Джессика Трапп
Властелин наслаждений

Глава 1

Замок Уайтстоун, ноябрь 1470 года

Леди Мейриона с любопытством следила за тем, как крошечный черный паучок в дверном проеме прядет свои шелковые нити, и в нетерпении постукивала обутой в мягкую туфельку ножкой по керамическим плиткам церковного пола. Боже, как ей хотелось, чтобы отец понял наконец: помолвку надо разорвать дипломатическими средствами, не применяя силу!

Ей приходилось все время оборачиваться, потому что со своего места на передней скамье она не могла видеть одновременно алтарную часть собора, где скрылся ее отец, и широко раскрытые двери. И почему мужчины не понимают, что насилие порождает лишь еще большее насилие?

– Обещай мне, что ты не убьешь моего жениха! Заставь только подписать бумаги, и с этим будет покончено.

– Я сделаю так, как считаю нужным, – громыхал голос из-за деревянной створки алтаря, расписанного традиционными библейскими сюжетами. Яркие краски казались нарочно разбрызганными по створке, на которой была изображена женщина, прижавшая к земле голову мужчины.

Напоенный запахом ладана воздух в церкви жег ноздри Мейрионы, а где-то внутри ее толчками поднимался страх. Сложив дрожащие руки, она укрыла их зеленым бархатом накидки.

– Мне противно быть приманкой, отец. Наверняка договор можно расторгнуть иным способом.

– Иного способа нет.

Сердитый голос отдавался эхом в темном пустом храме. Несмотря на то что Мейриона не видела говорившего, она ясно ощущала его волнение.

– Эдуард вынудил нас объявить об этой помолвке, и мы разорвем ее силой. Ты должна сидеть там, пока все не закончится.

Мейриона еще больше разволновалась.

– Но я уже давно не ребенок! – В ее голосе прозвучал вызов.

– Ха, тебе едва исполнилось пятнадцать…

– Но этого достаточно для замужества.

Из-за расписанной створки выросла высокая худая фигура: грозный рыцарь со сжатыми кулаками, звеня кольчугой, направился к девушке, малиновый плащ волнами развевался за его плечами, седая, клочковатая борода тряслась от ярости.

– Попробуй только ослушаться, и тогда я точно убью этого бастарда! – Он с силой ударил бронированным кулаком по белой ткани, закрывавшей верхнюю часть толстого деревянного алтаря, и подставка для свечей полетела на выложенный плиткой пол, отчего повсюду разлетелись незажженные свечи.

Мейриона разгладила складки на своей вуали и твердо встретила взгляд отца. Странно, почему мужчины предпочитают воевать, тогда как с помощью дипломатии можно достичь той же цели? Кладбища и так уже переполнены жертвами войны между приверженцами династии Ланкастеров и сторонниками династии Йорков.

Ураганом промчавшись по кроваво-красному ковру, застилавшему проход холодной церкви, отец остановился перед ней.

– Послушай, дочь, ты на стороне Йорков или за династию Ланкастеров?

– Умоляю, прекрати сомневаться в моей преданности. – Мейриона смотрела на отца, нервно вцепившись в краешек дубовой скамьи. – Генрих вернул себе трон, и, возможно, нам по закону удастся аннулировать договор о помолвке.

– По закону! Как же! – Словно сражаясь с жестокими невидимыми чудовищами, отец потряс кулаком в латной рукавице. – А твою мать взяли силой по закону?

Мейриона съежилась и постаралась сдержать слезы, которых никогда себе не позволяла.

– Я сама смывала кровь с бедер матери после того, как этот йоркистский подонок изнасиловал ее. Не сомневайся в моей искренности.

Отец внезапно наклонился и, поцеловав Мейриону в лоб, внимательно всмотрелся ей в глаза.

– Ты так похожа на свою мать! Когда я взял Кэтрин в жены, в ней полыхал настоящий огонь. Рыжие волосы и зеленые глаза – что может быть прекраснее. Я не предам память о ней, позволив тебе выйти замуж за йоркиста.

Мейриона уткнулась носом в его выцветший красный плащ.

– Возможно, король Генрих согласится с нами и свадьба не состоится, но не подменяй собой его величество, лишая жизни этого человека.

Отец Мейрионы покачал головой, и утренний свет, пробившись через богато украшенные окна из цветного стекла, разноцветными бликами скользнув по металлу его шлема, осветил темные уголки собора.

– Я слишком мягок с тобой, – проворчал он.

– Ты никогда не был слишком мягок, – возразила она. – К тому же Годрик из рода Монтгомери невиновен.

– Ха! – Плечи рыцаря вновь распрямились, словно возвращая его к жизни, а глаза налились кровью, как у разъяренного быка. – Нет невиновных йоркистов – они убийцы и предатели с рождения. Пусть они вечно горят в аду и за предательство нашего благочестивого короля Генриха, и за то, что сотворили с моей Кэтрин!

– Отец! Прошу тебя! – Мейриона содрогнулась. Она искренне желала, чтобы отец вновь превратился в веселого сострадательного человека, которым он был до того, как ее мать изнасиловали, после чего она умерла при родах. Неудивительно, что он стал таким вспыльчивым и раздражительным.

Услышав звук трубы, рыцарь затих.

– Этот ублюдок йоркист появится здесь через минуту, и все будет кончено.

Мейриона взглянула в открытую дверь и увидела высокого человека, двигавшегося по направлению к церкви вызывающе дерзкой походкой. Кровь отхлынула от ее лица, и сердце захлестнуло чувство вины перед человеком, который шагал прямо к ней по примятой траве.

Лишь недавно возведенный в рыцарское звание сэр Годрик был рожден вне брака и не имел семьи. Отец Мейрионы призвал его спешно прибыть под тем предлогом, что венчание должно состояться немедленно. Может быть, из-за этой поспешности ее жених не нашел никого, кто смог бы сопровождать его на венчание.

Мейриона судорожно вцепилась в руку отца:

– Пообещай, что не станешь убивать этого человека, или я предупрежу его.

Рыцарь бросил на нее взбешенный взгляд:

– Помни о своем долге, дочь.

Он поднял и поставил подставку для свечей, а упавшие свечи зашвырнул ногой под край алтаря. Жестокая улыбка исказила его лицо; позвякивая кольчугой, он поспешил в свое укрытие за перегородкой.

Мейриона вжалась в скамью, стараясь сохранить на лице маску любезности. Она ощущала себя маленьким слабым кроликом, которого охотники, ожидающие появления голодного хищника, посадили в клетку в качестве приманки.

Широкими неторопливыми шагами ее жених подошел к двери; перепуганный паучок тут же спрятался за косяк, когда он наклонил голову в низкой арке дверного проема.

Дыхание у Мейрионы на миг замерло, а тело ощутило непонятное изменение, пронесшееся в воздухе, несомненно, вызванное его присутствием. В ореоле солнечного света этот человек был похож на архангела – красивого, мужественного, сильного и опасного.

Годрик вошел в святилище, и во рту у нее пересохло. Одетый в пышный свадебный наряд, с блестящими серебряными шпорами, он был самым замечательным мужчиной, какого она когда-либо видела. Голубой плащ с желтой вышивкой подчеркивал его широкие плечи и стройную талию. Лосины и высокие сапоги обтягивал и длинные мускулистые ноги. Крупные натруженные руки воина поглаживали перчатки из оленьей кожи, прямо остриженные черные волосы, рассыпавшись по его плечам, обрамляли худощавое, тонко очерченное лицо. Нос с аристократической горбинкой и темные брови придавали ему грозный вид, но глаза светились умом и тайным сладострастием, а великолепные чувственные губы смягчали резкие черты.

«Интересно, что испытываешь, когда тебя целуют такие губы?»

Мейриона проглотила комок, подступивший к горлу; она никак не могла оторвать взгляд от вошедшего.

– Леди Мейриона?

Когда она услышала этот низкий, хрипловатый голос, сердце ее чуть не выскочило из груди.

– Да, это я.

– Годрик из Монтгомери. – Он поклонился и обвел взмахом мускулистой руки пышно украшенную церковь.

– Почему вы здесь одна и в темноте? Кажется, нас должны здесь обвенчать…

Ее руки запутались в складках плаща.

– Я не могу выйти замуж за йоркиста, – прошептала Мейриона.

– Что? Что вы сказали? – Он шагнул ближе, и его высокомерие будто заполнило все пространство собора. – Повторите, я не расслышал.

Она прочистила горло, подавляя желание вскочить и броситься прочь. Даже без меча ее жених казался вполне способным вырвать чье-либо сердце.

– Мои извинения, сэр. Это волнение невесты. – Мейриона отвела глаза в сторону и остановила их на укрытой в тени большой раскрашенной статуе Иисуса. Его немигающий взгляд уже вынес ей приговор, и она глубоко вздохнула. Разве Богу нужна та куча золота, с помощью которой ее отец подкупил священника, намереваясь расторгнуть помолвку?

Низкий голос Годрика прервал ее мысли:

– А где же гости?

Их взгляды скрестились, и взгляд темно-синих, окаймленных черными ресницами глаз словно пронзил Мейриону.

– Они вскоре прибудут.

Годрик кивнул; по-видимому, ответ его удовлетворил.

– Не ожидал, что наследница Уайтстоуна окажется такой красавицей.

Мейриона вздрогнула. Сам дьявол не мог искушать более ловко.

– Сэр, умоляю вас…

– Но это правда. – Хрипловатый голос звучал слишком самоуверенно.

– Нет!

Мейриона знала, что небольшое количество свинцовой пудры не могло скрыть ее румянец, и в раздражении сжала губы; она вовсе не хотела предстать перед ним бесхарактерной деревенщиной, которая краснеет и заикается, стоит лишь мужчине отпустить ей комплимент. И все же вырвать руку она не осмелилась – у Годрика могли возникнуть подозрения.

Он подмигнул ей, не обращая ни малейшего внимания на ее ложь. Казалось, он мог читать ее самые потаенные желания, видеть сквозь ее скромное зеленое платье и желтую нижнюю сорочку.

– Миледи, – прошептал Годрик, наклоняясь совсем близко, – вы не должны опасаться тайных желаний, возникающих между мужчиной и женщиной.

Ее пронзила дрожь. От него так пахло свежим дождем, диким ветром и успокаивающим дымом походного огня, что Мейриона ощутила жгучее желание невозможного.

– Это неправильно, этого не должно быть, – прошептала она скорее себе, чем ему.

Годрик погладил кончики ее пальцев, и тело девушки затрепетало от предательского желания.

– В природе нет ничего более правильного. – Он поднес ее руку к своим мягким, как весенний вереск, губам и поцеловал нежную ладонь.

Мейриона дернулась, словно от ожога, но рыцарь продолжал крепко держать ее за руку… как вдруг слабый звук извлекаемого из ножен меча негромким эхом отозвался в тишине собора. Услышав его, Годрик бросил взгляд через плечо.

Испустив воинственный клич и размахивая мечом, пожилой рыцарь выскочил из своего укрытия, а мгновение спустя толпа вооруженных людей заполнила церковь.

Когда отец неожиданно набросился на ее жениха, Мейриона бросилась вперед, но Годрик оттолкнул ее и прикрыл своим телом. Молниеносно выхватив из сапога небольшой кинжал, он приготовился отразить атаку.

Пожилой рыцарь двинулся вперед, держа в вытянутой руке меч, нацеленный прямо в сердце Годрика; воины, набившиеся в церковь, также обнажили свои мечи. Запах кожи и пота заглушил запах ладана.

Пресвятая Мария! Что же она наделала?

Мейриона проскользнула вперед:

– Нет, отец! Мы можем завершить это иначе! Годрик свирепо взглянул на нее:

– Завершить что? Мейриона опустила взгляд.

– Я не могу выйти за вас замуж. – Она коснулась ладонью его предплечья, словно моля о понимании.

– Моя дочь никогда не выйдет замуж за бастарда! На лице Годрика замешательство сменилось неверием.

– Что?

Мейриона поежилась под его взглядом и повернулась к отцу.

– Это не…

– Молчи!

Солнечные блики, отражаясь от мечей воинов, сложились в яркую радугу.

Взор Годрика, ледяной, как вершины Сноудонии[1], обратился к Мейрионе. Гнев и напряжение сжали его плечи.

– Так, значит, ты ждала здесь в темноте в качестве приманки? – Он крепче сжал ее руку, и из его глаз исчезла всякая любезность.

– Мне не оставили выбора.

– Не оставили выбора?

Мейриона сжалась. Если Годрик предпочтет драться, его кровь будет на ее совести: в одиночку против толпы вооруженных воинов он не имел ни единого шанса.

– Пожалуйста! От вас всего лишь требуется подписать бумаги.

– Какие именно?

– О разрыве помолвки. Мой отец их уже подготовил. Взгляд, полный ненависти, чуть не сбил ее с ног.

– Ты принадлежишь мне. – Эти слова прозвучали, как крик. Молниеносным движением рыцарь схватил ее за талию и рывком прижал к себе.

Отец Мейрионы стремительно бросился вперед, но лезвие кинжала Годрика, холодное и острое, не позволило ему приблизиться.

Вызывающе глядя на врага, Годрик стащил с головы Мейрионы вуаль и поцеловал невесту. Тяжелые золотисто-каштановые волосы рассыпались по ее плечам.

Разум требовал, чтобы она воспротивилась, но его губы, прижавшись к ее губам, обожгли Мейриону своим прикосновением. Беспокоящий жар разлился по всему телу девушки, когда язык Годрика ткнулся в ее губы, требуя входа.

Где-то в отдалении она смутно слышала голос отца. Рука, держащая ее, напряглась, кинжал уперся ей в спину. Потом время провалилось в головокружительную волну возбуждения, и она перестала чувствовать что-либо, кроме его губ и почти преступного желания.

Вдруг он резко оттолкнул ее. Задыхаясь, Мейриона попыталась собраться с мыслями, но они казались такими же спутанными, как ее волосы. Взгляд отца, полный осуждения, словно грозил ей, а ее щеки пылали от стыда – ведь она даже не попыталась воспротивиться поцелую.

Годрик оценивающе посмотрел на свою невесту, словно только что заявил о своих правах на нее.

Мейриона медленно подняла голову, и тут сила духа окончательно покинула ее.

– Уведите его, – выдохнула она и, высвободившись из жестких объятий, стремглав бросилась из церкви.

– Я приду за тобой. Ты принадлежишь мне! – Его голос несся вслед за ней по церковному двору. —

И ты мне за все заплатишь.

Пять лет спустя. Турецкая тюрьма.

Боль медленно возвращала Годрику Монтгомери сознание; резкий звон в ушах свидетельствовал о том, что он все еще жив, однако радоваться было нечему. Лучше встретиться с дьяволом в аду, чем вести жизнь раба.

– Вставай, урод, – донесся до него женский голос из темноты.

