мамы он тоже не скучал. В ее гостиницу наведывались самые разные люди, и это было интересно. К тому же в мамином доме лучше кормили.

До десяти лет Алек жил с матерью, но Марджери всегда советовалась с Дэвидом по вопросам воспитания сына. Они договорились, что благополучие Алека важнее любых их желаний и предрассудков, поэтому Марджери со слезами на глазах согласилась отправить мальчика в Итонский колледж. Первый месяц сын терпел издевательства кучки маленьких снобов, но потом влился в коллектив – отчасти посредством своих кулаков (Дэвид научил его боксировать), отчасти благодаря своему уверенному жизнерадостному характеру.

Марджери хотела, чтобы сын получил все преимущества, которые мог дать ему Дэвид. Она боялась, что когда-нибудь Алек сочтет ее простолюдинкой и устыдится своего низкого происхождения. По счастью, этого не случилось. Он любил маму и был предан ей до конца ее дней (пять лет назад она умерла от воспаления легких).

Теперь он учился в Кембридже – постигал тонкости естественной философии. Дэвид жалел, что у него больше нет детей, хоть Алек был замечательным сыном. Правда, в последнее время, думая о своем почти взрослом отпрыске, Дэвид чувствовал себя стариком. Алек уже получил свой собственный титул. Юного виконта Гранторпа начали приглашать на балы и домашние вечеринки. Молодые дамы обращали на него внимание, ибо он унаследовал мужественную внешность Дэвида и большие светло-зеленые глаза Марджери. Алек вымахал даже выше отца: они померились, когда он в последний раз приезжал домой, и оказалось, что его рост на дюйм превышает рост Дэвида.

Линсли ужасно тосковал по Марджери, хотя их отношения нельзя было назвать страстной любовью. Два одиноких человека, нуждавшихся в дружбе, соединились узами брака, чтобы помочь друг другу преодолевать жизненные невзгоды. Они получали удовольствие в постели, регулярно встречаясь на протяжении двадцати лет, а потом с новыми силами брались за свои обязанности.

Этот брак был настоящим только в смысле его законности, однако Дэвид видел вокруг себя великое множество гораздо худших супружеских отношений. Их единение основывалось на взаимном уважении и любви к общему ребенку. Смерть Марджери оставила огромную зияющую дыру в его жизни, но Дэвид понимал, как трудно будет найти замену умершей жене.

Несколько лет назад он попытался обратиться к жрицам любви. Это было не дома: он считал, что пойти на такое в своем любимом Линкольншире значило осквернить память Марджери. Он приехал в Лондон зимой. В поместье в такую пору ему все равно пришлось бы сидеть в четырех стенах.

Его решение казалось разумным. Лондон был мировым центром торговли. Здесь покупалось и продавалось все: связи, безопасность, будущее… Маклеры и торговые агенты процветали и жирели, наживаясь на жадности и желаниях других людей.

Сначала Дэвид, не искушенный в подобного рода делах, искал продажную женщину на улицах, но быстро понял, как это опасно, и обратился к сети сводников, обслуживающих светское общество.

Несколько безумных месяцев он предавался плотским утехам. Через его руки прошел целый гарем девушек. Каждая была по-своему мила и хороша в постели, но спустя какое-то время Дэвид устал заниматься развратом и стал подыскивать своим подружкам более подходящую работу.

Сводники возненавидели Дэвида и перестали поставлять ему женщин – особенно после того, как он уговорил одну из самых дорогих лондонских проституток бросить свою профессию и устроиться на работу в гостиницу, расположенную между Линкольном и Лондоном. Элисон оказалась отличной кухаркой и хозяйкой. Она не только помогла гостинице заработать много денег, но и вышла замуж за ее владельца. Дэвид был посаженным отцом невесты. Примерно в то же время он решил, что его призвание – реформаторство, а не распутство, и перестал ездить в Лондон ради секса.

Ему следовало жениться и завести детей. Почему бы и нет? Ведь он еще не стар. Как было бы приятно наполнить пустые холлы и спальни сельского дома шумом и голосами близких ему людей! Впрочем, время от времени Дэвид продолжал мечтать о романтической любви. Он так и не перерос свои туманные юношеские фантазии, но сомневался, что они когда-нибудь воплотятся в жизнь. Между тем он чувствовал, что способен предложить будущей графине Линсли преданность, порядочность, верность и физические удовольствия.

Лорд собирался начать поиски женщины сегодня вечером. Дворец «Олмак» был самым удобным местом для знакомства с возможной невестой. Но вся беда заключалась в том…

Здесь он остановился, зевнул и взглянул на часы. Четвертый час утра! В деревне он часто просыпался в четыре.

«Признайся, Дэвид. Ты вот уже несколько часов избегаешь самого главного».

Вся беда заключалась в том, что, придя на следующий бал в «Олмак», он может опять встретиться с этим молодым человеком. Марстоном.

Линсли смотрел на догорающий огонь, но среди красных и желтых всполохов, тлеющих угольков и маленьких язычков голубого пламени ему чудились горделивая осанка юноши, его изящные бедра и голодные серые глаза со странными золотистыми искорками.

«Кажется, он хотел меня так же сильно, как я его. Гореть нам за это в аду!»

Конечно, такие романы случались сплошь и рядом, по крайней мере в Лондоне. Дэвид слышал сплетни про лорда Крашоу, который на этой неделе будет его главным оппонентом в парламенте. Жаль, что нельзя подвергнуть сомнению политические аргументы джентльмена, основываясь на его сексуальных пристрастиях. «Впрочем, возможно, оно и к лучшему, – подумал Дэвид с кривой усмешкой. – Как оказалось, я тоже не без греха».

Но желание – это одно, а действие – совсем другое. Дэвид знал, что никогда не станет действовать в соответствии с теми желаниями, которые он испытывал к Марстону. Он вообще плохо представлял, что делают люди в подобных случаях. Но жизнь так многообразна! Надо только научиться обуздывать свои порывы и двигаться дальше, как он сделал, перестав спать с проститутками.

К тому же, живя в Лондоне, он не будет ежедневно сталкиваться с Марстоном. У этих щеголей есть свои излюбленные места в городе. Их не интересуют дебаты о будущем английского сельского хозяйства.

Ну все, пора ложиться. Он проспит до полудня, а потом весь день будет работать над речью. Крашоу – хороший оратор. Тучный и медлительный, джентльмен умеет подавлять противников своей внушительной внешностью. Кто-то должен ясно и четко изложить контраргументы, переплюнув Крашоу в красноречии и убежденности.

Если в следующий раз по приезде в город ему, Дэвиду, захочется вновь посетить бал в «Олмаке», он не будет противиться своим желаниям. Он волен ходить, куда ему вздумается, черт возьми, и этот странно привлекательный молодой человек его не остановит!

Глава 3

Феба как можно мягче сказала Билли, что сегодня вечером она не нуждается в его услугах. И все же его красивое лицо обиженно вытянулось, а голубые глаза округлились.

– Я чем-то не угодил вам во время последнего визита? – тихо спросил он.

– Нет, милый, я отказываюсь совсем по другой причине.

Билли был высок и хорошо сложен. Он обладал ангельским лицом, крепкой шеей и торсом крестьянина. Этот паренек поражал Фебу своим послушанием, мастерством и готовностью угодить.

Джентльмену стоило лишь послать записку в заведение мистера Толбота, и Билли – или другой такой же симпатичный мальчик – доставлялся к его порогу, точно нарядно упакованный рождественский подарок.

Феба узнала про мистера Толбота от приятелей из клуба «Уайтс». Подобные темы обсуждались намеками и сопровождались многозначительными подмигиваниями. Ей понадобилось время, чтобы овладеть этим тайным языком. Однако она приложила все силы и в конце концов получила визитную карточку Толбота, а также заверения в том, что мальчики чистые и здоровые.

– Я полагаю, ему можно доверять секреты? Ведь он не станет на каждом углу кричать о моих странных вкусах и привычках – словом, обо всех тех мелочах, которые делают жизнь терпимой? – спросила она, теребя карточку в длинных пальцах.

– Разумеется, Фиц. Он вполне заслуживает доверия. Если бы он не умел хранить секреты, то давно лишился бы своей клиентуры.

Однако прошло несколько месяцев, прежде чем Феба набралась мужества и пришла по адресу, записанному в карточке. Толбот поразил ее своей неприятной внешностью. Однако он совершенно спокойно выслушал ее признание в том, что она женщина, отреагировав лишь слабым кивком головы. Опустив тяжелые веки на выпученные черепашьи глазки, он назвал цену. Феба подозревала, что эта цифра была в два раза больше той, которую он назначал «обычным» клиентам.

Феба с волнением ждала первого визита Билли. Когда он вошел в ее спальню, она приняла его с напускной холодностью. Облаченная в костюм Марстона, она велела ему раздеться. Сидя в большом кресле, положив ноги на оттоманку, Феба отдавала приказы:

– Медленно, медленно… вот так. А теперь нагнись, повернись. Правее, мальчик. Стой. Раздвинь ноги. Ага, очень мило.

Казалось, юноше нравился этот маленький спектакль. Феба скрывала свое волнение за властным тоном, но ее желание было очевидным.

Наконец она встала с кресла и велела ему ее раздеть.

Она боялась, что Билли разочаруется, но он удивленно охнул, потом усмехнулся и так охотно ее обнял, что она мигом избавилась от всех своих страхов и отдалась во власть восхитительных ощущений.

Билли пошел на эту работу не по собственному выбору. Мистер Толбот имел договоренность с полицией. С ним связывались, поймав подходящего кандидата. Симпатичный вор-карманник или уличный хулиган мог избежать тюрьмы, если соглашался регулярно обслуживать богатых джентльменов с определенными наклонностями.

– У меня неплохая жизнь, – сказал Билли Фебе после того, как они узнали друг друга получше. – Конечно, я делаю это по принуждению, зато на свободе. Правда, есть один минус: мы с ребятами вкалываем, а Толбот прикарманивает денежки… Когда я увидел, что вы не джентльмен, – добавил Билли, – мне показалось, что я умер и попал в рай.

Он выполнял все прихоти Фебы, а она охотно повелевала юным красавчиком.

Казалось, он инстинктивно знал, как доставить ей удовольствие, – в отличие от Генри, который всегда думал только о себе.

Покойный муж Фебы часто проводил время в ее постели, особенно в первый год их супружества. Она быстро научилась его ублажать и разыгрывать благодарность с помощью протяжных вздохов и закатанных кверху глаз.

«Бедный Генри!» – подумала Феба однажды ночью, обнимая сладко спящего Билли. Эта мысль ее удивила: она впервые за все эти годы испытала сочувствие к своему бывшему супругу. Теперь, узнав, что такое настоящее удовольствие, она поняла, что Генри был лишен нормальных человеческих чувств.

Разумеется, Билли был другим. Впрочем, этот мальчик только недавно обзавелся красивым мужским телом. К тому же у него не было выбора. Он не имел ни положения в обществе, ни власти, ни денег – все эти вещи давали свободу, делая человека бесчувственным.

Несколько недель назад Билли пришел к ней с синяками и следами от ударов плетью. Феба была в ужасе. Увидев его исполосованные ягодицы и спину, она разразилась слезами.

– Многим клиентам это нравится, мисс, – сказал он, нежно привлекая ее в свои объятия. – Вам просто повезло: вы не видели меня в таком виде раньше.

– Но… за что тебя избили?

Поглаживая ее волосы и вытирая губами слезы, он терпеливо объяснил Фебе про причуды некоторых господ. Она была поражена. Как много этот зеленый малограмотный юнец знает о жизни!

– Понимаете, это доставляет им удовольствие.

– А тебе?

– Нет, мисс. Я не люблю, когда кто-то охаживает плетью мою спину. Но клиент платит, и, значит, он прав.

Как-то она спросила у мистера Толбота, за какую сумму можно выкупить Билли, но тот рассмеялся в ответ.

– У вас нет таких денег, мистер Марстон. Этот парень – золотая жила.

Феба тяжко вздохнула. Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не сорваться, услышав этот циничный смех. Однако Марстон остался невозмутим.

– Ладно, сэр, – сказал он. – Посмотрим, что я смогу сделать.

В конце концов они пришли к новому соглашению. Билли будет посещать мистера Марстона дважды в неделю (за более высокую плату), а мистер Толбот проследит, чтобы на спине мальчика больше не было ужасных отметин.

– Впрочем, обещать ничего не могу. Я разрешаю клиентам делать с моими мальчиками все, что им угодно, только не бить по лицу и не травмировать, так сказать, рабочие части тела. Клиент вправе сделать из Билли отбивную котлету, если ему так хочется. Бизнес есть бизнес. А мой бизнес – это ваше удовольствие, не так ли, Марстон? И мне нет дела до того, какими путями вы его достигаете. Вы следите за моей логикой, мистер Марстон?

Да, Феба следила за его логикой и отлично понимала, куда он клонит. Но это не имело значения. Она сделала для Билли все, что могла. Конечно, в результате на остальных мальчиков будет возложено более тяжкое бремя, но Феба старалась об этом не думать.

С тех пор Билли больше не подвергался побоям со стороны других клиентов. Он совершенно ясно дал ей понять, как ему приятно бывать в ее постели не один, а целых два раза в неделю.

Однако в последнее время Феба нуждалась в нем все реже. Теперь она точно знала, что ей нравится, и визиты Билли потеряли для нее интерес. Впрочем, Феба по-прежнему получала удовольствие от связи с опытным любовником. И вообще, думала она, Англия стала бы куда более счастливой страной, если бы каждой женщине в королевстве было позволено один раз в месяц проводить ночь с таким парнем, как Билли.

Но иногда Фебе казалось, что ее сексуальная жизнь лишена чего-то неуловимого и вместе с тем исключительно важного.

Разумеется, после Генри она стала умнее и не собиралась отдавать всю себя мужчине. Она была глубоко уязвлена, но подозревала, что есть более счастливые женщины. Возможно, они принадлежали к низшему классу и много работали. Возможно также, что их кожа никогда не соприкасалась с атласом, а их головы никогда не лежали на кружевных наволочках. Но Феба была уверена, что такие женщины существуют. Иногда ей нравилось представлять, что она видит в толпе как раз такую счастливицу, спешащую домой, к любимому мужу.

Феба прервала свои размышления.

– Но мне бы хотелось, Билли, – сказала она, – чтобы ты помассировал мои ступни. Сегодня вечером я танцевала вальс.

Феба налила себе чашку чаю и отдалась во власть сильных, терпеливых мужских рук. «Может быть, все-таки пригласить его в постель?» – сонно подумала она, дыша глубоко и медленно. Ей нравились его прикосновения. Но когда она закрыла глаза, перед ее мысленным взором возникло совсем другое лицо…

– Кто этот джентльмен, мисс? – тихо спросил Билли, заканчивая массаж нежными поглаживаниями.

– Что?

– Конечно, это не мое дело, мисс, но по роду работы я научился понимать такие вещи. Иногда люди, которые нас нанимают, представляют на нашем месте кого-то другого. Это сразу заметно.

– Не очень-то любезно со стороны этих людей, не так ли?

– Они редко бывают с нами любезны, мисс.

– Бедный Билли. Попей чаю, милый.

– Спасибо, мисс.

Она опять вспомнила Генри. У нее и у Билли был одинаково неудачный опыт сексуальной жизни, но Феба не хотела говорить об этом своему юному любовнику. Есть вещи, которые очень трудно озвучить. Например, когда она рыдала при виде синяков и следов от плетки на теле юноши, то оплакивала саму себя. Когда-то ей тоже пришлось натерпеться унижений.

Феба молчала также о том, что сегодня вечером, закрывая глаза, она представляла себе лорда Линсли.