В голове Годрика пронеслись неясные образы: церковь, невеста, ее отец, предательство, затем корабль и деревянная подставка, на которой во время аукциона выставлялись рабы. Но уловить эти мысли было так же невозможно, как схватить туман. Он попытался открыть глаза, однако один глаз распух и вообще ничего не видел, а второй смог пропустить только тонкий лучик неяркого факельного света.

– Просыпайся же, собака.

Его пнули ногой в ребра, и грудную клетку пронзила резкая боль. Повернув голову, Годрик ощутил на своих губах грязь пола тюремной камеры и, сплюнув, сделал попытку заговорить.

– Мейриона? – прохрипел он, но тут же реальность вновь нахлынула на него. Нет, этот голос не мог принадлежать коварной маленькой сучке, которая обрекла его на страдания. С его обрученной – будь проклята ее подлая душонка – их разделял океан, и сейчас она, вполне вероятно, нежилась на теплой перине, в то время как он гнил на холодном жестком полу в турецкой тюрьме.

– Твоя госпожа не может тебе помочь. Мейриона – госпожа? Да, это правда, но не в том смысле. Он отплатит Мейрионе за последние пять лет страданий. Желание возмездия жгло Годрика сильнее, чем телесная боль.

Он с усилием поднялся на колени и обнаружил, что полностью обнажен. У него страшно болела спина, боль сопровождала каждое, даже самое незначительное движение. Сколько ударов кнутом получил он от надсмотрщика на этот раз? Сорок? Пятьдесят? После тридцати он потерял сознание.

– Пошевеливайся, охрана скоро вернется. Годрик потряс головой, словно стряхивая паутину, и поморщился от жгучей боли. Одним глазом он пристально посмотрел на женщину: она была среднего роста; темная вуаль полностью скрывала ее лицо, и длинное черное одеяние оставляло открытыми только руки! С одинокой свечой она стояла над ним, словно злой демон, готовый сопроводить его в преисподнюю.

– Кто ты?

– Мое имя не твоя забота. Меня послала принцесса Надира.

– Надира?

От предчувствия беды волосы на его затылке зашевелились. Именно связь с Надирой стала причиной того, что последние четыре месяца Годрик провел под пытками в этом подземном аду. До этого он был всего лишь рабом во дворце султана, но принцесса и ее девушки нашли в нем новизну, которая вносила хоть какое-то разнообразие в скуку и пресыщенность, вызванные огромным богатством и абсолютным бездельем. Пленника глубокой ночью втайне привели к ним, и они забавлялись с новой игрушкой, пока он не почувствовал себя скорее племенным жеребцом, чем мужчиной.

Проклятие на голову вероломных женщин! Он доставлял им удовольствие, а в ответ они обрекли его на пытки и мучения.

Годрик потер рукой ноющую грудь. За прошедшие месяцы волосы успели отрасти. Не так давно эти похотливые самки, прежде чем намазать его ароматическими маслами, использовали смесь сахара и воска, чтобы выдрать волосы с корнем. В отросших волосах утешения было немного, но по крайней мере сейчас он вновь превращался в мужчину.

– Принцесса Надира желает вам добра. Монтгомери горько усмехнулся:

– Неужели? Может, она желала мне добра, когда обвинила меня в изнасиловании и передала в руки этих собак, которые чуть не запороли меня до смерти?

– Надира – принцесса. А ты… – Служанка отвела в сторону паранджу и плюнула на землю. – Ты грязное животное. Ты не имел права брать ее, как какую-нибудь английскую шлюху.

Неожиданно приподнявшись, Годрик схватил ее за тонкое запястье.

– Не смей так говорить, или я вырву твой поганый язык. Не забывай – мне терять нечего.

Женщина вздрогнула и поправила паранджу.

– Принцесса послала меня освободить тебя. – Она бросала в него слова, словно проклятия. – Только посмей причинить мне вред, и ты подохнешь здесь, в компании собственного дерьма.

Годрик ослабил хватку.

– Надира хочет освободить меня?

Служанка кивнула, но с таким видом, словно ей неприятна была сама эта мысль.

– Я бы предпочла, чтобы твое тело гнило здесь, но принцесса решила иначе.

– И где твоя принцесса сейчас?

– Спит в своей постели. Неужели у тебя хватает наглости думать, что она могла бы прийти за тобой сама? Ты для нее ничего не значишь.

В этом Годрик абсолютно не сомневался: для принцессы он был всего лишь игрушкой, которую с легкостью выбросили, когда она надоела хозяйке.

– Почему она освобождает меня?

– Тебя должны казнить завтра утром. – Женщина вырвала руку и резко повернулась. – Следуй за мной или подыхай. Мне все равно. – Она толкнула железную решетку тюремной двери.

Может быть, женщина сказала правду? Но что, если это ловушка? Дверь оставалась открытой, но пленник не двигался, продолжая настороженно наблюдать. Только глупец может доверять женщинам, а он больше не был глупцом.

Вдруг, если он последует за ней, его ожидает ад пострашнее нынешнего? Впрочем, не всели равно?

Годрик встал, ощущая ногами неровности пола и совершенно не думая о том, что на нем нет одежды.

– Если Надире нет до меня дела, почему же она меня освобождает?

– Раб не может спрашивать о решениях госпожи, но очень скоро тебе все станет ясно.

Подойдя к двери, Годрик протянул руку и крепко сжал плечо женщины.

– Если ты предашь меня, я убью тебя прежде, чем кто-нибудь сможет мне помешать.

– Убьешь меня – и никогда не увидишь больше свою проклятую Англию. Пусти, собака, я принесла тебе одежду.

Выбора не было. Он, несомненно, погибнет, если останется здесь. О нем просто забудут, и он сгниет в одной из множества грязных камер дворцового подвала. Горе ему, горе глупцу, который опять доверился женщине.

Наконец решившись, Годрик последовал за женщиной по пахнущему плесенью коридору, тянувшемуся за решетчатой дверью камеры, как вдруг служанка наклонилась и подняла узел, лежавший у грубой каменной стены.

– Надень! – Она швырнула ему сверток.

Годрик повиновался. Штаны доходили только до середины икр его длинных ног, а рубашка слишком обтягивала плечи, и полотно тут же приклеилось к чуть подсохшим ранам на его спине. Однако что он мог поделать?

Когда Монтгомери оделся, женщина одобрительно кивнула. Две фигуры в полном безмолвии двинулись по сырому подземному коридору, и тени, сгущаясь, смыкались за их спинами. Бледные, почти бесцветные огромные тараканы разбегались из-под их ног, с потолка капала вода, и неестественно громкое эхо падающих капель жутко звучало в темном коридоре. В воздухе стоял зловещий запах тления.

Вдоль по коридору располагались другие камеры – они были вырезаны в камне и отгорожены железными решетками. В некоторых лежали скелеты, и прожорливые крысы догрызали оставшуюся на костях плоть.

Наконец Годрик и его молчаливая сопровождающая вступили в ту часть коридора, где камни неровного пола поднимались вверх и воздух становился более свежим. Последний участок они проползли на четвереньках, но в конце концов катакомбы остались позади и путники оказались в гостеприимной, залитой лунным светом ночи.

Годрик полной грудью вдохнул ночной воздух и ощутил запах жасмина.

Свобода.

Пять лет прошло с тех пор, как он в последний раз дышал воздухом свободы. Он хотел насытиться ею, словно изголодавшийся человек, попавший названый пир.

Беглецов ожидал одинокий всадник, в одной руке он держал поводья, а в другой – груду тряпья.

Женщина выхватила из седельной сумки бурдюк с водой и бросила его Годрику.

– Ополосни руки, грязная свинья.

Годрик сжал зубы, но повиновался, а служанка что-то быстро сказала всаднику по-арабски. Тот, оставаясь в седле, наклонился и передал ей сверток, который она тут же протянула Годрику.

– Вот причина твоего освобождения.

Годрик взял в руки сверток, который оказался на удивление теплым.

– Что это?

Тряпка соскользнула, и Монтгомери увидел сморщенное красное личико.

– Клянусь святым распятием! – От изумления он едва не выронил малыша. – Ты даешь мне ребенка?

– Это твоя дочь, – равнодушно произнесла женщина.

– Дочь? – Годрик нахмурился и взял ребенка покрепче, стараясь не повредить хрупкое тельце.

– Надеюсь, ты понимаешь, как султану стало известно о твоей связи с принцессой?

Годрик не мог оторвать взгляда от ребенка.

– Мне говорили о подлости Надиры, но я ничего не знал о ее беременности…

– Ты не можешь обвинять принцессу в том, что она упрятала тебя в тюрьму. Она лишь сделала то, что должна была сделать.

Сверток беспокойно задвигался, ребенок сморщил носик и чихнул. Крошечное тело умещалось на его ладони. Святые угодники! Как бы не уронить ее!

Годрик прижал сверток к груди. Пресвятая Матерь Божья, прежде он никогда не держал на руках детей!

Глаза девочки закрылись, и она погрузилась в глубокий сон – мирный, доверчивый. Разве он не клялся раньше, что все женщины коварны и вероломны? Он был не прав. Эта малышка была бесхитростна, простодушна и… бесценна.

Внезапно Годрик испытал благоговейный трепет и умиротворение. Ребенок теперь представлялся ему частичкой рая посреди ада.

Он бросил недоверчивый взгляд на женщину:

– Что дальше?

– Убирайся в проклятую Англию и не забудь своего выродка.

Выродка? Ну уж нет! В душе Годрика поднялась горячая волна желания обладать и защищать. Это был его ребенок. Он увезет девочку в Англию и обеспечит ей место в цивилизованном мире.

Но… Не будет ли это предательством? Если он заберет с собой дочь, то…

– Ребенок должен остаться с матерью. Женщина пожала плечами:

– Заберешь ты этого звереныша или бросишь на съедение волкам, мне все равно. Внебрачный ребенок не может жить во дворце. – Она повернулась к всаднику: – Пойдем отсюда – мы выполнили свой долг перед принцессой.

Некоторое время Годрик Монтгомери наблюдал за тем, как две тени удалялись по направлению к дворцу; лошадь стояла рядом, понурив голову, поводья, соскользнув, упали на землю. Он был свободен, но сердце его не чувствовало этой свободы.

– Подождите! – крикнул он. – Я не знаю ее имени.

Женщина и ее спутник даже не обернулись, хотя Годрик был уверен, что они слышали его. Лошадь тихонько заржала, ткнувшись мордой ему в плечо, и он потрепал ее по холке. В течение последних пяти лет ему недоставало многого, но, возможно, по лошадям он скучал более всего.

Веселенькие скачки устроила ему невеста: рабство, тюрьма и вот наконец свобода.

Осторожно усевшись в седло, Годрик крепко прижал к себе ребенка.

Девочка, проснувшись, потянулась к нему открытым ртом, и незнакомый доселе страх постепенно стал наполнять его сердце.

– Черт, откуда я возьму тебе молоко!

Но ведь чем-то он должен ее кормить?

Годрик поднес руку к личику ребенка, и малышка, вцепившись в его палец, тут же начала сосать с такой силой, что он вздрогнул. Затем глазки ребенка закрылись и почти невесомое тельце расслабилось на его руке.

Почему Надира отдала ему ребенка? Впрочем, не все ли теперь равно?

Монтгомери повернул лошадь на запад и поехал прочь от восходящего солнца.

Личико дочери он прикрыл краешком одеяла, а затем крепко прижал ее к своей груди. Пустив лошадь рысью, Годрик решил попытаться найти еду для дочери.

– У меня есть земля в Англии, – прошептал он, наклоняясь к свертку. – Эта земля была украдена у меня вероломной невестой, но я верну ее, и тогда мы отлично заживем.

Больше ничто не помешает Годрику из Монтгомери владеть тем, что принадлежит ему по праву, как никто не помешает ему покарать тех, кто продал его в рабство. Пускай он был рожден без будущего, без семьи, зато дочь не повторит его мученической судьбы.

Глава 2

Замок Уайтстоун, 1477 год

– Черт возьми! – Айуэрт, отец Мейрионы, грохнул кулаком по дубовой столешнице, в то время как молодой дворянин стремглав уносил ноги из большого зала. – Проклятие! Дочь моя, это уже третий претендент, который сбежал, и всему причиной твой вздорный язык.

Мейриона резким движением перебросила через плечо длинную золотисто-каштановую косу.

– У этого человека слишком большие ноги…

– Дьявол забери и его, и тебя, и эти ноги! – Айуэрт поднялся и двинулся к окну, басовитый рык сменился судорожным кашлем. Слуги разбегались, стараясь не попасться хозяину на глаза, но он не обращал на них никакого внимания, давя тяжелыми сапогами свежесобранные травы. Застоявшийся воздух зала наполнился запахом розмарина и мяты.

Пожалев, что не нашла более подходящего предлога, чем размер ноги кавалера, Мейриона вцепилась в подлокотники резного кресла и собралась выдерживать нападки отца.

– Неблагодарная! – Айуэрт с силой ударил по оконной раме, в раздражении наблюдая, как несостоявшийся жених покидает замок. – Почему ты не можешь хоть чуть-чуть походить на свою добрую, покорную мать?

Мейриона поднялась и отодвинула кресло.

– Отец, прошу вас, сядьте, пожалейте ваши легкие. Позвольте мне принести снадобье, которое приготовила Мэтти.

– Тебе давно уже следовало выйти замуж!

– Пожалуйста…

– Правда, Айуэрт… – Дядя Мейрионы Пьер, сидевший за шахматной доской у камина, взял костлявой, морщинистой рукой одну из пешек, потом не спеша поднял взгляд. – Судьбу не переспоришь.

Айуэрт обернулся и с раздражением посмотрел на Пьера.

– Нуда, тебе ведь не приходится платить королю все эти чертовы подати! – Резким движением он схватил кипу бумаг и помахал ими над головой. – Видишь это? Теперь Эдуард ввел еще и военную подать.

Мейриона упала духом. С того времени, как династия Йорков вернула себе трон, их семье приходилось платить бесконечно растущие подати.

– Если вы позволите, Энни научит других женщин ткать шерсть. В Лондоне за такое сукно мы сможем выручить целое состояние.

– Ты лучше оглянись вокруг! – Айуэрт взмахнул рукой, указывая на голые стены огромного зала. – Золото нужно нам здесь и сейчас. У нас нет времени на дурацкие мечтания о шерстяном сукне.

Мейриона с тоской взглянула на голые каменные стены. Чтобы выкупить отца из лондонской тюрьмы, ей еще шесть месяцев назад пришлось продать все гобелены. Если бы она была почтительной и покорной дочерью и вышла бы наконец замуж, их сундуки уже давно бы вновь наполнились, но перспектива оказаться в подчинении мужчины приводила ее в ужас. Лучше уж она найдет покупателей для сукна Энни, на это ей нужно лишь немного времени. Тогда и ее саму не придется продавать, словно свинью на ярмарке.

– Прошу вас, отец. Умение Энни помогло добыть средства, которые освободили вас из лондонской тюрьмы. Она очень способная. Поверьте, наше состояние скоро вырастет…

– Шерсть и овцы! Моя дочь – торговка… Какой позор!