Как глупо! Она ничего о нем не знала, ведь они едва перебросились парой слов. Однако в ее памяти четко запечатлелись массивные плечи, волны густых черных волос, слегка тронутых сединой, глаза цвета теплого ночного неба и раскатистый басовитый смех.

Она не сомневалась, что к этому моменту он совершенно забыл о ее существовании.

Был ли граф Линсли исключением в правиле, выведенном Фебой? Опровергал ли он ее теорию о том, что все мужчины бесчувственны и эгоистичны? Может быть, он хотел от женщины не только рабской покорности и благодарности?

Этого она никогда не узнает. Что ж, пожалуй, так даже лучше. Надо просто о нем забыть.

Она подняла глаза и взглянула на Билли, который терпеливо ждал продолжения разговора.

– Скажи, был ли кто-то из твоих клиентов груб с тобой или с другими мальчиками? В последнее время, я имею в виду.

– Со мной нет, мисс, но я не могу сказать, что другим парням повезло так же, как мне. Впрочем, мы делимся друг с другом маленькими хитростями, которые помогают отвлечь клиента. Например, раньше лорду Крашоу нравилось хлестать меня плетью. Было очень больно, и я кричал. Но однажды ночью я обнаружил, что он возбуждается, когда я чищу ему сапоги. Я сижу на коленях совершенно голый и надраиваю его обувь, покручивая задницей. Он заставляет меня закончить чистку с помощью языка, а потом принимается за основное занятие. Конечно, это глупо, но я не возражаю. Вчера ночью Джейми применил ту же тактику, и она помогла ему избежать побоев. Правда, он здорово испачкал свой язык.

«Неудивительно, что сапоги Крашоу никогда не блестят, как надо, – подумала Феба. – Должно быть, ему не терпится поскорее приступить к «основному занятию», глядя, как Билли или Джейми возятся с его обувкой».

Она мрачно усмехнулась. Значит, Крашоу любил хлестать мальчиков плетью? Да так сильно, что Билли кричал.

Ну что ж, лорд Крашоу тоже скоро закричит – от ярости и досады, – когда его заявка на членство в клубе «Уайтс» будет отклонена.

– Каким средством для чистки обуви он заставлял тебя пользоваться, Билли?

Юноша пожал плечами, явно удивленный вопросом.

– Подумай, милый. Может, все-таки вспомнишь?

– Кажется… кажется, это был гуталин Драмблстона. Феба улыбнулась. Ну конечно, гуталин Драмблстона!

Никто не мог запретить джентльмену посещать элитарный клуб из-за того, что этот самый джентльмен жестоко обращается с платными любовниками. К тому же никому из членов клуба «Уайтс» нет дела до того, что Крашоу собирается разорить половину фермеров Линкольншира, протолкнув в палате лордов новый акт об огораживании общинных земель. Однако можно очень легко лишить его вожделенного членства в клубе. Достаточно обратить внимание на его плохо начищенные сапоги и распространить слух о том, что высокомерный лорд Крашоу – скупец, пользующийся дешевым гуталином Драмблстона.

– Спасибо, Билли, – сказала Феба, взяла его сильную руку и нежно поцеловала. – А теперь иди, милый, мне нужно отдохнуть.

В улыбке Билли сквозило сожаление: он явно надеялся, что она в конце концов захочет провести с ним ночь. Но Феба твердо решила остаться одна.

– Спокойной ночи, – бросила она. – Пусть тебе приснятся сладкие сны. Береги себя. Увидимся в субботу, как обычно.

Билли облегченно вздохнул.

– Спокойной ночи, мисс. – Он задержался в дверях спальни. – Прошу прощения, мисс, но я надеюсь, что джентльмен, о котором вы думаете, хороший человек. Что он вас заслуживает.

Феба молча уставилась на юного любовника.

– Спокойной ночи, – повторил он. Внезапно его красивое лицо затуманилось. – Будьте осторожны, мисс.

Глава 4

– Черт бы его побрал, – пробормотала Феба несколько дней спустя, просматривая за завтраком газету.

Несмотря на плохо начищенные сапоги, Крашоу одержал победу в палате лордов. Было созвано специальное совещание, на котором постановили, что общинные земли на севере Линкольншира должны быть огорожены и отданы в частное владение. В газете говорилось, что результатом такой политики станут колоссальные прибыли горстки крупных землевладельцев, главным образом самого Крашоу.

А что же мелкие фермеры региона? Об их участи газета говорила весьма уклончиво. Было сказано лишь, что им придется наниматься на работу к крупным землевладельцам, поскольку теперь им не разрешат выращивать свои культуры и пасти немногочисленный скот на бывших общинных землях.

«Кое-кому из них придется покинуть свои дома и искать работу на текстильных фабриках», – с горечью подумала Феба. Газета писала, что многие сторонники Крашоу имели финансовые интересы в этой сфере промышленности. Они надеялись, что избыток дешевой рабочей силы приведет к снижению заработной платы.

Феба хлебнула кофе.

– Черт бы побрал эти акты об огораживании земель! Хорошо еще, что пагубные реформы пока не затронули Девоншир.

Впрочем, они не могли прямо повлиять на ее семью. Мифический предок Фица Марстона, покойный отец Фебы, был сельским священником. Ее брат Джонатан унаследовал эту должность и скромный заработок. Он очень серьезно относился к своим обязанностям и заботился о благополучии своих прихожан.

Феба годами следила за внедрением актов об огораживании общинных земель, внимательно читая лондонские газеты. Губы ее скривились в усмешке, когда она вспомнила, как впервые попыталась обсудить эту тему с Генри.

Это было за завтраком, в самом начале их супружеской жизни. Супруг мучился от жестокого похмелья, признаки которого она еще не умела распознавать.

В то утро Феба была слишком поглощена чтением и не заметила его красных глаз и легкой припухлости, исказившей аристократические черты. Ее разозлила газетная статья о недавних парламентских дебатах.

«Какой эгоизм! – возмущенно думала она. – Какая близорукость со стороны джентльменов, заправляющих государственными делами!» Странно, что Генри не понимал, как важен этот вопрос для здоровья и благополучия деревни.

– Понимаешь, Генри, – сказала она, – некоторые крупные фермеры думают, что получат больше денег, завладев чужими земельными участками. Они хотят превратить своих работников в простых поденщиков, лишенных имущества и независимости. В большинстве своем эти фермеры живут вдали от поместий и голосуют за глупые законы. Они проводят почти все свое время в Лондоне и ничего не знают о земле и о тех людях, которые ее обрабатывают. Они не понимают, что гордые, независимые люди лучше работают – так же, как женщина, которая наделена независимостью и умом…

И тут Генри ударил ее по щеке – на глазах у лакея. В сущности, Тримбл был слугой, привезенным Генри из дома его матери. Феба прочла в его взгляде молчаливое одобрение. Видимо, он полагал, что жена хозяина вполне заслужила эту пощечину. Она видела, как он оскалил свои крупные желтые зубы, наслаждаясь видом ее беспомощности.

Разумеется, Генри извинился. В поддень Феба обнаружила в своем будуаре целую охапку роскошных розовых роз. К самому длинному стеблю был пристегнут бриллиантовый браслет с рубинами.

В тот же вечер она надела его в оперу и вплела в прическу несколько роз.

Пощечина не оставила следа. Розовые розы красиво оттеняли ее белую кожу. Она выглядела молодой и жизнерадостной.

«Ничего страшного, – сказала себе Феба. – Просто он поздно пришел домой и хотел покоя. И вообще, временами я бываю слишком заумной. Разве не об этом твердила мне моя мама? Она говорила, что мужчинам это не нравится. Что ж, как видно, она была права».

С тех пор Феба перестала читать газеты и разговаривать о политике за завтраком. Генри выписал несколько модных женских журналов: он хотел, чтобы жена была элегантно одета.

Феба скучала за столом, разглядывая модные фасоны, а супруг листал газету. Иногда он зачитывал вслух светские новости: этот раздел он просматривал первым делом. Ему не терпелось узнать, кого пригласили – а главное, кого не пригласили – на очередное эксклюзивное сборище. Феба быстро поняла, что Генри терпеть не может политику, находит ее скучной и предпочитает интересоваться последними сплетнями и результатами бегов.

Она поняла также и то, что больше всего на свете Генри презирает и боится «женщин, которые наделены независимостью и умом».

Немного позже до нее дошло, что ее красавец муж имеет право голоса в палате лордов, но редко пользуется им. Если он и голосовал, то делал это легкомысленно или с оглядкой на более богатых джентльменов.

Правда, был один вопрос, который не вызывал у него сомнений. Он всегда голосовал за огораживание общинных земель. Феба узнала об этом через год, когда впервые вышла в свет после рождения Брайана.

В тот вечер они с Генри сидели в роскошной гостиной его матери. Феба не любила там бывать: свекровь всегда обращалась с ней холодно и нелюбезно. Она устала от скучных разговоров, хотела спать и мечтала поскорее вернуться домой, к малышу.

– Дай мне минутную передышку, – взмолилась она, обращаясь к Генри. – Я посижу вон за теми папоротниками. Там меня никто не увидит.

Ее действительно никто не видел. Во всяком случае, двое джентльменов, сидевших по другую сторону от папоротников, свободно обсуждали между собой поведение Генри.

– Он не привык думать, – сказал один из них. – Кому-то надо отвести его в сторонку и объяснить принцип огораживания земель. Он слишком ленив, чтобы следить за самыми простыми дебатами. Впрочем, на прошлой неделе он даже произнес маленькую речь в поддержку последнего законопроекта. Какой же старый афоризм он процитировал? Что-то насчет рабочего, который, как ива, пускает побеги, когда его обрезают.

– Я бы сказал, что побеги – это прибыль инвестора, – отозвался второй джентльмен.

– Ну что ж, он нажил себе маленькое состояние, вложив деньги в новую текстильную фабрику.

– Ему нужны деньги, чтобы поддерживать семью. У него жена и маленький ребенок…

– Не говоря уже о любовнице с большими…

В этот момент Генри вернулся от стола с закусками. Он принес Фебе лимонад, который она просила. Джентльмены резко замолчали.

Но Феба запомнила этот разговор. Он все еще звучал у нее в ушах, когда, шесть лет спустя, она сидела в строгой бледно-голубой комнате для завтраков.

Она допила кофе и заставила себя расслабиться. Стоит ли вспоминать давно минувшие дни?

Да, ее теперешняя жизнь была фарсом, но она сама придумала все это и сама же этим управляла. Фиц Марстон ходил и ездил куда хотел. Ему не надо было пользоваться дамским седлом и быть ведомым в танце. В своем доме он чувствовал себя полноправным хозяином и не терпел ухмылок со стороны надменных лакеев. Он сам устанавливал моду, а не копировал ее. Фебе больше не приходилось просматривать бесконечные кипы модных журналов.

К тому же Фиц был волен говорить все, что ему нравилось, не боясь обидеть какую-нибудь претенциозную вдову или напыщенного старого лорда. Он всегда побеждал в спорах, делая отбивные котлеты из глупых, напыщенных и претенциозных. Если Феба зорко следила за мужем, который частенько впадал в ярость, то Фиц угождал только себе самому.

И самое главное, Фиц Марстон читал за завтраком газеты.

В самом низу страницы была помещена короткая статья, описывающая позицию парламентского меньшинства. Несмотря на то что акт об огораживании общинных земель был принят, за него проголосовали далеко не все джентльмены. Репортер отмечал «красноречие Дэвида Харви, восьмого графа Линсли, который сдержанно и уверенно говорил о традиционной Англии, глубоко уважающей общины простых граждан».

В статье цитировались фразы из его речи – хорошо составленные, по мнению Фебы, – а потом отмечалась элегантная внешность графа: «…высокий, сильный мужчина, он непринужденно общался со знатными пэрами, однако этот человек гораздо лучше смотрелся бы на своих щедрых полях, среди тех поселян, чьи права он защищал».

На какое-то мгновение с лица Фебы сошла холодная усмешка Фица Марстона, но она быстро спохватилась и вновь надела свою обычную маску.

– Отличная статья, – сказала она вслух.

В комнате не было ни души, и никто не мог ее услышать.

Модные щеголи, завсегдатаи клуба «Уайтс», не интересовались сельскохозяйственной политикой, но они не могли не заметить оригинальных и эффектных манер лорда Линсли.

– Сегодня утром я битый час провозилась с галстуком, пытаясь завязать его так, как завязывал лорд Линсли, но у меня ничего не получилось.

Феба твердо решила забыть этого джентльмена, но он неизменно чудился ей в зеркале, пока она маскировалась под мужчину (это занятие отнимало у нее чертовски много времени).

Она закинула ногу на ногу и смахнула салфеткой пылинку с безупречно начищенного сапога. Впрочем, это не имело значения: сегодня днем ей придется ходить по грязи. Прежде чем отправиться в клуб «Уайтс», она вернется домой и переоденется в чистое. Ходить по грязи… Феба невольно улыбнулась. Прошло уже три года, но она по-прежнему упивалась свободой: переодевшись в джентльмена, она могла беспрепятственно разгуливать по лондонским улицам.

Ее ждало одно важное и приятное дело. Феба надеялась, что оно поможет ей не думать о лорде Линсли – добропорядочном, благородном мужчине с красивыми голубыми глазами.

– Ты выдержал славную битву, и это самое главное, – сказал адмирал Вулф за ленчем, стараясь придать своему тону побольше сердечности.

Лорд Линсли поставил на стол чашку с кофе и слегка усмехнулся:

– А если бы Англия выдержала славную битву, но проиграла сражение при Трафальгаре?

– Это совсем другое, старик, совсем другое. Ты жив и, значит, будешь сражаться дальше. Ты приобрел сторонников. Газеты…

– Газеты больше интересуются моей «элегантной внешностью», чем моими убеждениями. Как будто я произнес свою речь для того, чтобы привлечь внимание незамужних дам.

Он устал от тщетных попыток доказать свою правоту и злился на бессмысленность этого занятия. Однако что еще можно было ожидать от джентльменов, которых совершенно не волнуют ни земля, ни люди, на ней работающие?

Пора возвращаться в деревню. Там он сделает все возможное, чтобы облегчить участь своих поселян. Ему не терпелось покинуть этот гнилой город, увлеченный лишь модой, богатством и удовольствиями. Город, который забыл о своих корнях. Дэвид вознамерился повернуться спиной к лорду Крашоу и забыть Фица Марстона.

Но перед отъездом ему надо было сделать одно дело.

Дом на Три-Фаунтин-Корт был ветхим строением. Лорд Линсли прошелся по грязной, изрытой колеями улице, на которой отсутствовали удобные приподнятые деревянные дорожки для пешеходов, облегчавшие ходьбу в более престижных лондонских районах. На его стук вышла усталая старая дама. Ее морщинистое лицо расплылось в улыбке.

Она тоже читала утренние газеты и хвалила его за «ангельские» слова в «ужасном» парламенте.

К сожалению, в данный момент ее муж развлекает другого гостя. Но если лорд Линсли подождет часок, мистер Блейк с удовольствием его примет и покажет свои новые стихи и гравюры.

На этой же улице, сказала пожилая женщина, есть вполне уютная таверна.

Дэвид поклонился и пожал руку миссис Блейк.

– Скажите мужу, что я вернусь через час, – обронил он с улыбкой.

Судя по всему, миссис Блейк нисколько не сомневалась в том, что пэр Англии с удовольствием подождет ее мужа, простого гравера.

«Она права, – думал Дэвид, попивая разбавленный эль в таверне «Приют бродяги». – Если понадобится, я буду ждать хоть целый день».

«Вполне уютная» таверна оказалась весьма посредственной забегаловкой. Но это не имело значения. Он готов был вытерпеть куда большие неудобства, чем жесткая скамья и плохой эль, за возможность купить от руки раскрашенную книгу или рукопись одного из самых талантливых и необычных художников Англии, а может, и всего мира.