– Если вы только позволите мне попробовать, я смогу восстановить наше положение. Я на многое способна…

– Твои идеи курам на смех! – прорычал Айуэрт. – И потом, как ты доберешься до Лондона? Ты даже на лошади толком ездить не умеешь.

Это был довольно чувствительный удар, но Мейриона, несомненно, могла бы найти способ доставить товары в Лондон и при этом не сидеть верхом на лошади.

– Я прошу…

– Довольно! – Айуэрт хлопнул бумагами по столу. – У тебя мозгов не хватит для торговли. Если бы они у тебя были, ты бы позволила мне умереть в этой тюрьме, а не платила бы королю такой огромный выкуп.

– Боже, отец, как вы можете так говорить?

– Зима наступает, а крестьянам уже не хватает хлеба… Мейриона с досадой топнула ногой.

– Мы найдем выход. Если расходовать наши средства разумно…

– Все ценное продано. Зимой мы скорее всего замерзнем. Лучше бы я сдох сам, вместо того чтобы обрекать на смерть других. – Айуэрт зашелся в судорожном кашле.

Боже, если бы только он позволил ей попробовать!

– Мне нет нужды выходить замуж столь поспешно. Вместо этого мы можем уменьшить количество солдат, которых содержим.

Айуэрт поморщился:

– Это безумие. Замок нужно защищать.

– Защищать? Но из-за них мы можем остаться без куска хлеба и без крыши над головой. Зачем нам столько охраны? Невозможно пройти из зала на кухню и не наткнуться на рыцаря.

– Расстаться с моими солдатами? Глупости! – Айуэрт закашлялся. – Что ты, женщина, можешь понимать в обороне!

Мейриона нервно забарабанила пальцами по подлокотнику кресла.

– Пока ты находился в тюрьме, мы с этим неплохо справлялись.

Обернувшись, Айуэрт обвел взглядом голые стены и пустой буфет.

– Ты распродала все убранство и утварь. Даже мы, те, кто сидит за большим столом, должны теперь есть с досок для резки хлеба вместо оловянной посуды.

– Это несправедливо, отец. – Мейриона сжала губы. Тогда она просто не нашла другого способа заплатить выкуп. – Будь у меня побольше времени, я могла бы раздобыть плату, продавая шерстяные ткани Энни.

– Упрямая девчонка! – Айуэрт широким шагом подошел к дочери и наклонился так, что их носы почти соприкоснулись. – Ты не выходишь замуж из-за того ублюдка, не так ли?

Кровь отхлынула от лица Мейрионы.

– Прекратите! Я не хочу выходить замуж ни за кого, а за него – тем более.

– Тебе нужен он – я вижу это по твоим глазам. Мейриона покачала головой, словно отгоняла тайные мысли. Прошло уже семь лет, а в ее ушах все еще звучал голос Годрика из Монтгомери: сладкий шепот рыцаря сменялся ночными кошмарами – обещанием отмщения.

– Неразумное, глупое дитя! Ты хоть имеешь представление, где сейчас твой бесценный бастард?

Мейриона вздрогнула.

– Он на континенте и о тебе давно уже забыл.

В том, что сказал отец, была логика, но Годрик поклялся предъявить на нее свои права, и эта клятва никак не выходила у нее из головы.

– Они называют его Драконом, – продолжал Айуэрт, вновь отходя к окну. – Если люди отказываются склониться перед его железной волей, он сжигает целые деревни, уничтожает слабых, а любого, кто отказывается повиноваться, он засекает до смерти. Своих врагов он лошадьми протаскивает по уличной грязи.

Эти слова ледяной иглой страха пронзили сердце Мейрионы, в ее душе возникло чувство, подобное тому, какое испытывает путник, укрывшийся под шатким обломком скалы.

– Я этому не верю…

– Не веришь тому, что только последний дурак не знает?

Мейриону снова пронзила дрожь. Менестрели слагали баллады о деяниях жестокого Дракона, но она никоим образом не связывала чудовище с тем красивым рыцарем, который целовал ее ладонь. Мир опрокинулся. Как она могла не знать, не чувствовать этого? Разве не почувствовала она решимость и силу Годрика, когда он целовал ее?

Теперь Мейриона поняла истинную причину бешенства отца: Дракон где-то поблизости, и Айуэрт должен защитить свою дочь. Все душе возникло невольное чувство благодарности.

– После того как он отсюда убрался, Пьер нашел ему место во французской армии. Теперь этот негодяй ведет роскошную жизнь – он разжирел на захваченных землях. – В ярости Айуэрт ударил кулаком по ладони. – Чертов йоркистский ублюдок! Он жиреет на службе у французской знати, тогда как мы задыхаемся, пытаясь заплатить королю эти чертовы подати. Мне следовало убить его, когда у меня была такая возможность.

– Отец… – Мейриона встала и протянула к нему руки.

– Больше я не потерплю твоего неповиновения. Если ты посмеешь отвергнуть следующего жениха, клянусь всеми святыми, я отправлю тебя в монастырь. – Айуэрт смерил дочь гневным взглядом, и воцарившееся молчание было более убедительным, чем любая нотация. Но в глубине этого взгляда Мейриона все же видела крупицу растущей тревоги. Замок Уайтстоун, расположенный на вершине крутой скалы, имел отличную естественную защиту, но все оборонительные устройства не помогут, если в самое ближайшее время Айуэрты не смогут пополнить свою казну. Среди наемников уже началось брожение, и некоторые даже покинули замок.

Дядя Пьер отодвинул от себя шахматную доску и, скрипнув расшатанным стулом, поднялся из-за стола.

– Послушай, Айуэрт, может, лучше мне самому жениться на девчонке?

Мейриона в недоумении уставилась на Пьера.

– Но это же нелепо…

Не обращая на нее внимания, Пьер схватил Айуэрта за плечо:

– Ты относишься ко мне как к члену семейства, но ведь мы не состоим в кровном родстве, верно?

Айуэрт в глубокой задумчивости поглаживал бороду, и Мейриону вдруг объял ужас.

– Но это же немыслимо!

– Мой друг, я старею. У меня есть деньги и титул, но нет своей земли. Объединив наши капиталы, мы только выиграем. Странно, что это не пришло мне в голову раньше.

Айуэрт задумчиво посмотрел на дочь:

– А что, это стоящая мысль.

Мейриона почувствовала, как у нее подгибаются колени, и, чтобы не упасть, оперлась рукой о стол. Святые угодники! Ей следовало принять предложение последнего жениха – с его большими ногами она как-нибудь бы смирилась.

– Не могу поверить, что вы вообще можете обсуждать такую чудовищную идею.

Отец сердито смотрел на нее.

– Но разве не ты сама разогнала всех женихов?

– Мне нужны дети. – Пьер резко ударил тростью по ножке кресла. – Мейриона – девушка сильная, здоровая…

Неужели такой старик еще может производить детей? При мысли о том, что его сморщенные руки будут ласкать ее, к горлу Мейрионы подступила тошнота.

– Это безумие.

Дядя Пьер. Да он старше ее в три раза! Она любила его, но как наставника, а не как возлюбленного. Теперь ей казалось, что старик, опустившись до такого кощунственного предложения, просто предал ее.

– Дядя, как вы можете говорить такое? Вы ведь мой друг!

– Ты сама виновата в том, что мы вынуждены прибегать к помощи старых друзей, чтобы выбраться из долговой ямы, – буркнул Айуэрт.

– Нет, отец!

Пьер неожиданно засмеялся:

– Не беспокойся, друг мой, капризы этой девчонки не испугают меня, как того молодого щеголя, который только что сбежал поджав хвост. Зови священника, и мы решим твои проблемы с податями еще до наступления ночи.

Айуэрт снова погладил бороду.

– Мы можем набрать более сильную армию, – продолжал гнуть свое Пьер, и тут Мейриона увидела, как загорелись глаза отца.

На короткое мгновение она представила дядю Пьера обнаженным, – наверное, его сморщенная кожа висит на костях, как грубая власяница на скелете.

– Этого не будет никогда, – твердо сказала она.

– Будет, если я прикажу! – Айуэрт грозно свел брови на переносице.

– Я тебя предупреждал, что ты потворствуешь ее прихотям, и это не к добру, – хмыкнул Пьер.

Мейриона не верила собственным ушам.

– Ты учил меня думать самостоятельно, дядя, а теперь ты хочешь жениться на мне? Да в своем ли ты уме?

Пьер повертел в руках непонятно откуда взявшуюся пешку и недовольно поджал тонкие губы.

– Дитя, в противном случае ты взваливаешь на своего отца непомерную ношу.

Скрестив руки на груди, Мейриона покачала головой:

– Нет.

Айуэрт тяжелым шагом прошествовал к сводчатому дверному проему и сложил руки наподобие рупора.

– Мэтти! – позвал он. – Собери для Мейрионы все самое необходимое. Она уедет не позднее чем через час.

– Но, отец…

– Все, хватит. Если ты не можешь вести себя как благородная женщина, то больше такой и не будешь.

– Непокорная дочь бесполезна для своего отца. – Пьер оперся на трость и в притворной печали склонил голову.

Сердце Мейрионы будто налилось свинцом.

– Дядя, вы часто говорили, что женщина может вести хозяйство не хуже мужчины.

Пьер пожал плечами:

– Теоретически это возможно, но в действительности женщина без мужчины – ничто.

Раздосадованная тем, как быстро старик изменил свое мнение, Мейриона подбежала к отцу и тронула его за плечо.

– Ты ведь не прогонишь собственную дочь, правда? Я нужна здесь, чтобы заботиться о наших людях.

Айуэрт стряхнул ее руку.

– Ты мне больше не дочь. Возможно, монастырь научит тебя послушанию.

В этот момент дверь распахнулась и Демьен, брат Мейрионы, которому было всего десять лет от роду, спотыкаясь, вбежал в зал. На нем была яркая пурпурная накидка, в руках он нес мертвую, пробитую стрелой крысу. Совершенно не подозревая о драме, которая разыгралась в большом зале, он, хромая, подошел ближе, взмахнул накидкой в шутливом поклоне и бросил крысу к ногам сестры.

Мейриона отскочила с пронзительным воплем, зато собаки устремились к трофею, чуть не сбив ее с ног.

Айуэрт тут же обратил на шутника разъяренный взгляд.

– Дрянной мальчишка! – Схватив кубок, он швырнул его в гончих. – Убирайся отсюда, хромой тупица.

– Отец! – Мейриона вскочила. – Демьен не хотел ничего плохого.

– Я терпел тебя, негодяй, только ради твоей сестры, но она мне больше не нужна. – Айуэрт подал знак одному из своих людей. – Выведите этих неблагодарных за стены замка. Я больше не потерплю неповиновения в моем доме. – Он вновь отвернулся, глядя из окна в том направлении, в котором только что отбыл последний жених. – В монастыре их обоих научат уму-разуму.

С высоко поднятой головой Мейриона вышла из зала, брат поспешно поковылял за ней.

– Думаешь, он действительно это сделает? – прошептал Демьен, хватая ее за руку.

Мейриона бросила мрачный взгляд на двери зала, чувствуя, как железные кандалы долга сжимают ее душу.

– Нет, если я соглашусь выйти замуж за дядю Пьера.

Некоторое время спустя, слабая от тошноты, Мейриона стояла рядом с дядей Пьером и произносила слова венчального обета. При этом ей казалось, что страх и отчаяние едкой плесенью сочатся по стенам часовни замка.

Раскаяние мучило ее. Ну зачем, зачем она проявляла строптивость в отношениях с другими женихами? Последний из претендентов был молод и красив. С детства Мейриона знала, что ее долг – вступить в брак. В действительности отец проявлял к ней больше снисхождения, чем обычно проявляют к женщинам ее положения, – он давал волю гневу каждый раз, когда очередной потенциальный жених после встречи с ней отказывался от своего намерения, но она и представить не могла, к чему это ее приведет.

Дракон, должно быть, и в самом деле грозный воин. Мейриона видела отчаяние и ужасные предчувствия, которые таились за неистовством отца. Она не сомневалась, что им движет любовь к ней. И почему мужчины всегда знают, что лучше для женщины? Ее не покидали мучительный страх и мысль о том, что этот брак является божьей карой за прежние капризы.

Возможно, если бы она не осознавала, как сильно зависят от нее другие люди, то смогла бы пережить изгнание, но Мейриона не могла причинить вред брату. Им некуда было идти, и во всем мире не нашлось бы никого, кто готов был приютить их. Наступала зима, а в эту пору изгнание было равносильно смертному приговору.

Разумеется, отец несправедливо обвинял Демьена в смерти жены. Йоркистская свинья была виновата, а не невинный ребенок, родившийся в результате насилия и к тому же с увечьем, что делало его непригодным для обучения рыцарскому мастерству.

Деньги были вручены, и священник согласился провести венчание без обычных трех недель оглашения в церкви имен вступающих в брак.

«Такова участь женщины, – грустно сказала себе Мейриона, – выходить замуж, повинуясь чувству долга».

Плотно прикрыв глаза, она поклялась навсегда расстаться с легкомыслием, смириться со своей участью и впредь не пренебрегать долгом перед семьей.

Мейриона взглянула на дядю Пьера, и ее сердце словно окоченело. Старик всегда был рядом с ней в качестве друга и наставника, направлял ее, любил, обучал читать, считать и играть в шахматы. Почему же теперь он предал ее?

Морщинистая рука Пьера приподняла подбородок невесты, и он сухо поцеловал Мейриону в щеку, после чего, двигаясь словно в оцепенении, она направилась в большой зал, где Мэтти на скорую руку приготовила что-то похожее на свадебный пир. Тарелок не было, и еду подали на оструганных досках, но Мейрионе было все равно; она методично пережевывала еду, не ощущая ее вкуса. Пожалуй, сейчас она бы не заметила даже, если бы вместо пирога ей подали отруби.

Она выпила бокал вина, затем еще один и еще один, не ощущая вкуса напитка и ища лишь отупляющего забвения.

Когда Мэтти и другие женщины все-таки заставили ее подняться, чтобы подготовить к брачной ночи, в животе у нее уже бурлило от выпитого и она спотыкалась, с трудом поднимаясь по лестнице, ведущей к спальне.

Женщины с каким-то гусиным гоготанием принялись снимать с нее одежду. Едкий дым от сальных свечей разъедал Мейрионе ноздри, и она, ища поддержки, взглянула на Мэтти. Единственная из этой толпы Мэтти оставалась спокойной; ее, казалось, не затронул кошмар, который вот-вот должен был здесь начаться.

Грубые пальцы больно щипали обнаженное тело Мейрионы, потные ладони подталкивали несчастную к перине. От отчаяния она вцепилась пальцами ног в ковер, и женщины захихикали.

– Вот оно, настоящее стеснение девственницы!

Все это время Мейриона ощущала себя отделенной от своего тела, словно все происходило с кем-то другим. Руки прислужниц продолжали удерживать ее, пока одна из служанок откидывала одеяла. Затем ее грубо толкнули, и она упала на простыни.