Дэвид не был большим знатоком искусства, тем не менее его восхищали странные поэмы и иллюстрации мистера Блейка – ангелы, библейские старцы, мифические животные и домовые. Знакомый мир изображался уверенными линиями и яркими красками: грязный, продажный Лондон каким-то волшебным образом приобретал новую форму и представал в воображении мистера Блейка новым Иерусалимом.

Дэвид достал свои карманные часы. Да, час уже прошел. Он взглянул в окно на дом, где супруги Блейк снимали две бедные комнатушки. Дверь строения под номером три распахнулась, и на крыльцо вышел джентльмен. Дэвид видел, что он аккуратно держит под мышкой драгоценный пакет. Судя по размеру и форме, это была книга. Линсли полез в карман, чтобы расплатиться за эль. Между тем мужчина прощался с миссис Блейк у парадной двери.

Сначала Дэвид почувствовал только зависть и обиду. Интересно, какую книгу купил этот джентльмен? Мистер Блейк не имел денег на то, чтобы широко публиковать свои работы, и выпускал их очень маленькими тиражами. Некоторые книги и гравюры были уникальными. Дэвид привозил купленные экземпляры в свое поместье и размышлял над ними долгими одинокими вечерами.

Спустя мгновение он узнал удачливого покупателя: стройный, просто одетый джентльмен, который энергично и весело шагал по грязной улице, был не кто иной, как мистер Марстон.

Дэвид заплатил за выпивку и нерешительно остановился на пороге таверны.

Может быть, просто повернуться спиной и подождать, когда юноша пройдет мимо? В конце концов, ему нет нужды здороваться с ним за пределами светских гостиных. Впрочем, подумал Дэвид, это было бы малодушием. К тому же он не мог заставить себя отвернуться.

– Мистер Марстон!

На тщательно выбритых щеках юноши играл легкий румянец. Дэвид отнес его на счет ветра.

– Лорд Линсли? Добрый день, сэр. Что вы здесь делаете? Только не говорите, что вы ждете Блейка.

Быстрое уверенное рукопожатие, а вслед за ним – умопомрачительная полуулыбка – та самая, которая не давала Дэвиду покоя с момента их первой встречи в «Олмаке».

– Да, меня направила сюда миссис Блейк.

– Она направит в «Приют бродяги» даже самого архангела Гавриила, если ее муж будет занят. Кстати, я забыл вас поздравить, сэр. Вы прекрасно выступили в палате лордов.

– Ах да. С-спасибо, мистер Марстон.

В детстве Дэвид слегка заикался, но, повзрослев, полностью избавился от этого недостатка и не вспоминал о нем, даже когда произносил речи в парламенте.

Надо же было так унизиться в глазах недалекого, хоть и красивого юноши, интересы которого ограничивались последними новинками лондонской моды! И все же Дэвид был приятно удивлен тем, что Марстон знал про его речь.

Впрочем, вполне возможно, что его привлек вычурный слог газетной статьи, а не сама суть проблемы.

– Никогда бы не подумал, мистер Марстон…

– Что модного щеголя могут заинтересовать результаты скучного голосования, милорд?

– Вот именно. Мне кажется, такой человек, как вы, должен быть далек от сельскохозяйственной политики.

Два симпатичных джентльмена разных лет – одному уже стукнуло сорок, другой был моложе, стройнее и лучше одет – с любопытством взирали друг на друга посреди захудалой улицы. Резкий ветер с Темзы трепал их волосы и крутил вокруг их ног частицы пепла и городской пыли.

– А я, сэр, признаюсь, слегка удивлен тем… Дэвид усмехнулся:

– Что консервативный помещик захаживает к мистеру Блейку?

Глаза собеседников встретились, но только на мгновение: они тут же отвели взгляды.

– Согласитесь, что Блейк по вкусу далеко не каждому.

– Ну что ж, как видно, я обречен все время быть в меньшинстве. – Дэвид поморщился. – Я всегда посещаю мистера Блейка, когда бываю в Лондоне. И сейчас перед отъездом домой, в Линкольншир, мне хотелось бы увидеть его. Этот человек для меня – главная столичная достопримечательность. Однажды я укрылся от дождя в маленькой художественной галерее и там впервые увидел его работы. Они сразу же привлекли мое внимание.

Феба многозначительно кивнула. В этот момент ее лицо лишилось обычной для Фица Марстона иронии.

– Меня познакомили с мистером Блейком несколько месяцев назад у леди Каролины Лэм. Я уверен, что она покровительствует ему отчасти из-за его чудаковатости. Правда, я не нахожу его таковым. По-моему, он гений. Его необычный взгляд на вещи иногда приводит меня в трепет.

«Что я делаю, черт возьми? И потом, в данный момент меня приводит в трепет вовсе не мистер Блейк».

Вежливого кивка лорду Линсли было бы достаточно. Поклона – более чем достаточно. Однако она пожала ему руку и вовлекла его в задушевный разговор. Это уже было излишеством.

Помнится, мистер Блейк однажды написал: «Дорога излишества ведет ко дворцу мудрости». Но мистер Блейк – не женщина, и ему не приходится скрываться под чужой личиной.

Феба чувствовала, как опасно вести беседу с мистером Линсли: еще немного, и ее маска окончательно спадет.

Но она не могла не смотреть на его красивое лицо и внушительную фигуру. А он, в свою очередь, откровенно любовался ее элегантной внешностью, и это было приятно.

В душе Фебы росла симпатия к лорду Линсли. Впрочем, точно такую же симпатию она испытала бы к любому другому мужчине, который разделил бы ее восторг перед работами мистера Блейка. Кроме того, ей понравилось его короткое выступление в парламенте. Убеждения этого человека вызывали в ней уважение.

Феба хотела продолжить разговор, рассказать о книге с поразительными иллюстрациями, которую она только что купила, и услышать мнение Линсли по самым разным вопросам. Она хотела узнать его лучше.

Может быть, он пригласит ее выпить в таверну? Джентльмену не возбраняется полчасика посидеть в компании другого джентльмена, даже в таком дешевом районе. К тому же Линсли скоро уедет в свой Линкольншир…

– Я слышал, – сказал лорд, – вышло новое издание «Песен о невинности». Вы видели эту книгу, мистер Марстон?

О Боже! У Фебы засосало под ложечкой. Легкая улыбка быстро сошла с ее лица.

Дэвид удивленно наблюдал за своим собеседником. Во взгляде юноши вдруг мелькнула боль, потом его черты застыли, превратившись в надменную маску.

«Но что я такого сказал?» Марстон казался таким вежливым и обходительным! Однако сейчас его чувственные губы скривились в гадкой ухмылке.

– «Песни о невинности», лорд Линсли? Вы имеете в виду низкопробные куплеты про детей?

– Да, это песенки про детей. Но я отнюдь не нахожу их низкопробными.

Марстон пожал плечами:

– Каждому свое. Что до меня, то я вообще стараюсь не смотреть на маленьких шкодников. Терпеть не могу детей и книги про них. До свидания, милорд. Желаю вам хорошей зимы.

Он отвесил изящный полупоклон и, резко отвернувшись, зашагал прочь. Лорд Линсли растерянно и слегка встревоженно смотрел Марстону вслед.

Феба свернула на Стрэнд и наняла кеб. Всю дорогу до дома она ругала себя за грубость.

«Но я просто не могла вести себя по-другому», – подумала она.

С тех пор как умер Брайан, она была не в состоянии спокойно смотреть на детей. И даже думать о них без содрогания.

Отчасти именно из-за этого страха она решила стать Марстоном и жить его жизнью. Никого не удивляло, что лондонский денди не имеет ничего общего с детьми. Марстон просыпался после полудня и редко выходил из дома в дневное время. Благодаря этому он почти никогда не сталкивался на улицах с детьми. Разумеется, время от времени ему на глаза попадались маленькие оборванцы, спавшие у дверей чужих домов, или юные дворники, которые работали допоздна, чтобы получить на несколько пенсов больше. Но Марстон и его приятели просто убыстряли шаг, глядя в другую сторону.