Внизу зазвучали громкие хлопки и одобрительные возгласы. Перед глазами Мейрионы пронеслась отвратительная картина: мужчины отпускают непристойные шутки, помогая дяде раздеться.

К горлу Мейрионы подступила тошнота, и Мэтти едва успела схватить ночной горшок и поднести его госпоже.

– А ну, дамы, удалитесь немедленно! – Мэтти прогнала женщин за дверь. – Вы сегодня больше не понадобитесь. Воистину здесь и без вас забот полно.

Мейриона вытерла лицо куском грубого сукна и взяла из рук служанки кубок с водой.

– Спасибо. Что бы я без тебя делала, Мэтти…

Мэтти смотрела на дверь, пока последняя из прислужниц не скрылась из виду.

– Послушайте, госпожа, вам не стоит бояться. Я уже обо всем позаботилась. – Она неожиданно улыбнулась.

Мейриона потерла ноющие виски:

– Никто не сможет избавить меня от того, что мне предстоит.

– Неправда, госпожа. Взгляните сюда. – Мэтти быстро достала из кармана фартука полотняный мешочек. – Видите, это опиум. Я подсыпала щепотку в вино старику, клянусь Создателем.

– Мэтти, это невозможно!

Служанка принесла еще воды, и Мейриона стала полоскать рот.

– Еще как возможно. Негоже, когда такой старик женится на молодой. Я и матушку твою, и тебя вырастила, как дочерей, и не допущу, чтобы ты вышла замуж за старого французского графа.

– Не могу поверить своим ушам.

– Ничего, скоро поверишь. У меня еще есть – на завтрашнюю ночь и на послезавтра тоже. – Мэтти положила мешочек на прикроватный столик. – Вот смотри, всего щепотка, и он готов как свечку задуть. – Она щелкнула пальцами. – А вреда ему от этого никакого, клянусь.

Мейриона пристально смотрела на мешочек с опиумом. Впервые она увидела, как в безрадостном дне забрезжил лучик надежды.

– Вы ведь никому не скажете, госпожа, правда? Я совсем старуха, и, коли хозяин меня выгонит, идти мне некуда.

– О, Мэтти! – Мейриона обняла служанку. – Никто тебя не прогонит, пока мое слово здесь хоть что-нибудь да значит.

Улыбка осветила морщинистое лицо старушки.

– Вам, госпожа, спать лучше раздетой, чтобы другие чего не заподозрили. – Она заговорщически подмигнула и тихо вышла из спальни, а Мейриона, уютно устроившись на постели, укрылась простыней, закрыла глаза и обратилась к Богу, моля дать ей силы, чтобы смириться с новой жизнью.

Она уже совсем было заснула, когда к ней прижалось теплое мускулистое тело, слишком крупное, чтобы принадлежать ее новоиспеченному мужу.

Сон тотчас покинул ее, и она пронзительно вскрикнула, но могучая рука воина зажала ей рот, а когда сильное плечо вдавило ее тело в пуховую перину, она почувствовала запах зрелого мужчины – запах пота и крови.

Глава 3

Свеча погасла. В полной темноте Мейриона попыталась оттолкнуть незваного гостя и выскользнуть из-под плотно прижавшегося к ней тела, но перина провалилась под их тяжестью, и она оказалась еще сильнее прижатой к нему. Изо всех сил стараясь рассмотреть нападавшего, в призрачном лунном сиянии девушка смогла разглядеть лишь огромную неясную тень.

– А ну тихо! – угрожающе произнес жесткий низкий голос.

– Святые угодники! Годрик!

Мейриону захлестнула настоящая буря чувств. С того самого свидания в часовне голос этого человека преследовал ее.

Резко выпрямившись, Мейриона попыталась укусить Годрика за руку, но он ловко увернулся и бедром намертво прижал ее к перине, а железная хватка его рук окончательно лишила Мейриону возможности двигаться. Пока они боролись, простыня, словно помогая противнику, плотным коконом обернулась вокруг нее.

– Напрасно стараешься. Ты не сможешь меня победить.

Мейриона замерла, сердце в ее груди бешено колотилось, а верхнюю губу усеяли маленькие бисеринки пота. Чего он хочет?

– Скажи, ты девственница?

Этот вопрос, произнесенный сдавленным шепотом, как стрелой, пронзил ее, заставив все ее тело задрожать. Боже праведный! Он все еще намеревается предъявить на нее свои права!

Мейриона попыталась рассмотреть хоть что-нибудь в темноте, но увидела лишь расплывчатое пятно.

– Отвечай мне.

Не в силах произнести хоть слово, она кивнула и уткнулась в перьевую подушку.

– Ладно, верю. – Годрик наклонился совсем низко, и грубая щетина на его щеках царапнула ей кожу. От его кожи пахнуло потом и дорожной пылью. – Не кричи, и я уберу руку. Ты хорошо меня поняла?

Капелька соленого пота упала с его лица на ее щеку, и Мейриона глубоко вздохнула, а потом снова кивнула.

– Нам надо торопиться, – предупредил Годрик, отнимая ладонь. – Времени мало.

Его пальцы по-хозяйски прошлись по лицу Мейрионы, оставляя за собой обжигающий след, потом обхватили ее горло. Прикосновение было легким, хватка свободной, но девушка очень точно поняла намек и лежала очень-очень тихо.

– Что ты здесь делаешь? – прошептала она.

– Забираю то, что принадлежит мне.

Он поднял ее и усадил на самый краешек огромной кровати.

Мейриона все еще тяжело дышала.

– Отпусти меня! Я тебе никто, и к тому же я только что вышла замуж!

Годрик подтащил ее к окну, рывком поставил на ноги и прижал к стене.

– Именно поэтому я здесь. Тебе не следовало этого делать.

Мейриона попыталась вырваться и, не удержавшись, упала на пол. Прядь волос прилипла к ее щеке и попала на ссохшиеся губы, на которых остался вкус розового мыла.

– Помо… – Крик оборвался, потому что Годрик снова навалился на нее, окончательно лишив бедняжку воздуха.

Извиваясь под ним, она ощущала, как напрягаются его мощные мускулы. Боже, ведь она обнажена!

– Я тебе не принадлежу!

– Нет, принадлежишь, маленькая лисица.

Лунный свет проник через окно, осветив лицо Монтгомери. Некогда красивые черты были обезображены шрамами, он скорее походил на чудовище, чем на мужчину.

– Пресвятая Мария!

Отец уверял ее, что Годрик занимает высокое положение во французской королевской армии, но выглядел он так, как будто его долго пытали. С какой стати французам делать это?

– Что с тобой произошло? – выдохнула она.

В ответ раздалось почти звериное рычание. В его глазах кипела ненависть, рот скривился, превратившись в страшную, перекошенную рану. Годрик посмотрел вниз, оценивая ее обнаженное тело жадным первобытным взглядом.

Мейриону обдало жаром, когда перед глазами пронеслись ужасные картины прошлого: тогда за ней гнались проклятые йоркисты, явно намереваясь изнасиловать.

– Отпусти меня! – Она стала задыхаться, представив, как грязные солдаты-йоркисты, догнав, со смехом стаскивают ее мать с лошади.

Глаза Годрика полыхнули.

– Ну уж нет. Я собираюсь надолго оставить тебя в своем распоряжении!

Его рука скользнула ей в волосы, по-хозяйски прошлась по горлу и опустилась на обнаженную грудь.

Мейриону охватил ужас. Она попыталась кричать, но, заглушая вопль, его ладонь снова закрыла ей рот. Пронзительный визг женщин и пьяный смех пирующих долетали до спальни из большого зала, где вовсю шел свадебный пир. Даже если бы она смогла закричать, внизу, среди шумного застолья, ее никто бы не услышал.

Почти обезумев, она сделала последнее усилие и все-таки сбросила Годрика, и ей даже удалось нанести несколько чувствительных ударов, прежде чем сильные руки снова лишили ее возможности двигаться.

Холодные металлические звенья его пояса впивались в ее обнаженное тело. Затем Годрик перевернул ее на живот и всем своим весом навалился на нее, так что Мейриона даже рукой не могла пошевелить.

Его дыхание щекотало ей ухо.

– Пойми, сопротивление бесполезно.

Он не позволял ей двигаться, словно опасаясь, что она вновь попытается испытать его силу; Мейриона лежала, уткнувшись щекой в раскинутую на полу звериную шкуру, и смотрела, как лунный свет скользит по серым камням камина, превращая их в необычно светящееся серебро. В этот момент она поняла истинный смысл его слов. Мейриона Айуэрт отдана на милость Годрика из Монтгомери.

Через некоторое время он отнял ладонь от ее рта.

– Отпусти меня, – потребовала она.

– Ни за что. Ты принадлежишь мне, графиня. – Годрик сделал акцент на последнем слове, и оно прозвучало как оскорбление. Действительно, выйдя замуж, Мейриона стала графиней, но до того ли ей было теперь!

Она старалась лежать неподвижно, ожидая момента, когда появится хоть какой-нибудь шанс на спасение. Грудь ее нещадно зудела от прикосновения жесткой и колкой шкуры.

– Где твой новоиспеченный муж?

О Боже! Вполне вероятно, что он уже испустил дух за свадебным столом. Стыд за испытанную к Мэтти благодарность охватил ее. Если бы она была покорной дочерью, ее бы не захватил этот… зверь.

Мускулистые руки вдавливали ее в пол жестко и неумолимо, и Мейриону снова бросало в жар. Она оказалась в его полной власти, и сам размер этого мощного тела внушал ей благоговейный трепет.

Своими ягодицами она ощущала увеличившийся в размерах мужской орган через мягкую плотную кожу его штанов.

Чувствуя, как самообладание покидает ее, Мейриона задрожала.

– Ты не должен этого делать, – прошептала она.

– Разве ты не слышала? Я пришел взять то, что принадлежит мне по праву. – Тон его низкого голоса был требовательным – это был голос мужчины, привыкшего повелевать.

Длинные волосы Мейрионы оказались зажаты их телами, ей было больно и неудобно. Видимо, почувствовав это, Годрик приподнялся и отбросил волосы в сторону. По ее открытой спине пробежал холодный ночной воздух, по телу поползли мурашки, а руки покрылись гусиной кожей.

Собрав разметавшиеся волосы в кулак, Годрик снова прижал ее к полу, его колючая щетина нещадно царапала ей щеку.

– Моя прелестная предательница, я не ожидал, что в тебе столько огня.

Мейриона непроизвольно съежилась и крепко закрыла глаза.

– Нет, нет, – шептала она, готовясь к тому, что должно произойти. Она сжалась в страшном предчувствии, дыхание стало частым и прерывистым. Разумеется, ему нужно то же, что и любому мужчине… – Она потрясла головой. – Умоляю вас, не делайте этого.

Вместо ответа Годрик быстро затолкал кусок грубой ткани ей в рот. Материя пахла мылом и натирала десны. О пресвятые угодники, эти приготовления означали одно: он хочет грубо овладеть ею! Ее била дрожь, а зубы не стучали только потому, что им мешал кляп. Она в ловушке. Никто не услышит ее криков, когда он будет брать ее. Он огромный и сильный. Если он будет жестоким, она умрет.

Мейриона знала, какова участь женщин. Ее чуть не вырвало, когда она вспомнила те красно-черные пятна, которые остались на бедрах матери после жестокого изнасилования. В сравнении с действительностью ночные кошмары теперь казались ей ничего не значащей мелочью.

«О Боже, – молила она, – пожалуйста, помоги мне выжить».

Она хотела сказать Годрику, что, если он не будет с ней жестоким, она не станет сопротивляться, но кляп мешал ей говорить. От грубой ткани во рту стало сухо – воздуха не хватало, и ее охватил панический страх.

Мгновение спустя, связав ей запястья, Годрик поставил ее на ноги. Пол был холодным, и пальцы ног быстро начали неметь, но там, где их руки соприкасались, кожа горела, словно от ожога.

Мейриона трепетала, не в силах разобраться в своих ощущениях.

Призрачный лунный свет освещал сильное тело Монтгомери. Несколько мгновений она стояла перед ним совершенно обнаженная, а он словно раздумывал, что же с ней делать; но Мейриона была слишком поражена произошедшим, чтобы испытывать из-за своей наготы хоть какую-то неловкость.

Она нахмурила брови и, не в силах произнести ни слова, вскинула голову и вопросительно посмотрела на него. Годрик хмыкнул:

– Где твоя одежда?

Она едва могла этому поверить, но, похоже, он не собирался ее насиловать.

Мейриона с облегчением вздохнула, и тут вдруг ноги у нее подогнулись, так что, если бы Годрик не держал ее, она осела бы на пол.

Сквозь замутненное сознание она чувствовала, как взгляд Монтгомери пробегает по ее обнаженному телу. Это снова испугало ее – она не видела, но ощущала, что ее внимательно осматривают. Требовательный, хозяйский взгляд скользнул по ее шее, прошелся по груди, затем спустился на живот и задержался на впадине между бедрами. Казалось, он жадно впитывает ее тело, упивается им, стараясь утолить некую первобытную жажду.

Лунный свет серебром омывал ее кожу, жар охватил лицо. Годрик изучал ее, как полководец изучает карту боевых действий, определяя пути наступления и отхода, отмечая холмы и низины, которые предстоит завоевать. Не взять силой, не захватить, а именно завоевать.

Когда его взгляд задержался на ее груди, Мейриону вновь пронизала дрожь. От возбуждения ее соски поднялись, приветствуя его пристальный взгляд, а жар залил щеки и горячей волной пробежал по телу.

Мейриона попыталась высвободить руки и хоть немного прикрыться. Снова, как и тогда в часовне, он привел ее в полное замешательство, и она уже была не в состоянии сопротивляться.

– Ты напрасно испытываешь мое терпение, – предупредил Годрик. – Показывай, где твоя одежда, или пойдешь голой.

Мейриона мотнула головой, указывая на сундук у каменной стены, и, когда он отпустил ее плечи, потеряв равновесие, ткнулась ему в грудь, так что Годрику пришлось снова схватить ее за плечи.

Неожиданно ее набухшие соски коснулись его, и непреодолимое, всепоглощающее ощущение пронзило ее. Все же Мейриона заставила себя выпрямиться, если бы она не боялась упасть, то обязательно попыталась бы убежать.

Монтгомери сделал шаг назад, оставив одну руку на ее плече, а второй, потянувшись к сундуку, покопался в нем и, найдя льняную сорочку, протянул ей.

Отпрянув, Мейриона ухватилась за край столешницы, и ее рука наткнулась на мешочек с опиумом, который принесла Мэтти.

Годрик медлил, его широкий торс заполнил все пространство между ними.

– А ты красивая!

Лунный свет, призрачными пятнами проникавший из окна, делал его похожим на огромного леопарда, который собирается сожрать ее, но голос звучал мягко и даже успокаивающе.

Мейриона пристально смотрела на него и чувствовала, как ее страх постепенно исчезает. Одновременно с этим росла ее решимость. Она не сделала ничего, чтобы оказаться отданной на его милость. Несмотря на то что их помолвка разорвана, Годрик вел роскошную жизнь, служил знати на континенте. Он не имел права предъявлять на нее права.

– Ты моя, не забывай об этом, – настойчиво произнес он.

Самоуверенность Монтгомери разозлила ее. «Никогда», – мысленно поклялась Мейриона.

Одним быстрым движением он набросил на нее сорочку. Одеяние скрыло опиум, надежно зажатый в ее ладони. Она едва сдержала улыбку. В конце концов она сумеет спастись, но сначала надо добиться его доверия. Если Годрик будет ей доверять, он не станет ее связывать и она сможет подсыпать ему порошок. Когда он уснет, она спасется.

Годрик нетерпеливо поглядывал на опускающуюся луну. Его своенравной невесте понадобятся крепкие вожжи, подумал он, подталкивая ее к окну.

Мейриона споткнулась, и крепкие руки сомкнулись вокруг нее, не давая упасть. Его ладони, скользнув по узким плечам, легли на ее руки. Когда его мозоли зацепили тонкую ткань сорочки, раздался слабый шуршащий звук.

«Поспеши», – подсказывал Годрику разум, но он уступил желанию получше рассмотреть свой трофей.

Черт возьми, а она привлекательна! Не так, как придворные дамы, но той красотой, которая заставляет мужчину неприлично долго задерживать на женщине свой взгляд.

Ее глаза были слишком крупными, нос – не совсем прямой, а скулы, пожалуй, слишком высоки. Зато волосы – мужчина мог потеряться в ее волосах. Они окутывали ее, как пламя, опускаясь ниже бедер. Кончики этих волнистых волос касались колен, а золотисто-каштановый цвет контрастировал с кожей цвета слоновой кости.

Розовые соски дразнили его через полотно рубашки, и некое звериное чувство толчком отозвалось у него в паху. Благодарение Богу, она еще девушка. Ему нужно лишить ее девственности, сделать ей ребенка, тогда церковь аннулирует прежний брак, поддержит его притязания и он станет ее господином. Его тело, покрытое уродливыми шрамами, послужит доказательством того, что их помолвка была незаконно разорвана.

«Она моя!» Схватив Мейриону за плечо, Годрик подтолкнул ее вперед. Ее запах, подобный нежному аромату омытых дождем роз, щекотал его ноздри: свежий, чистый, он совсем не походил на тот затхлый запах, которым был пропитан бордель, где он в последний раз имел женщину. На мгновение он почувствовал себя нечистым. Воистину он был грязным: он карабкался по склону большую часть ночи, чтобы добраться до нее. Но дело не в этом. Она не заставляла его чувствовать себя грязным – она заставляла его чувствовать себя нечистым.

Монтгомери наполовину волок, наполовину нес Мейриону по истертому ковру, а она только поскуливала, покоряясь силе. Проклятие! Он похищал женщину, словно вор, а это не соответствовало его понятиям о порядочности.

Ему следовало забрать свою заблудшую невесту сразу же после возвращения в Англию, несколько месяцев назад, но в то время у него не было золота, чтобы разработать осаду такого великолепного замка, как Уайтстоун, и он еще не получил весточки от короля. Похищение среди ночи было, конечно, по меньшей мере рискованным, но, когда он узнал о свадьбе, у него не осталось выбора, и Годрик спешно разработал этот план.

Отпустив свой трофей, он быстрым, отточенным движением натянул веревку, лежащую на подоконнике. Девушка осела у ободранного гобелена, ее напряженное тело изогнулось, словно в поиске защиты.

– Дыши медленно носом, и кляп не будет мешать.

Она сделала несколько глубоких вдохов, и Годрик недовольно нахмурился, разозлившись на себя за то, что побеспокоился о ее удобстве. Это не должно его волновать. Ее семья не беспокоилась о нем, они, как собаку, посадили его на цепь и на корабле отправили на Восток, в пожизненное рабство.

Воспоминания снова обожгли его, но шаги за дверью тут же вернули к реальности. Мейриона дернулась, но он лишь крепче прижал ее к себе.

– Молись о том, чтобы они не вошли, – предупредил он.

Мейриона зло посмотрела на него; ее большие глаза метали искры, но Годрик оставался спокойным. Она, без сомнения, плюнет ему в лицо, если он вытащит кляп.

Наконец шаги затихли внизу.

– Если ты будешь мне повиноваться, тебе нечего бояться, – шепотом пообещал Годрик.

Мейриона посмотрела на него с холодным презрением. Пожалуй, он никогда не видел у женщины более злобного взгляда – если только не принимать во внимание взгляды портовых шлюх, которым моряки часто отказывались платить.

Монтгомери усмехнулся. Ее будет нелегко завоевать, но это доставит ему еще большее удовольствие.

Дубовые ставни громыхнули по стене замка, впустив холодный ночной воздух и запах приближающегося дождя. Снизу доносилось пьяное гоготание. Пора. Они итак провели здесь слишком много времени.

Крепко схватив свою добычу, Годрик забросил ее на плечо и шагнул к окну.

Глава 4

Только через несколько часов, на рассвете, когда похититель опустил Мейриону на свежую траву в лесу и вытащил суконный кляп, из ее груди вырвался вздох облегчения. Сухой валежник больно колол кожу, в одной ночной сорочке она стояла на коленях перед Годриком в трехстах футах от замка, посреди дубов и вязов плодородной уайтстоунской долины.

Страх, смешанный с яростью, поднимался внутри ее, и Мейриона дернулась, пытаясь освободиться от веревок, все еще стягивающих ее запястья.

– Никто не сможет тебе помочь. – Сильные пальцы Годрика стиснули ее плечо – то ли для того чтобы успокоить, то ли чтобы напугать.

Девушка повернула голову. Боже милостивый, какой он большой! С помощью веревок и снабженных когтями перчаток Годрик вытащил ее из окна спальни, затем спустился по стене Уайтстоуна и миновал скалу, на которой стоял замок. Она никогда не встречала такой силы и выносливости.

Тяжелое дыхание вздымало широкую грудь Монтгомери, его бицепсы подергивались, словно все еще испытывая напряжение от спуска. Прежде Мейриона ни за что бы не поверила, что человек может совершить нечто подобное.

– Отпусти меня! – прохрипела она.

Ее руки оставались связанными за спиной, отведенные назад плечи выставляли напоказ прикрытую лишь тонкой тканью грудь. Никогда еще в своей жизни она не чувствовала себя столь беспомощной и столь уязвимой.

Стоя на коленях, Мейриона уткнулась лицом ему в пах, где резко выделялись обтянутые кожаными штанами крупные и жесткие формы его мужского естества, и тут злая мысль мелькнула у нее в голове. Наплевав на последствия, она крепко зажмурилась, чуть согнулась и изо всех сил ударила Годрика головой между ног, отчего он тут же охнул и согнулся, чем немного смягчил удар.

– Боже, за что!

Острое чувство удовлетворения от того, что она смогла хоть как-то противостоять его силе, пронзило Мейриону.

– Изверг. – Она с победным видом поднялась на ноги. Белая рубашка, хлопнув на ветру, обтянула ее фигуру. – Можешь меня похитить, связать, избить, но ты никогда меня не завоюешь.

Но едва она произнесла эти слова, чувство триумфа куда-то ушло. Ее ноги онемели от бедер до самых кончиков пальцев, и Мейриона упала на землю, прижав своим телом связанные запястья. Теперь она лежала перед ним распростертой, головой касаясь его больших черных сапог, а валежник и камни больно вонзались ей в спину.

Слезы унижения жгли Мейрионе глаза, и она моргнула, пытаясь сдержать слезы. Впрочем, она ли это? Мейриона, дочь Айуэрта, никогда не плакала. Никогда.

Годрик опустился на одно колено.

– Спокойно, леди! – добродушно прогудел он, словно Мейриона была жеребенком, которого нужно было приручить.

Самоуверенный наглец!

Желая плюнуть в это нахальное лицо, она попыталась встать, но острые иголки, мелкие, как крошечные капли дождя, тут же пронзили ее ноги.

Обхватив за талию, Годрик поднял Мейриону к себе на колени:

– В чем дело? Ты не ушиблась?

– Нет, у меня затекли ноги.

Мучительные уколы, словно укусы тысячи ос, пронизывали ее, Мейриона не могла ни пошевелиться, ни отодвинуться от него.

Чувство беспомощности сжало ей сердце. Она непроизвольно съежилась, сознавая, как, должно быть, Годрика забавляет ее беспомощность. Она могла бы вынести, если бы он бил ее, но оказаться предметом насмешек – это уж слишком.

Мейриона прикрыла глаза и стиснула челюсти, чтобы не заплакать. Она скорее умрет, нежели еще раз проявит перед этим человеком слабость.

Годрик потянулся к ее ногам:

– Давай я помогу.

– Сперва развяжи меня.

Монтгомери посадил ее к себе на колено, и Мейриона спиной прижалась к его груди. Руки Годрика с двух сторон легли на ее бедра, и он начал энергично массировать их. Жар от его ладоней проникал через тонкую ткань ее одеяния, и Мейриона тут же почувствовала облегчение.

Когда боль утихла, она вдруг осознала, что ее связанные руки касаются его. Боже милосердный! Неужели они касаются его именно там, где кожа штанов обтягивала мужское достоинство? Она не осмеливалась пошевелить пальцами. Пресвятые угодники, что сказал бы отец, если бы увидел ее сидящей на коленях у Годрика и ласкающей его выпирающий орган, в то время как он поглаживает ее бедра?

И все же она не могла не признать, что прикосновения его рук были весьма приятны. Ей следовало сопротивляться и не позволять прикасаться к ней, но разве не к Годрику Монтгомери она стремилась в течение долгих последних семи лет? Это был единственный мужчина, который когда-либо целовал ее.

Мозоли на его ладонях цеплялись за ее сорочку. Каким же она ощутит их прикосновение к коже? Грубым и внушающим страх? Возбуждающим? Мейриона отвернула лицо в сторону, чтобы не дать волю своим мыслям. Ее охватило раздражение на свое тело, которое так предательски реагировало на мужские прикосновения. Ее гнев стремительно таял, и она всячески старалась удержать его.

Йоркская династия повинна в насилии над ее матерью и в ее смерти, из-за йоркистов брошен в темницу отец, они повинны в тысяче бед, причиненных семье. Любой йоркист не мог не быть ее врагом.

Ладонь Годрика скользнула от бедер к коленям, и колючая боль исчезла. Долг повелевал сказать ему, что в его прикосновениях больше нет необходимости, но ведь в течение многих лет Мейриона мечтала именно об этом мужчине и ни о каком другом.

Она закрыла глаза и, прислонившись к нему, покорилась его рукам. Его прикосновение казалось долгожданным костром холодной зимой, а пальцы оставляли горящие следы на ее ногах и разжигали странное пламя внутри.

«Он чудовище, чудовище», – монотонно повторяла Мейриона, но тело предавало ее, и жар растекался у нее между ног.

– Прекрати!

Руки Годрика замерли.

Неловко, как рыба, оказавшаяся на палубе корабля, Мейриона соскользнула с его колен и упала на землю, ее роскошные волосы веером рассыпались по земле.

Монтгомери наклонился, сорвал пучок травы и растер его в пальцах. На одно невыносимое мгновение Мейриону охватило желание прижать исполосованное шрамами лицо к груди и расспросить этого человека, узнать правду о том, что же с ним произошло.

Выражение его лица было мрачным, но глаза полыхали голубым пламенем.

На мгновение в памяти Мейрионы возник голос матери: «Не подходи слишком близко к огню, моя сладкая. Он тебя обожжет».

Она напряглась.

– Не прикасайся ко мне!

– Но почему?

– Потому что я принадлежу другому.

Годрик дотронулся до ее ноги. Еще до того как его ладонь коснулась ее бедра, по коже прошел трепет предвкушения.

– Ты говоришь это мне или убеждаешь себя? Лицо Мейрионы вспыхнуло, и она отодвинула ногу.

Ей легче было владеть собой, когда он не прикасался к ней. Неужели он видит ее насквозь? И как она может быть такой распутной?

– Оставь меня, я тебе не принадлежу.

– Да? У меня есть бумаги о помолвке, которые доказывают обратное. – Монтгомери наклонился к ней, от него исходил терпкий запах мускуса, и он казался скорее частью природы, чем творением цивилизации. Мейриона вдруг почувствовала, что ей трудно дышать, словно вместо воздуха в ее легкие проник обжигающий песок пустыни.

– Отпусти меня. Помолвка разорвана.

– С помощью силы, графиня.

Услышав свой новый титул, Мейриона вздрогнула: в его устах слово «графиня» звучало как «шлюха». В ее душе закипела ярость.

– Я по крайней мере дворянского происхождения, а ты – не имеющий титула незаконнорожденный. Я никогда не стану твоей женой.

Валежник хрустнул под ногами Годрика, когда он неторопливо поднялся. Вся его мягкость куда-то исчезла, серпообразный шрам на лице побелел, а глаза засверкали. Он вытер руки о штаны, как будто стирая с них ощущение ее ног.

– Ты будешь моей – женой или рабыней, не важно.

– Никогда!

На щеках Годрика заходили желваки.

– Можешь не сомневаться, милая пленница, король Эдуард подтвердит мои права на тебя.

Мейриона покачала головой:

– Он этого не сделает. Бумаги о разрыве нашей помолвки были подписаны и скреплены печатью церкви, и я уже замужем.

– Ты разорвешь этот незаконный брак. Я не потерплю новых претензий на свою землю.

– Это не твоя земля, – заявила Мейриона. хотя на самом деле вовсе не чувствовала себя столь уверенной, как пыталась это изобразить. Земли зачастую просто завоевывали мечом или получали благодаря прихотям короля, а церковь, вместо того чтобы следовать закону, подчинялась тому, кто бросал ей больше золота.

Годрик глубоко вздохнул, горячий взгляд остыл, руки расслабились. Его спокойствие напоминало надвигающуюся бурю, которая могла разразиться в любой момент.

Сухой лист, оторвавшись от ветки, плавно опустился на плечо Монтгомери.

– Миледи, эта земля принадлежит мне, так же как и вы.

Его взгляд замораживал, веревки натирали ей запястья. Не в силах пошевельнуться, Мейриона плюнула на траву, хотя больше всего ей хотелось плюнуть ему в лицо.

– Мужчины часто забирают то, что им не принадлежит.

– Возможно, но я беру только то, что действительно принадлежит мне. – Он приподнял ее подбородок. – Например, тебя. Ты ведь все еще девственница?

Мейриона уставилась на деревья. Итак, ее девственность стала трофеем, который достается победителю.

– Ты не можешь использовать мою девственность против меня.

Годрик усмехнулся.