Конечно, иногда ее взгляд натыкался на маленькую процессию бедных детей, которых вели на вечернюю церковную службу. В последнее время их становилось все больше – возможно, потому, что обстоятельства вынуждали их родителей уехать из деревни. Но этих несчастных приучили идти по улицам с опущенными глазами, подавляя естественное детское любопытство.

Феба больше всего боялась наткнуться на взгляд ребенка. На прошлой неделе, когда она весело болтала на улице с Фицуоллисом, на нее уставился грязный маленький трубочист. На исхудалом, перемазанном сажей лице мальчика блестели большие глаза – невинные светло-карие глаза Брайана – во всяком случае, так ей показалось. Чтобы успокоиться, Фебе пришлось выпить полбутылки шампанского, но потом несколько ночей подряд ей снился один и тот же кошмар: будто бы Брайан застрял в закопченном душном дымоходе. Он кричал, звал на помощь… Она просыпалась в холодном поту и дрожала от ужаса.

И все-таки это не извиняло ее поведения с Линсли. Да, она боялась детей, но надо ли было срывать свою злость на таком милом человеке? Она слышала, что у лорда есть взрослый сын. Его жена умерла, но при каких обстоятельствах – Феба не помнила. Во всяком случае, он наверняка был хорошим отцом. Он пришел в «Олмак», чтобы подыскать себе невесту – женщину, которая родит ему новых детей.

Феба вздохнула: «Ну что ж, пусть ему повезет! А мне уже слишком поздно».

Дэвид вышел из дома Блейка, держа под мышкой свою покупку. Какое чудесное приобретение: «Песни о невинности»! Новое, отлично иллюстрированное издание. Мистер Блейк поднял цену с пяти шиллингов до трех гиней, но Дэвид с радостью отдал бы все триста. Это была бесценная книга, несмотря на презрительный отзыв Марстона.

Когда Дэвид спросил мистера Блейка о его предыдущем госте, тот ответил весьма загадочно.

– Этот человек живет в аду, – сказал художник. – Он погряз в своих тайнах и корчится в судорогах на Брансвик-сквер.

Дальше пошел какой-то вздор насчет человеческого величия и красоты гермафродитов.

«И все же хорошо, – подумал Дэвид, – что я узнал адрес этого юноши. Вдруг когда-нибудь ему понадобится моя помощь».

Странная встреча на улице произвела на лорда Линсли сильное впечатление, но больше всего его поразила вспышка боли, мелькнувшая в глазах Марстона.

«Дети? Терпеть не могу этих маленьких шкодников!»

Блейк прав: Марстон живет в аду.

Дэвид помедлил у дверей таверны – там, где они недавно разговаривали. Думая о Марстоне, он неизбежно ощущал сильное вожделение.

Он прижал свою книгу к груди, как будто хотел защитить детей, нарисованных на ее страницах. Пожалуй, стоит зайти – выпить эля и еще раз полюбоваться на свое сокровище.

Глава 5

К тому времени, когда кеб приехал на Брансвик-сквер, Феба немного расслабилась. «В конце концов, – подумала она, поморщившись, – мои страдания едва ли можно сравнить со страданиями библейского Иова. И потом, через несколько дней я уеду из города. Меня не будет несколько недель».

Она отдала пакет лакею, велев развернуть книгу и поместить ее на видное место в гостиной.

На столике в фойе, рядом с бледной фарфоровой вазой, лежала кучка писем – судя по всему, приглашения. Она просмотрит их позже. На большинство приглашений придется ответить вежливым отказом, поскольку она уезжает. «Начался сезон охоты на куропаток» – так она объяснит в письмах.

Но сначала нужно принять горячую ванну и, пожалуй, немного вздремнуть перед тем, как отправиться в качестве Марстона на очередную светскую вылазку.

Витая лестница, покрытая мягким ковром, приглашала взбежать наверх и отправиться в ароматную розовую ванную. Но Феба осталась на первом этаже и принялась бродить по комнатам, рассеянно перебирая разные милые безделушки.

«Все в порядке, – сказала она себе, отщипнув лепесток от увядающего розового букета. – Ты больше его не увидишь. Он скоро уедет в Линкольншир».

Что писала о нем газета?

«Этот человек гораздо лучше смотрелся бы на своих щедрых полях, среди тех поселян, чьи права он защищал».

Счастливые поселяне!

Во всяком случае, он совершенно ясно давал понять, что не одобряет городскую жизнь. Феба вздохнула: «Меня (то есть Фица Марстона) он тоже не может одобрить».

Иногда она забывала, что ее место прочно занял Фиц Марстон. Однако десять дней спустя после объединенных похорон Генри и Брайана леди Феба Кларингуорт упокоилась в могиле рядом с мужем и сыном. Кейт помогла все организовать. Она распустила слуг Фебы, тайно увезла подругу в деревню, нашла подходящий женский труп и подкупила врача, который зарегистрировал смерть Фебы.

Правду знали только Кейт и брат Фебы, Джонатан. Все остальные легко поверили в легенду Кейт и не стали возражать против простой панихиды и закрытого гроба. Говорили, что мать Генри, леди Фанни Кларингуорт, перенесла апоплексический удар, узнав о смерти любимого сына, и не смогла посетить умирающую невестку. Впрочем, более осведомленные представители высшего света шептались о том, что пожилая дама всегда презирала Фебу – за то, что она приехала из Тмутаракани; за то, что она на все имела свою точку зрения, и, наконец, за то, что она была слишком высокой. Высшее общество сошлось во мнении, что старая леди Кларингуорт была вполне довольна смертью молодой леди.

Впрочем, сейчас все это не имело значения. С тех пор прошло уже три года, и Феба окончательно перевоплотилась в Фица Марстона – надменного, легкомысленного джентльмена, который бродил по Лондону по ночам, ненавидел детей…

И спал с симпатичными юношами.

Вернее, с одним из них. Феба знала, что этот эпизод ее жизни закончен. Она будет и дальше принимать Билли у себя дома, но это будут невинные, почти семейные вечера. Он помассирует ей стопы, а она расспросит его о жизни. Конечно, Билли разочаруется, но спорить не станет. Их интимные отношения послужат хорошей основой для дружбы.

Эти встречи обойдутся весьма недешево (Фебе придется потратить деньги, отложенные на непредвиденные расходы). Зато она оградит Билли от сексуальных домогательств других джентльменов. Феба усмехнулась. Никто не поверит, если она скажет, что тратит свое состояние на подобные вещи. Однако Билли заслуживает того, чтобы о нем заботились. И потом, это так приятно – помогать другому.

Разумеется, внешне все будет выглядеть по-прежнему, и до лорда Линсли дойдут (если еще не дошли) слухи о том, что Марстон предпочитает спать с мужчинами.

Впрочем, ему нет необходимости выслушивать сплетни. Если он не дурак, то наверняка понял, что она к нему неравнодушна.

Феба покачала головой. Нет, лорд Линсли – далеко не дурак. Просто он мужчина до мозга костей, и его не волнует желание другого мужчины.

Ей надо было поподробнее расспросить Линсли о его планах вместо того, чтобы болтать о мистере Блейке и его работах. Если бы она поинтересовалась, когда он уедет из Лондона, ей не пришлось бы гадать, встретятся ли они снова.

Между тем они могли столкнуться друг с другом на любом светском сборище – в клубе, где она согласилась пообедать сегодня вечером, или в театре, куда она отправится позже. А может, в «Вивьенсе»? Нет, он не игрок, а значит, в «Вивьенсе» они не увидятся.

А как насчет «Олмака»? Послезавтра там снова будет бал, и лорд Линсли наверняка его посетит.

Феба позволила себе немного помечтать. Вот лорд Линсли подходит и приглашает ее на танец. Она улыбается и согласно кивает. Он легко и в то же время уверенно обнимает за талию.

На ней – платье из тончайшего шелка… Она чувствует тепло его ладони, затянутой в лайковую перчатку.