– Конечно, нет. – Его взгляд медленно прошелся по ее телу. – Скоро ты будешь носить моего ребенка, и тогда…

– Ублюдок!

Обхватив голову Мейрионы ладонями, Годрик повернул ее лицом к себе, и теперь они смотрели в глаза друг другу.

– Мужчин я убивал и за меньшее оскорбление.

– Если бы ты собирался меня убить, то уже сделал бы это.

– Пожалуй, но есть участь пострашнее смерти, графиня.

Мейриона потянула свои оковы, чувствуя, что с каждой минутой они давят все сильнее. Раздражение и страх заставляли ее пренебречь опасностью. – Развяжи меня, беспородная тварь!

Годрик провел пальцем по ее щеке:

– Тебе полезно испытать страх за свою судьбу.

– Презренный ублюдок! Сын шлюхи!

Резко поставив Мейриону на ноги, Монтгомери жестко посмотрел ей в глаза:

– Думай, что говоришь, девчонка, или я положу тебя поперек колена и задам тебе хорошую трепку, которой ты вполне заслуживаешь.

– Ты не посмеешь!

– Ты сомневаешься, что человек, похитивший тебя из спальни в брачную ночь, не сумеет тебя отшлепать?

Бешенство охватило Мейриону. Как он смеет ей угрожать!

– Извиняйся, – скомандовал Годрик и схватил ее за плечи.

Извиняться? Она не сделала ничего, чтобы заслужить такое, – это он вытащил ее из теплой кровати и взял в заложники.

– Просить прощения? У тебя, чья мать была шлюхой? Как только слова сорвались с ее губ, Мейриона тут же пожалела о своей несдержанности.

Тишина повисла тяжелой весенней сосулькой, готовой в любой момент грохнуться на землю. Годрик зло прищурился, затем опустился на одно колено и резко дернул пленницу к себе.

От неожиданности у Мейрионы перехватило дыхание. Ее тело полетело вниз навстречу земле, но негодяй направлял падение, и она, вскрикнув, оказалась лежащей на животе у него на колене. Волосы, растрепавшись окончательно, образовали золотисто-каштановый занавес перед ее лицом. Боже всемогущий, этого ей только не хватало!

– Отпусти меня, животное!

В ответ она получила три сильных шлепка по ягодицам. Пронзительно вскрикнув, Мейриона попыталась вывернуться, но тяжелая рука вернула ее на место.

– Варвар, злодей, дьявол!

Его рука вновь поднялась.

– Ладно, извини, проклятое чудовище!

Шлепка не последовало, Годрик лишь пожал плечами и отвернулся.

– Можешь называть меня как угодно, но оставь в покое мою мать.

– Согласна. – Она попыталась подняться, но Монтгомери все еще крепко прижимал ее к колену. – А теперь дай мне встать!

Годрик молчал, и Мейриона, неподвижно лежа на его ноге, поморщилась. Святые угодники, сколько еще оскорблений она должна вынести?

– Видишь ли, малышка, есть кое-что, чего я просто не могу допустить. – Его рука погладила ее теплые ягодицы, и Мейриона вздрогнула. Пугающая волна желания смешалась с разрывавшим ее возмущением. Неужели он может заставлять ее испытывать к нему желание после всего, что она от него вытерпела?

Мейриона задрожала, ее мир рушился и проваливался в безумную бездну. Он может. «Господь милостивый, – молилась она, – не позволяй ему понять это». Годрик собирался лишить ее всего: земли, людей, семьи, тела и даже здравомыслия, а она…

– Чего ты хочешь от меня?

– Всего, – прошептал он, задирая сорочку и обнажая ее ягодицы.

Глава 5

Удерживая Мейриону ягодицами кверху, Годрик задрал ее сорочку до талии.

– Что ты делаешь? – завопила она, изворачиваясь и пытаясь высвободиться.

Он легонько шлепнул ее по ягодицам.

– Тише, девочка. Как бы мне ни нравилось наблюдать за твоими телодвижениями, пока ты так крутишься, развязать я тебя не могу.

– О!

Мейриона затихла, щеки ее горели, и она была рада, что волосы полностью скрывают ее лицо.

Его крупные ладони погладили ее ягодицы, затем скользнули к связанным запястьям.

Она дрожала, чувствуя себя растрепанной и совершенно незащищенной.

Годрик потянул веревки, связывающие запястья, и Мейриона сжала мешочек с опиумом, который все еще держала в руке, надеясь, что ей все же представится возможность подсыпать зелье в еду этому варвару. Милосердная Дева Мария! Если бы она была мужчиной! Тогда она могла бы поднять меч и сражаться, а не выжидать удобного момента, чтобы использовать усыпляющее средство.

Взгляд Монтгомери задержался на ее обнаженных бедрах, и Мейриона стиснула зубы, моля Господа, чтобы он не заметил опиума в ее руке.

Веревки соскользнули с запястий Мейрионы, и Годрик небрежным движением опустил ее сорочку. Холодная грязь захлюпала под ее ногами, когда похититель наконец поставил ее на ноги.

Мейриона вытянула руки, пытаясь не обращать внимания на то, как непристойно когда-то белая, а теперь грязная сорочка облепила ее тело. Прохладный ветерок ласкал ее соски, заставляя их снова подниматься и твердеть.

Цепляясь за тонкую ниточку своего возмущения, она бросила сердитый взгляд на Монтгомери. Его темные волосы рассыпались по плечам, два шрама, подобные тем, которые могут остаться от удара серпом, тянулись изогнутой линией со лба к виску и вниз по левой щеке. Пресвятые угодники, что же с ним произошло? Вид у Годрика был одновременно ужасающим и завораживающим, отметины не умаляли его мужественной красоты. Создавалось впечатление, что искусный скульптор в порыве ярости попытался разрушить свою самую совершенную работу.

– Отпусти меня!

Он усмехнулся, словно его забавляла эта бессильная ярость:

– Никогда.

– Люди моего отца отыщут тебя.

– Даже если им это удастся, они не получат тебя обратно. – Голос Годрика звучал решительно. – Здесь мы в безопасности. Мои солдаты охраняют округу.

Мейриону снова захлестнул гнев.

– Я тебя ненавижу!

– Знаю. – Рукой, покрытой шрамами, он коснулся ее щеки. – Со временем это пройдет.

– Никогда, – поклялась она, крепко сжимая мешочек с зельем.

Темные тучи, собираясь над их головами, несли с собой влажный тяжелый воздух и запах дождя. На пастбищах блеяли овцы, и этот звук рождал эхо за холмами.

– Следуй за мной, – приказал Монтгомери и, повернувшись, зашагал в глубь леса по направлению к журчащему ручью, но Мейриона оставалась неподвижной. Она не собиралась следовать за ним по пятам, как комнатная собачка. Ищут ли ее отец и дядя Пьер, или они все еще пребывают в пьяной беспомощности? Спуск по скале занял несколько часов, но путешествие по мокрой и скользкой тропе в этой части долины займет по меньшей мере день или даже больше, учитывая недавний дождь.

Отойдя на несколько шагов, Годрик обернулся.

– Поторопись, Мейриона! – приказал он. Девушка вызывающе посмотрела на него:

– Я не твой щенок!

Чертыхаясь, Годрик вернулся обратно. Мейриона попыталась бежать, но он схватил ее за плечо и, резким движением соединив ее запястья, туго связал их веревкой, а затем потянул ее вперед. Мелкие ветки потрескивали под ногами Мейрионы, острый камешек впился в ступню, и несколько шагов она сделала слегка прихрамывая.

Замедлив шаг, Годрик положил руку ей на плечо и помог перебраться через поваленное бревно, словно это была дворцовая лестница, а он из похитителя на мгновение превратился в придворного рыцаря.

– Нам надо пройти совсем немного, Мститель уже за следующим подъемом.

Мейриона остановилась как вкопанная, при слове «мститель» ее сердце подпрыгнуло и тут же ухнуло куда-то вниз.

– Что ты имеешь в виду?

Может, он собирается позволить кому-то взять ее здесь, в этом лесу?

Монтгомери насмешливо посмотрел на нее:

– Я веду тебя к себе домой.

– Твой дом за следующим холмом?

Он чуть отшатнулся от нее, словно она была слабоумной.

– Конечно же, нет.

– Тогда что значит «мститель за следующим холмом»? Годрик перестал хмуриться и громко рассмеялся:

– Леди, мое отмщение вам будет гораздо дольше, чем эта короткая прогулка. Мститель – это моя лошадь.

– Лошадь?

Он притянул ее к себе:

– Ты меня забавляешь.

– Так ты назвал своего коня Мститель?

Его улыбка исчезла, и вокруг рта пролегла жесткая складка.

– Месть – это то, о чем я думал в течение многих лет.

– О! – Мейриона проглотила комок в горле. – Ты так сильно меня ненавидишь?

– Ненавижу? Нет, графиня, чтобы ненавидеть, нужно иметь сердце. У меня его не осталось. – В его тихом голосе звучала такая горечь, что Мейриона вздрогнула.

Наконец они приблизились к вершине невысокого холма. Споткнувшись о корни дерева, Мейриона негромко вскрикнула. Она оцарапала ногу и, потеряв равновесие, наткнулась на Годрика. Святые угодники! Ей совсем не хотелось вновь падать к его ногам!

Его рука мягко обвила ее плечи, затем он схватил ее на руки и понес, словно она весила не больше, чем котенок.

Ей следовало сказать ему, чтобы он опустил ее на землю, но на этих сильных руках Мейриона почувствовала такое облегчение, что просто не смогла произнести таких слов. Хотя она чувствовала себя крошечной и женственной, теперь ей не были страшны колючие кустарники и жесткие ветки.

На короткое мгновение Мейрионе показалось, что они единственные люди на земле, и ей захотелось, чтобы они не были врагами.

Широкими шагами Годрик уверенно шагал через подлесок.

– Скоро мы дойдем до моего коня, тогда ты сможешь ехать верхом.

Верхом? На мгновение Мейриона вспомнила себя в одиннадцать лет: тогда она пыталась хоть как-то укрыться, а вокруг гремели копыта лошадей ее врагов. Пронзительный вопль матери раздался неподалеку, потом тяжелое копыто боевого коня ударило ее по голове и все провалилось в темноту. С того дня она ни разу не садилась на лошадь.

Мускулистые руки Годрика крепче обняли ее.

– Ты побледнела. В чем дело?

Мейриона качнула головой, отгоняя воспоминания:

– Нет, ничего.

– Не верю. Что-то тебя определенно беспокоит. Мейриона прислонилась щекой к его широкой груди, в очередной раз подивившись сверхъестественной проницательности этого человека. Какое преступное удовольствие – вдыхать его успокаивающий запах, но сегодня ей уже пришлось подавить свое самолюбие, и еще одна неловкость не имела никакого значения. Чем быстрее она признается в своей постыдной слабости, тем быстрее закончится ее позор.

– Я… не могу ездить верхом, потому что боюсь лошадей.

Ну вот она и сказала это.

– Женщина благородного рода боится лошадей?

– Да.

Унижение сжало ей горло. Она ошибалась, думая, что больше у нее не осталось гордости, все ее чувства были напряжены. В этот момент Монтгомери стал хозяином ее эмоций. Если сейчас он посмеется над ней, она не сможет сдержать слезы.

– Пожалуйста, не смейся.

Перешагнув через бревно, Годрик внимательно посмотрел на нее. Ни намека на улыбку.

Поправив растрепанные волосы, Мейриона сама грустно улыбнулась ему.

– Это не делает тебя слабой или трусливой. – В его глазах не было жалости или насмешки, только искреннее участие.

Она пожала плечами.

– С тобой что-то случилось?

Он задал этот вопрос непринужденно, как будто говорил о надвигающемся дожде, и Мейриона вдруг почувствовала себя неловко.

– Нас сбросила лошадь и чуть не затоптала.

– Кого сбросила?

– Мать и меня.

Она закусила губу, стараясь не вспоминать. Годрик утверждает, что у него нет сердца, но о себе она не могла такого сказать. От нахлынувших чувств в ее груди возникла ноющая боль.

– Всадников часто сбрасывают лошади, это обычное дело. Что же еще произошло?

Мейриона отвернулась, ей захотелось закрыть лицо руками, чтобы он не смог заглянуть в ее мысли – там были тайны, делиться которыми она не хотела бы ни с кем.

– Скажи мне, Мейриона.

– За нами гнались мужчины. Мне было одиннадцать. Ее мысли метались в полном беспорядке, словно щепки, уносимые бурным потоком.

Годрик поднялся на вершину холма, – похоже, ноша не слишком мешала ему.

– Это то, что произошло с твоей матерью?

– Мама умерла при родах. Шкатулка памяти захлопнулась.

Годрик, кивнув, больше не задавал вопросов, и Мейрионе захотелось, чтобы он перестал быть таким добрым – тогда ей было бы легче его ненавидеть. Он был страшным человеком, йоркистом, одним из тех, кто изнасиловал ее мать. Но его руки казались такими теплыми и такими надежными…

Мейриона склонила голову, и пряди ее длинных волос легли на его плечи.

– С тех пор ты когда-нибудь садилась на лошадь? Она неопределенно покачала головой, и еще больше прядей золотисто-каштановых волос запуталось в застежках его куртки.

– Однажды.

– Однажды?

– Мой отец заставил меня поехать верхом.

– И что же?

При воспоминании о том дне ее щеки покрылись румянцем: тогда отец с холодным осуждением попытался избавить дочь от страха, заставив забраться на лошадь, которую он вел в поводу. Трясясь, она молча ехала, поджав сведенные судорогой ноги, пока отец наконец не отпустил ее. Позднее она спряталась за конюшней, где ее вырвало от пережитого страха.

– У меня не очень-то хорошо получилось, – наконец призналась она.

Ей неожиданно захотелось прикоснуться к шрамам на его лице, смягчить их жесткость своими пальцами. Теперь Мейриона была рада, что он связал ее и она не могла следовать своим глупым побуждениям.

И все-таки что же французы с ним сделали?

Он неожиданно ухмыльнулся, и она улыбнулась в ответ, но тут же одернула себя и отвернулась. Монтгомери был ее врагом, а не старым другом, которому было позволено поддразнивать ее. О чем она только думает!

Мейриона нахмурилась. Этот человек просто сводит ее с ума. Пожалуй, он может подумать, что она потеряла рассудок, но… Его руки были слишком горячими, слишком требовательными, слишком мужественными. Его близость дурно действовала на нее. Она почти не замечала ни деревьев, мимо которых он нес ее, ни направления, в котором они двигались.

Глубоко вздохнув, она неожиданно почувствовала хмельной, мускусный запах; она кашлянула, пытаясь избавиться от запаха, но это не помогло. Близость Годрика поглощала ее, топя в запретном желании. При этом тысячи вопросов роились у нее в голове. Она совершенно не понимала своего похитителя. Он говорил, что в течение многих лет планировал отмщение, и тем не менее был добр к ней. Кто же он – нежный рыцарь или жаждущий отмщения воин?