Черт возьми! Ей не надо было представлять прикосновение его руки.

Феба хватила кулаком по столику в фойе – так сильно, что китайская ваза, сделанная для императора пятьсот лет назад, опрокинулась на пол и разлетелась на тысячу мелких осколков.

– Ах, Симмс! Нет, ничего страшного. Да, конечно, жалко. Я разбила красивую вещь. Да, спасибо, мне в самом деле надо принять ванну и переодеться. Вода горячая? Отлично. Хорошо, я сейчас поднимусь наверх.

Дэвид толкнул дверь таверны «Приют бродяги» и оказался в темном, почти пустом зале. Кроме него, здесь было только два посетителя. Они заняли лучшие места у камина. Сначала Дэвид принял их за уличных хулиганов: большой звероподобный парень с огромными мясистыми кулаками производил жуткое впечатление. Но после минутного наблюдения лорд решил, что мужчина слишком тяжел и неповоротлив, чтобы представлять угрозу. Второй тип был совсем не опасен. Он сидел в тени и говорил тонким визгливым голоском, который выдавал в нем представителя светского общества. Повернувшись к ним спиной, Дэвид тихо заказал эль и сел за столик у окна за колонной. Ему хотелось просмотреть свою книгу в меркнущем предвечернем свете.

Спустя час он вновь прислушался к голосам у камина. Сидевший в тени джентльмен забыл, что они не одни, и заговорил сердитым, раздраженным тоном:

– Нет-нет, Стоукс, не надо его избивать! Достаточно будет немножко пощекотать ему нервы. Унизить. Если хочешь, можешь столкнуть его в грязную канаву. Или поставить ему синяк под глазом. Но я плачу тебе за другое – причем хорошо плачу, смею добавить. Мне надо, чтобы ты за ним проследил. Узнал, куда он уезжает. Создается впечатление, что он просто растворяется в воздухе. Он что-то скрывает, это понятно всем. Я хочу снять с него маску, хочу…

Мужчина умолк.

– Что вы хотите, барон?..

– Черт возьми, я же просил тебя называть меня мистером Брэдли!

Дэвид презрительно передернул плечом. Как видно, обладатель визгливого голоса был слишком труслив, чтобы самостоятельно разобраться со своим обидчиком. Он предпочитал делать грязную работу чужими руками, при этом не называя своего настоящего имени.

Дэвид попытался вновь углубиться в чтение книги, но разговор двух мужчин завладел его вниманием.

– Хорошо, мистер… э… Брэдли. Итак, мне надо проследить за мистером Филиппом Марстоном с Брансвик-сквер?

– Да. Ты проследишь за ним в следующий четверг. Вот тебе десять гиней, еще сорок получишь после, если скажешь мне, куда он уехал.

– Значит, бить не надо? А жаль. Я бы хотел немножко порезвиться.

– Порезвишься, когда получишь сорок гиней, Стоукс. Мы еще пощиплем ему перышки. Будет знать, как помыкать настоящим джентльменом!

– Таким, как вы, мистер Брэдли?

– Вот именно, Стоукс. Таким, как я.

Феба провела ничем не примечательную ночь, так и не встретившись с лордом Линсли ни на одном из светских мероприятий.

«Ну что, ты довольна? – спросила она себя на следующий день, пожав плечами и скорчив гримасу. – Тогда попробуй сделать что-нибудь полезное. Например, просмотри почту».

В письмах не было ничего интересного. Она быстро написала ответы. Так, а что здесь?

Обычный конверт из плотной бумаги, только без оттиска герба. Неразборчивая печать на скреплявшей конверт сургучной капле, незнакомый почерк…

Письмо состояло из букв, вырезанных из газет и приклеенных на листок тонкой бумаги. Текст был самым простым: «За тобой следят».

Что и говорить, неприятное известие!

Феба передернулась, но не поддалась искушению бросить гадкий листок в огонь.

Она проставила на письме дату, сложила бумагу и убрала ее в изящную резную шкатулку, где уже лежало около двух дюжин подобных листков. Марстон получал их на протяжении нескольких лет.

Шкатулка была сделана из сандалового дерева – слишком ароматного для грязных писулек, от которых за версту разило ненавистью и трусостью. Ни один из авторов этих посланий ни разу не встретился с Марстоном лицом к лицу. Отчасти поэтому Феба хранила загадочные письма: они напоминали ей о том, как глупы и безобидны враги Марстона.

Конечно, по большей части анонимки были длиннее и бессвязнее той, которую она только что достала из конверта. Исписанные неразборчивым почерком и запачканные кляксами, они обвиняли Марстона в самых разных грехах. Ее особенно позабавило одно письмо, в котором говорилось, что она шпионит в пользу Америки. Из другого послания она узнала, что ее родители – негры. Анонимки изобиловали сексуальными оскорблениями. Феба с интересом читала слова, которые описывали джентльмена, предпочитающего спать с мужчинами: от милого «гомик» до грубого «педераст». Судя по всему, врагам Марстона доставляло особенное удовольствие использовать столь специфические термины. Некоторые авторы грозились ее кастрировать. Да, это было бы впечатляющим подвигом!

Почти все письма, несмотря на содержащиеся в них угрозы, были написаны с одной-единственной целью – повысить самоуважение их авторов или помочь им преодолеть минутную вспышку раздражения. Враги Марстона изливали свою желчь на бумаге и отправляли письмо почтой – это их вполне удовлетворяло. Но последнее послание слегка напугало. Три коротких слова обещали, что будет продолжение.

И все-таки у нее не было повода для тревоги.

Феба убрала шкатулку в ящик своего секретера из красного дерева и вернулась к скучному занятию: надо было ответить отказом еще на несколько приглашений. Ее ждали и другие важные дела. Следовало собрать вещи для завтрашней поездки и отдать их мистеру Симмсу, чтобы он уложил их по сумкам. А еще сегодня придет мистер Эндрюс – принесет новый сюртук и брюки. Если они ей подойдут, она наденет их вечером для похода в «Олмак». Навсегда распростившись с красивыми шелковыми платьями, Феба облачалась только в идеально скроенные мужские костюмы.

– Нет, Вулф, сегодня, вечером я не танцую и не знакомлюсь с молодыми дамами. Мне надо быть свежим: завтра я уезжаю домой.

– Но, Линсли, я думал, ты отложил поездку на день, чтобы еще раз попытать счастья на «рынке невест». Ты сам мне об этом сказал.

– Хм-м, разве я говорил такое?

«Впрочем, вполне возможно», – печально подумал Дэвид. Он часто путался, когда приходилось лгать.

Он послал записку своему управляющему, сообщив, что задержится в городе, дабы уладить кое-какие юридические вопросы. У него и впрямь было много дел: он скупал все общинные земли, которые внезапно выставили на аукционе в Линкольншире. Он даже приобрел несколько участков, на которые положил глаз Крашоу. Вступив во владение этой землей, он тут же объявит соседям, что они могут опять выращивать на них свои культуры и пасти скот. В отличие от помещиков, постоянно живущих в Лондоне, Дэвид знал, что календарь фермера не терпит отсрочек.

Однако ему надо было еще день-другой провести вдали от собственного поместья и разобраться в ситуации на Брансвик-сквср.

– Девять часов утра, сэр. Я принес вам кофе.

С кровати донесся приглушенный стон. Феба поплотнее закуталась в стеганое пуховое одеяло.

«Сама виновата, – подумал мистер Симмс. – Обещала вернуться рано, а сама всю ночь танцевала и играла в карты. Интересно, помнит ли она, как, придя домой в пять утра, подарила мне тысячу фунтов стерлингов?»

– Сэр? – позвал мистер Симмс, пытаясь сдержать смех. «Возможно, она хотела меня подкупить, чтобы я дал ей поспать на часок подольше. И не ругал за то, что в последнее время она стала часто употреблять бранные слова».

Но этот номер у нее не пройдет. Он разбудит ее немедленно и заставит вспомнить хорошие манеры.

Три года назад, когда мисс Вон объявила о своем глупом решении замаскироваться под мужчину, мистер Симмс вызвался сопровождать ее в Лондон. Он уже тогда говорил своей госпоже, как опасен ее странный план. Девочка нуждалась в опеке, и он охотно взял на себя роль негласного опекуна. У Симмса не было собственных детей, но он любил Фебу и ее брата, как родных.

Впрочем, Симмс всегда с восторгом относился к маскараду и разным театральным зрелищам. В Девоншире он вел скучную одинокую жизнь вдовца. Умные и проказливые дети Вонов были для него светом в окошке, особенно девочка, которая на лету схватывала латинский язык и математику – так же, как и ее брат. Правда, ей приходилось учиться тайком от матери.

Мистер Симмс знал, как ее разбудить.

Он склонился над кроватью и тихо, чтобы не услышали другие слуги, прошептал:

– Мисс Вон!

– А-а…

– Феба! Быстрее отложи латинский текст. Идет твоя мама!

– Что? Где?

Из-под одеяла вылезла всклокоченная голова. Ясные серые глаза открылись, и Симмс прочел в них испуг. Но в следующее мгновение лицо Фебы разгладилось.

– Черт возьми, Симмс, что за шутки? Она бросила в него подушку.

– Выпейте кофе, мистер Марстон. Ванна уже готова, а ваш дорожный костюм разложен на диване. Вы заказали карету на десять часов. Или вы хотите, чтобы леди Кейт вас ждала?

– Я уволю тебя, Симмс!

– Конечно, сэр. Кстати, разрешите еще раз поблагодарить вас за тот щедрый подарок, который вы преподнесли мне прошлой ночью. Надеюсь, вы не были пьяны?

– Ты заслужил эти деньги, Симмс. И потом, я никогда не пьянею. Как там погода?

Мистер Симмс подошел к высоким окнам и раздвинул шторы цвета морской волны. Сквозь кружевной тюль в спальню хлынул поток солнечного света.

– Отличное утро для путешествия, сэр. Впрочем, если хотите, можете подремать в карете.

– Я никогда не дремлю в карете. Кейт прислала мне книгу, чтобы я не скучала в дороге.

– Хорошо, сэр. Но позвольте заметить, что джентльмен должен прикрывать рот рукой, когда зевает. Кроме того, в последнее время вы плохо следите за своим языком, а это тоже не по-джентльменски.

Вторая подушка попала в затылок мистеру Симмсу, когда он открывал дверь спальни.

Победно усмехнувшись, Феба потянулась и отправилась в ванную. Эти две недели ей будет не хватать лакея. И все же хорошо, что она на время уедет из города. Ей надоело постоянно высматривать в толпе знакомого мужчину – мужчину, которого она хотела забыть.

На часах еще не было девяти, когда кучер лорда Линсли остановил карету в маленьком переулке. Отсюда прекрасно просматривался дом на Брансвик-сквер. Из окон на втором этаже высовывались горничные. Они вытрясали простыни, а внизу садовники подстригали аккуратные тисовые деревья.

Лошади беспокойно переминались в упряжке.

Дэвид тоже пребывал в нетерпении.

С каждой минутой придуманный им план казался все более нелепым, особенно в свете необычайно солнечного и приятного утра. Стоукса нигде не было видно. И вообще, кто знает, действительно ли Марстон собирается сегодня уехать из Лондона?

Было бы разумнее просто прийти к мистеру Марстону и пересказать разговор, подслушанный в таверне. Марстон наверняка знал этого барона и смог бы реально оценить опасность – если она вообще существовала.

«Но я всю жизнь был разумным, – подумал Дэвид. – Разумным, здравомыслящим, расчетливым и осторожным. Как же мне это надоело!»

Он хотел маленького приключения. Хотел превратиться в героя средневековой легенды или стать рыцарем в сверкающих доспехах, пойдя по стопам своих предков. Пусть ему уже сорок лет, пусть он не сумел остановить акт об огораживании земель. Зато сейчас у него все получится. Если понадобится, он набросится на Стоукса с кулаками – на глазах у восхищенного и благодарного мистера Марстона.

Ага, вот и Стоукс! Успокаивает большую костлявую лошадь. Наверное, ему кажется, что он удачно спрятал свою массивную фигуру под смешной шляпой с отвислыми полями. Дэвид откинулся на спинку сиденья, чтобы его не увидели с улицы.

Без четверти десять перед ухоженным кирпичным домом с недавно покрашенными голубыми ставнями остановилась маленькая крытая карета. Пять минут спустя на парадном крыльце появился седой лакей с плетеной корзиной. Он велел слуге положить небольшой сундучок в багажное отделение кареты.

Ровно в десять в дверях появился сам Марстон – как всегда, статный и бодрый. В руке он держал маленькую книжку.

Марстон что-то сказал лакею, и тот протянул ему корзину. Ленч, печально подумал Дэвид, вспомнив, что забыл попросить свою кухарку собрать в дорогу такую же корзинку со съестным. Марстон легко поднялся в салон кареты.

Дэвиду показалось странным, что он не взял с собой слугу. Но у него не было времени на размышления. Карета Марстона тронулась. Стоукс немного выждал и отправился следом. Граф Линсли последовал его примеру.

«Мы похожи на цыганский караван!» – подумал Дэвид, криво усмехнувшись.

Феба, обычно острая на глаз и настороженная, могла бы заметить то же самое, если бы не была такой уставшей. Она поздно ложилась спать несколько ночей подряд, а вчера ночью особенно лихо отплясывала на балу и слишком сосредоточенно играла в карты. В окна кареты струились лучи мягкого осеннего солнца. Скоро она окажется среди любимых людей – единственных людей во всем мире, к которым она питает нежные чувства. Конечно, не считая мистера Симмса, который завтра отправится на долгожданную рыбалку с мистером Эндрюсом. Согретая солнцем и своими мыслями, она погрузилась в сон, прежде чем карета достигла бедных окраин Лондона, так и не открыв книгу, лежавшую рядом с ней на сиденье, – роман мисс Остин «Убеждение».

«Интересно, долго ли еще ехать?» – гадал Дэвид, нетерпеливо поглядывая в окно. Погода обещала испортиться. Несмотря на яркое солнце, вдали уже громыхали раскаты грома. К полудню у Дэвида в животе заурчало: его утроба вторила приближавшейся грозе. В конце концов ему пришлось остановиться возле маленькой гостиницы и купить жареных каплунов (для себя и своего кучера), а еще хлеба, сыра и эля (про запас).

Они догнали карету Марстона у Роуэн-он-Клоуз.

– Поезжай вон на тот пригорок, – велел Дэвид кучеру. – Я хочу осмотреть окрестности.

Дикерсон молча кивнул. В его взгляде читалось легкое недоумение. «Он думает, что я сошел с ума, – мысленно усмехнулся Дэвид. – Я веду себя как какой-нибудь рифмоплет, путешествующий по Озерному краю. Что ж, возможно, он прав: кажется, я действительно спятил».

Однако панорама местности успокоила Линсли. Он увидел карету Марстона. Она стояла перед каменным домом. Кучер нес к крыльцу сундук своего господина. Итак, Марстон останется здесь, во всяком случае на ночь. На глазах у Дэвида юноша выпрыгнул из кареты, обогнал кучера и чуть ли не бегом устремился к дому. «Как видно, здесь живут дорогие ему люди», – подумал Дэвид, охваченный острой завистью.

Но в данный момент ему следовало побеспокоиться о других вещах – более важных, чем симпатии мистера Марстона. Небо угрожающе хмурилось – надвигалась гроза.

– Может, повернем назад и остановимся в той гостинице, что за несколько лье отсюда? – спросил Дикерсон, когда стало ясно, что его господин не собирается принимать решение самостоятельно. – Лошади испугаются грома и молний.

А если Марстон исчезнет ночью, пока никто за ним не следит? Маловероятно, но возможно. Дэвид вспомнил слова неизвестного барона: «Создается впечатление, что он просто растворяется в воздухе».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.