– Ты ведь не считаешь меня трусихой из-за того, что я боюсь лошадей? – внезапно спросила она, желая понять, кто же все-таки он на самом деле.

Он пристально смотрел на нее.

– Ты не трусиха. – Порыв ветра отбросил его темные волосы и открыл лицо.

Мейриона никогда не признавалась в своем страхе без стыда, без осуждения и без отвращения к себе. Никому и никогда она не показывала своей боязни, поэтому никто и никогда не считал ее трусливой.

А сейчас она вдруг почувствовала себя… освобожденной, легкой, словно этот человек снял путы с ее души, которая теперь могла парить в небесах, подобно птице.

Крепкие руки Годрика по-хозяйски удерживали ее, но запястья по-прежнему были связаны, и она не имела ни малейшего представления о том, в какую неведомую темницу несет ее похититель. Тем не менее она ни на что бы не променяла этот восхитительный момент, и все потому, что этот человек сказал, что она не трусиха.

– Как далеко ваш дом, милорд?

Прошла секунда, потом еще одна, и только тогда оба осознали, что она только что обратилась к нему уважительно – «милорд».

Мейриона поспешно вдохнула, словно пытаясь втянуть неосторожно вырвавшееся слово.

Господи! Она, похоже, сходит с ума.

Он незаконнорожденный, значит, не дворянин. Напряжение этой ночи совершенно запутало ее мысли, и она закусила губу, моля Всевышнего, чтобы он освободил ей руки, которыми можно было бы прикрыть предательский рот. Теперь она точно знала: никогда прежде ей не доводилось быть рядом с мужчиной, который мог так владеть собой и так превосходил бы ее. Да, возможно он бастард, но его самообладание сделает честь любому известному ей дворянину. Внутреннее благородство Годрика поднималось выше обстоятельств его рождения.

Мейриона энергично тряхнула головой, пытаясь привести себя в чувство, и тут Годрик, остановившись, поставил ее на ноги. Ее волосы вес еще цеплялись за металлические пряжки камзола, и ей пришлось распутывать их. Ее сорочка развевалась на легком ветерке, и Годрик, не двигаясь, рассматривал ее напряженным взглядом, словно ястреб, глядящий на пойманную полевую мышь.

На мгновение Мейрионе показалось, что сейчас ее губ коснутся его губы.

Боже милосердный!

Она вспомнила поцелуй в часовне. Тогда, давным-давно, эти губы были чувственными и щедрыми. Они были требовательными, беспощадными, горячими, страстными и слегка влажными – именно о них она, стыдясь, мечтала в течение многих ночей.

Единственный мужчина, который целовал ее в губы! На свадьбе дядя Пьер лишь приподнял ее подбородок и холодно коснулся щеки.

Какие греховные мысли будил в ней Годрик! Он – враг ее семьи, а она думает о вкусе его поцелуя…

Внезапно Монтгомери тихонько свистнул.

– Тебе не нужно бояться, девочка, – спокойно сказал он. – Моя лошадь хорошо объезжена.

Глава 6

Итак, он все же не намеревался целовать ее. Или намеревался? По его бесстрастному лицу ничего нельзя было понять. Как несправедливо, что он может читать ее мысли, а она его – нет!

– Почему тебя волнует, боюсь ли я лошадей? – Мейриона пыталась найти что-то, что могло бы ослабить напряжение, возникшее между ними.

Годрик пожал плечами:

– Меня волнует все, касающееся моей собственности. Мейриона сердито фыркнула, даже не пытаясь скрыть рвущийся наружу гнев.

– Убери руки.

– Нет. Мне нравится, когда ты близко.

– Самоуверенный наглец! Я не твоя собственность, чтобы ты мог забавляться со мной, когда тебе вздумается.

– Думаю, что так оно и есть.

Мейриона изогнулась, пытаясь освободиться от веревок, связывающих ее запястья.

– Варвар!

Годрик сердито нахмурился и отпустил ее.

– Ты не того боишься. Тебе скорее следует бояться хозяина, а не лошадь.

Сдув прядь золотистых волос с лица, Мейриона прищурилась.

– Я не боюсь тебя, – солгала она. Годрик медленно провел рукой по ее лицу.

– А следовало бы, – прошептал он, щекоча своим дыханием ее ухо. Его пальцы продолжали лениво блуждать по шее и остановились, лишь когда добрались до ее груди. Мускулы рук взбугрились под рубашкой. Грозный. Красивый. Обольстительный.

Страх поглотил ее, только это была не боязнь своего похитителя, а боязнь собственных запретных желаний.

– Прекрати, пожалуйста, – прошептала Мейриона.

Отпустив ее, Годрик вновь свистнул, и тут же из зарослей появился мальчишка, лет примерно девяти, с густыми рыжими волосами и веснушчатым лицом, ведя на поводу большого черного коня. Взяв повод, Годрик повел коня за собой.

– Не бойтесь, миледи.

Она выглянула из-за его широких плеч. Мальчик с любопытством смотрел на них, и рыцарь бросил ему монету.

– Можешь идти. Ты хорошо сделал свою работу. Мальчишка улыбнулся во весь рот и, кинув еще один любопытный взгляд на Мейриону, скрылся в зарослях.

Мейриона обернулась. Конь Годрика имел изящную стать арабского скакуна, но казался слишком крупным. Возможно, он не был чистокровным – бастард, как и его владелец. Шкура животного блестела в проникающем сквозь кроны деревьев свете, абсолютно черная, словно эбеновое дерево, и только ноги ярко белели на фоне зелени.

Неожиданно Мейриона почувствовала странную, необъяснимую ревность к тем узам, которые связывают мужчин и их коней. Разве будет мужчина так заботиться о своей женщине, как он заботится о своей лошади?

– Ну, иди же. – Годрик сделал ей знак подойти к лошади.

Мейриона проглотила комок и покачала головой, ей вдруг стало не хватать воздуха.

– Давай, девочка.

Боже! Она ведь рассказала ему о своих страхах, и он даже делал вид, что все понял… Ее колени задрожали.

Годрик набросил повод на ветку дерева и двинулся к ней, сердито хмуря брови, но Мейриона, сжавшись, отступила назад. Неужели он намеревается силой посадить ее на лошадь? Боже, только не это!

Ощутив приблизившийся жар его тела, она приоткрыла глаза.

– Я не могу.

– Можешь, и ты это сделаешь.

«Будь смелой, будь смелой», – приказывала она себе. Слезы, обжигая глаза, собирались под веками и готовы были вот-вот пролиться…

Годрик смахнул влагу с ее ресниц, его огрубевшая рука оказалась теплой и мягкой, а когда Мейриона судорожно вздохнула и заправила волосы за ухо, он прижался губами к ее все еще влажным ресницам. Она закрыла глаза, не в силах разобраться в бурлящих в душе чувствах. Почему он так добр к ней? Ей было легче, когда она могла считать его чудовищем.

– Мейриона! – Голос Годрика звучал спокойно и уверенно. – Разве ты не можешь довериться мне? Клянусь жизнью, никто не причинит тебе вреда, пока я с тобой.

Довериться ему? Мужчине, который похитил невесту из спальни в первую брачную ночь? Ее сердце билось, как барабан дикаря.

– Я не могу тебе доверять.

– Мейриона, – его тихий низкий голос вдруг охрип, став хмельным, словно сладкий мед, – ну хоть немного.

Она покачала головой.

Рука Годрика коснулась ее щеки.

– Со мной ты была в безопасности на скале, будешь в безопасности и на моей лошади.

Нижняя губа Мейрионы предательски дрогнула. В глубине его темно-синих глаз светилась такая нежность…

– Доверься мне.

Его присутствие манило больше, чем произносимые слова. Оно задевало душу.

– Ты не можешь идти пешком по лесу в такой одежде, и я не могу нести тебя весь путь.

– Это безумие, – пробормотала Мейриона себе под нос, пытаясь принять безупречную логику его слов.

– Я позабочусь о тебе, не бойся. – Он снова коснулся ее щеки. – Ну же! – Монтгомери слегка подтолкнул ее вперед, крепко держа за плечи.

Мейриона со страхом взглянула на огромного жеребца, ее ладони внезапно стали влажными.

– Смотри только на меня, – сказал Годрик, пытаясь отвлечь ее внимание.

Конь стоял неподвижно, спокойный и невозмутимый, как его хозяин.

– Ты готова?

Мейриона кивнула, впившись взглядом в косые шрамы на его лице. Наверняка человек, переживший кошмар, который оставил такие следы, сможет контролировать своего коня.

– Я подниму тебя и усажу в седло. Продолжай смотреть на меня.

Конь запрядал ушами, и Мейриона вздрогнула.

– Дыши медленно и глубоко.

Она не отрывала взгляда от Годрика, стараясь подавить заполнявшее ее чувство нарастающей паники. Святые угодники, ну почему она такая трусиха?

Годрик обхватил ладонями ее талию, и тотчас она стала невесомой, словно ребенок, поднятый сильными руками. Затем гладкая, твердая кожа седла оказалась под ней, и Мейриона вдруг осознала, что сидит боком на лошади.

Мститель сделал шаг в сторону, резко вскинув морду.

– Тпру!

Она ждала, когда на нее накатит знакомый страх, предчувствуя, что придется подавлять следующее за ним чувство тошноты.

– Смотри на меня и дыши глубже.

Мейриона посмотрела на него, замечая крошечные, улыбчивые морщинки вокруг глаз и щетину, темнеющую на подбородке. Он так красив! Теперь ей легче было не обращать внимания на свой страх.

Вставив ногу в стремя, Годрик с кошачьей грацией вскочил на коня и, подтянув Мейриону к себе, обхватил ее сильными, успокаивающими руками.

Мейриона медленно выдохнула. Всадник крепко и уверенно держал ее левой рукой, на правую были намотаны поводья.

– Все хорошо?

– Да, – ответила она, удивляясь тому, что это было правдой.

– Ты в безопасности.

Это не поддавалось объяснению, однако Мейриона действительно чувствовала себя в безопасности. Она уселась поудобнее и позволила себе немного расслабиться.

Пришпорив коня, Годрик направил его вперед на звуки веселого плеска реки. Валежник трещал под копытами, и казалось, не будет конца ни этому лесу, ни этим покачиваниям.

Бедра ее похитителя тесно прижимались к ее телу. Боже, ей срочно нужно в уборную! Мейриона вновь подвинулась.

Некоторое время они ехали молча, направляясь в неведомое будущее.

Мейриона заерзала на его колене, не в состоянии устроиться удобнее.

– Что ты собираешься со мной сделать, когда привезешь к себе домой?

Его рука напряглась.

– Я собираюсь жениться на тебе.

Она покачала головой, но не стала противоречить. Одна часть ее хотела, чтобы это было правдой, но только она никогда не сможет принадлежать Годрику, так же как и он ей. У нее есть семья и долг, которому она должна следовать, а о глупых мечтах нужно забыть.

Мейриона неловко вытянула руки:

– Ты не мог бы меня развязать? Он посмотрел на нее:

– Зачем? Чтобы ты опять ударила меня?

Девушка поджала губы. Разве может она желать Годрика? Он груб, неотесан, дик и… отвратителен.

Капля дождя упала ей на плечо, и ей снова нестерпимо захотелось облегчиться. Мейриона попыталась подвинуться: неловко было чувствовать его бедра на своих ягодицах.

– Как долго нам еще ехать?

– Осталось уже немного.

Дождь усилился, кругом стало холодно и сыро. Мейриона, раскачиваясь, изгибалась всем телом, но что-то твердое упиралось ей в ягодицы, не позволяя устроиться поудобнее.

Зло выдохнув, Годрик рявкнул:

– Черт побери! Если ты не хочешь, чтобы я через мгновение перестал быть человеком чести, сиди спокойно.

Мейриона отвернулась, чтобы он не мог видеть, как румянец заливает ее щеки.

– Ты мог взять меня силой раньше, – возразила она.

– Тем не менее не считай, что ты теперь в безопасности.

Она постаралась сидеть спокойно, и все ее ощущения сосредоточились внизу живота. Ей не удалось побывать в уборной со времени свадебного пира, и теперь выпитое вино плескалось внутри.

– Как скоро мы остановимся?

– Скоро.

Они выехали за границу ее владений, а Годрик, казалось, не замечал терзаний спутницы, которой очень хотелось сменить положение, но она не осмеливалась не то что подвинуться, даже пошевелиться.

Слабый дождик стихал и снова начинался легкими порывами. Удар каждой капли отзывался у нее внутри. Господи! Если бы ей удалось уединиться хоть на минуту.

Как она могла сказать ему о своем затруднительном положении? Благородные женщины не говорили о таких вещах. Если им необходимо было удалиться в уборную, они шли молча и сдержанно. Как же ей быть?

– Мы сегодня доберемся к тебе домой? – Голос громким эхом отразился в деревьях.

– Нет, – сказал он, и надежды на привал рухнули. Земля по-прежнему плыла под копытами коня, и каждое покачивание вызывало у Мейрионы сильные позывы, – казалось, она вот-вот лопнет.

– Когда мы остановимся? Монтгомери сердито нахмурил брови:

– Если ты хочешь узнать, когда можно будет попытаться сбежать, оставь даже мысль об этом.

О Боже, он неправильно истолковал ее вопрос. Пресвятая Дева Мария! А вдруг она не сможет больше терпеть? Какой стыд! Мысль была настолько ужасающа, что нельзя было даже предположить подобного.

О Боже, Боже!

– Мне… мне нужно… – Она запнулась, так как не могла заставить себя произнести эти слова. То, что ей было нужно, слишком низменно, слишком вульгарно.

– Что? – Раздражение делало его лаконичным. – Громче, леди, я вас не слышу.

– Мне нужно, то есть я должна… Его раздражение утихло.

– Тпру, Мститель.

Лошадь остановилась, и Годрик, соскочив с коня, снял ее с седла.

Благодарение святым угодникам!

– Наконец-то, – прошептала Мейриона, испытывая благодарность за то, что он избавил ее от унизительной просьбы.

Озорная улыбка появилась в уголках его губ.

– Я развяжу тебе запястья, если ты вновь назовешь меня «милорд».

Его тихий голос, почти шепот, был глубоким и обольстительным.

– Нет.

Он бросил взгляд на деревья, потом вновь посмотрел на нее.

Она же ничего не сможет, если запястья у нее будут связаны.

В загадочной глубине его темных синих глаз озорно танцевали мерцающие огоньки, и ей пришла в голову мысль, что он получает удовольствие, наблюдая, как она борется со своей гордостью. Гадкий, злой человек.

А что, если он не позволит ей облегчиться? Или… – она чуть не задохнулась, – что, если он собирается ей помогать?

– Я позволю тебе уединиться, если ты произнесешь это слово. – Его голос быль столь же чарующим, как луч солнечного света зимой.

Она покачала головой:

– Я не могу.

Назвать его милордом было равносильно предательству своей семьи. Возможно, нужда когда-нибудь ослабнет…

– Как хочешь.

Пожав плечами, Монтгомери схватил Мейриону за талию и вознамерился вновь усадить в седло.

О Боже! Она опозорит себя, если он опять взгромоздит ее на эту лошадь, так и не позволив уединиться.

– Прошу вас, пожалуйста, – захныкала она. Годрик остановился, выжидающе глядя на нее. На его губах появилась улыбка, он играл с ней как кошка с мышью.

Мейриона подняла голову. Он не имеет права смеяться над ней!

Внезапно она почувствовала острую боль между ногами. О Боже!

Опустив взгляд, чтобы не смотреть в его притягательные, сияющие полуночной синевой глаза, она рассматривала землю и пыталась думать о камнях, ветках и листьях. О чем угодно, кроме воды.

Годрик поднял ее подбородок:

– Посмотри на меня.

Мейриона бросила на него гневный взгляд.

– Милорд, – выпалила она, злясь на свое взбунтовавшееся тело. – Я вас ненавижу.

Глава 7

Ожидая Мейриону, Годрик не спеша поглаживал шею жеребца. Он просто вынужден был позволить ей уединиться, взяв с нее честное слово, что она не попытается сбежать.

Мейриона достаточно разумна и вряд ли попытается убежать здесь. В этих местах множество бродяг – женщина, да к тому же в одном нижнем белье, может стать их добычей.

Оглянувшись, он увидел только листья кустарника.

Прошла минута. Еще одна.

– Мейриона!

– Имей терпение! – Ее голос донесся откуда-то из глубины леса, но он немного успокоился. Девушка решительная, но не глупая.

– Я жду.

В ответ Годрик услышал ругательства и ухмыльнулся. Эта крошка испытала неловкость, когда сказала ему, по какой причине ей необходимо отлучиться, а вот ругается она, как простой солдат. Сколько же противоречий в этой женщине! И все же она очаровательна.

Когда их руки соприкасались, ее язвительный тон не мог скрыть учащавшегося дыхания. Впервые за много лет женщина благородного происхождения не отводила взгляда от его покрытого шрамами лица и смотрела на него скорее с любопытством, чем с отвращением, отчего Годрик чувствовал себя неосторожной, глупой лягушкой, которая, попав в котел к ведьме, радуется теплой приятной воде. Много лет назад он испытывал такое же чувство, и тогда колдунья просто сварила его, уготовив существование раба.

Чтобы достичь своей цели, она сделает все. Она уже разорвала соглашение о помолвке и вышла замуж за человека, который старше ее в три раза. Он не должен забывать о ее жестокости только из-за того, что его тянет к ней, как томимого жаждой путника – к воде.

Вначале девчонка просто тряслась от страха, но, когда он усадил ее к себе на колени и его руки коснулись ее бедер, она прильнула к его груди, словно верная любовница.

Да, она боится его, но в реакции на него скрывается нечто другое. То, как откликалось тело Мейрионы на его прикосновения, говорит о том, что внутри этого тела бушуют пылкие, огненные, как ее волосы, страсти.

Услышав неподалеку хруст веток, конь настороженно повел ушами. Она возвращается. Годрик потрепал жеребца походке.

– Графиня? Ответа не было.

Солнечный свет, пробиваясь через зеленый полог, освещал тропинку, по которой Мейриона спешно пробиралась через заросли. Большой куст боярышника, увешанный темно-красными ягодами, рос всего в нескольких ярдах; шириной почти в два с половиной фута, он мог послужить хорошим укрытием. Девушка подбежала к кусту и, подняв сорочку, быстро опустилась на корточки.

– Боже милостивый, – выдохнула она. Пресвятая Дева Мария, она так рада была избавиться от этого воина: его присутствие буквально подавляло ее. Потянувшись, Мейриона с удовольствием повела руками. Ветка слегка царапнула голую руку, мягкая трава позднего лета щекотала лодыжки.

Она посмотрела на мешочек с опиумом, который дала ей Мэтти. Слава Богу, Годрик не обратил внимания на крепко сжатые пальцы. Только сейчас у нее наконец появилась возможность припрятать зелье.

Мейриона надорвала подол сорочки и, стараясь не повредить крошечный мешочек, затолкала его внутрь, потом вытянула пальцы, подставляя влажные ладони прохладному утреннему воздуху. Сорвав низко висевший лист, она вытерла руки, порадовавшись даже этому простому движению.

Наконец-то у нее появилась возможность сбежать от похитителя! Возможно, пока Годрик не спохватится, она успеет уйти достаточно далеко.

Мейриона посмотрела на свою запачканную сорочку. Уйти? Но куда? Она никогда не уходила далеко от поместья, а страх перед лошадьми сделал ее настоящей пленницей замка. По дорогам бродили разбойники и безработные наемники, так что без оружия она легко стала бы их добычей. И все же долг обязывал ее попытаться.

Веточка хрустнула у нее под ногами, и Мейриона замерла. Пожалуй, надо немного выждать.

В этот момент неподалеку раздалось шумное пыхтение: крупный кабан подрывал корни дерева на расстоянии броска камня; острые, как кинжалы, клыки зверя быстро двигались в поисках пищи, валежник трещал под тяжестью огромной туши.

Мейриону сковал леденящий страх. Она осторожно сделала шаг назад, решив поскорее вернуться под защиту Годрика, и тут зверь угрожающе засопел. Он был так близко, что несчастная видела мох, свисающий с его грозных клыков. Гнойная слизь сочилась из его крошечных глаз. Вдруг перепачканное рыло дернулось, резко втянув воздух, и животное двинулось к ней.

Холодные дождевые капли скатились с ветки, попав на обнаженную руку, и Мейриона от неожиданности вздрогнула. Чтобы не закричать, она впилась зубами в кожу и ощутила во рту вкус крови. Шаг, еще один…

Кабан принюхался и подошел ближе; его подслеповатые глазки вращались, высматривая жертву. Мейриона облизнула губы и сделала три шага назад.

– Пресвятая Дева Мария, – прошептала она, стараясь дышать как можно тише, и тут ветка громко хрустнула под ее ступней. Мейриона почувствовала себя кроликом, попавшим в силки.

Ветки трещали под тяжестью зверя, пока он приближался, и вдруг его очертания превратились в размытое пятно.

Девушка вскрикнула, ожидая смертельного удара, и крепко зажмурилась, почувствовав совсем рядом запах дикого зверя, как вдруг рядом раздался громкий голос Годрика:

– Прочь с дороги!

Мейриона широко раскрыла глаза и увидела, что зверь остановился.

– Беги! – крикнул Годрик.

Она шагнула вперед, но зацепившиеся волосы продолжали удерживать ее…

И тотчас Годрик оказался между ней и вепрем, вскинув меч. Кабан, опустив голову, ринулся вперед, и меч, пронзив толстую шкуру, почти по рукоять вошел в него. Пронзительный визг огласил лесную чащу, животное зашаталось, из раны хлынула кровь, и, завалившись на бок, кабан, судорожно дернувшись, замер.

Мейриона выдохнула с облегчением – от всего пережитого она чувствовала ужасную слабость. Годрик быстро подошел к ней, и ей хотелось обвить руками его шею, чтобы оказаться в утешающих объятиях. Теперь она была рада присутствию этого сильного и властного человека, он казался ей самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Его гордое лицо со шрамами было похоже на лицо ангела отмщения. Когда он двинулся к ней, кровь капала с его меча, опавшие листья взлетали, потревоженные его сапогами.

Внезапно Мейрионе стало страшно. Святые угодники, уж не собирается ли он отсечь ей голову?

Его губы искривились, шрамы побелели от гнева.

– Остановись! – закричала она.

– Почему ты оказалась так далеко?

– Пожалуйста.

– Ты не можешь сбежать. Глупо было даже пытаться.

– Я… я не убегала.

– Не лги мне!

Мейриона отрицательно замотала головой:

– Я хотела…

Годрик властно привлек ее к себе, гнев заострил черты столица.

– С вами слишком много хлопот, графиня.

Она дернула головой, но пряди волос, обмотавшись вокруг ветки, прочно запутались в колючках.

– Мне следовало бы оставить тебя здесь привязанной к дереву, маленькая дурочка.

Дурочка? Да как он смеет!

– Ты сам тупоумный…

Его меч стал медленно подниматься.

– Ты дала честное слово, что не сбежишь. Мейриона чуть не задохнулась, слова застряли у нее в горле. Она виновна в том, что у нее возникли такие мысли, и теперь признание вины наверняка написано на ее лице. Рука, державшая меч, напряглась.

– О нет! – Бедняжка отпрянула в сторону, чуть не вырвав с корнем куст, в котором запутались ее волосы.

– Мне следовало знать, что слово женщины стоит меньше, чем куча лошадиного дерьма. Навоз по крайней мере хоть удобряет землю.

– Чертов осел, ты хотя бы сперва выслушай меня… Годрик намотал на кулак пряди ее волос и притянул ее лицо к своему.

– Ты нужна мне, – прорычал он, – но не испытывай больше моего терпения.

Опустив руку, Годрик срезал запутавшийся локон, оставив небольшой клок волос на ветке можжевельника.

Мейриона упала духом. Ее тело страстно желало успокаивающих, утешающих объятий, таких же, какими он одаривал ее совсем недавно; ей хотелось утонуть в этих объятиях и насладиться чувством безопасности, которое они давали. Она прикрыла веки, чтобы глаза не выдали ее мысли.

– Иди за мной. – Годрик, повернувшись, пошел через подлесок.

Самонадеянный, бессердечный негодяй. Он рассчитывает, что она побежит за ним по пятам, как комнатная собачка.

Мейриона раздраженно фыркнула и, зачерпнув пригоршню сырой земли, сжала ее в ладони.

– Подожди!

Он обернулся на ее крик, в его гордых чертах сквозило любопытство, и тут она швырнула свой метательный снаряд. Грязь попала Годрику в грудь и неопрятными пятнами расползлась по куртке.

– Это еще зачем? – Его взгляд медленно наполнялся возрастающим изумлением.

– Я за тобой не поспеваю.

Годрик в удивлении поднял брови:

– Может, мне понести вас, миледи?

– Нет, этого не требуется.

Подойдя к Мейрионе, Годрик поднял ее на руки и улыбнулся с тем же озорным выражением, с которым прежде поддразнивал.

– Неблагодарная девица.

На какой-то момент ей показалось, что мир вокруг исчез. Ее сердце сжалось от страстного желания того, что не могло произойти.

Прильнув лицом к коже его куртки, Мейриона вдохнула успокаивающий запах.

– Спасибо за то, что вы спасли меня, милорд, – прошептала она ему в грудь и покраснела.

– Если бы ты не попыталась убежать, мне не пришлось бы спасать тебя. – Голос Монтгомери показался ей добрым, но строгим.

– Если бы ты не похитил меня, то и вообще ничего этого не произошло бы.

Годрик засмеялся, и крошечный шрам у него под глазом превратился в лукавую морщинку.

– Ты действительно принадлежишь мне…

– Нет. – Она отняла щеку от его груди, чтобы взглянуть на него, и наткнулась на жесткий подбородок. – И я не убегала от тебя.

– Убегала, но больше ты этого не сделаешь. – Он, очевидно, не поверил ее словам.

– Ну за что мне все это! – Мейриона собрала волосы и стянула их в узел на макушке. – Здесь, в лесу, где полно диких животных и бродяг, на мне только одна сорочка, к тому же рваная. Пусть ты и негодяй, но ты моя единственная защита.

– Что ж, миледи… – Годрик пристально посмотрел на нее и коротко кивнул: – По крайней мере в этом вопросе мы пришли к согласию.

Глава 8

Порывистый ветер завывал в кронах деревьев; когда жеребец, спотыкаясь, пробирался через густой подлесок, листья глухо похрустывали под его подковами. Высокие папоротники касались босых ног Мейрионы, но, сидя боком на коленях у Годрика, она чувствовала себя достаточно удобно.

От него пахло выделанной кожей и дымом. Похолодало, и несколькими часами ранее он настоял, чтобы она надела его камзол. Мягкая черная кожа обволакивала ее мужским запахом, придавая ей чувство безопасности, зато рука, обхватившая ее талию, заставляла нервничать и ощущать себя пойманной птицей.

– Это правда, что тебя называют Драконом?

– Да.

Склонив голову, Мейриона изучающе смотрела на своего похитителя, пытаясь определить, действительно ли он совершал все те жестокости, о которых пели барды. Полуденное солнце придавало ему плутоватый вид. Короткая щетина трехдневной давности очерчивала щеки и верхнюю губу, но было очевидно, что обычно его лицо чисто выбрито. Крошечный шрам, более давний и менее заметный, чем остальные, тянувшийся ниже подбородка, вызывал в ней страх и любопытство.

– Эти шрамы остались у тебя от боев? Он пожал плечами:

– Можно сказать и так.

– Куда ты меня везешь?

– К себе домой.

Раздраженная его короткими ответами, Мейриона решила не продолжать разговор. Тем временем Годрик направил коня через лес вдоль реки, и Мейриона позволила себе расслабиться, изредка поглядывая вокруг.

Густой подлесок шелестел за их спинами, как вдруг она почувствовала, что чьи-то невидимые глаза наблюдают за ними, и вздрогнула.

Годрик повернулся и внимательно посмотрел на деревья.

– Кажется, я что-то слышал…

Мейриона прислушалась, но услышала лишь слезливое бормотание ручья и пронзительные трели крапивников.

– Вроде ничего подозрительного, – прошептала она.

– Может, заяц?

Конь перешагнул через упавший ствол, и Мейриона, качнувшись, положила голову на плечо Годрика, радуясь, что она сидит у него на коленях и ей нечего бояться, даже если вдруг у них на пути появится еще один кабан.

Еще некоторое время они ехали молча, и она продолжала смотреть на деревья, как вдруг шагах в трехстах около высокого дуба она заметила яркое багряное пятно. То был цвет любимого плаща брата. Мейриона затаила дыхание.

Годрик остановил коня и осмотрелся.

– Ты что-нибудь видела?

– Нет, – ответила она слишком быстро. Впрочем, она наверняка ошиблась. Откуда здесь взяться десятилетнему сводному брату…

Но ведь Демьен – единственный человек, имевший накидку такого ужасного цвета – багряную с синим отливом. Он и сам был таким же ярким и буйным. Мысль о возможном спасении захватила Мейриону, и она стала внимательно вглядываться в деревья. Нетерпение переполняло ее. Сколько же там всадников?

Годрик резко повернулся, следуя за ее взглядом. Кто там?

– Ничего, – солгала она, стараясь унять бешено колотившееся сердце.

Натянув поводья, Годрик развернул лошадь и осмотрел ближний лес.

– Кругом деревья…

– Это была птица, милорд, ничего больше. – Он внимательно посмотрел на нее, и, пытаясь скрыть ложь, Мейриона опустила глаза, но его взгляд заставил ее затрепетать. – Боюсь, там может быть еще один кабан…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Живописный горный район на севере Уэльса. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться