Имад ибн Мухаммад ан-Наари
Жемчужины бесед

ЗАБЫТЫЕ «РАССКАЗЫ ПОПУГАЯ»

Предлагаемое вниманию читателей произведение – образец персо-язычной литературы средневековой Индии. Оно представляет собой сборник различных по своему сюжету и типу рассказов, заимствованных из нескольких антологий и оригинальных сочинений древнеиндийской литературы и переведенных с санскрита на персидский язык – литературный язык Делийского султаната, мусульманского государства Северной Индии с центром в г. Дели. Персидский текст «Джавахир ал-асмар» сохранился в единственной пока известной нам рукописи из собрания библиотеки Маджлиса в Тегеране.[1] Этот уникальный список был, без сомнения, переписан в первой половине XIV в., т. е. весьма близко ко времени создания произведения. К сожалению, рукопись дошла до нас с дефектами: в середине ее имеется лакуна, в которую входят окончание 26-го дастана (повести), все рассказы 27-го и начало 28-го дастана; кроме того, утрачен конец рукописи – от заключения 49-го дастана. Таким образом, в ней полностью отсутствуют рассказы 27-го дастана, дастанов 50–52 и частично дастанов 26, 28, 49.

Сам автор в тексте называет свое сочинение «Джавахир ал-асмар» («Жемчужины бесед» или «Ожерелье ночных бесед», этот перевод мне представляется точнее), издатель на титульном листе добавляет: «Тути-наме» («Книга попугая»), связывая это произведение с известной в литературах Ближнего и Среднего Востока традицией. Издатель также «с абсолютной уверенностью» читает нисбу автора (имя по месту происхождения) как ас-Сагари, возводя ее к городу Сагар, «что недалеко от Кермана на побережье» (см. предисловие издателя, с. 52). Однако, ознакомившись с оригиналом текста л. 4а, воспроизведенного факсимиле в издании (предисловие, с. 16), мы сочли предпочтительным чтение нисбы как ан-Наари, возводя ее к названию арабского племени, осевшего в Иране в VIII в.

По композиции «Джавахир ал-асмар» относится к своеобразному жанру обрамленной повести, зародившемуся в санскритской прозе древней Индии и распространившемуся затем в литературах Востока и Запада. Отличительной особенностью обрамленной повести является «обязательное наличие обрамляющего рассказа»,[2] общей повествовательной рамки, в которую искусно вплетены большие и малые новеллы, сказки, притчи и басни, зачастую не связанные непосредственно с основной фабулой.

По своему сюжету и содержанию «Джавахир ал-асмар» представляет собой весьма распространенное в восточных литературах повествование, посвященное хитростям и коварству женщин.

Отметим здесь, что переводчик публикуемой книги, доктор филологических наук М.-Н. О. Османов остановился при переводе названия на варианте «Жемчужины бесед» – бесспорно вполне корректном. Однако мне представляется более убедительным перевод «Ожерелье ночных бесед». Изложу свои соображения. Сочинение состоит из повестей-дастанов разной длины, которых, как указывает автор, ан-Наари, всего 52 и которые он называет «жемчужинами» (джавахир). Известно, что среди жителей Ирана и обитателей побережья Западной и Южной Индии издавна бытует поверье, будто ожерелье из 52 или 104 жемчужин приносит своему владельцу здоровье и счастье, отвращает от него беду. Поверье это, несомненно, было известно автору книги, который как бы «зашифровал» смысл названия в числе дастанов. Такой прием весьма близок общему стилю автора и всей той эпохи, пристрастной к намекам и иносказаниям. Что касается слова асмар (мн. ч. от араб, самар), то оно означает «развлекательные рассказы, повествования и беседы, ведущиеся после наступления ночи». Таким образом, «Ожерелье ночных бесед», на мой взгляд, наиболее точно раскрывает смысл названия «Джавахир ал-асмар».

Сюжет обрамляющей новеллы несложен.

В одном из городов Южной Индии жил купец по имени Сайд, обладавший несметными богатствами. Однако передать нажитое добро было некому, поскольку у купца не было детей. Тогда Сайд обратился за помощью к праведному отшельнику-аскету, который посоветовал ему очистить душу от скверны, раздать треть достояния бедным и прочесть молитву, которую он дал купцу. Прошло положенное время, и родился мальчик, которого нарекли Саэдом. Когда сыну минуло двадцать лет, ему подыскали жену – красавицу Мах-Шакар. Но юный Саэд так увлекся семейными радостями, что забросил торговлю, забыл дорогу в лавки и перестал помогать отцу в делах. Отец и мать встревожились, и однажды купец, поддержанный своими друзьями, обратился к Саэду с настоятельной просьбой взяться за ум, подумать о хлебе насущном. Сын внял совету отца и, взяв у него тысячу динаров взаймы, открыл собственную лавку в торговых рядах. Однажды на базаре торговали говорящего попугая за тысячу динаров – очень высокую цену. Попугай уговорил Саэда купить его, убедив, что он птица непростая, дал ему ценный деловой совет – и молодой купец приобрел птицу, а немного погодя еще и добыл ему в пару самку. Он сделал попугая своим наставником, советовался с ним по всем своим делам.

Отправившись торговать за море, Саэд наказал Мах-Шакар во всех делах испрашивать совета у четы попугаев и ничего не предпринимать без их разрешения. Оставив дом и жену на попечение мудрых птиц, он отбыл. Минул год. Однажды Мах-Шакар, чтобы развеять тоску, поднялась на крышу дома, ее увидел красавец принц и влюбился в нее с первого взгляда. Появляется ловкая проныра сводница, которая льстивыми и коварными речами склоняет Мах-Шакар к свиданию с принцем, раздувая в ее сердце пламя страсти. Перед тем как отправиться на встречу с принцем, Мах-Шакар приходит к попугаихе и просит разрешения у нее на этот шаг. Та начинает ее увещевать и взывать к добродетели. Мах-Шакар в гневе ударяет ее об пол, и та умирает. Затем Мах-Шакар направляется к попугаю за советом. Мудрая птица уже смекнула, что отговаривать Мах-Шакар опасно, поэтому, всячески подчеркивая свою лояльность по отношению к хозяйке, попугай не спорит с ней и не отговаривает ее, а лишь отвлекает от задуманного: всю ночь рассказывает ей захватывающе интересную историю и этим срывает назначенное свидание. Так проходят 52 ночи, пока не возвращается Саэд, который воздает хвалу попугаю за мудрые действия, не допустившие Мах-Шакар до греха, и прощает свою жену.[3]

Те весьма скудные сведения, которыми мы располагаем об авторе «Джавахир ал-асмар» Имаде б. Мухаммаде ан-Наари, почерпнуты из его сочинения.[4] Мы точно не знаем, когда и в каком районе Индии родился наш автор, и можем лишь с известной степенью приближенности, опираясь на его собственные слова, сказать, к каким слоям общества он принадлежал и в каком возрасте создал свой труд. По всей видимости, Имад Мухаммед происходил из семьи чиновников-дабиров средней руки, потомственных государственных служащих – дабирами были его дед, отец и брат. Такое происхождение, несомненно, определило его дальнейшую судьбу: его с детских лет готовили к чиновничьей карьере и специально обучали для успешной работы на этом поприще. В результате он свободно ориентировался в том комплексе знаний, которые были обязательны для каждого профессионально подготовленного дабира. Стремясь как можно полнее овладеть секретами ремесла, он постоянно искал встреч, общения с корифеями и знатоками секретарского искусства, самозабвенно изучал трактаты по канцелярскому делу наряду с другими сочинениями, готовый довольствоваться при этом «сухой лепешкой и глотком горячей воды».

Следует признать, что усердие его принесло плоды – свидетельством тому служит его «Ожерелье ночных бесед». В этом труде мы видим превосходное знание Корана и хадисов – изречений Мухаммада, а также связанного с ними круга «коранических» дисциплин, свободное владение персидской поэзией: в сочинении по разным случаям цитируются стихи Му'иззи и Анвари, Хакани и Низами, Джалал ад-Дина Руми и Са'ди, а также других поэтов. Не чувствовал себя наш автор дилетантом и в арабской словесности, он со знанием дела разбирался в вопросах риторики и стилистики, этики и политики, истории и астрологии. Наконец, он показывает и несомненное знакомство с языками народов Индии.[5] Словом, когда пришло время проявить себя, он по настоянию друзей «составил сию книгу-перевод», т. е. «Джавахир ал-асмар». «Ожерелье ночных бесед» было посвящено и поднесено Ала ад-Дину Мухаммад-султану (695–715/1296—1316) – наиболее значительному представителю династии Хадцжи на делийском престоле. Нам неизвестна точная дата начала или завершения работы над переводом, но, по словам Имада б. Мухаммада, когда стали порицать его за то, что он устранился от придворной службы, «которая унаследована им от отцов и дедов», султан Ала ад-Дин уже царствовал семнадцать-восемнадцать лет. В таком случае период, в котором был составлен этот труд, очерчивается достаточно четко – это 713–715/1313 – 1516 гг.[6]

Появление «Джавахир ал-асмар» – сборника переводов древнеиндийских занимательных рассказов, выполненных причем в самой Индии, а не за ее пределами (как это было, например, с «Калилой и Димной» или же с «Книгой Синдбада»,[7]), явилось закономерным следствием процесса сближения и взаимного обогащения персоязычной и индийских литератур. К тому времени так называемый мусульманский период истории Индии, который ознаменовался не только появлением и распространением новой религиозной идеологии, но и тесно связанными с нею новыми культурой и литературой, длился уже несколько веков. Персидский язык как носитель этой культуры был не только родным языком десятков тысяч мусульман, хлынувших в Индию (особенно в начале XIII в. во время монгольского нашествия) из Ирана и Мавераннахра. К XIV веку он стал одним из основных средств общения между собой народов Северного и Центрального Индостана. В этот же период окончательно сформировалась персоязычная литература Индии, уже в начальной стадии приобретшая специфические черты, отличающие ее от «прародителей» – собственно персидской и таджикской литератур. Эта специфика сказалась, прежде всего, в обращении к местной тематике, к индийской действительности. Персоязычная литература начала адаптировать и перерабатывать сюжеты и жанры индийской словесности и фольклора, обнаружив вполне понятный интерес к оригинальным произведениям древнеиндийской литературы. Когда наш автор принялся за свой труд, литературная жизнь в Делийском султанате била ключом. Отметим, что он был современником выдающихся персоязычных поэтов Индии – «делийского соловья» Амира Хосрова Дихлави (652–725/ 1253–1325) и Амира Хасана Дихлави (652–727/1253—1327)[8] живших и творивших в столице султаната г. Дели.

Дошедшие до нас исторические хроники и нарративные источники позволяют заключить, что такой вид литературной деятельности, как перевод местных оригинальных сочинений на персидский язык, считался занятием, достойным уважения и одобрения. Это подтверждает и пример нашего автора, который, желая привлечь к себе внимание «сильных мира» и тем самым добиться признания, известности, сделать карьеру, обратился к своему труду. Как свидетельствует сам автор, ему не удалось найти (вопреки первоначальному замыслу) оригинальное сочинение, которое бы полностью удовлетворило его по содержанию. Поэтому он и составил сборник-компендий, названный им «Джавахир ал-асмар», включив в него переведенные и обработанные им притчи, рассказы, короткие новеллы из различных произведений древнеиндийской литературы, которые объединил обрамляющим рассказом.

В этих рассказах и новеллах сосуществуют мир людей и животных, мир фантастических существ и духов. Развлекательные и поучительные рассказы «из жизни зверей и птиц», где они действуют и говорят как люди в образе животных, перемежаются бытовыми сказками с социальной направленностью, зарисовками с натуры. В этих пестрых картинках мы явственно ощущаем повседневную жизнь, быт, нравы и аромат эпохи; в них бьется пульс времени – даже тогда, когда героями в них выступают не люди, а представители царства зверей или сверхъестественные силы. Ведь это лишь излюбленная форма притчи, басни, сказки. Читатель легко заметит, что в целой серии рассказов сборника не содержится ничего чудесного и сверхъестественного. Они событийны, живы, зачастую реалистичны, это сцены из быта простого люда, ремесленников и купцов, описания проделок мелких воришек и мошенников, истории о неверных женах и анекдоты о простодушных мужьях. Вместе с тем, и это естественно, значительное внимание уделено и фантастическому, магическому и волшебному элементам.

Итак, в этом произведении мы встречаемся с самыми различными и разнообразными жанрами и сюжетами повествовательной и развлекательно-сказочной литературы: с аллегорией притчи и басни, реализмом бытовой сказки-рассказа, героикой волшебной сказки, мифическими превращениями в магических историях и т. п. Чуть скрепленные рамочной композицией произведения, они живут сами по себе, не ощущая зависимости друг от друга. В сорока девяти дастанах «Джавахир ал-асмар» содержится восемьдесят шесть рассказов, новелл и сказок. 57 из них рассказывает попугай, 12 – другие животные, а 17 – люди, выходцы из различных слоев общества.

Разнообразен и подбор героев-персонажей. Здесь (помимо людей) мы видим слона, льва, обезьяну, барса, тигра, рысь, мышь, кошку, шакала, осла, лягушку, змею, пчелу, рыбу, дятла, куропатку, королька, ворона, павлина; вершат свои дела джинны, дивы и волшебники и другие злые и добрые силы. Литературный этикет эпохи требовал от автора-мусульманина не только обрядить своих героев в мусульманские одежды и вложить в их уста подобающие с точки зрения ислама речи, но также украсить, расцветить и разнообразить их речи и диалоги цитатами стихов Корана, хадисов и арабских крылатых изречений (пословиц и поговорок), что должно было сверх всего продемонстрировать читателю эрудицию автора и его искусное владение всем комплексом мусульманской книжной премудрости и знания.

Имад ан-Наари приводит 98 стихов из 49 сур (глав) Корана и цитирует 174 хадиса. Отметим, что не следует рассматривать цитацию Корана как непреложную религиозную обязанность любого мусульманского автора. Дело в том, что в глазах верующих язык Корана является вершиной красноречия, непревзойденным образцом прекрасного слога. Насыщая свой текст кораническими включениями, автор стремится показать не только ученость, но и свое искусство в «подаче» этих включений, сделать их органичными. Конечно, чтение такого текста предполагало хорошее знакомство читателя с кораническими сюжетами – именно тогда он начинал играть всеми красками, блистать высказанными и невысказанными ассоциациями и сопоставлениями. К сожалению, большая часть этих средневековых красот не поддается непосредственному перенесению в иную языковую и культурную среду и потому остается недоступной современному русскому читателю: самому искусному переводчику не под силу воспроизвести в русском тексте все специфические ассоциативные связи, заложенные в мусульманский культурный фонд. Например, у широкого круга наших читателей выражение «белая рука» не рождает никаких особых образов – разве что образ белой женской ручки, машущей платком. Тогда как у средневекового (да и у современного) мусульманского читателя эти слова связаны с представлением о чудесах Мусы, которые тот явил пред Фараоном, затмив его чародеев, в конечном счете – с представлением о торжестве мусульманства как «правой веры» над язычеством.

Имад ан-Наари старается также показать свое знакомство с известным в его время «классическим наследием», цитируя подходящие к случаю стихи и изречения (хотя тут его эрудиция намного слабее). Подобная традиция, когда литератор словно бы раскрывал перед читателем свой литературный багаж, возникла задолго до нашего автора, и он только следовал ей.

Любопытно, что наш автор, соблюдая требования современного ему литературного канона по отношению к переводам, в процессе своей работы над оригиналом решительно отказался от индийского колорита, которым изобиловали избранные им рассказы и притчи. Упоминая вскользь индийские имена, местности, иногда – обычаи, он облекает своих героев в мусульманские одежды, придает им присущий мусульманам образ мыслей, повадки, нравы. Тем больший интерес вызовет у специалиста 25-й рассказ из 13-й ночи-повести, содержащий краткий экскурс об основах индийской музыки, термины которой переданы арабографичной транскрипцией. Начиная с легенды о том, как индийскую музыку создал Рама, он затем приводит 36 из 42 ладов, ритмических единиц и тонов, установленных этим героем древнеиндийских сказаний. Но, увы, здесь Имад ан-Наари был далеко не столь сведущим – многое он перепутал и исказил.[9]

Надо полагать, что ан-Наари, завершив книгу, преподнес ее своему патрону – султану Ала ад-Дину. К сожалению, мы не располагаем сведениями о том, какое влияние на его карьеру при дворе оказала она, свершились ли связанные с ней честолюбивые надежды, как впоследствии сложилась его судьба. А вот его детищу явно не повезло. Дело в том, что спустя 14–15 лет после того, как Имад ан-Наари завершил «Джавахир ал-асмар», в 730/1329-30 г. его перевод был переработан в том же Делийском султанате выходцем из Нахшаба (ныне г. Карши в Узбекской ССР) Зийа ад-Дином по просьбе одного вельможи.

Не вдаваясь здесь в подробности работы, проделанной с сочинением своего предшественника Зийа ад-Дином, отметим, что последний был превосходным стилистом и тонким знатоком языка. Он столь профессионально и мастерски обработал «Джавахир ал-асмар», сократив неоправданные длинноты, устранив рыхлость композиции и заменив некоторые повести (не более пяти в общей сложности), что его обработка, названная им «Тути-наме» («Книга попугая»), широко распространилась по всему мусульманскому миру и принесла ему мировую известность. Элегантно написанная и полностью отвечавшая литературному этикету эпохи, «Книга попугая» затмила «Ожерелье ночных бесед», свой прообраз. Читательский интерес к последнему угас, и оно вскоре было забыто даже современниками. Потеря же читательского интереса привела к тому, что его списки-копии перестали заказывать переписчикам.

Последующие поколения и не ведали, что «Тути-наме» Нахшаби это лишь превосходно исполненная обработка «Джавахир ал-асмар» Имада ибн Мухаммада ан-Наари. Все последующие обработки и сокращения сочинения на персидском и таджикском языках, равно как и его переводы на многие языки Востока и Запада, связаны уже с «Тути-наме» Нахшаби. Наиболее популярной оказалась сокращенная обработка Мухаммад-Худаванда Кадири (XVIII в.), сделанная в Индии, которая была переведена на восточные языки: декани, бенгали, хиндустани, турецкий, туркменский, татарский, узбекский (дважды), афганский (дважды) и западные: английский (неоднократно, первый раз – 1792 г., последний – 1978 г.), немецкий (1822, 1858 гг.), французский (1927, 1934 гг.), русский (1915, 1979 гг.). Таковы приключения сказок попугая, переведенных и собранных в один сборник «Ожерелье ночных бесед» персидским дабиром Имадом ибн Мухаммедом ан-Наари. Как тут не вспомнить знаменитый афоризм древних римлян «Книги имеют свою судьбу»?.. Действительно, написанное в начале XIV в. в Индии, прочно забытое уже современниками, это произведение прошло через века, войны, лихолетье и забвение и вновь возродилось к жизни в наши дни.

О. Акимушкин.

Жемчужины бесед

ВВЕДЕНИЕ

Слава, в горних просторах которой сбивается с пути высоко летающий сокол-сапсан мысли, хвала, в вышних сферах которой складывает крылья, роняет перья сокол-балабан ума, тому владыке, который сахаром благодарности умело вскармливает в устах, как в клетке желаний, попугая человеческой речи, в честь которого сладкоголосый соловей, словно проповедник на минбаре, провозглашает: «Восславляют его те, кто на небесах и земле, и птицы, летящие вереницей».[10]

Он тот живописец, что украсил первый лист книги сотворения человека словами «наилучший сложением»,[11] (ведь сказано: «… и он придал вам форму, сделал ваши формы прекрасными, и к нему ваш возврат»).[12]

Он – тот властелин, который создал животных о четырех ногах, определив им глядеть вниз, ибо «есть среди них такие, которые ходят на четырех. Аллах творит то, что пожелает[13]».

Он – тот, кто превращает каплю в ухе морской рыбы в жемчужину чистой воды согласно выражению: «выходят из них обеих жемчуг и коралл[14]».

Он – податель благ, который обращает в чистый мускус сгусток крови под пуповиной татарской кабарги, по выражению: «воистину, Аллах властен над всякой вещью[15]».

Он – повелевающий судьбой, что доставляет птенцам прямо в гнездо их ежедневное пропитание без помощи отца и матери.

Он – могучий владыка, вынуждающий огромного слона пасть, обливаясь кровью, от жала слабенькой мошки.

Подумай о том, что мы сказали. В этом – величие Аллаха. Прекрасны Господь и его рабы. Всевышний Аллах! Всевышний Аллах!

Павлин красуется на небесном лотосе,[16] распевая молитвы во славу Его, ибо: «Мы восхваляем Тебя и святим Тебя[17]». Петух посреди небесной сферы ни на миг не перестает возвеличивать Его и петь хвалу, ибо: «Слава и хвала моему великому Господу[18]». Пред Его мощью трепещет, не смея шагу ступить, величие сонма ангелов, говоря себе: «Если я приближусь еще хотя на палец, то сгорю[19]». Тогда как Симург разума, напрасно силясь познать Его, признает свою немощь словами: «Мы не познали тебя истинным познанием[20]», попугай красноречия отверз уста, чтобы восславить Его пречистую сущность в словах: «… обладающих крыльями, двойными, тройными и четверными[21]».

Тот же, кто носил парчовые одеяния и черную чалму,[22] чьи уста провозгласили: «Я – самый красноречивый[23] среди арабов и не арабов», тот, кто гордился своим совершенным слогом, сказав: «Мне даны в распоряжение все слова», – возносит сладостные восхваления во славу Его величия.

Пышный букет похвал, благоухание которых посрамит муксус китайской кабарги, будет наградой тому соловью красноречия, певчей птице из садов ясного слога, с лужайки религии, жаворонку в цветнике веры, ездоку на коне святого небесного странствия.[24] Мухаммаду Избраннику – да благословит его Аллах, да приветствует – этому соколу, который величием души, равным величию вещей птицы Хумай, преодолел твердыню седьмого неба, который крыльями благосклонностей и щедрот осенил обитателей горних миров;[25] этому речистому попугаю, которому доступен сахар словес божественного откровения, что украшают горестную жизнь грешников сладостью выражения: «Мое заступничество – тем из моей общины, кто грешен».[26]

Он – обладатель телесного воплощения, сердце которого – вместилище божественных тайн, а речь – изложение божественного Писания повелений и запретов. Если бы он не отверз уста для разъяснения установлений шариата, то род людской, словно дикие звери пустыни, по сию пору плутал бы в дебрях заблуждения, увязая в тине ошибок, подобно «ослу, несущему книги»,[27] погружаясь в пучину страха.

Если бы не было его, то никто не поклонялся бы единому Аллаху, И были бы мы подобны животным, носящим на горбу ткани… Какими словами восславить мне господина, Хвалы которого снискали великодушие божье всем людям?

Он – венец пророков, наиблагороднейший из созданий божьих, для которого задолго до сотворения мира в мастерской Всемогущего сшили одеяние пророческой миссии, ибо: «Я уже был пророком, когда Адам все еще был водой и глиной[28]». Он – первое звено в цепи праведников, предсказавший венец халифата и престол державы в сокровищнице выражения: «Ты даруешь царство тому, кому возжелаешь[29]».

И дар этот предназначен тому, чья голова возносится до самой Малой Медведицы, тогда как стопы украшают землю, этому счастливому преемнику, шаханшаху, властелину царей, убежищу всего мира, справедливейшему, чей стяг – месяц, тому, кто облачен в царственные одеяния и олицетворяет сень божественного милосердия, завоевателю мира, венценосцу с победоносными знаменами, поражающему, как Искандар, долговечному, как Хизр, искоренителю многобожия и ереси, покровителю страны и религиозной общины, величественному, как небо, господину дворца высокого, как Кейван, тому, кто подобен Муштари, кто убивает, как Миррих, чьи деяния, как у Солнца, а облик, как у Нахид, кто красноречив, как Утарид, тому, чей чоуган,[30] словно полумесяц, тому властелину всей земли, непобедимому счастливцу, великому государю, чести мира и религии, опоре ислама и мусульман, господину царей и султанов, покровителю истинных борцов за веру, врагу смутьянов-еретиков, наместнику Аллаха на земле, отмеченному благоволением Господа миров, снисходительному к людям веры, наследнику царства Сулеймана, Абу-л-Музаффару Мухаммад-шаху Султану – да увековечит Аллах его царствование и владычество, да вознесет его величие и сан! Еще в ту пору, когда утвердилась власть религиозной общины Мухаммеда, предназначили ему царский престол, венец падишаха и одеяния властелина, а глашатай судьбы и рока довел радостную весть о наступлении вечного царствования этого истинного халифа, провозгласив: «Возвести о своем величии, ибо власть твоя вечна, кров твой – весь мир, а враг твой скован сном».

В ночь, когда родился шах, сказала судьба: «О, страна! Благая весть: вернулся Сулейман».

Он привел к повиновению просторы мира и его обитателей, украсил и разубрал одеяния царства в соответствии с прекрасными словами: «Воистину, все легко тому, для кого создано»,[31] – а сокол его благословенного шатра и Хумай[32] счастливого знамени приветствовали эти милости в таких выражениях:

Счастье приветствовало его на троне, говоря:

«О, ты, достойный трона властелинов! Берись за дело, покори мир, подобно другим царям! Настала пора деяний, негоже сидеть в бездействии».

И вот царственный престол почувствовал гордость, что его попирает благословенная нога властелина, и благодаря рвению этого сокрушителя врагов, уничтожающего их крепости и берущего их в полон, оружием его воинов было покорено много замков и укреплений, служивших опорой и обителью язычников и грешников, о завоевании которых не смели мечтать даже могущественные шахи и властелины. «Да не иссякнет лучезарный свет!» Он снес до основания кумирни и храмы неверных и воздвиг мечети и медресе,[33] вместо креста,[34] установил в них михраб, и ныне там, где поклонялись кумирам, раздаются молитвы праведников и шейхов, смиренно предающихся богу, а воздаяние за это и плоды пожинает благословенный халиф, ибо он – истинная причина всех этих добрых деяний.

О шах! Еще никто не добивался таких побед.
Эти деяния – счастье. Кто удостоится его, кроме тебя?

Государь – лучезарное светило над морем даров, перед солнцеподобной дланью которого не стоят и гроша несметные сокровища морей и рудников, в один миг он расточает богатства и клады обоих миров, не ставя их ни во что.

Ты – весь мир великий, и не диво,
Если твои дары окажутся несметными сокровищами.

Более того: великое солнце щедрот пред ним ничтожнее самой малой пылинки, благодатное облако моря даров рядом с его щедростью и милостями меньше капельки.

Пред его щедростью туча – лишь капля.
Пред его блеском свет падающей звезды – лишь искорка.

Сравнивать изливающую дождь тучу с дарами шаха – явное заблуждение, равнять плачущие глаза и высохшие берега моря со щедростью шаха – великая несправедливость, поскольку дождевая вода исторгается из морских глубин против своей воли, а морская вода, выплеснутая волнами на берег, стеная, спешит обратно.

Я не говорю, что ты подобен туче,
Ибо это не соответствует законам разума:
Она раздаривает, вечно плача,
Ты же постоянно даришь и постоянно смеешься.

Шах дарит целый табун арабских коней встречному пешеходу и даже не смотрит на него, полагая, что мало подарил. Слоновьими вьюками раздаривает он золото и драгоценные каменья обитателям земли и не ждет взамен благодарности. С тех пор как Хумай справедливости и благоволения шаха осенил жителей мира, насилие и притеснение от страха пред его орлиными стрелами скрылись на горе Каф, словно Симург, смута, подобно сове и филину, укрылась в развалинах, удалилась на край земли, лисица избегла ярости льва, мускусная кабарга избавилась от лап гепарда, журавль перестал опасаться когтей сокола, голубь зажил припеваючи, не зная погони орла, а фазан свил свое гнездо прямо под носом кречета-насильника.

Благодаря правосудию совершенного властелина и справедливого султана превратились фазан и куропатка, онагр и гепард. Первый – в друга сокола, вторая – в возлюбленную кречета. Онагр стал другом льва, гепард – собеседником дракона.

Да сохранит всевышний господь до Судного дня над головами людей благословенный шатер султана всего мира и набожного халифа! Да вознесет Творец во всех землях и странах мира стяги его побед, ибо «молитва – только для людей».

Да пребудет владыка всего мира до тех пор, пока существует мир.

Да пребудут с ним навеки счастье и благополучие. Пусть Хумай шатра султана нашего времени угнездится в столице счастья. О шах! Подножие твоего трона столь высоко, Что сам он оказывается на седьмом небе. На троне держав ты – Сулейман.

Да будут покорны тебе всей душой и люди, и джинны. Словно Искандер, ты завоевал весь мир, Обрети же бессмертие, словно Хизр.[35] Куда бы ни повернул ты стремя владычества, Да будут сопутствовать тебе победа и успех. Пусть ту главу, что отринет повиновение тебе. Небосвод поразит головокружением. Ты повелеваешь во всех странах мира, Пусть же до Судного дня исполняются твои веления. Хранителем тела и души твоей. Да будет владыка небес и земли.[36]

Причина перевода этой книги

Светозарный источник сей блистательной книги, переложивший ее на персидский язык, нижайший из рабов, что возносят мольбы за падишаха всего мира, уповая на милость Творца людей и духов, именуемый Имад ибн Мухаммад ан-Наари, (да исполнит Аллах его желания и да усовершенствует его натуру!), говорит так. Этот нижайший раб провел свой жизненный срок от колыбели и младенческих лет до самых наших дней, взыскуя знаний и учености, вкушая по временам с пиршественного стола красноречия великих ученых и прославленных мудрецов. Следуя хадису Посланника – да благословит его Аллах, да приветствует – «Обретай знания из уст мужей»,[37] я беседовал с златоустами и бывал на собраниях людей благородных, так что помимо воли своей обрел долю из сокровищницы знаний, снискал толику из моря учености. Мои дед, отец и брат устремляли свои взоры ко двору прежних правителей, удовлетворяли свои потребности из Каабы их счастья и кыблы величия. Постоянно пускались они в путь, сопровождая государей, всегда покорно служили в войске и царском ведомстве.

И вот, в то самое время, когда врата благоволения в мире отверзлись, словно десница подобного благодатному облаку падишаха, когда признаки счастья распространились по всему свету, во мне, нижайшем рабе, также ожили благородные стремления и порывы, пробудили меня от сна неведения, от заблуждений безделья и невежества, возбранив мне лишь есть да спать, будто бесчувственное животное, стали порицать меня за то, что я довольствуюсь черствым хлебом и теплой водицей, словно недоумок какой-нибудь, и возгласили: «О, ты, не ведающий о дуновениях государевой справедливости! О, ты, лишенный милостей властелина всего мира! За те семнадцать-восемнадцать лет, которые сей хранитель веры и губитель неверия, сей справедливый и милостивый к подданным падишах благословенно восседал на престоле, вознесшемся до самых небес, он оказывал покровительство толку ханафитов, и многие тысячи тюрков, абиссинцев, арабов, дейлемитов,[38] китайцев, хотанцев,[39] румийцев, негров и других народов входили в чертоги великого падишаха, покровителя всего мира, удостаиваясь чести поцеловать ему ногу и облобызать край его благословенного ковра. Отчего же ты, кому служение султанам досталось в наследство от предков, пребываешь в неведении и почему ты лишаешь себя подобного счастья?

Китайцы завладели Каабой, а мекканцы все дремлют в холодке!
Вставай, ухватись за кольцо своего счастья, пусти вскачь коня надежды по ристалищу счастья.
Пусть взоры несут тебя, спеши к падишаху.
Быть может, и тебе откроются двери наслаждений, и столы с яствами предстанут перед тобой.
Всему, что миновало, скажи: Уходи! Настало время новой судьбы и новой доли».

Когда я увидал перст судьбы, когда услыхал радостную весть, мне захотелось под влиянием этого зова, этого влечения отправиться ко дворцу покровителя всего мира, чтобы, удостоившись чести быть принятым в покоях шаха вселенной, приступить к служению ему. Но кто же дерзнет взобраться на небо? Когда это подымались на небеса? Ведь никто не сможет попрать пятой солнце и не утвердиться на четвертом небе, покуда, подобно Исе, не презреет все тщетное и не отринет все тленное. Покуда человек, как Мухаммад, не откажется от всего мирского, не пренебрежет обоими мирами, он не сможет коснуться чела Луны и пройти через седьмое небо.

И тогда я, ничтожнейший раб, повинуясь сему побуждению и основываясь на подобных умозаключениях, отказался от намерения отправиться к вратам средоточия всех подданных, примирился с жизнью, не стал посещать дома эмиров и везиров и обратил свои помыслы к тому, чтобы лобызать прах в равном небу чертоге халифа наших дней, султана султанов, второго Искандера – да будет вечным его царствование и правление! И тогда я взамен службы представил в книгохранилище его величества эту книгу-перевод.

Надеюсь, что мне, рабу, пожалована будет честь поцеловать раскинувшийся до самого небосвода ковер владыки – и тем самым исполнятся мои мечтания и желания.

Господь! Исполни желания мои.

Поскольку и изысканный вкус, и здравый смысл равно склонны внимать историям, сказаниям и легендам и извлекать из них истинное удовольствие, поскольку во время собраний и пиршеств халифов и султанов с мудрецами и надимами,[40] обычно ссылаются на разного рода предания, поскольку принято уснащать речь всевозможными рассказами, в особенности такими, что облечены в одежды безыскусных оборотов и в одеяния изысканных метафор, украшены, словно сверкающими самоцветами, цитатами из Корана, хадисами[41] арабскими и персидскими стихами, пословицами и поговорками, мудрыми и назидательными изречениями или притчами, где рассказ ведется от лица зверей и птиц или даже неодушевленных существ, то неудивительно, что люди любят слушать такие повествования, и это ни в коей мере не вызывает у них скуку. Напротив, подобная форма изложения облегчает рассказу достижение цели, и таким образом желаемое осуществляется. Вот почему в различные времена ученые мужи, дабы похвастать перед равными себе и превзойти последователей и собратьев, переводили с индийского и посвящали своему властелину и благодетелю какую-либо книгу. И этот перевод попадал в сокровищницу наследника престола или царствующего правителя, название же сочинения утверждалось в веках, как было, например, с книгами «Калила и Димна», «Синдбад-наме», «Дар базиликов» и прочими.

Я, нижайший раб, также вознамерился в царствование опоры всего мира, во время правления падишаха, который покровительствует талантам и так щедро платит людям искусства, словно они – алхимики, перевести книгу с индийского, написать посвящение ему в начале, конце и в каждой главе, перечисляя все его благословенные титулы, изукрасить и разубрать его подвиги и похвальные качества. И поскольку на этой книге всегда будет стоять имя его величества, который «пусть будет вечно счастливым, пусть вечно сопутствуют ему величие и могущество», то не исключена возможность, что и прозвание его нижайшего раба так же, как имена Рудаки[42] и Хассана, не будет предано забвению, не будет стерто со страниц времени.

Одним словом, с такими помыслами я читал книги индийцев, изучал их легенды и сказания. Но мое немощное сердце не привязывалось ни к одной книге, моему слабому духу ни одна из них не нравилась. Если в какой-либо книге я находил удачное начало, то окончание оказывалось слабым и неудовлетворительным. В другой же пленяло завершение повествования, но начало тяготило сердце. Наконец, после долгих поисков и бесчисленных исканий я набрел на книгу, зачин которой вызывал зависть других сказаний.

Книга была хорошо подобрана и содержала семьдесят две сказки, сочиненные попугаем. Вот содержание:

У одного купца в доме жили два попугая, самец и самка. Отправляясь в поездки по торговым делам, купец наказывал супруге не приступать ни к какому делу, доброму или дурному, не посоветовавшись с птицами и не получив их соизволения. В этом он проявлял к жене полную строгость.

И вот однажды купец задержался в поездке, а жена его влюбилась в юношу и пообещала ему свидание ночной порой: в тот самый миг, когда машшате неба набросит на лик мира локон мрака, луноподобная красавица обещала войти в дом возлюбленного.

И вот в первую же ночь она попросила у самки попугая разрешения отлучиться. Бедняга птица, притворившись, будто ни о чем не ведает, пыталась дать ей советы и наставления. Но хозяйке, обуреваемой любовью, это не понравилось, она бросила птицу оземь и подошла к попугаю.

Попугай видел все это своими глазами и подумал, что если станет давать ей советы, то его постигнет участь супруги, а если поступит иначе, то ослушается господина. И он хитроумными притчами и присловьями стал возбуждать в ней желание пойти на свидание, представив себя сторонником ее намерений. До скончания ночи рассказывал он ей сказки, так что пробудил в луноликой красавице желание слушать его и тем самым удержал ее от греха.

Таким манером каждую ночь жена купца собиралась пойти к юноше, пламя страсти в ней разгоралось, и она шла к попугаю посоветоваться и получить разрешение. Он же отвлекал ее сказками и легендами и как бы, между прочим, давал ей советы и назидания, так что вся ночь проходила в беседе. И красотке к утру ничего не оставалось, кроме как отказаться от своего намерения.

После семьдесят второй ночи вернулся купец, узнал о том, что произошло, похвалил мудрость попугая, восславил его изворотливость, опечалился из-за самки и пролил много жемчужин-слез.

Короче говоря, когда я – ничтожный раб в силу живости характера и возвышенных помыслов стал раздумывать над этими семьюдесятью двумя сказками, изучать их введения и заключения, то на первый взгляд книга показалась мне прекрасной. И мне захотелось именно ее облечь в одеяние персидских выражений и украсить самоцветами метафор. Однако когда я присмотрелся внимательней, заглянул опытным глазом в потаенные уголки, то обнаружил, что эта оболочка лишена жемчужин мудрости и украшений речи, что нет на ней драгоценных каменьев пользы и жемчужин наставлений. А те краткие и занимательные сказки, которые имеются, были заимствованы из персидской «Калили и Димны» и «Синдбад-наме» без каких-либо изменений и давно уже всем известны. Другие же сказки оказались незанимательными, неувлекательными и недостойными внимания царей. Как же можно было все это (за исключением нескольких сказок чуть получше) доводить до сведения его величества падишаха? Названные истории я переработал, а другие сказки, занимательные и чудесные, извлечены мною из иных индийских книг и сочинений. Большинство взяты из индийской «Калилы и Димны», в особенности те, которые не вошли в персидский перевод. Форма сказок и их по строение сохранены и даже улучшены, а золото выражений влито в тот же самый тигль, из которого оно вылилось, только в очищенном виде. Колдовские речи и прибаутки попугая, который всевозможными уловками и разными хитростями удерживал жену купца от греха и препятствовал ей пойти к возлюбленному, целиком вошли в книгу. Число всех сказок, больших и малых, длинных и коротких – пятьдесят два. А само сочинение я назвал «Жемчужины бесед» и посвятил его, по обычаю сочинителей панегириков и восхвалений, Искандару.[43] нашего времени. Я сторонился грубых и непонятных слов и выражений, равно как и погони с чрезмерной строгостью персидского языка, и сделал своим путеводителем хадис: «Лучшее из дел – середина»[44]

Итак, волей всевышнего Аллаха и благоволением его!

Так составлена эта книга, так наряжена эта невеста, что мудрецы будут стремиться взглянуть на нее, и ученые мужы будут доискиваться прочесть ее. Пусть знать читает ее, дабы закалить дух свой и извлечь урок, а простолюдины пусть взыскуют в ней назидания и увещевания. Наимудрейшие да обретут в ней пользу для себя, а наиученейшие – долю.

Уповаю на милость всемилостивейшего господа, что листы этого сочинения удостоятся благосклонного взора властелин, высокого чертога, что содержание этого повествования заслужит одобрение опекающего весь мир падишаха. Если же велико душному к подданным халифу попадутся на глаза недостатки, то я прошу его отнестись к ним снисходительно.

Будь моя книга простой раковиной или редкостной жемчужиной,
Я не страшусь, так как приемлющий ее великодушен.
Пусть у товара хоть сотня изъянов – ничего!
Благородный покупатель сразу поймет его ценность, —
Ведь коли обладает глаз хоть толикой истого благородства,
То он умеет ценить подлинные достоинства.

И вот после того как моя челобитная предстанет перед благословенным троном, дабы воззвать к великодушию благочестивого владыки, и он узрит красоту этой невесты – моей книги, воистину в глазах всех людей она будет вознесена на престол одобрения предисловие ж этой книги, увлекательной, как «Синдбад-наме» и «Бахтияр-наме ублаготворит душу мирян, – коли пожелает того великий Алла.[45]

ПОВЕСТЬ о купце Сайде, его сыне Саэде, о Мах-Шакар, жене сына, и о рассказах попугая

В индийских преданиях говорится, что был на юге Индии один цветущий город. Жители его слыли людьми богатыми и преуспевающими. Жил там купец по имени Сайд, удачливый в делах и состоятельный, у него был большой капитал и несметное множество товаров. Всю свою жизнь он копил злато и вел торговые дела, свободное же время проводил в наслаждениях, вкушая одни лишь удовольствия. Однако, к сожалению, на берегах его ручья не произрастал побег потомства, ветвь продолжения рода не приносила желанного плода.

Это обстоятельство тяготило купца и омрачало его помыслы. Он обращался и к мудрости старцев, и к откровениям дервишей. От тяжких дум ему кусок не шел в горло, и он, следуя завету господина всех людей Мухаммада: «Если вы в затруднении, то ищите подобно «Калиле и Димне» и «Дару базиликов», помощи у покоящихся в могилах»,[46] стал искать помощи у усопших. Ведь недаром говорили мудрецы: «Тот, кто не оставит потомства, недолго пробудет на страницах времени, и память о нем изгладится с чела мира. Тому же, у кого нет достатка, не удается вкусить мирских благ и обрести житейский опыт».

Смысл нашего существования состоит в том, чтобы, покуда мы носим одежды бытия и возлагаем на голову венец жизни, взирать на мир оком, ищущим назидания, взором, алчущим опыта, в том, чтобы пользоваться всем тем, что доступно человеку, и наслаждаться всеми радостями. Когда же придет человеку пора облачиться в саван небытия, испить долю из смертной чаши, пусть останется от него след на земле и утвердятся его добрые дела.

Прозорлив и благоразумен мудрый муж,
О котором сложат легенды.
Вовсе не стоит жить тому,
О ком после смерти не останется славы.[47]

Что хорошего в долгой жизни, если муж уходит, и никто не поминает его добром?

И вот, наконец, купец Сайд облобызал прах у ног аскета, равного по святости Исе,[48] удостоился аудиенции праведника, бывшего сподвижником Хизра. Он воззвал к его благодатному духу, прибыл к нему, приветствуя и прославляя его, и поведал праведному лекарю, последователю Мусы,[49] скорбь горестного сердца и истерзанной души.

Великий шейх,[50] узрев смиренность и покорность благочестивого мужа, дал ему завет совершать молитвы, раздавать милостыню и подаяние бедным и нуждающимся, очистить грудь от скверны злобы, избавить помыслы от мрака ненависти. А затем он велел вознести к чертогу всевышнего такую молитву: «О Единый! Слова „не родил“ свидетельствуют о том, что ты единосущий, однако мольбу Закарии: „Подари мне сына от себя“.[51] – ты удовлетворил. О Вечный![52] Слова «не был рожден».[53] – это признание того, что ты един. Молитву Закарии: «О господи! не оставляй меня одиноким, ведь ты – лучший из наследующих»[54] – ты также удовлетворил. О Единый! Ты сообщил Ибрахиму[55] благую весть словами: «И обрадовали мы его Исхаком[56]»[57] Подари же мне, твоему бедному страждущему рабу, благородного сына и добронравного потомка, даруй мне, несчастному и немощному, наследника».

Купец Сайд, не мешкая, как велел старец, повязался поясом искренности и стряхнул с сердца пыль ненависти и злобы, укоренившихся в людях. Он роздал беднякам и нищим треть своего состояния, запер уста печатью поста.

Когда лучезарный суфий,[58] неба укрылся в михрабе[59] запада, и глашатай ночи в черных одеяниях взобрался на минбар[60] страждущий купец с тысячью молений и стенаний, смиренно и приниженно, изложил свою сокровенную мольбу в выражениях, какие ему подсказал аскет. Он поднял к небу руки в молитве и пробыл в таком состоянии всю ночь, мысленно проходя путь невзгод. Наконец светлоликий праведник утра воздел лучи в небесное пространство, так что мирянам открылись врата желанных целей и утренний ветерок шепнул его душе: «Воистину, мы радуем тебя вестью о мальчике»[61]

Купец Сайд, получив весть о грядущем сыне, сильно обрадовался, ликование охватило его, и он вновь роздал несметные богатства в благодарность за исполненную просьбу и соединился своей достойной супругой. Затем он стал ждать, когда жена решится от бремени, а судьба произносила такие стихи, которые полностью соответствовали его душевному состоянию:

Клянусь искренностью того, кто уповает на бога!
Бог дарует ему все, чего он попросит.
Если ищущий обрящет желаемое,
То лишь в качестве воздаяния за веру.

По истечении положенного срока родился луноликий мальчик, и отец нарек его Саэдом. У купца было богатство, а теперь он обрел в удел и сына. Дом купца озарился светом его лика и блеском услады очей.

По мере того как мальчик рос и стал мужать, на его челе все более проступали приметы благородства и зрелости. Для купца не было большего удовольствия и счастья, чем видеть сына.

Аллах дарует много благ своим рабам,
И самое прекрасное из них – благородство потомков.
Да будет славен отец,
Который его взрастил; да прославится мать, родившая его.

* * *

Когда мальчику исполнилось восемнадцать лет, он стал бедой для мужчин и искушением для женщин. Куда бы он ни ступил ногой, красавицы выглядывали из-за дверей и стен и любовались его красотой. То одна красавица звала его к себе, то другая сама бежала к нему.

Целый город полон рассказов о нем, сердца всех людей мира пленены им. Одни домогаются его, а достается он другим. Кому улыбнется счастье? Кого он полюбит?

Отец и мать испугались такого поворота событий, но убедились, что их сын благоразумен, не слабоволен и крепок духом, что он, несомненно, убережет свою честь от всяких соблазнов и не станет рвать первую попавшуюся розу. И, тем не менее, они не разрешали ему выходить часто из дому, берегли его как красную девицу и говорили: «Я знаю, что ты не совершишь ошибки, Но сердца влюбленных злокозненны».

Когда ему исполнилось двадцать лет, то согласно предписанию «и сочетайте браком безбрачных среди вас, праведных рабов ваших и рабынь», ему сосватали прекрасную, как гурия, девушку Мах-Шакар[62] и тем самым сочетали браком солнце и луну, возвели жениха и невесту на трон брачного союза, породнились и совершили все обряды и обычаи свадьбы. Поскольку сын относился к своим родителям почтительно и уважительно, всеми силами избегал неповиновения и неподчинения, поскольку он оказывал отцу подобающие почести, они не допускали никаких упущений в обучении его наукам, развитии его способностей и совершенствовании духа, нарекли его счастливым именем, не пожалели средств во время женитьбы и свадьбы, чтобы ознаменовать свою величайшую радость.

Саэд и Мах-Шакар соединились, словно мед и сахар, сошлись словно Близнецы и Плеяды, слились, словно вода и вино, сблизились, словно две первые звезды в Малой Медведице. Они так привязались друг к другу, так страстно влюбились, что не могли расстаться ни на миг и не могли провести в разлуке ни мгновение.

Двое влюбленных взирают друг на друга,
Только взоры их бодрствуют, разум же спит.
Сердца их страстно рвутся друг к другу,
Руки сплелись в тесном объятье.

Саэд совершенно забросил торговые дела, только и знал, что наслаждался своей Мах-Шакар, так что отец с матерью его не видали. Еле-еле раз в десять или двадцать дней удавалось выманить его из покоев повидаться с родителями, настолько посвятил он себя прелестям жены, принес все в жертву красот ее тела, совершенно позабыв о чести и славе. И можно бы оправдать его в том, что он так пленился и влюбился, лишился рассудка и сошел с ума, так как Мах-Шакар была чудо как хороша и красива. Сияние ее лика низводило к ногам ее райских гурт, аромат ее кос уничтожал смысл мускуса. По-видимому, божьи слова: «Сотворил вас и сделал прекрасными ваши формы»[63] – были ниспосланы во славу ее красы, ибо полный месяц лучился света от ее восхода, о ее прелести в словах не сказать, ее изящество и ртом не описать. Разве не безумец тот, кто пренебрег бы такой красавицей? Разве не глупец тот, кто цепляется за разум при виде ее лица?

Купец Сайд стал размышлять о безумной страсти сына и пришел к такому решению: «Я женил своего сына для того чтоб он заботился о нас и вершил дела, чтобы он торговал тканям, дабы избавить своих потомков от забот, а вовсе не для того чтобы он предавался молитвам в михрабе бровей жены, уединяясь с ней, и забросил свои обязанности». Затем он позвал к себе сына, пригласил своих старших друзей и приятелей, пролил в их присутствии жемчужины слез из раковин глаз и стал увещевать его:

– Сын мой! В саду моей жизни наступает осень, а солнце жизни клонится к закату. Мой стан, который ни на миг не расставался с пирами и музыкой, согнулся надвое, словно чанг.[64] Мое тело, подвижное и легкое, словно мяч, сгорбилось, как чоуга. Мое лицо, от румянца которого завистливо желтело яблоко в саду, изнуряющая старость выкрасила шафраном. Фиалки, бывало, чернели от зависти к моим волосам, темным и блестящим, а ныне от насилия старости они побелели, как камфара. Руки мои хотят вздыматься в веселье, ноги – не идут, когда надо отправиться по торговым делам.

Белизна волос – признак старости, а судьба изменчива к людям,
Если сегодня она благоволит к кому-либо, то завтра отворачивается.

* * *

Не хотят идти быстрые мои ноги,
Заплетаются они на каждом шагу.

Теперь пришло время, когда я и все домочадцы нуждаемся в помощи твоей десницы и уповаем на твое усердие. Ведь если ты в эти лета не приступишь к делу, не позаботишься о достоянии, то вскорости старость унесет меня прочь из этого мира, погребет. Прошлое уже миновало, и кто знает, что принесет грядущее? Надо подчиниться времени и приготовить заранее путевой припас, ведь все преходяще. «Время – разящий меч».[65] Если ты в пору юности не заработаешь достаток, то как же обретешь его на старости лет? Ведь говорят же:

Тому, кто в юности зажег светильник,
На старости лет не придется продавать дом.

– О, сын мой! – продолжал отец. – Да будет тебе известно, что чрезмерное увлечение женщинами и пристрастие к общению «ущербными разумом»[66] безрассудно. Все это наносит большой вред сметливости и сообразительности мужа и порождает явный недостаток в его способности мыслить и знаниях. А ведь ученые, поди, говорили: «Добрая беседа, как и дурной поступок, влекут последствия». Конечно, человек под воздействием общения с другими людьми старается избегать порицаемых поступков и дурных склонностей, но ведь и удовольствия, согласно изречению «все запретное сладко», влекут и притягивают к себе, а человек не подозревает об их вреде, пока кто-либо другой не откроет ему глаза. Такое случилось с семьюдесятью добрыми бедуинами и дурным сыном капитана из Хормуза. Их добродетели не оказали на мальчика никакого воздействия, напротив, его злонравие повлияло на них.

– А как это случилось? – спросил Саэд, и отец отвечал:

Рассказ 1

Рассказывают, что в городе Хормузе проживал некий капитан, грешный и беспутный. Большую часть времени он проводил на пирушках и оргиях, все свои помыслы направлял на соблазн и разгул. И вот однажды он в опьянении и забытьи, невзирая на поздний час и неурочное время, сошелся с супругой, окропил тигель ее чрева ртутью своей плоти и посеял дурное семя на солончаке. Спустя положенные девять месяцев беременности у него родился сын. Когда тому исполнилось двенадцать лет, то определились у него повадки и ужимки, как у женщин и гермафродитов. Говорили же мудрецы: если сеятель не бросит чистых и отборных семян, если он не проявит предусмотрительности и не соблюдет времени посева, то и урожай у него будет таким же, он пожнет подобные же плоды.

Нужно достойное семя,
Чтобы вырос добротный колос.

Капитан и родные приняли позор из-за того мальчика, родственники и соплеменники натерпелись сраму. Они тяготились им, презирали его. Как ни старался отец, как ни побуждал отрока, чтобы тот вел себя благородно в кругу мужчин, чтобы обрел мужскую стать и избавился от непристойных телодвижений и неладной походки, мальчик ничуть не поддавался, так как это было в его натуре, согласно выражению: «Нет изменения для творения Аллаха».[67] Напротив, в силу склонности души и влечения сердца его женские повадки все усиливались.

Наконец некий друг сказал капитану:

– О, господин! Если хочешь, чтобы твой мальчик вошел в круг мужчин и погнал на ристалище коня мужества, то вели привести из пустыни восемьдесят кочевников, с речью, грубой, как лай собаки, резких по характеру, устрашающих, подобных пламени, которые никогда не жили под городским кровом, ни разу в жизни не сказали никому ласкового и любезного слова. Пусть их запрут на целый год с твоим сыном в одной комнате, и пусть никто другой не входит туда. А тот, кто будет приносить им еду и питье, пусть не размыкает уст. Если ты осуществишь это, твой сын непременно изживет женские манеры и обретет мужские черты, ибо общение оказывает на человека решающее воздействие, он подпадает под их влияние. Ведь записано же в книгах, что общение преображает. Шейхи – да будет доволен ими Аллах – при всей их набожности и преданности богу не способны столь сильно повлиять на человека, как добрый карнай и общество добрых мужей.

Поскольку в руках того капитана была власть градоначальника города, он последовал совету друга и велел привести из пустыни нескольких кочевников, поселил их в одном помещении с сыном и исполнил все наказы.

Но спустя год, когда их вывели оттуда, мальчик остался при своих прежних повадках, ни чуточку не изменился и нисколько не заимствовал нрава тех, с кем пребывал. А вот на бедуинов мерзкая натура мальчика очень повлияла: под воздействием общения с ним они все стали женоподобными гермафродитами!

– Да будет тебе известно, – продолжал отец, – общение дурным пагубно. Поэтому-то ведь и говорят: «Как много праведников превращалось в грешников из-за греха других!»

Воздух, которым живет душа,
Обращается в яд от общения со змеей.

Когда Сайд дал сыну отцовский и благожелательный совет столь прекрасном виде и совершенной форме, что и камень не остался бы равнодушным, Саэд покорно выслушал заповедь, источавшую воду благ. Он взял для начала у отца тысячу динаров, открыл лавку, закрыв тем самым уста поносивших его людей, и занялся делом, дабы мудрые мужи убедились в его достоинствах.

Горек совет и для старого, и для молодого,
Но его услаждают приятные слова.
Тот, кто разбавит медом горчицу.
Получит прекрасную приправу к пище.

Саэд проводил дни, торгуя товарами и сбирая динары и дирхемы; ночами же услаждал душу локонами Мах-Шакар. И это оказалось для него выгодной сделкой и большой прибылью.

И вот однажды на базар принесли продавать попугая за тысячу динаров. Птица умела говорить и читать Коран. Саэд подошел поближе взглянуть, удивился и промолвил:

– Какой же мот купит пригоршню перьев за такую цену? Ну пусть эта пташка говорит и читает. Какой от этого прок? Пусть он читает Коран – не станут же перед ним падать ниц! Что бы он ни говорил, это будет пустая болтовня языком, а не разумные речи. Ведь сказано же:

Воистину, речь – в сердце, и, воистину,
Язык – проводник для сердца.

Попугай, слыша, как умаляют его значение, испугался, что это отпугнет покупателей, и потихоньку шепнул Саэду:

– Эй, купец! Ты еще не знаешь цены мне, не ведаешь, чего я стою. А ведь сердце мое переполнено жемчужинами мудрости и драгоценными каменьями назиданий. Знания и ученость мои совершенны. На десять дней вперед я знаю, что случится и что произойдет в этом мире, и это хранится в моей памяти. Я тонко различаю пользу и вред каждого предмета. Но до сегодняшнего дня я таил свои достоинства и никому не открывал их. Когда же я услышал от тебя о коленопреклонении и мудрых назиданиях, я убедился в твоем благородстве, и мое сердце прониклось любовью к тебе, твои сокровенные мысли сплелись с моими помыслами, недаром же сказано: «Воистину, у всевышнего Аллаха есть ангел, который направляет одного человека к другому».[68] Так не теряй времени, купи меня и не жалей поганого золота. Коли ты обладаешь совершенством, то к чему тебе богатство? Совершенство вечно, а богатство тленно и преходяще. Мудр тот, кто добывает вечное счастье, уплатив тленное ничтожество, кто считает вечное счастье огромным капиталом и несметной прибылью. Тебе от меня будет большая выгода и великая польза.

Саэд не поверил словам попугая, не захотел положиться на них и ответил:

– Я здесь тружусь в поте лица, торгую, чтобы заработать немного. Да эти тысяча динаров – весь мой капитал! Что же мне – отдать их в надежде на ту прибыль, что ты мне якобы принесешь? Да моей руке не справиться с луком подобного риска.

– Первая небольшая выгода, – отвечал попугай, – которую ты обретешь благодаря мне в ближайшее время, такая: на днях прибудут купцы из города Баболь, чтобы скупить ткани сонболь. Возьми меня временно на испытательный срок, а сам скупи во всем городе ткани сонболь. На другой же день ты убедишься в правдивости моих слов.

Саэд нашел это разумным, он подумал: «На таких условиях можно хоть десять жен взять себе!» Он тотчас приобрел попугая, оговорив возможность возврата, отправился на базар, скупил по дешевке все ткани сонболь и стал дожидаться иногородних купцов. Вскоре прибыл целый караван в поисках такого товара, и все торговцы с завистью стали показывать на лавку Саэда.

Сын купца был в восторге от того, что слова попугая оправдались, продал ткани сонболь по наивысшей цене и получил прибыль в три тысячи динаров. После этого Саэд уплатил за попугая тысячу динаров, вернул долг отцу, а две тысячи пустил в оборот.

В то же самое время на базаре продавали и попугаиху. Саэд купил и ее за несколько дирхемов, чтобы она составила пару самцу, поместил их в отдельные клетки, принес домой и велел жене хорошенько ухаживать за ними. Он убедился в справедливости слов попугая и теперь старался выказать ему уважение.

Если купцу предстояло какое-либо серьезное дело, он неукоснительно спрашивал совета у попугая. Если у него были какие-либо нелады, попугай утешал его красноречивыми и ласковыми словами.

Этот попугай изрекал наставления и назидания, не зная устали, непрестанно вел он речи об общих и частных выгодах, о делах внутренних и внешних. Он отражал в зеркале своей мысли лик желаний и красу надежд своего господина. А самочка, хоть и не обладала такими достоинствами, но, следуя во всем за своим супругом, делала иногда тонкие замечания и изрекала порой мудрые слова.

И вот в один прекрасный день попугай заговорил о путешествиях и пользах, приносимых морем, и сказал:

– Если даже совершенный умом и обладающий разумом муж превращает медь в золото знаниями и умением, изобретательностью и мудростью обращает эмаль в изумруд, если даже его почитают повсюду, однако при всем этом от морских путешествий можно получить много пользы, а от поездок по суше – несметные выгоды. Польза от морских путешествий, словно океан, бесконечна и безбрежна, в морской торговле приобретают немалый опыт. Чем больше муж путешествует, тем больше его чтут, тем большей зрелости он достигает.

Достоинства мужа проявляются в путешествии, Собственный дом мужчине – узилище. Ведь когда драгоценный кристалл сокрыт в руде, никто не знает его подлинной цены.

Жемчужины этих мыслей, которые свидетельствовали о доброжелательстве, нашли себе пристанище в море сердца Саэда, и душа его обрела покой. С кем бы он ни советовался об этом, кому бы ни излагал суть дела, все находили слова попугая справедливыми, поощряли его принять решение.

Саэд загорелся желанием отправиться в путешествие, стал готовиться в путь. Однако цепи локонов Мах-Шакар связали его ноги, а тоска из-за разлуки терзала его душу. Он не видел возможности расстаться с ней, не мог оторваться от ее ласк и неги. Наконец он высказал Мах-Шакар свое желание, в таких выражениях изложив свои намерения:

– О Мах-Шакар! Да будет тебе известно, что всевышний и всеблагой Аллах сделал богатство украшением людей, великие дела вершатся и осуществляются, дары обретаются только благодаря ему. Чужой при помощи богатства становится знакомым, приятель делается закадычным другом. Богатство украшает правителей этого мира, ему обязаны своей красотой невесты. Именно богатство дает богачам вкусить напиток счастья, освобождает бедняков от яда бедствий. Живой спасается от должников благодаря ему, покойник получает от него саван. Если бы золото не велело усердствовать, разве грешный раб достиг бы места, о котором говорят: «… и тот, кто вошел в него, безопасен»?[69] Если бы богатство не покровительствовало тебе, то, как можно было бы вершить такие добрые дела, как паломничество и жертвоприношение, как счастье освобождения от рабства и радость разговения? По той же причине предводитель ученых мужей Харири просверлил алмазом такие слова во славу золота и каменьев:

Прекрасен и привлекателен желтый цвет,
Странствует он непрестанно по горизонтам.
На желтом теле – печать благоденствия,
Коли деньги пущены в ход, дело устроится.
В людях укоренилась любовь к золоту.
Словно серебро создано из сердец.
И как много полных месяцев низвело золото с неба!
И сколь многих в рабство оно обратило![70]

– Заработать динары и дирхемы, – продолжал Саэд, – достоинства которых я перечислил и которым сложены славословия, можно, только странствуя и путешествуя по морям и океанам. Я хочу отправиться в дальние края с товарами и редкостными изделиями, которые ценятся там, привезти оттуда всякие диковинки и заодно набраться опыта поездок по морям и разным краям. Ведь великие мужи говорили: «Благоденствие – в движении». Сидеть дома сложа руки – бессмысленно. Ведь сколько бы человек ни пялил глаза в потолок, это не принесет плодов.

Мужчина закаляется не в родной стране, —
Ведь и орел не охотится в своем гнезде.
Приятна, как розовая вода, та влага, что не застоялась.
Едва вода перестанет течь, тут же портится.
Разве послужит причиной радости и веселия
Сок винограда, покуда находится в ягодах?

Мах-Шакар отвечала:

– Это прекрасная мысль. Жизнь именно такова, какой она видится твоему светлому уму. Мужество, великодушие и величие духа велят именно то, что ты задумал. Но возьми с собой и меня, твою покорную рабу, сделай меня спутницей твоей благословенной особы. Я не могу и дня пробыть в разлуке с тобой. Как же мне расстаться с тобой на столь долгий срок? Как я проведу ночи разлуки в ожидании дня свидания? Не оставляй же меня, забери с собой! Разве в индийской пословице не называют жену башмаками мужа? А в дальнем пути башмаки очень нужны.

– Ты права, – отвечал Саэд. – Но любовь твою ко мне нет нужды выражать в словах, а моя вера в твои чувства слишком велика, чтобы усомниться. Хотя телом я буду в путешествии вдали от тебя, но душою всегда останусь рядом с тобой.

Разлука между людьми не страшна,
Если нет разлуки меж сердцами.

Однако Мах-Шакар настаивала, стала умолять и упрашивать.

– Жена, – отвечал Саэд, – подобна порогу дома: так же она устойчива, словно порог, так же постоянна, словно арка, она прикрывает ноги скромности полой добродетели и укутывает лицо покоя покрывалом целомудрия. Мужу надлежит быть подвижным, жене – спокойной. Худо будет, если придут в движение оба жернова.

Наконец, когда Мах-Шакар удовлетворилась этими словами и замолчала под воздействием тех доводов, Саэд стал готовиться в путь. Он собрал вьюки с товарами и дорожные припасы и тронул караван. Простившись с друзьями, он обратился к Мах-Шакар и поручил ей обоих попугаев. Одолела его забота и тревога, и, наконец, он сказал жене:

– Даю тебе наказ, постарайся выполнить его. Целый год тебе следует пребывать за завесой набожности и целомудрия и не ранить щек верности ногтями распутства и греха.

Тут он решил обратить разговор в шутку и продолжал:

– Если же возобладают в тебе страсти, если сосуд вожделения возжаждет халвы наслаждения, если поводья благоразумия ускользнут из рук, если порвутся бразды целомудрия, то не оскверняй свою благородную и нежную натуру первой попавшейся грязью, не запятнай себя первым встречным, а имей дело лишь с тем, кто докажет благородство происхождения, высокую нравственность и природную чистоту, да и то лишь после совета и разрешения этих попугаев, с их согласия и соизволения.

Говоря эти слова, он надеялся, что если Мах-Шакар, поддавшись велению страсти, решит сойти с праведного пути, то попугай, наделенный обширными знаниями и совершенным умом, предостережет ее заклинаниями и мудростью и не даст погрязнуть в грехе.

Мах-Шакар, услышав такие речи, нахмурила тонкие брови, наморщила прекрасное чело и воскликнула:

– Что за вздор ты несешь? Разве я не предана тебе душой и телом? Разве ты не полюбил меня всем сердцем? Даже если увижу я еще кого-то, кроме тебя, кого могу я предпочесть тебе?! Ты ведь занял все уголки моего сердца, Так что не оставил места никому другому. – Пусть Аллах вернет тебя поскорее в родные края, – продолжала она, – пусть свет очей моих возвратится моим глазам.

Как только супруга закончила эти речи, Саэд обнял ее на прощание и отправился в путь.

Прошел год. Мах-Шакар это время горевала и тосковала, страдала и переживала разлуку с мужем, тяжко вздыхала и горестно причитала.

И вот однажды она поднялась на крышу и стала молить ветер доставить весточку мужу. Тут царевич, что жил по соседству, взглянул на нее, и его душа оказалась в плену ее кос, подобных аркану, его сердце пронзили стрелы ее кокетливых взглядов, и в единый миг он лишился покоя и терпения. Мудрецы сказали: «Пятеро страдают от пяти: рыба – от сети, птица – от приманки, купец – от лжи, мотылек – от свечки, сердце – от взора».

Одним словом, царевич потерял сердце и стал искать помощи у старых сводниц. Он не жалел золота, чтобы соблазнить Мах-Шакар. Наконец одна коварная старуха согласилась помочь ему, пришла в дом к Мах-Шакар и начала льстиво и красноречиво расписывать любовь и страсть царевича. Она помянула его красивую внешность и высокие нравственные достоинства и продолжала:

– Я знаю, что ты страстно влюблена в мужа, да и он без ума от тебя. Но ведь он предпочел твоей любви путешествие, и тебе надо найти ему замену. Лекарством от любви станет это самое путешествие: погаси-ка пламя разлуки с ним свиданием с другим, омой пыль удаления возлюбленного водой близости с царевичем. Чего уж лучше, коли можно лалом заменить сердолик, а яхонтом – изумруд.

Мах-Шакар, выслушав соблазнительные и завлекательные речи старой ведьмы, некоторое время отнекивалась и упрямилась. Но вскоре она сдалась, и сердце ее смирилось. И тут вдруг она вспомнила шутливый наказ мужа о том, чтобы она советовалась с попугаем и его самкой. Мах-Шакар отослала сводницу, пообещав прийти на свидание ночью, и стала ждать того момента, когда купец ночи утонет в сини запада, когда пловец-луна вынырнет из моря востока. Ведь в индийских пословицах говорится: «Если стальные слова коварной сводни горы сворачивают, то как устоять против них черепку сердца маленькой женщины?»

ПОВЕСТЬ об обращенном в ислам купце, о его жене и о том, как она поступила с попугаихой

В первую ночь, когда золотой попугай солнца опустился в клетку запада, а серебристый попугай луны вылетел из гнезда востока, в сердце Мах-Шакар загорелась новая любовь. Она приготовилась исполнить обещание и отправиться на свидание с царевичем. Однако, как наказал ей муж, она сначала пришла к самке попугая и развязала узел сердечной тайны, чтобы испросить совета и соизволения. Она полагала, что именно самка скорее, чем самец, войдет в ее положение, поймет ее и, не мешкая, даст желанное разрешение.

Неразумная самка, словно несведущие благожелатели, раскрыла клюв, начала рассыпать советы, бросила ей в грудь камень упрека, говоря:

– Какой же изъян нашла ты в любви своего мужа? Или ты обнаружила, что он пренебрег верностью? Почему ты так быстро предпочла ему другого? Видно, правду говорят: «С глаз долой – из сердца вон!» Разве хуже тебя индийские жены, которые сжигают себя после смерти мужа и следуют за покойным? Слава Аллаху, твой муж жив и в скором времени вернется. Так зачем же ты даешь врагам повод для насмешек и причину для злорадства? Ты же опозоришь мужа средь людей, осрамишь его. Или ты не страшишься Творца? Как разум дозволяет тебе совершить такой мерзкий и некрасивый поступок с чужим мужчиной? Ведь мудрецы сказали: «Если бы целью замужества не было продолжение жизни на земле и умножение религиозной общины, рассудок повелел бы ни одной женщине не сходиться с мужчиной, тем более с посторонним».

Иметь одного мужа – свойство целомудренных жен,
Несколько мужей бывает у собак и свиней.
Коли суждено тебе избрать себе мужа,
Пусть он один властвует над тобой.

Когда осмелевшая самка попугая произнесла такие неприятные слова, Мах-Шакар, у которой завеса похоти скрыла былое воспитание, а солнцезащитный балдахин загородил глаза разуму, сочла назидания сладкоголосой птицы губительным ядом. У нее не хватило терпения выслушать ее, она выхватила самку из клетки и бросила оземь. Душа бедняжки тотчас покинула обитель из перьев. А Мах-Шакар, разгневанная и огорченная, подошла к клетке самца, рассказала ему о том, как потеряла сердце, как самка надерзила ей, а потом попросила разрешения пойти к возлюбленному.

Обстоятельства дела явились попугаю, как в зеркале, он воочию видел смерть своей подруги и супруги, устрашился он и подумал: «Воистину, правду говорят: «Перед ее ликом надо прятаться в укрытие». Существует и другая известная поговорка: «Попробуй этого вина, а выпей того». Если я стану, как моя несчастная подруга, предлагать ей назидания и наставления, начну отговаривать ее, то ясно, какая благодарность ждет меня за доброжелательство и совет. Убийство моей подруги для меня великий урок. Если же я выпущу из рук повод наставлений и оставлю меч назиданий в ножнах разума, то она этим воспользуется. И тогда свершится грех, луноликая красавица отправится на свидание и осквернит чистое ложе моего благодетеля грязью распутства и нечистотами греха. Ведь господин наш, когда наказывал ей советоваться с нами, имел в виду именно это! Значит, надо мне придумать такую уловку и измыслить такой ход, чтобы диковинными затеями и хитросплетениями ума отвратить жену своего хозяина от неподобающего поступка, а свою драгоценную жизнь в целости и сохранности вызволить из этой гибельной пучины на безопасный берег. Вполне возможно, что хозяин в скором времени прибудет, весьма вероятно, что в ближайшее время он возвратится… Ведь дар и мастерство расторопного художника и талантливого живописца проявляются именно в подобных обстоятельствах и в подобном положении, а достоинства его творений обнаруживаются в тяжких условиях и трудных местах».

Поразмыслил он так, поспешно и радостно подлетел к Мах-Шакар, приветствовал ее и сказал:

– Уже давно подобные мысли роились у меня в голове, но я хранил их про себя, раздумывая: «Почему такая красавица, как моя госпожа, должна пребывать в одиночестве? Ведь даже птица степная не летает без друга и спутника, даже дикий зверь не бежит своей дорогой в одиночестве. Зачем же нашей госпоже, равной которой нет ни в кумирне девяти небес, ни в храме земного мира, оставаться без сердечного друга?» Однако я не дерзал заикнуться об этом. И вот теперь, слава Аллаху, нашелся покупатель нашему сахару, нашей жемчужине. Не следовало тебе рассказывать о таком тонком деле глупой самке! Что ей известно о любви, как может оценить по достоинству это чувство ущербная умом тварь? Разве смыслит она в любовных утехах? Это мое дело, только я сведущ в таких вещах. В тот самый день, когда доставили мне эту самку, я догадался, что она глупа и невежественна. Потому-то я и сторонился ее, избегал общения и бесед с нею. Вот теперь ее постигла заслуженная кара. Убить такую – благое дело, ей подобные заслуживают именно такого возмездия. Законы благородства и природы велят, чтобы ты не давала пропасть понапрасну столь совершенной красе и беспредельному изяществу, чтобы ты вовремя попользовалась наслаждениями и удовольствиями. Я отлично знаю характер твоего мужа. Доподлинно известно, что на каждой стоянке он находит себе возлюбленную, в каждом встречном доме стремится предаться любви со стройными красавицами. Ведь мужьям никогда не была присуща верность, ибо мужчина похож на пчелу.

Как только пчела сядет на цветочек,
Тут же смотрит на другой.

Ты нашла себе прекрасную замену. Так считай же это удачей и не упускай случая. Отправляйся тотчас во всей своей красе и полная неги и величия, прекрасная и великолепная. Осчастливь его своим присутствием, а сама вкуси от его совершенства. Я, твой покорный раб, стараюсь изо всех сил во имя верности и искренности отношения к тебе, в этом нет сомнения. Я лишь несколько дней служил твоему мужу, и меня не связывает долг по отношению к нему. Зато моя благодарность за твои благодеяния безмерна, ведь я щедро вкусил хлеб-соль десницы твоей милости и твоего благоволения. И я обязан отплатить тебе за это благодарностью. Благодарность и чувство долга уподобляют меня тому ощипанному попугаю индийского купца, который доказал верность и преданность хозяину.

– А как это случилось? – спросила Мах-Шакар, и попугай отвечал.

Рассказ 2

Слыхал я от сочинителей сказаний, что в одном из городов Индии жил купец, а дома у него был ученый и мудрый попугай. Эта птица редкостная, словно Симург,[71] досталась ему в наследство от предков. Купец, всецело доверившись попугаю, поручил птице следить за порядком в доме и сообщать ему все, что происходит. Когда он возвращался домой и приступал к делам, то первым делом шел к клетке попугая. А птица-соглядатай подробно докладывала в меру своего знания и разумения обо всем добром и дурном, что случилось в доме. Однако попугай старался скрыть то, что, по его мнению, могло привести к разрушению очага и гибели дома. А купец во всем полностью полагался на него и целиком ему доверял.

И вот однажды торговый караван направился в Хорасан,[72] и наш купец обулся в башмаки путешествия и присоединился к нему, наказав попугаю усердно выполнять свои обязанности. Жене он велел ухаживать за попугаем и заботиться о нем.

Прошло некоторое время, и у жены купца от страсти к одному юноше пришли в волнение любовные вены и жилы. Она обезумела от любви к нему, предалась ему душой и сердцем. Соблазн рос с каждым днем, беда нарастала с каждым часом.

С тех пор каждую ночь, когда выдавался удобный случай, когда в доме не оставалось ни своих, ни посторонних, когда не мог помешать ни один чужак, когда не видел глаз недруга – да ослепнет он, – бедный влюбленный приходил к жене купца и покоился на ложе неги и в постели безмятежности. Он крепко обнимал возлюбленную и, как ты представляешь, утолял желание сердца и страсть души.

Они тщательно оберегали и скрывали свою тайну от попугая, но он догадался обо всем и все разузнал, хотя притворялся, что ничего не ведает, и старался убедить их в этом. Но вот, наконец, купец вернулся из поездки и увидел дом таким же, каким он оставил его, поскольку внешне все было в порядке. Он обрадовался и возликовал, воздал хвалу творцу за благополучие свое и своего дома.

Потом он подошел к попугаю и стал расспрашивать о случившемся в его отсутствие. Попугай рассказал обо всем том, что слышал и видел, но скрыл любовные похождения госпожи в благодарность за ее хлеб-соль. Одним словом, он не стал разглашать тайны своей благодетельницы.

Однако купец другими путями проведал об измене жены и заключил, что попугай знал об этом, но скрыл от него. Купец круто изменил свое отношение к жене, принял твердое решение расстаться с ней и выгнать из дома, хотя на людях и виду не подавал об этом, и стал готовиться развестись с ней законным путем. Он опасался пересудов недругов и позора для своих детей и не мог во всеуслышание объявить об этом. Однако жена по его речам и нахмуренным бровям догадывалась и говорила себе:

На челе начертана тайна сердца
И вражда, которую он питает к нам.
Он скрывает вражду, но вражду не скрыть.
Взоры недруга обнаруживают сокрытое.

Невежественный индус счел причиной своего несчастья беднягу попугая и в отместку выщипал на нем все перья, оголил, словно кусок мяса, и выбросил, а сам поднял крик, что попугая уволокла кошка. Домочадцы вместе с купцом принялись оплакивать давнего друга, а заодно и своих предков, все обитатели дома очень опечалились этой потере, а зеленые попугаи в садах облачились в лиловые одеяния и, словно куропатки, окропили кровью клювы. Соловьи в саду жалобно застонали, словно птицы вольных степей, и стали рыдать, оплакивая его; вяхири на лужайках, точно голубки в цветниках, стенали и всхлипывали, надев на себя темные ошейники, словно траурные повязки. Соловьи причитали на сто ладов, словно пташки в клетке, страдая в разлуке с ним. Цветы на склонах гор, точно обезумев, все, как один, облачились в темные одеяния разлуки, а бутоны в садах поникли, как потерпевшие несчастье или скупцы, съежились, будто трусливые беглецы. Много всякого рода тварей оплакивали смерть попугая. А сам попугай меж тем был жив и, еле дыша, ковыляя и падая, всеми правдами и неправдами добрался до храма идолопоклонников, который был поблизости, и спрятался там в уголке. По ночам он выходил из своего укрытия, клевал остатки жертвоприношений в храме, чтобы не умереть с голоду, и постепенно начал снова обрастать перьями.

Тем временем купец, убедившись в измене жены, выгнал ее из дома с позором, отобрав все подаренные им драгоценности, выставил чуть ли не в чем мать родила. Сколько она ни упрашивала его, сколько ни заклинала, сколько ни подсылала посредников, жестокосердый муж не смягчался и не шел на примирение. Любовник же, вволю удовлетворив свое желание и пресытившись сладострастием, услышав о подозрениях мужа на свой счет, охладел к былой возлюбленной, стал сторониться ее, а потом и вовсе перестал к ней наведываться. Тут несчастная женщина вспомнила пословицу: «С одного седла прогнали, на другое не взяли, так и осталась пешая меж двух ослов». Чтобы как-то выпутаться из беды и умиротворить мужа, она пришла в тот самый храм, где поселился попугай, и стала отчаянно молить идолов и кумиров смягчить сердце мужа.

А попугай тем временем окреп, перья у него вновь отросли. И вот однажды ночью, когда блистательные планеты уже взошли на небесный престол, чтобы покрасоваться да и храм вселенной разубрать семью прикрасами, девятью красотами,[73] попугай спрятался за каким-то идолом и заговорил с женой купца.

– О, женщина! – сказал он. – Из-за чего ты так беспокоишься, да и нас тревожишь? Узнай же, что твоя просьба будет удовлетворена и твой муж смягчится лишь тогда, когда ты, как все вдовы, обреешься наголо и сорок дней будешь служить нам. Ведь известно, что, покуда не откажешься от одного блага, не достанется другое. Если ты поступишь так, то мы прикажем твоему мужу вернуть тебя в дом и сделать там, как и прежде, хозяйкою.

Бедной женщине очень хотелось вернуться, и она тотчас позвала цирюльника, чтобы он сбрил локоны, венчающие стан, подобный кипарису, срезал бы фиалки над бутоном ее лика. Попугай тут же выскочил из-за идола и молвил:

– Ну до чего же ты глупа! Где это видано, чтобы идол заговорил? Что, кроме пророческого дара, может исторгнуть из камня слова? Как может повлиять эта кучка камней и замазки, годная разве лишь на то, чтобы подтереться, на человеческое существо, обладающее душой и владеющее речью? У людей земли тысячи языков, но разве можно ждать, чтобы говорили и слушали камни и глина? Это не идол вещал тебе, а я, чтобы тебе отплатить. Извлеки же из этого урок. Вскоре твои косы отрастут, так же как мои перья. Господь знает, что я не клеветал на тебя, всегда помнил твой хлеб-соль и много раз с похвалой отзывался о тебе мужу. Если бы ты доверила мне свою тайну, я предостерег бы тебя и научил, как поступить, чтобы провести мужа и сохранить возлюбленного. А ты сочла меня посторонним, не открылась мне – и вот я оказался ощипанным. Чего еще от тебя было ждать?! Теперь же ты убедишься в моей искренности, благожелательности и благодарности, ибо несчастье было губительным для тебя, а для меня горе стало тяжким испытанием. Потерянного не воротишь, поэтому я не держу на тебя зла, пусть же и у тебя не будет против меня обиды. Ты пока оставайся здесь, в кумирне, а я пойду к твоему мужу и всякими уловками улещу его, подчиню твоей воле.

Бедняжка обрадовалась посулам и расцвела от надежды. А попугай полетел в дом, где он обитал раньше. Прибыв туда, он отвесил купцу земной поклон, словно государю. Тот был крайне удивлен и поражен тем, что попугай остался жив. А попугай молвил ему:

– Не нужно удивляться творениям и деяниям создателя, взирать с изумлением на его могущество. Разве ты не слышал рассказ об Ибрахиме – да будет мир над ним – и о том, как воскресли четыре птицы, которых он убил, ощипал, на куски разрубил и разбросал на все четыре стороны? Едва он их позвал потом, как они по воле Творца – да славится упоминание о нем – тотчас ожили и взлетели?

Выслушав попугая, индус немедленно обратился в ислам и спросил его, по какой причине ожили птицы, попугай же стал рассказывать:

– Твоя праведная жена уже долгое время пребывает в кумирне. Она, как все овдовевшие индийские жены, обрила наголо голову, дни и ночи просила всевышнего оживить меня, чтобы я засвидетельствовал перед тобой ее невиновность. Наконец, в последнюю ночь, ее молитва была услышана, и я вновь обрел жизнь, отросли у меня крылья бытия. И вот явился я к тебе сообщить о ее невиновности и чистоте. Так смотри же, спеши к ней с великими извинениями, дабы обрести счастье свидания с ней, обрадуй ее и введи в свой дом, осчастливь и ее величием ислама.

Обращенный в ислам купец послушался попугая, привел из храма в дом свою жену, поцеловал ей руки и ноги и попросил прощения, раскаялся и пообещал впредь никогда ее не подозревать, и обратил ее в свою новую веру – ислам. А жена, в свою очередь, рассыпала сахар благодарности попугаю и произнесла такие стихи:

Возлюбленная обрела покой. Да будет всегда так!
Ее неверие обернулось истинной верой. Да будет всегда так!

– Слава Аллаху, что после всех тягот и разлуки, бесчисленных страданий купец и его жена вновь соединились, а пыль, что разлучала их, улетучилась. Попугай же в благодарность за заслуги был отпущен на волю и вернулся в родные края, – закончил попугай и продолжал:

– О Мах-Шакар! Берегись, не смей думать, что индийский попугай повернул события в свою пользу тем, что нагородил короб лжи и обманных слов. Да будет тебе известно, что ложь никогда не возобладает, ибо сказано: «Правоверный да не солжет». Люди всегда считают ложь позором. Но ученые мужи шариата допускают благую ложь во имя доброго деяния. Во-первых, ради успеха дел веры и жизни в мире ином. Во-вторых, ради примирения двух правоверных. В данном случае благодаря умиротворяющей лжи попугая два неверных обратились к истинной вере, и произошло примирение между двумя мусульманами. Если птица скажет неправду во имя блага, то она выше человека, ибо от ее правды произросли бы плевелы дикости.

Так вот, о Мах-Шакар! Ты слышала рассказ о том, как попугай проявил верность, о его благожелательности, о его нравственном пути. Во-первых, он не мешал своей госпоже, когда она встречалась с возлюбленным, а, напротив, притворился незнающим и не выдал ее мужу. За страдания же, которые причинил тот госпоже – без всякой вины со стороны попугая, – он вымолил прощение в такой форме, что извинение помешало жене вновь согрешить. Словом, попугай всякими уловками устроил ее расстроенные дела. А наилучшая услуга и благодарность его хозяевам та, что он своими хитроумными проделками наставил на путь истинной веры обоих неверных и обратил их в ислам.

– А моя цель и мои помыслы сводятся к тому, – продолжал попугай, – чтобы ты обрела своего возлюбленного, не лишаясь при этом благосклонности супруга, чтобы ты никому не проговорилась об этом, кроме меня.

Мах-Шакар очень понравились эти речи, она целиком положилась на слова попугая и засмеялась. Так звонко смеялась она, что утро заулыбалось ей в ответ, а солнце от хохота подскочило и озарило светом весь мир.

ПОВЕСТЬ о падишахе Хузистана и воине по имени Джанбаз

На вторую ночь, когда Кей-Хосров[74] солнца покинул небесное ристалище и укрылся в пещере запада, а чаша луны, отражающая мир земной, поднялась с престола востока и пошла по кругу на собрании небес, Мах-Шакар, расцветшая, словно розы звезд, с улыбкой, подобной сиянию Плеяд, пришла к попугаю, намереваясь идти на свидание с возлюбленным. Она обратила к нему лик, сверкавший как зеркало, и попросила подарка из его сахарных уст – стала испрашивать разрешения отправиться к возлюбленному. Попугай тотчас заговорил и произнес такие речи:

– Встречаться с возлюбленным, вкушать плод лицезрения его, вдыхать аромат розы свидания с ним и воздавать должное своей юности – таков удел людей в этом мире. Истинное наслаждение человека в том и состоит, чтобы влюбленный и любимая оказались вместе, чтобы око, устремленное в мир, озарилось бы светом встречи, чтобы они непрестанно вкушали напиток свидания и услады любви, как об этом говорит поэт:

Прекрасны влюбленные, что в тесных объятиях,
Приникнув друг к другу, вкушают сладость близости.

– Нет большего счастья, чем миг, когда сердце бьется рядом с сердцем любимой, когда влюбленный и возлюбленная не мучатся в ожидании, когда страждущий обретает желанное! Блажен миг, когда после долгого ожидания Страждущий обретает свою мечту!

– Но для того чтобы отправиться к возлюбленному и испить чашу любви, – продолжал попугай, – надо соблюсти несколько условий. Во-первых, при общении с людьми надо проявлять побольше воспитанности и не говорить много, следуя наставлению: «Наилучшее выражение – кратчайшее, но весомое». Во-вторых, следует избегать излишества, но и пренебрежения к возлюбленному ни в чем не проявлять и по мере возможности постичь его характер. Ради того, чтобы угодить другу, надо жертвовать душой, богатством и домом, отказаться от злата и предельно усердствовать в том, что он приказывает прямо или намеком. Ибо все, что я перечислил, укрепляет любовь и благосклонность – ведь увеличила же искренность и преданность человека по имени Джанбаз благорасположение к нему падишаха Хузистана.

– А как это случилось? – спросила Мах-Шакар.

Рассказ 3

– Твой нижайший раб, – ответствовал попугай, – знает, что ты сделаешь более того, что я говорил, – ведь на твоем челе начертаны ум и сообразительность! Ты запечатлеваешь услышанное на скрижали сердца, внимаешь ему слухом разума. И воистину, ты пойдешь на свидание. Но, чтобы подкрепить тебя в своем решении, я расскажу сказку. Однако я опасаюсь, что ночь завершится, и моя госпожа не успеет уйти. Поэтому я буду немногословен, постараюсь изложить сказку покороче, побыстрее подвести ее к концу, чтобы моя прекрасная госпожа успела на свидание.

И попугай стал рассказывать.

Говорят, что однажды падишах Хузистана, глава всех правителей тех краев, восседал в тронном зале во дворце, а вокруг него выстроились рядами эмиры и богатыри, знатные мужи и простолюдины. Пурпурные чаши сверкали, кубки счастья ходили по кругу, обходительные надимы поддерживали беседу, сладкоголосые певцы распевали на все лады. Словом, все было сосредоточено на пиршестве, так что сердца позабыли о битвах.

И вдруг появился какой-то муж, тщедушный, низкий ростом, худощавый, похожий на трясогузку. Он ударил челом о землю, стал растирать прах лбом низкопоклонства, раскрыл ларец уст и стал рассыпать жемчужины славословия:

На пиру у розоликих красавиц
До самого Судного дня да будут
Бурджис[75] надимом, Зухра[76] музыкантом,
Солнце рабом, а Луна виночерпием.

Затем он продолжал:

– Сей нижайший раб – воин эмира Худжанда, а зовут меня Джанбаз,[77] так как я готов пожертвовать жизнью во имя своего властелина. Мне платили жалованье в десять тысяч динаров. Но властелин мой помышляет лишь о наслаждениях, он беспечен, дни и ночи только песни да музыку слушает! Нет у него иного занятия, кроме любовных утех с обольстительными красавицами и прелестными певицами, он сведущ только в мелодиях и винах.

Выпить однажды вина с преданным другом
Для него важнее, чем сто венцов и тронов.
Готов он подарить страну за звуки лютни,
Больше царства любит он мелодию.

– Он ни разу не взглянул царским оком на своего преданного раба, не поручил мне ни одного серьезного дела, чтобы я мог бы проявить себя душой и сердцем, довести порученное до исполнения, дабы и желания властелина осуществились, и сам повелитель убедился бы, что я не зря ем его хлеб. Ведь слугам легче всего доказать преданность и верность повелителю, пожертвовав жизнью. Впрочем, многие даже это считают недостаточным, порываясь свершить более значительный подвиг. Одним словом, таково положение дел в нашем государстве. У нашего повелителя есть и везир, еще более беспечный, чем он сам, больший кутила, чем властелин, – как говорится: «Подданные исповедуют веру своих владык».[78] Все свое время он проводит с красавицами, все силы отдает прелестницам. Чернильницу ему заменяет кувшин с вином, а калам[79] – тростниковая флейта.

В доме все уподобляется хозяину!

А еще везир все свои помыслы направил на то, чтобы уменьшить жалованье служилым людям. Он подстрекает падишаха творить насилие и беззаконие, чинить произвол и выказывает полное равнодушие к делам веры. В результате наша держава пришла в упадок. Везир никогда не вникал в мое положение, не отдавал никаких приказаний, он только сократил мне на треть жалованье, отчего в моих делах началось расстройство. А за три последние года я и того не получал – казна задолжала мне десять тысяч динаров.[80] Так как же можно уложиться в такой оклад? И когда мои дела пришли в такое плачевное состояние, когда я израсходовал все, что было в доме, я поневоле покинул Худжанд, памятуя слова мудрецов:

Шаху, который не спит ночи напролет,
Но почивает днем, некогда печалиться о вере.
Если даже шах справедлив и разумен,
Он станет дурным, коль таковы его помощники.
Разве падишах заботится о всадниках?
Разве растит он себе помощников?
Когда темя всего мира жжет солнцем,
Спасительную тень дает облако, а не купол небес.

– И я вместе со своими родными и домочадцами направил стопы в столицу Хузистана, порог которой лобызают достославные правители, которая служит средоточием надежд обиженных этого мира, ибо ведь сказано:

Если конь и слуга не получают пищи,
То конь не скачет, а слуга не бежит.

И вот я прибыл к тебе, признав дворец государя кыблой[81] счастья и Каабой[82] надежд, чтобы с усердием исполнять то, что мне будет приказано, чтобы всем своим существом повиноваться тому, что будет велено. Ведь у падишахов немало дел, для исполнения которых потребны скромные и ничтожные рабы и слуги, как об этом поведали великие мужи: «Меч не свершит дела иголки, а веретено – дела сабли».

Воистину сабля рубит головы,
Но не справляется с тем, что под силу иголке.

* * *

Если мы и не букет роз,
То, быть может, пригодимся на топливо для котлов.

Падишах Хузистана, видя униженное состояние мужа, выслушав его возвышенные речи, вняв полет мысли, удивился и подумал: «Какая доблесть может крыться в этом немощном теле и этой слабой плоти? На что он годится? Будь человек хоть Фаридуном[83] и Рустамом[84] своего времени, на что он способен в одиночку? По-видимому, хвастовство и бахвальство побудили этого мужа произносить такие речи о доблести и храбрости. Ибо подлинно доблестный и достойный муж не станет доказывать это на словах, похваляться достоинствами, не будет притязать на величие духа, ведь эти качества раскрываются лишь на поле брани в час испытания. Говорят мудрецы: «Люди не в силах скрыть восемь явлений: во-первых, блеск и пламя огня, ибо он непременно обнаружит себя дымом через дымоход. Во-вторых, благоухание амбры и аромат благовоний, от которых повсюду распространяется приятный запах. В-третьих, ярость в груди и гнев в сердце. Они в любом случае проступают на челе мужа, из-за них хмурятся брови, меняется цвет лица, как сказано:

В его глазах я вижу приметы,
Которые указывают на ненависть и зависть.[85]

В-четвертых, радость и горе, которые невозможно утаить ни при каких обстоятельствах, как говорится:

Как ни скрывают чувство в сердце,
На щеках проступают приметы оного.
Радостен или огорчен муж.
Лицо его подобно то розе, то шафрану.

В-пятых, также невозможно скрыть покорность или мятежность духа. Они похожи на зернышко, брошенное в землю, – ведь в скором времени оно прорастет. В-шестых, дирхем[86] и динар, бедность и нищету, которые никак невозможно утаить. В-седьмых, дружбу и любовные отношения с женщинами, ибо в таких случаях мужей выдают цвет лица и слезы из глаз. В-восьмых, доблесть и храбрость, которые ни за что не останутся втуне и проявятся в битве, хотя бы даже их пытались скрыть».

Падишах Хузистана вызвал везира, посоветовался с ним и молвил:

– Этот воин прибыл к нам во дворец немощный и ослабевший, презрев жалованье, которое он получал у эмира Худжанда. Если бы мы положили ему оклад меньше прежнего, это свидетельствовало бы о низости нашего духа. Ведь он бросил родные края из-за средств к существованию. Если мы установим ему такое же жалованье, то в чем же будет наше превосходство над эмиром Худжанда? А если прибавим – будет ли он достоин того? К тому же допустимо ли расточительство государственной казны? Ведь падишахи обязаны оберегать жизнь и имущество своих подданных, в особенности же должно стеречь врата казны. Она служит достоянием всех людей, тратить ее нужно на дела веры и мирские дела, но всегда следует избегать расточительства – ведь оно осуждается во всех религиях, ибо «воистину, Он не любит расточительствующих»,[87] в особенности это относится к казне, от которой зависят благотворительные деяния. В Судный день с падишахов сурово спросится за расточительное отношение к казне.

Хотя падишах не слишком заботился о деньгах и золоте, и все сокровища мира значили для него не больше пылинки, но расточительство казны он считал брешью в стене религии и благочестия и проявлял в этом осторожность и бдительность. И он решил:

– Считаю целесообразным этому воину платить столько, сколько он получал в Худжанде. Надо поручить ему дело, которое окажется ему не под силу. Если он не справится, надо сохранить установленное жалованье без прибавки.

Везир по высочайшему указанию выдал грамоту на жалованье в двадцать тысяч динаров, велел воину облачиться в доспехи и стать в караул у шахского дворца, не отлучаясь ни на миг, ожидая приказаний, чтобы тотчас исполнить любое.

Четыре года воин Джанбаз с мечом и щитом, с луком и стрелами в колчане по этому приказу стоял на страже у дворца, лишив себя сна и пищи, постоянно наблюдал за дворцом и твердил стихи:

Стою у врат шаха, словно раб,
В ожидании, что велит его светлый ум.
За это время никто о нем не вспомнил, и сам он не подал о себе вести.
С его несчастным и страдающим сердцем
Случилось все то, чего оно страшилось.

Воистину: «Человека постигает то, чего он боится».[88] И вот однажды ночью, когда клинок солнца покоился в ножнах запада, а на небе показался щит луны, падишах увидел обнадеживающий сон. В его сердце взыграли радость и веселье, он вышел пройтись по крыше и стал взирать на планеты и звезды, укрепляя свой дух лицезрением того, что создал творец. Потом он кинул с крыши дворца взгляд вниз, ему попался на глаза воин, и он убедился в том, что тот стойко несет службу. Падишах окликнул его, и тот ответил:

– Я – раб трона государя. Вот уже четыре года я стою в карауле, не отлучаясь ни на миг, надеясь на вознаграждение.

Я весь – глаза, чтобы увидеть тебя, когда покажешься. Я весь – уши, чтобы услышать твое повеление.

Падишаху стало жаль его, он начал расспросы и взамен допущенного пренебрежения посулил ему царские милости и монаршьи обещания. И вот, когда падишах вел доброжелательные речи, откуда-то издали послышался приятный и нежный голос:

– Я ухожу. Найдется ли человек, который догнал бы меня?

Слова эти повторялись несколько раз, пока падишах не сказал:

– Эй, Джанбаз! Ты слышишь этот голос? Мочи нет терпеть долее!

Джанбаз склонил в знак покорности голову и ответил:

– Если государь позволит, я разузнаю, в чем дело.

И он тотчас зашагал в направлении голоса. Падишах, потрясенный и взволнованный тем голосом, тоже двинулся вслед за Джанбазом, тайком стал красться за ним. И тут он увидел пленительный лик прекрасной женщины, полной совершенств и прелестей. Она была украшена знаками красоты и изящества: с головы до пят была такой, какой подобает. Казалось, что кто-то сотворил ее по своему желанию.

Джанбаз спросил:

– О, красавица! Кто ты и откуда столь прекрасная и пленительная? Куда ты спешишь в неурочный час? Из-за чего ты плачешь и стонешь?

– Я олицетворение жизни падишаха Хузистана, – отвечала та. – Срок его жизни истек, его время кончилось. И вот я иду, что бы постучаться в другие двери и вручить черед жизни другому.

Джанбаз, как только услышал такие мучительно-жгучие речи, опаляющие сердце, эти отчаянные стоны, выронил из рук меч сознания, чело его омрачилось, и он остановился огорченный и пораженный. Родники очей стали извергать фонтаны слез, и он проговорил, рыдая и стеная:

Возьми то, что осталось от моей жизни,
И прибавь его к жизни шаха!

– Есть ли на свете хитрость или средство, благодаря которым ты вернулась бы к себе и в то же время охраняла бы падишаха, как вещая птица Хумай?

– Это возможно при условии, что ты заколешь, как Исмаила,[89] кого-нибудь из родных: или сына, или жену, или дочь, на челе которых начертаны приметы счастья, и принесешь в жертву за жизнь падишаха, – ответила женщина. – И тогда падишах проживет еще столько, сколько осталось жить принесенному в жертву.

Получив такой ответ, Джанбаз тотчас вернулся к себе и рассказал родным о том, что случилось, и тем самым подал им весть, что цветок жизни падишаха расцветет вновь, что бутон его счастья распустится снова. А падишах видел все это собственными глазами. Они, взволнованные и полные рвения, выступили вперед, в каждом из них проступала радость и гордость, и каждый говорил:

– Я принесу себя в жертву за шаха! Погибну! Нечего тут страшиться! Пусть сто наших жизней будут жертвой за один волосок падишаха! Какое счастье может сравниться с этим, какой удел равен тому, чтобы ушедшая жизнь властелина возвратилась назад и продлилась благодаря нашим жизням? Этот подвиг восхвалят потомки, наш род будет гордиться этим и прославится верностью и благодарностью благодетелю. Мы же обретем сан мучеников. Ведь человек в конечном итоге смертен, основа его – лишь вода и прах.[90] И всем придется когда-нибудь испить чашу небытия. В конечном итоге чаша ведь переполнится.

И так каждый из них рвался принести себя в жертву, стараясь превзойти другого и продлить жизнь повелителя. И, наконец, все вчетвером выступили вперед со словами:

– Это пустяк – отдать жизнь в жертву за падишаха!

Сначала сын Джанбаза как бы пожертвовал головой и сказал:

– Вот моя голова и меч. Делай все, что пожелаешь.

Затем дочь согласилась расстаться с жизнью, а затем и жена присоединилась к ним. Джанбаз, видя такую самоотверженность жены и детей, приставил к шее меч, подобный молнии, чтобы лишить себя жизни, как вдруг из степи раздался голос:

– О преданный муж! Не спеши, не пускай меча в ход, не окропляй своей пречистой кровью безжалостный кинжал, ибо твоя жертва принята. Во имя преданности и самопожертвования, которые ты явил, не пожалев ради своего благодетеля жены, сына и дочери, к сроку жизни падишаха прибавлено еще много лет. Пусть твои родные вновь облачатся в одеяния бытия и пусть жизнь их продлится.

После этого голос умолк, а семья Джанбаза осталась в целости и сохранности. А олицетворение жизни падишаха, подобного которому еще никто не видел, исчезло и скрылось, словно дух. Джанбаз же тотчас вернулся на свое место.

А падишах меж тем тоже воротился и стоял в своем величественном дворце, дожидаясь появления Джанбаза. И вот падишах вопросил его:

– Ну, Джанбаз! Что ты видел? Что за песни слыхал?

– Да продлится жизнь падишаха, – отвечал Джанбаз, – это была добрая весть. Я увидел красивую и пленительную женщину, которая разгневалась на мужа и ушла прочь. Я, твой нижайший раб, примирил их, и она вернулась в свой дом. Более ничего примечательного не было. Падишаху не о чем тужить, нет нужды задумываться о тех песнях. Ему подобает счастливо восседать на троне желаний и престоле благоденствия.

На другой день, когда властелин звезд взошел на изумрудный престол на востоке, словно светоч жизни падишаха Хузистана, звезда пребывания его в этом мире, повелитель устроил прием на ковре владычества в тронном зале счастья. Он удостоил везиров, избранных надимов, мудрецов и философов державы чести облобызать прах у своих ног, а потом рассказал о верности и преданности своего слуги, в которых убедился воочию. Он назначил его своим ближайшим помощником, осчастливил, возведя из положения слуги в наивысший сан, отдав ему предпочтение перед всеми вельможами и великими мужами державы, от души и сердца одобрив его преданность и верность.

Так поступают все добродетельные правители,
Так поступают великие мужи, когда надо действовать.

Все это было наградой за то, что Джанбаз и душу и сердце – властелинов в царстве тела, главных в державе плоти – не пожалел принести в жертву, за то, что готов был пожертвовать женой и детьми, самыми любимыми и дорогими существами, ради своего господина. И поскольку у него были добрые помыслы, и он справился со своими обязанностями благодаря добронравию, то, конечно, всевышний не дал погибнуть его жене и детям в вознаграждение за его добродетели. Бог прибавил жизни его повелителю, оставил в живых членов его семьи, и он обрел долю в обоих мирах и был вознагражден. А после того он ласкал локоны красавиц и вкушал сполна наслаждение из рубиновых уст прекрасных дев, и к нему полностью применим аят:[91] «Никогда не обретете вы благочестия, пока не станете расходовать из того, что вы любите»,[92] и он всегда помнил эти стихи:

О сердце! Страстью ты никогда не свершишь ни одного дела,
Пока не пострадаешь, не обретешь того, кто страдает по тебе.
Пока не положишь свое тело под пилу, словно гребешок,
Не видать тебе локонов красавицы.

И попугай закончил так:

– О Мах-Шакар! Берегись. Что ты скажешь о мужестве и благородстве Джанбаза и его семьи? Кто из четырех благороднее? Кому из них отдать предпочтение?

Мах-Шакар раздумывала над ответом на вопрос попугая, когда утренний рассвет, словно ее светлый лик, озарил мрак мира, а лучезарное солнце засияло, словно ее прекрасное лицо.

ПОВЕСТЬ о ювелире и резчике по дереву, о том, как они отправились в кумирню и унесли золотые фигуры, как ювелир перепрятал их, а резчик похитил детей ювелира и как затем ювелир вернул идолов

На третью ночь, когда золотой лик солнца укрылся на западе, когда из кумирни на востоке извлекли серебряное изображение луны, Мах-Шакар украсила себя драгоценностями, словно идола Азара,[93] нацепила на свои точеные серебряные лодыжки золотые украшения, готовясь отправиться на свидание с возлюбленным, подошла к попугаю и заговорила красноречиво и находчиво, прося его погадать и подать благую весть, ибо всякому, кто приступает к какому-либо важному делу и серьезному начинанию, сперва надо узнать веление звезд, согласно выражению «Мы погадали тебе по тому, что рекли твои уста»,[94] а потом уж действовать.

Попугай-златоуст, видя ристалище слова свободным, тотчас пустил вскачь коня своего разума, дабы чоуганом хитрости загнать мяч страсти луноликой красавицы в тупик запрета, и сказал:

– Ныне самое благословенное время, благоприятный день и удачный час, пора покоя, ибо око счастья бодрствует, а глаза стража дремлют. Глаза счастья открыты, а смута дремлет.

Чего же ради медлить и проявлять лень в достижении желания в столь удобный час и благоприятное время? Может быть, ты сомневаешься в его чувстве и верности или подозреваешь его в нарушении клятвы? Я не знаю, любит ли он тебя так же сильно, стремится ли он к тебе в той же мере, как ты любишь его, предана ему душой и сердцем. Кто знает, ведомо ли ему такое же горение страсти и томление любви, или же он просто притворяется. Ведь говорят же великие мужи: «Многие люди склонны к легкомысленным чувствам и говорят о любви только ради преходящей чувственной страсти». Такие люди, стоит им лишь увидеть красавицу, тотчас влюбляются в нее и устремляются за ней. Так и случилось с юношей из Нишапура, который недолго был влюблен в прекрасную девушку, а потом вдруг отдал сердце другой.

– Как же это случилось? – спросила Мах-Шакар, и попугай начал рассказывать.

Рассказ 4

Рассказывают, что в давние времена в городе Нишапуре шла по улице стройная красавица, грациозная, среброгрудая, сладкоголосая, в накидке и чадре, в одеяниях красоты. Казалось, что сердца всех мужчин мира пленены ею.

Один влюбчивый юноша следовал за нею словно тень, влекомый цепью ее локонов, непрестанно твердил: «Я безумно влюблен в тебя». И вот она, этот живой кипарис, чтобы снять печать с его сердца и испытать силу его любви, сказала:

– Зачем ты преследуешь меня? Зачем ходишь за мною как тень? Моя младшая сестра краше меня лицом, кудри ее длинней моих, она более достойна твоей любви. Обратись же к той, что следует за мной, устреми на нее взоры, а меня оставь в покое и отстань от меня.

Слабовольный юноша, едва услышал такие слова, повернулся и стал оглядываться, желая сравнить, которая лучше. Красавица же молвила ему:

Если ты следуешь путем разумных мужей.
То удовлетворись одной любимой, ведь у тебя одно только сердце.

Она пошла своей дорогой, а юноша остался с тоской в глазах, проливая в разлуке с ней горестные слезы. Ведь людская природа по большей части подвержена неверности, натура человека коварна и хитра. Тот, в ком на первый взгляд больше верности и добродетели, на деле проявляет больше коварства и злонравия. Воистину тот, кто с первого раза предлагает тебе целительное зелье, в конечном итоге вонзает острое жало. Того, кто твой сердечный друг, почитай заклятым врагом, в том, кто соглашается с тобой, ищи недруга.

Тот, кого ты считаешь другом,
Если присмотреться, твой худший враг.
Не всяк, кто приветствует тебя, друг твой.
Ведь не в каждой раковине зарождается жемчужина.

Если бы в природе людей не укоренились бы коварство и обман, то ювелир не стал бы предавать резчика, с которым он дружил в течение двенадцати лет, не стал бы обвинять его в краже идолов, которые сам же и украл.

– А как это было? – спросила Мах-Шакар, а попугай отвечал.

Рассказ 5

Рассказывают, что в некоей стране крепко дружили ювелир и резчик по дереву. Они постоянно расточали заверения в дружбе, искренней, словно подлинный рассвет, никогда не расставались друг с другом, их взаимная привязанность была так велика, что им стали завидовать родные и близкие, а друзья и приятели стали ревновать. Таков характер людей: словно коварный небосвод, они не могут спокойно взирать на чужую дружбу. Природа человека, как и судьба насильника, такова: никто не может спокойно перенести известия о счастье даже брата родного.

И вот однажды ювелиру предстояло трудное дело, он повязался поясом дороги и обулся в башмаки странствия. Друг не желал расстаться с ним, подвергнуться разлуке и решил также отправиться в путь, поскольку в душу ему запало выражение «путешествие – частица ада».[95] Ни привязанность к жене и детям, ни заботы по дому – ничто не могло его удержать. Сколько ни уговаривали его близкие, сколько ни удерживали друзья, он, тем не менее, собрался ехать. А вот что по данному поводу изрекли великие мужи: «Друзья познаются в беде, ибо за пиршественным столом даже враги кажутся друзьями».

Притязаний на братство во время благоденствия много,
Но братья познаются только в беде.

* * *

Если ты называешь кого-либо другом, то называй того,
Кто друг тебе и в радости и в горе.
Другу, который не друг тебе и в радости и в горе,
Не стоит радоваться.
Он радеет только о себе.

Они двигались вперед, перенося тяготы и трудности. Каждый день совершали они переход и каждую ночь останавливались на новых стоянках, тем самым познавая свет и набираясь житейского опыта.

Хотя они в пути натерпелись разных невзгод без меры и числа, однако в подтверждение слов Посланника – да будет мир над ним: «Путешествуйте, чтобы быть здоровыми и обрести долю»,[96] однажды они прибыли в незнакомый город и остановились там. Спустя несколько дней, когда путники отдохнули от тягот пути, у них кончились дорожные припасы, но ведь человеческая природа требует пищи. Они принялись бродить по городу и базарам, однако их никто не знал, да и сами они никого не знали. Согласно поговорке «Чужестранец – словно слепой», они обращались то к одному, то к другому. Но никто не хотел верить ювелиру на слово, а резьба по дереву там вообще была никому не ведома. И вечером они поневоле вернулись в свое жилище голодные и разбитые и подумали:

Человек силен в родном городе.
Глаз хорош в глазнице.

В той стране господствовало идолопоклонство, большинство его жителей погрязло в этом заблуждении. Любовь к золоту и пристрастие к тщете земной укоренились в их сердцах, и они поклонялись золотым идолам и совершали молитвы в невежестве. Поскольку их разум был застлан мраком неверия, а рассудок закрыт занавесом заблуждения, они считали тварь творцом и не отличали созданного от Создателя.

Надо сказать, что наши путешественники были сообразительные, ловкие и необыкновенные люди. И они порешили: «Чтобы обеспечить себя пропитанием и жизненным достатком в этом городе, нет ничего лучшего, как проникнуть в кумирни этих коров и ослов, сынов Израиля.[97] Уподобимся-ка жрецам кумиров и идолопоклонникам, по их религиозному обычаю, повяжемся зуннарами и повесим на шеи кресты обмана,[98] обольстим их проповедями и наставлениями, призывая их поклоняться идолам и возжигать огни. А потом, улучив удобный момент, мы освободим кумирню от золотых статуй, заберем себе эти фигуры, будем постепенно расходовать золото на свои нужды и заживем припеваючи. «И богоугодное дело совершим, и блага этого мира обретем».

И вот они отправились в кумирню и стали самозабвенно отбивать поклоны. Все идолопоклонники и брахманы были пристыжены их чрезмерным рвением и набожностью, им стало неловко, что сами они проявляли небрежение и нерадивость в служении идолам. С каждым днем мнение о чужестранцах становилось все лучше, их стали считать достойными доверия и уважения. За то рвение, которое они видели у этих чужестранцев к их ложной вере, за их старания в поклонении идолам, идолопоклонники, преисполнившись почтения, вручили новообращенным ключи от всех сокровищ кумирен. Они стали такими доверенными и надежными людьми, что ни у кого не вызывали ни малейшего подозрения или сомнения.

И вот, когда они, таким образом, заложили крепкие основы задуманного дела, когда увидели, что очаг удобного случая разгорелся, они объявили идолопоклонникам:

– Боги сказали нам во сне: «Жители этой страны не тверды и не сильны в своей вере, они проявляют пренебрежение и нерадивость в поклонении кумирам. Поэтому мы скроем свои лики за завесой, лишим их божественной милости и отправимся в другую страну, где почитают кумиров, где ревностно поклоняются им и служат идолам». А мы также уедем отсюда, покинем эти места.

Мы уложили свою поклажу и укрепили сердца,
Оставив здесь нашу давнюю дружбу.

Соберите же ключи своих сокровищниц, а то как бы не случился пожар и не спалил все, и сухое и сырое. С первого же дня, как прибыли сюда и стали служить кумирам, мы убедились в недостаточном вашем рвении в поклонении богам, узрели, что счастье покинуло эти края и благополучие ушло из этой страны.

Несчастные язычники не подозревали в словах бедных чужестранцев ничего дурного, они поверили в выдуманный сон, пришли в сильное волнение и сказали:

– Не торопитесь покинуть наши края! Быть может, благодаря искренности вашего религиозного рвения наши боги не покинут нас и простят. Мы клянемся, что впредь не будем нерадивы в служении им, будем внимательны и почтительны.

А правоверные мужи, видя, что их замысел созрел, словно расплавившееся золото, ночью, тайком, согласно изречению: «Скрой золото свое, путь свой и религию свою», оттащили подальше и закопали тех болванов из золота, совратителей душ людских. А потом они облачились в одеяния, подобающие мусульманской вере, и в полном спокойствии вернулись в свою страну, насытив взоры лицезрением родных и друзей. А привезенные сокровища они зарыли под деревом, договорившись, что при надобности вдвоем придут туда и каждый возьмет справедливую долю.

Прошло некоторое время, и, поскольку воровство сопутствует ремеслу ювелира, оно у этого сословия в крови, поскольку, согласно изречению, «ремесло не забывается»,[99] а человеческая природа склонна к обману, ювелира охватил соблазн, и он засучил рукава коварства, чтобы обвести вокруг пальца своего друга двенадцатилетней давности. Страсть к золоту возобладала над чувством дружбы, и он, согласно изречению: «муж – раб денег», поставил клеймо своей природы на камне ничтожества и пробном камне подлости.

Повсюду камень служит пробой для золота,
Само золото – пробный камень для подлых людей.

Ни давняя дружба, ни узы товарищества, ни клятвы и заверения не удержали его. Он, не задумываясь, отправился к тому дереву, вырыл клад и схоронил его в другом месте для себя одного.

А потом однажды позвал своего давнего друга отправиться за кладом, чтобы взять толику на расходы. Когда они не нашли спрятанного золота, то ювелир набросился на беднягу резчика и поднял шум и крик:

– Никто, кроме тебя, не знал о кладе! Это ты похитил золото! Верни мою половину. Ты всегда тянешь в свою сторону, тащишь все в свой дом! Ты жаден, а я щедр! Я ведь только и занимаюсь ювелирным делом, постоянно вожусь с золотом. Много ли оно для меня значит?

Бедному столяру ничего не оставалось делать, как клясться и божиться. Он воочию убедился в коварстве, хитрости и неверности ювелира, но не мог и слова вымолвить, опасаясь его вражды и ненависти. Наконец он сказал:

– Быть может, нашим кладом завладел какой-либо прохожий или пастух. Что поделаешь? Видно, не судьба, вот золото и досталось кому-то другому. Ведь говорят: «Больше доли не пожнешь». Своим можно считать только то, что ты получил в руки. Что мы взяли, то и было нашей долей. Нет пользы горевать, нет смысла печалиться. Бог нам пошлет что-нибудь другое взамен.

Все, что нам суждено, достается без промедления.
А то, что не суждено, не достается.
Вздохни же свободно полной грудью:
Что бог пошлет, тем и довольствуйся.

Ювелир, услышав справедливые и разумные речи своего названого брата, уверился, что теперь золото целиком принадлежит ему, и окончательно успокоился на этот счет, решил, что у друга не осталось на душе осадка, а в голове задних мыслей на этот счет. И они мирно вернулись в город.

Но бедняга резчик с тех пор не знал ни сна ни отдыха, по ночам глаз не мог сомкнуть, размышляя о пропаже. Раздумывая об утрате золота, он пожелтел и похудел, словно инбирь. Ведь мудрецы сказали: «Жизнь и золото – все одно». В решениях шариата золото уравнивается с жизнью, например, грешные неверные откупаются от завета «убивайте многобожников».[100] подушной податью, а заключенные под стражу за убийство освобождаются от меча возмездия, если уплатят виру. И вот резчик, чтобы отомстить неверному другу и вернуть свою долю, не прерывал с ним дружбы и братских отношений, а, напротив, продолжал общение с ним, выказывал приязнь больше прежнего и навещал его по праздникам, но, отвечая ласково на его приветствия, готовил коварную засаду, ибо мудрецы сказали: «Преданность верным – верность, вероломство к вероломным – верность, верность вероломным – вероломство»[101]

С вероломным мужем нужно играть в нарды вероломства.
Кривой сабле нужны кривые ножны.

И вот в один прекрасный день резчик, показав свое искусство, выточил из дерева статую ювелира, надел на нее платье, которое обычно носил тот коварный человек, а на голову водрузил шапку. А потом он приучил к этому деревянному человеку двух медвежат, кормил их всегда из его рук или возле него, так что они привыкли получать корм у подобия ювелира, облизывали его и льнули к нему, словно собаки к хозяину.

И вот в один прекрасный день столяр, чтобы осуществить замысел, пригласил к себе гостей и устроил пир. Он позвал также ювелира со всеми его родными и домочадцами. Потом он спрятал двух мальчиков ювелира – усладу его глаз, как тот спрятал золото, а вместо них выставил обоих медвежат и стал причитать и стенать:

– Не знаю, какое предательство совершил мой брат, что детки, частицы сердца его, воплотились в такое обличье, потеряли свой первоначальный вид.

Надо полагать, эти события случились до пророческой миссии господина посланников Мухаммада. Собралась целая толпа поглазеть, и все люди только диву давались. Весть об этом дошла до отца мальчиков. Он прибежал, стал впопыхах кричать и вопить. Хотя истинная подоплека событий была ему ведома, и он понимал, куда клонит его приятель, он затеял спор и препирательство, потащил друга к судье, взывая к справедливости против произвола.

– Можно ли поверить, чтобы невинные дети обрели такой облик, превратились в зверей? – вопрошал он. – Сдается мне, что этот человек говорит неправду, хитрит и строит козни!

Судья потребовал от резчика разъяснений, очевидцев, которые подтвердили бы его слова, но тот отвечал:

– Откуда мне взять свидетелей? А самое верное доказательство вот какое. Надо отвести обоих детей, обращенных в животных, к отцу. Коли это его сыновья, они непременно узнают родителя. Ведь отец-то остался в прежнем облике, изменились лишь дети.

Медвежат тотчас потащили к ювелиру. Звери, которые привыкли к деревянному изображению, словно ртуть к золоту, обхватили ювелира лапами, стали карабкаться на него, заигрывать, облизывать его, ювелир же старался отделаться от них и убежать.

Когда судья и присутствующие увидели это зрелище, стали они скорбеть и печалиться, а потом судья решил наложить на ювелира покаяние. Тут ювелир испугался за жизнь своих детей и на условном языке прошептал в ухо своему названому брату:

– Твоя половина золота в целости и сохранности!

На что резчик отвечал:

– «В природе людей заложено возмездие»! Однако господь всемогущ, он может вновь обратить медвежат в людей.

Если ты совершил зло, то остерегайся беды,
Ибо в самой природе людской заложена расплата.

А все присутствующие так и остались в изумлении, поскольку никто не догадался о подоплеке их дела.

– О Мах-Шакар, – закончил попугай, – вероломство людей и неверность таковы, как ты слышала.

Когда красавица взглянула на горизонт, то утро уже наступило и солнце простерло над миром свои лучи.

ПОВЕСТЬ о воине и его праведной жене и о том, как она вручила своему мужу букет цветов

На четвертую ночь, когда желтый жасмин солнца, словно водяная лилия к концу дня, скрыл свое лицо, когда звездным цветком сверкнула улыбка Плеяд, Мах-Шакар поднялась, ловко и умело собралась на любовное свидание и во всей красе подошла к клетке попугая. Она вновь поведала ему о сердечных муках и попросила посоветовать, как ей свидеться с возлюбленным.

Сладкоречивый попугай отвечал:

– Милости моей госпожи, которая оказывает мне честь тем, что советуется со мной, привели к тому, что я проникся к самому себе уважением и даже самоуверенностью. Ты же убедилась в моей преданности и искренности, в моем дружеском расположении, – иначе я не удостоился бы быть доверенным твоих тайн и поверенным в твоих секретах. И вот теперь, чтобы оправдать это доверие, мне надо, не теряя ни минуты, сообщить тебе о том, что пришло мне на ум.

– Мое доверие к тебе, – сказала Мах-Шакар, – так велико, что его не описать словами. И мое расположение к тебе ему под стать. Так что не таи от меня того, что считаешь полезным мне в таких обстоятельствах.

– Ты столь горда своей красой и стройным станом, – начал попугай, – что не проявляешь должного внимания к возлюбленному, не задумываешься, в каких муках он цедит глотки из чаши отчаяния. Потому ты и мешкаешь со свиданием! Конечно, подобной медлительностью ты хочешь пробудить в нем большее чувство, укрепить основы его любви, чтобы не ускользнуло из рук счастье, добытое с таким трудом. Я же, твой преданный раб, вижу все это благодаря прозорливости и непрестанно размышляю об этом. Нельзя не отдать должного твоему уму и сообразительности, ведь и законы разума и здравого смысла подсказывают такое. Но остерегись, как бы твой муж не прибыл в ближайшие дни! Ведь тогда ты потеряешь желанного, который так страдает из-за твоих обещаний. И устыдишься подобно тому, как шахзаде[102] Рея[103] устыдился перед женой своего воина.

– Как же это шахзаде Рея, могущественный властелин, устыдился жены своего подчиненного? – спросила Мах-Шакар. – Ну-ка расскажи!

– У меня только голова разболится, – отвечал попугай, – а ты не успеешь по своему делу. Это меня и удерживает.

– Ну уж нет, не ленись и не отлынивай, – возразила Мах-Шакар. – Рассказывай, как это произошло!

Рассказ 6

Сладкоустый попугай начал речь.

Поведали, что в городе Рее у воина была молодая жена, красивая и речистая, приветливая и душистая. Муж из-за несравненной красоты жены не мог разлучиться с ней ни на час, а жена из-за достоинств мужа не могла расстаться с ним ни на миг. Муж оказался в ловушке ямочки на ее подбородке, а ее локоны стали для него цепями бедствий и тенетами бед. Из-за жены он забросил службу воина и важные дела, поскольку так ревновал ее, что никогда не оставлял одну. Все имущество, что было у него, включая приданое жены, он продал и потратил, чтобы угодить ее прихотям, не оставив дома не только ничего ценного, но и ломаного гроша.

Когда же обозначилась нехватка в каждодневном пропитании, когда стало невмоготу от нужды, красотка сказала мужу:

– Человеку не прожить без трудов ради куска хлеба, без забот, чем бы прикрыть наготу. Ведь говорят же:

Как бы велико ни было доставшееся богатство,
Разум велит приумножать его.
Всему миру известна и другая пословица:
«После любовных утех надобен и хлеб насущный».

– Не могу я оставить тебя одну, – отвечал муж. – Я уродился ревнивым, склонным к подозрениям – вот и провожу дни свои дома, голодая, терпя бедность и нищету.

– Супругу убережет лишь истое целомудрие и милость творца, – отвечала добродетельная жена. – Чем больше муж охраняет и стережет жену, тем больше неверная жена стремится к блуду и греху, как это случилось с женой йога, который из-за чрезмерной ревности решил поселиться в пещерах. И конечно, его жена сходилась с сотнями мужчин, а предосторожность мужа ничуть ему не помогла.

– А как это было? – спросил воин.

Рассказ 7

– В давние века, – начала жена, – жил на свете отважный и доблестный муж. У него была благочестивая и праведная жена. И при всей своей храбрости и отваге, он нисколько не ревновал ее и не питал на ее счет ни малейшего подозрения.

И вот однажды ночью названая сестра жены, чтобы испытать мужа, облачилась в мужские одеяния и легла в постель рядом с его супругой. Когда муж вернулся домой и увидел в постели постороннего мужчину, то он не разгневался и не пришел в ярость, а только промолвил:

– Вставай, юноша, теперь мой черед!

Женщины, услышав его слова, подивились его спокойствию, тотчас вскочили и сказали:

– Разве ревность не признак мужества, разве подозрительность не свойство мужчины? Почему же ты, столь отважный и смелый, что даже лев лесной бледнеет от ужаса перед тобой, а устрашенный крокодил спешит укрыться в водной пучине, совсем лишен ревности и самолюбия?

– Как-то раз, – отвечал муж, – на охоте произошел со мною случай, и с тех пор я перестал ревновать и подозревать, целиком положился на великодушие бога и на судьбу, ибо всяк, кого бережет бог, чист душою. Мужу остается только целиком положиться на супругу.

– Так расскажи нам об этом, – в один голос попросили они.

– Однажды, – начал муж, – я отправился на охоту и бродил по степям и долам. Вдруг из пещеры вышел огромный слон с паланкином на спине. Я подумал: «Встретить слона в лесу не диво. Но зачем здесь на нем царственный паланкин?» Я тотчас взобрался на высокое дерево. Слон же опустил паланкин на землю под тем деревом, а сам стал пастись. Из паланкина тут же вышла женщина и начала оглядываться по сторонам. Я не утерпел, слез со своего дерева и стал ее расспрашивать.

– Мой муж, – отвечала она, – известный йог. Он в совершенстве овладел йогой и наукой чародейства, но притом очень ревнив и подозрителен. Он не допускает ко мне даже женской прислуги, а сам из-за чрезмерной ревности обратился в слона, дабы от страха перед ним ни одно живое существо ко мне не приблизилось. Вот уже двенадцать лет он так возит меня по степям и долам. А роду людскому он не доверяет.

– Когда я услышал ее обольстительные речи и увидел ее прелестные черты, – продолжал рассказывать муж, – то разум покинул меня, бразды правления выскользнули из рук рассудка.

Огонь и хлопок не нуждаются в посредниках: словно лев на самку газели кинулся я на нее и утолил страсть наслаждением. А затем решил возвращаться и на прощание поцеловал ее в уста. И тут луноликая красавица вытянула нитку из своего ожерелья и завязала на ней еще один узелок.

– Что за узелок ты вяжешь, какая в том хитрость? – спросил я ее. Красавица хотела скрыть от меня свою тайну. Я стал сыпать клятвами и пугать ее, пока, наконец, не вынудил ее признаться.

– С тех пор, как мой муж кичится своей ревностью, оберегает и стережет меня, – сказала она, – в этих степях и развалинах девяносто девять гостей вкусили моей халвы и испили шербета близости со мной. А ты будешь сотый. Вот о чем свидетельствуют эти узелки.

Овладев красавицей и получив такой жизненный урок, я вернулся домой. С тех пор я стал ревностно выполнять предписания бога и зарекся вожделеть к чужим женам. Воистину, за добро злом не платят, а за зло не воздают добром. Ведь если я стану алчно взирать на чужое золото, то могу потерять свое серебро. Если же не стану таскать украдкой куски с чужого стола, то и на мой ломоть хлеба муха не сядет.

Коли ты взял кусок со стола чужого,
То и другие сядут за твой стол.

И с тех пор я перестал попусту ревновать и тем самым избавился от напрасных терзаний.

– Мужу не к чему оберегать целомудрие жены, – сказала ему супруга, – если она не обладает этим качеством.

Воин обрадовался словам жены, начал доверять ей, отбросил сомнения насчет ее целомудрия и добродетели и перестал с тех пор ревновать.

Но в родном городе воину не было удачи, он еле-еле зарабатывал на жизнь, да и то выбиваясь из сил. Поневоле он решил отправиться на чужбину. Жена же, поскольку она была целомудренна, как Рабиа,[104] и собиралась посвятить себя служению богу, вручила мужу букет цветов и сказала:

– Эти цветы – знак моего целомудрия и добродетели, лепестки их всегда будут свежими, с каждым часом будут расцветать и хорошеть. Если же они, упаси боже, увянут и пожелтеют, знай, что дела мои плохи, что прах греха запятнал полы добродетели.

Воин порадовался этим словам и со спокойной душой отправился в дальний город, где удостоился чести стать слугой и воином одного царевича. С каждым днем его положение улучшалось, а сан возвышался. Букет цветов, подарок молодой жены, он носил на голове, ни на миг не забывая о нем, любовь его обновлялась благодаря аромату цветов, а на страницах души он начертал стих:

Это не запах цветов я вдыхаю, это аромат любимой.

И вот, наконец, подступили полки сурового месяца дей[105] и настали холода, владыка-мороз предал грабежу страну лета, султан осени стал совершать набеги на садовые цветы, изменчивые цвета мира уступили место камфарной белизне, словно в прачечной, ржавая от осенних листьев вселенная враз уподобилась лавке продавца хлопка. Вольным птицам степей подрезала крылья неверность зарослей жасмина, певчие птахи спешили прочь из-за недолговечности роз, а от самих роз осталось лишь воспоминание в виде розовой воды, соловьи пели лишь стихи о разлуке.

Настала зима, ушло лето,
Все люди попрятались кто куда.
Птицы покинули сады,
Улетели из Хорасана в Хиндустан.
Рыбы укрылись во глуби вод,
В недрах земли затаились змеи.

А воин меж тем в непогожие и холодные дни ежедневно являлся к царевичу со свежими цветами, и собрание благоухало благодаря им. Шахзаде дивился этому и говорил приближенным:

– В эти дни, когда от цветов осталось одно лишь название, от бутонов – лишь примета, когда даже мне, чьи розы счастья и цветы судьбы всегда распускаются, невозможно достать цветущей веточки розы, как удается этому воину добывать свежие и благоуханные цветы?

Стали расспрашивать садовников и торговцев цветами, те ответили:

– Пусть базилик жизни царевича цветет и сияет, словно весенний сад! В эту пору осталось так мало листвы, что мы уповаем лишь на сень твоих милостей, а о розах напоминают только твои розоподобные уста. Прикажи разузнать поподробнее об этом деле.

И тогда шахзаде попросил воина указать сад, откуда он приносит цветы. Пришлось тому поведать правду, что он и сделал. Шахзаде был поражен его рассказом, никак не мог поверить ему: разум отказывался принять такое известие, сердце не хотело положиться на него. С насмешкой и издевкой он молвил:

– Женщины способны на всякие уловки и всевозможные хитрости. Что ты хвастаешь целомудрием и болтаешь о добродетели и чести? В действительности же твоя жена просто искусная колдунья. Эти цветы она заговорила и заколдовала, вот они и не вянут. Она одурачила тебя, чтобы самой остаться в одиночестве, отослать тебя подальше. А ты, как последний глупец, поверил ее выдумкам и принял за чистую монету ее россказни.

Воин выслушал оскорбительные речи о своей жене, но, поскольку полностью доверял ей, не придал этим словам значения и промолчал. А шахзаде, чтобы доказать свою правоту, выбрал двух молодых пригожих братьев, которые служили у него на кухне, дал одному из них много денег, назначил срок для возвращения и отослал их, тайком наказав соблазнить жену воина. Он хотел, когда они вернутся, выполнив его поручение, разоблачить при всех хвастовство воина и тем самым открыть врата для потехи и шуток, как это принято в кругу молодежи.

Юный повар поспешно отправился в город воина, отыскал какую-то старую каргу, дал ей много дирхемов и динаров и подослал в жене воина. Добрая женщина, услышав о чужом мужчине и поняв, что тут дело нечисто, сказала своднице:

– Сначала покажи мне этого юношу, чтобы я решила, достоин ли он моей красы, а уж потом я буду слушать его послания.

Глупая старуха вернулась, довольная и ободренная таким ответом, и повела юного повара на смотрины. Когда добродетельная жена увидела его, то шепнула ему на ухо:

– Коли ты хотел добиться меня, что за нужда была прибегать к услугам сводни? Ведь это может стать причиной разглашения тайны. Сказано же: «Тайна, известная троим, больше не тайна».[106] Вернись-ка к себе, отделайся от старухи, скажи ей, что пери, мол, показалась тебе дивом, пусть, дескать, найдет тебе подругу получше. А сам приходи ко мне в дом со всем своим скарбом и поселись у меня, дабы насладиться и обрести счастье встречи со мной.

Юному повару понравились слова пленительной женщины, и вскоре он явился туда со всеми своими товарами и тканями. А красавица еще до его прихода вырыла яму, соорудила из полуспряденных нитей циновку и прикрыла ею яму, а потом пригласила юношу сесть на циновку. Бедный юноша, ни о чем не подозревая, сел туда и провалился в яму.

Добродетельная жена выспросила его обо всем и все разузнала. Бедняга, желая спасти себе жизнь и избавиться от беды, выложил ей всю правду – и про мужа, и про цветы, которые не вяли, про то, как шахзаде отправил его соблазнить честную женщину.

Хозяйка выслушала его рассказ, улыбнулась, потом распродала товары юноши и поправила дела дома. А бедный повар так и остался в яме. Когда он не вернулся к назначенному сроку, шахзаде отправил вслед за ним второго брата с точно таким же поручением. Тот поехал, вкусил из того же котла бедствий, захмелел от напитка из той же чаши, так что оказался в одной яме с братом.

Жена воина по своей прозорливости и природному уму догадалась, что шахзаде вскоре явится сам, как некогда Сулейман,[107] и украсит бедную хижину раба лучами благословенного восхода.

Жена воина давала обоим узникам немного еды и подмешивала туда зелье из анакардии, так что тела их покрылись волдырями, все волосы выпали, остались они безбородыми и лысыми.

Шахзаде между тем надоело ждать возвращения посланцев, он взял с собой воина, выехал как бы на охоту и прибыл в тот самый город, выдавая себя за купца.

Воин сразу поспешил к себе домой, сообщил праведной жене о своем прибытии и поведал о том, что ему пришлось пережить.

А жена рассказала ему о тех юношах в яме, тайных посланцах его господина. Муж велел приготовить все необходимое для приема гостей, они накрыли стол, и воин ввел властелина в дом с превеликим почетом и уважением. Он оказал ему наивысшее гостеприимство, всячески услужая и ни в чем не пренебрегая законами хлебосольства.

Царевич увидал, что чело хозяйки дома украшено знаками целомудрия и сиянием добродетели: «Знаки на лицах их – следы земных поклонов».[108] И он раскаялся в своих преступных и греховных намерениях на ее счет, молил о снисхождении к своим слугам и в глубине души винился перед нею.

Настала пора накрывать на стол. Жена воина вытащила из ямы юных поваров, одела их словно стряпух, повязала им головы цветными платками и наказала:

– Если хотите получить свободу, держите язык за зубами, бойтесь проронить хотя бы слово. Однако же вы постоянно служили своему повелителю, вам известны все правила обхождения, смотрите же, не отступайте от них ни на шаг, не позволяйте себе небрежения.

А те были до того пристыжены своими поступками, женским платьем и безволосыми лицами, что не могли вымолвить ни звука, только прислуживали за столом, как у них было в обычае. Царевич же при виде такой благовоспитанности и учтивости только дивился. Тут он вспомнил о своих слугах и спросил хозяйку:

– Чем провинились эти служанки, в чем согрешили, что вы обрили им волосы на голове?

– История их длинная и долгая, – отвечала хозяйка. – Пусть сам царевич соблаговолит расспросить их, поскольку приключения их очень занимательны.

Когда шахзаде стал внимательно рассматривать служанок, они разом бросились к его ногам и поведали ему все. Царевич пришел в большое смущение, с тысячью извинений поднялся он с места и, пристыженный, отправился в Рей.

– О Мах-Шакар! – закончил попугай рассказ. – Я рассказал это все к тому, чтобы тебе не опозориться перед возлюбленным в случае возвращения супруга, как был опозорен царевич перед женой своего слуги.

Искренность и доброжелательность попугая понравились Мах-Шакар. Она вознамерилась выйти из дому, играя станом, чтобы повергнуть мир в смятение, но тут появились передовые полки утра, а на трон небес вступил облаченный в золотой кафтан шах-солнце.

ПОВЕСТЬ о радже Камру, о попугае-лекаре и о том, как он вылечил раджу

На пятую ночь, когда золотой шах солнца из голубого дворца небосвода прилег отдохнуть на престоле запада, а сребротелая дева луны прокралась с востока на изумрудный трон неба, Мах-Шакар оделась со всей поспешностью и ловкостью и, приготовившись, подошла к попугаю, намереваясь отправиться на свидание с любимым. Не успела она еще завести речь о своем свидании, как попугай притворился огорченным и раздраженным и сказал:

– Одолели меня сегодня раздумья, так что я даже забыл о воде и хлебе, до сих пор меня не покидают.

– Да будет это к добру, – сказала Мах-Шакар, а попугай ответил:

– Вот именно к добру! Я ведь думал о тебе и твоем друге. Хорошо было бы, если бы ваша влюбленность и страсть были неизменны, чтобы все это не обернулось людскими насмешками и злорадством недругов. Хорошо, если ты от него не отвернешься, а он не пресытится тобой. Тогда и будет вам подлинное счастье, радость, которая вам улыбнется. Ведь мудрецы изрекли: «Тот, кто нетверд в любви, кто не стремится к постоянству, подобен тому недалекому влюбленному, что отдает душу и сердце лепесткам базиликов и цветкам жасмина: недолог их век!»

Коль любовь не вечна, это значит она —
Лишь кипение юных страстей.

– Меня беспокоит и тревожит, – продолжал попугай, – как бы ваша любовь не осталась незавершенной, как это было с исцелением раджи Камру, которого лечил попугай. Он еще окончательно не выздоровел, как велел выпустить попугая из клетки, а тот, конечно, вспомнил о родных кущах и вспорхнул вверх. Попугаю уже было не до болезни раджи, и он улетел, не завершив лечения. И никакие сетования и сожаления делу не помогли.

Мах-Шакар была настолько удивлена и поражена, что птица может быть лекарем, что принялась изо всех сил упрашивать рассказать ей об этом, позабыв о том, что собиралась идти к возлюбленному, и допытываясь:

– А как это случилось?

Рассказ 8

Рассказывают, что в окрестностях города Камру на ветвистом дереве свил себе гнездо мудрый попугай, у которого вскоре вылупилось несколько птенцов. Птица приносила птенцам корм и растила их. Под тем деревом вывела своих детенышей и лиса. Она также заботилась о своих лисятах и кормила их. Попугаи иногда спускались вниз с дерева, играли с лисятами и выклевывали из их шкур всякую всячину. Но попугай был мудрый и догадливый и предвидел грядущее в зеркале событий, он опасался беды и запрещал птенцам резвиться с лисятами, говоря:

– Вам нужно дружить и общаться с подобными себе, ибо общение с чужеродными влечет бедствия и приносит губительные плоды. Говорят ведь: «Каждый вид стремится к подобному себе».[109]

Каждый вид пусть летает с подобным себе:
Куропатка с куропаткой, сокол с соколом.

Вы принадлежите к благородному роду, они – к подлому. Вы достойны пребывать у престолов царей, они же – добыча для собак. Вы возвышенны, они униженны. Какая связь между небом и землей?

Бедняга попугаиха давала много подобных советов, но птенцы не слушали жемчужин наставлений и не переставали резвиться и играть.

Счастливцы дают наставления, однако
Внимать им способны лишь такие же счастливцы.

Умудренная жизнью мать сказала птенцам:

– Того, кто поступает недостойно, кто одаряет благородной беседой недруга и не слушает наставлений доброжелателей, постигнет та же участь, какая постигла обезьяну, игравшую в шахматы: он пустит по ветру драгоценную жизнь, которой нет замены.

– А как это случилось? – спросили птенцы, и мать стала рассказывать.

Рассказ 9

Рассказывают, что на стене одной крепости обитала обезьянка по имени Зирак. Она дружила с сыном кутвала[110] того города. Мальчик иногда приходил к ней, и они резвились, а иногда играли в шахматы. Во время игр они, бывало, то ссорились, то мирились.

Другая же обезьяна, ловкая и многоопытная, жила по соседству с Зираком и дружила по-братски с ее отцом. А ведь говорят: «Дружба между отцами – это дружба между детьми». И вот тот самец, движимый чувствами названого брата, стал давать Зираку мудрые советы и наставления, отговаривать общаться с сыном кутвала, и закончил так:

– Мы не относимся к тем, кто возвышается благодаря дружбе с людьми, мы не из тех, кто общается с ними, чтобы радоваться и гордиться их благосклонностью или чтобы утвердить дружбу к нам в людских сердцах. В особенности не следует обольщаться игрой с ними, шутками и всякими бессмысленными затеями. Хотя наши предки когда-то тоже были людьми и им были вменены предписания и запреты, однако ими овладели мятежный дух и непокорность, они накопили несметные сокровища и забыли аят: «Вы полагали, что мы создали вас ради забавы»,[111] не произносили аята: «Я сотворил джиннов,[112] и людей только ради того, чтобы поклонялись мне»[113] сбросили со своих плеч халат аята: «Мы сотворили человека лучшим сложением».[114] и облачились в шубу аята «превратил их в обезьян и свиней»[115]

Тот, кто совершит зло, увидит сам много зла. Тот, кто совершит что-то, то же и пожнет.

– К тому же, – продолжал самец, – каков смысл служить забавой для людей и быть посмешищем для детей? Хотя сын кутвала и благосклонен к тебе, хотя он не дает ребятам швырять в тебя камнями, но, поскольку любовь и дружба ваши не основательны, а случайны, поскольку различие вашей природы совершенно очевидно и ваши приятельские отношения скреплены только игрой в шахматы и бесполезным времяпрепровождением, то на все это нельзя полагаться, сей пустяк ничего не весит на весах разума, ибо дружба и братство, основанные на мирских интересах и выгодах, ради обретения какой-либо пользы, подобны нагретой воде, которая со временем остынет и вернется в свое прежнее состояние. А плод дружбы, взращенной верой и лишенной какой бы то ни было корысти, алчности и лицемерия, чист и чужд скверны, словно золото высшей пробы, которое всегда дорого и не падает в цене.

Что и говорить, старый самец испытал на своем веку и зной, и стужу, вкусил опыта в этом мире. Он смотрел в корень и суть вещей и предвидел пагубные последствия до наступления самой беды. Ему было жаль молодую обезьяну, он не переставал укорять и поучать Зирака.

Все, что юноша видит в зеркале.
Старец видит в сыром кирпиче.
Поскольку старцы прозорливы,
Они предугадывают беды.

Но невежда Зирак нисколько не слушался слов мудреца и не следовал его наставлениям, не перестал дружить с сыном кутвала, не оставлял того, к чему привык: «Трудно отвыкать от привычного».

Если привычка давняя, она становится натурой.

И вот в один прекрасный день сын кутвала пригласил друзей и устроил пиршество. Он созвал людей именитых, а сам сел играть с Зираком. Детеныш обезьяны захотел показать себя перед гостями и стал обдумывать шахматные ходы, не ведая о коварстве неба, подобного ферзю, по своей привычке раздувая при этом ноздри и скаля зубы. Но сыну кутвала стало стыдно перед приглашенными за такое кривлянье, он решил наказать обезьяну как следует и сошел с коня благорасположения. Шаром из слоновой кости он ударил бессловесную тварь по лбу, пролил, словно свирепый владыка, поток крови и окропил ею шахматную доску, словно тюльпаны рассыпая.

Зирак был обезьяной отважной и храброй, он вскочил, вонзил в могучего сына кутвала нож, а потом убежал и взобрался на крепостную стену.

А рана юноши с каждым днем увеличивалась и, наконец, достигла до кости. Как его ни лечили, ничего не помогало: рана болела все сильнее, а больной с каждым часом слабел. Всяк советовал иной способ излечения. Наконец пригласили прославленного лекаря из Греции. Он осмотрел раненого, промыл и вскрыл рану, а потом сказал:

– Излечить этот недуг можно только бальзамом из крови ранившей его обезьяны. Надо приготовить красный бальзам и мазать им в течение недели. Есть надежда, что тогда рана заживет и болезнь обернется здоровьем, ибо мудрецы сказали: «В лечебнице мира соседствуют боль и зелье, кузнец кует из железа и ножницы, и иголку. Железо режут железом». Хмель лечат самим же вином, змеиный яд бессилен, когда сжигают змею.[116]

Я лечился от Лейлы
Лейлой и любовью к ней,
Подобно тому как захмелевший от вина лечится вином.
Мы уязвлены вином, боль в сердце у нас,
Исцеление наше – только чаша вина.
Ужаленного скорпионом лечат убитым скорпионом.
Сраженного вином наповал лечат только вином.

Сын кутвала колебался между чувствами верности и мести. То он вытаскивал из ножен коварства и чехла жестокости меч на погибель своего давнего друга, то поднимал перед глазами щит совестливости, предпочитая созерцать в зеркале воли собственную погибель. То он умело готовился пролить кровь Зирака, то предпочитал телесные и душевные муки смерти названого брата. И у кого бы он ни испрашивал совета, в один голос отвечали:

– Суть жизни – это драгоценнейшая душа, и – нет ей замены. А гороподобное тело всегда найдется, животных на свете столько, сколько пожелаешь, были бы плечи и голова, а соловьев, чтобы воспевать их, всегда можно сыскать.

Если душа на месте, к чему искать возлюбленную?
Если есть счастье, к чему искать красавиц?

К тому же дружба между вами не была искренней и подлинной, не отвечала законам тариката.[117] Дружбу во имя игр и забав мудрецы считают ничтожной, словно «развеянный прах».[118] К тому же обезьяна – не благородное и возвышенное существо, чтобы раздумывать и тревожиться, достойно ли убивать ее. В особенности, когда речь идет о жизни, и клинок проник до самой кости. Основатель шариата[119] – да будет мир над ним – считал дозволенным в таких случаях проливать кровь и сказал: «Убивайте приносящих страдание». Небрежение в подобном случае неразумно.

Друзья так уговаривали сына кутвала убить Зирака, что, наконец, его сердце дрогнуло, и склонилось к коварству и вероломству, и он во имя своекорыстия поверг во прах и пустил на ветер давнюю дружбу. Тотчас начальники стражи и их шустрые подручные бросились словно выпущенный из катапульты камень, поймали и связали бедного Зирака, сбросили его со стены крепости, словно росинку, и окрасили грешную землю его кровью в цвет тюльпана. Из этой крови изготовили бальзам для раны, нанесенной Зираком, дабы другим было неповадно.

О глаз! Ты согрешил, ты и лей слезы.
О сердце! Ради друга пожертвуй жизнью.

Но сколько ни метал попугай перед своими птенцами жемчужин наставлений, сколько ни предупреждал о пагубных последствиях, они не прислушались к его речам и лишь отвечали:

– Ты говори, а небо свершит свое дело.

И вот однажды ночью лиса отправилась на охоту, а тем временем волк разорил ее нору и сожрал лисят. Вернулась лиса, не нашла своих детенышей и скорбь разгорелась в ней пламенем. Она решила, что это дело рук попугаев, пришла именно к такому заключению, которое предвидел мудрый попугай.

Лиса стала дожидаться удобного случая, чтобы отомстить, и пожаловалась на соседа рыси, с которой поддерживала дружбу. Рысь сказала:

– Ведь ты, лиса, славишься хитростью. Отомсти попугаю за своих детенышей, пусти в ход свои уловки!

– От скорби по моим дорогим деткам, частицам души моей, мне в голову ничего не приходит, – отвечала лиса. – А ведь ты – старший друг. Посоветоваться с тобой – признак благополучного исхода. К тому же не подобает в делах полагаться лишь на собственный разум.

– Думается мне, – начала рысь, – что тебе следует, прихрамывая, пробежать перед охотником и привести его к тому самому дереву, где гнездится попугай. А уж там охотник отомстит за тебя.

Лисе понравилась выдумка рыси, пришлись по душе ее слова, она распрощалась с нею и пошла искать охотника. И вот однажды лиса увидела лучника. По совету своего старшего друга она захромала и побежала перед охотником, а он погнался за ней. Когда лиса приблизилась к дереву с попугаями, она отбросила притворство и задала стрекача.

Охотник меж тем увидел попугаев, позабыл о лисе, раскинул вокруг гнезда тенета хитрости и стал ждать. Попугай, убедившись, что врата спасения закрыты, а двери гибели растворены настежь, подумал: «По мере сил я постараюсь спастись, во всяком случае, не струшу и не растеряюсь. Зрелого мужа не смутит никакая беда или неблагоприятные обстоятельства, он не трусит и не страшится, временные затруднения не заставят его вступить на губительный путь. Бог хранит за завесой бесконечное число милостей, «У Аллаха тысячи скрытых милостей, ибо, быть может, Аллах породит после этого какое-либо новое обстоятельство».[120] Нет нам пользы от соседства с лисой, в трудную минуту надо самим позаботиться о том, как спастись». Потому он сказал птенцам:

– Притворитесь мертвыми и не дышите. Охотник не станет резать дохлых птенцов и выбросит вас из гнезда. Тогда не зевайте, будьте внимательны: как только он повыбрасывает всех вас, тут же вспорхните и летите прочь.

Птенцы поступили так, как им велел родитель. Жестокий человек с ножом в руках влез на дерево. Одного за другим он вытаскивал птенцов и бросал их вниз, сожалея, что бедняжки расстались от испуга с жизнью. Так он повытаскивал всех, полагая, что в живых никого не осталось, кроме взрослого попугая. Он вознамерился и его схватить, и тут из его рук выпал охотничий нож. Птенцы решили, что это попугай упал вниз, и все разом вспорхнули, а сама мудрая птица угодила в лапы охотника и очутилась в тенетах беды. Ведь сказано:

Вольная птица, спасшаяся от стрелы,
При всей своей ловкости угодила в силок.

Охотник крепко связал беднягу, дивясь птичьей хитрости и уловкам. Он хотел выместить на попугае свой гнев за птенцов, зарезать его, но тот воскликнул:

– Берегись! Не наноси урона себе и собственному благополучию! За удравших птенцов ты бы выручил всего несколько дирхемов. Велика ли тут прибыль? Я же в совершенстве владею искусством врачевания, у меня глубокие познания в этой науке, мне доподлинно известны все снадобья и лекарства, и мой дар целителя равен животворному дыханию Исы.[121] Отнеси-ка меня в город и продай какому-нибудь богачу за такую цену, которая удовлетворит тебя.

Охотник был несказанно рад, что ему попалась такая знатная добыча, он отправился на базар и стал на торгах продавать попугая. По городу пошел слух, что на базар привезли попугая-лекаря, этакое чудо, да только кто, кроме падишаха, такую диковину купить может?

А раджа этого города болел проказой. Созвали всех врачевателей и лекарей, но они не могли исцелить его, оказались бессильными перед недугом и объявили, что болезнь неизлечима.

И вот раджа прослышал о попугае и велел тотчас купить его за тысячу динаров. А охотник был беден, почти нищ, эта цена показалась ему огромной, и он продал попугая не раздумывая.

Попугая принесли к радже, смастерили для него клетку из золота и инкрустировали ее драгоценными камнями. Ему подавали всевозможные яства, не ведая о смысле стихов:

Коли пташка тоскует по вольным садам,
Ей все равно, из золота или из слоновой кости клетка.

Попугай, чтобы отплатить добром за добро и ради собственного освобождения, стал лечить болезнь раджи и проявлял чудеса, подобные «белой руке»[122] в изготовлении всякого рода снадобий, в кровопускании и примочках. Он ни на минуту не забывал о воздержанности в пище и особом подборе ее, проявлял усердие в очищении духа и промывании тела, составлял для падишаха то мазь, то питье. С каждым днем боли раджи уменьшались, а душевная слабость шла на убыль, состояние его весьма улучшилось, и осталось только выпрямить нос. Так как мудрый попугай был льстив, сладкогласен и красноречив и искал удобного случая, чтобы спастись, то сумел столь пленить сердце раджи и завладеть всеми его помыслами, что никому и в голову не приходило побеспокоиться, как бы птица не сбежала из дворца, никто не мог заподозрить ее в чем-либо дурном. Напротив, попугай пользовался полным доверием раджи, с ним советовались, ему поверяли тайны.

И вот, когда попугай улучил подходящий миг, выбрал его из числа многих часов, он в соответствии с поговоркой «всяк свою пользу лучше знает» сказал:

– Нос раджи никакими зельями вылечить невозможно, так что лекарства теперь ни к чему. Осталось последнее средство: напоить раджу пурпурным вином, чтобы он крепко уснул и все члены его расслабились. Тогда я примусь обвевать его крыльями, а клювом выпрямлю ему нос.

Раджа положился на его слова, возгордился от его лести и, осквернив плоть вином, которое разжигает кровь и увеличивает болезни, усадил себе на руку птицу, приготовившуюся бежать.

Попугай тотчас вспорхнул и полетел на вершину дворцовой стены. Раджа обратился к попугаю с укором:

– Что же ты медлишь с моим исцелением?

– Придется радже потерпеть, – отвечал попугай, – ибо «терпение – ключ к радости».[123] За те несколько дней, что я провел в клетке, мои крылья стали словно каменные, и я не могу махать ими. Ты обожди немного, я с силами соберусь, мои ноги и крылья окрепнут, тогда уж я не задержусь.

– В чем дело? – недоумевал раджа. – Разве не говорят: «В медлительности кроются беды»?.[124] Не следует упускать удобный случай и откладывать начатое ради пустых размышлений.

– Не следует проявлять и поспешность, – возразил попугай. – Ибо «поспешность – от шайтана, а медлительность – от Аллаха».[125] Надо подождать некоторое время, избрать терпеливость уделом. В этот час, когда главное уже сделано, когда ты свободно дышишь, почему бы не повременить? Как ты терпел столь долгий срок, когда болел?

Раджа, слыша откровенные речи попугая, видя, что тот улетает, призадумался. Он догадался, что вольная птица покидает его, и сказал:

– О попугай! Люди не прощают необдуманных поступков.

Ты начал дело, как подобает благородным мужам.
Так сам и доведи его до конца столь же благородно.

– Разве не глуп тот, кто, обретая желанное, тут же и погубит себя понапрасну? – спросил попугай.

– Но ведь надо отблагодарить благодетеля, – возразил раджа, – в особенности в том случае, если облагодетельствованный ни в чем не пострадал. Мне будет польза, а тебе вреда не будет.

– Ради того, чтобы вылечить тебя, – отвечал попугай, – я готов жертвовать душой и сердцем. Но есть такое лекарство, которого в твоей стране раздобыть невозможно. Я полечу искать его, найду и изготовлю для тебя снадобье, во что бы то ни стало.

Раджа убедился, что попугай хитрит, решил сам изловчиться и завлечь его в сети коварства и жалобным голосом произнес:

– Я понимаю, ты меня разлюбил. Что ж, если не хочешь вновь поселиться в клетке, то оставайся среди этих садов и цветников, свей гнездо где тебе будет угодно.

Попугай в ответ рассмеялся и отвечает:

– Разве до благосклонного слуха раджи не доходило, что:

В оковах, но в кругу друзей
Лучше, чем с недругами в цветущем саду?

Пораженный и изумленный, раджа был очень раздосадован, так ему жаль стало терять попугая, что он попросил:

– Раз уж ты покидаешь нас, оставил бы нам памятку о себе! И мы также дадим тебе что-нибудь на память. Спустись ненадолго, чтобы распрощаться – то-то было бы распрекрасно!

– Ну, раджа, эти речи ты оставь, выкинь из головы такой вздор: я ведь не та птичка, что из-за подобной приманки – сладких речей попадает в клетку невежества.

Любовь твоя бьет крылами, так постой же.

Тот невежда охотник не знал меня, не ведал мне истинной цены, не понимал моего подлинного значения. А ведь у меня в каждом перышке сокрыто искусство, показал же я людям только умение врачевать. Мне известен эликсир величия, и тайны алхимии, и искусство перевоплощения. В нашей стране растет трава, которая, если ею провести по глазам, делает человека невидимым, в то время как сам он видит все. Ведомы мне также все рудники и россыпи драгоценных каменьев. Тебе следовало беречь меня как следует, держать в железной клетке за семью замками. А теперь уж раскаяние и сожаление бесполезны, горевать нет смысла.

Дикую тварь надо стеречь хорошенько.
Не воротится она, если ослабнут цепи.
Коли ученая птаха вылетит из клетки,
Что толку дитяти всплескивать руками от огорчения?

Воистину наша история похожа на случай с тем дамаскинцем, птичка которого удрала, воспользовавшись всякими уловками и колдовством. А тому мужу ни горе, ни скорбь уже не помогли.

– А как это случилось? – спросил раджа.

Рассказ 10

– Хранители преданий рассказывают, – начал попугай, – что некий муж купил у птицелова на базаре в Дамаске за дирхем красивую пташку с пестрым оперением. Он привязал ее за ножку бечевой и понес на руке домой на потеху детям. Птаха же на тайном языке молвила ему:

– Что тебе за польза держать меня у себя? Если же ты выпустишь меня на свободу, я дам тебе три мудрых совета, но с условием: два из них я произнесу на твоей руке, а третий – с вершины дерева.

Дамаскинец принял предложение птицы, желая за тот дирхем приобрести мудрость.

– Первое наставление, – начала она, – состоит в том, что когда человек упускает из рук благо, то не стоит об этом сожалеть и печалиться, ибо в действительности то благо не принадлежало ему. Второе, если кто-либо совершит невероятное или какое-либо чудо, то не спеши верить и полагаться на него.

Затем отпущенная птаха взлетела на дерево и прощебетала:

– Ну и сглупил же ты, что выпустил меня, поверил моим словам! Не следовало меня отпускать, надо было беречь меня пуще жизни. Ведь у меня в зобу – жемчужина весом в двадцать мискалей.[126] Теперь видишь, как ты оплошал? Ты и меня потерял, и жемчужину.

Муж стал горевать и чесать затылок.

– Ведь я предупреждала тебя, – продолжала птичка, – что не следует жалеть о том, что уже случилось, не следует верить невероятному. Я малая пташка, разве жемчужина в двадцать мискалей поместится в моем зобу? Но раз ты поверил в такое чудо, то, конечно, станешь сокрушаться и досадовать.

С этими словами птичка полетела восвояси. Выслушав притчу, раджа промолвил:

– Я уразумел смысл твоих слов, дай же мне на прощание наставление и совет, чтобы они принесли пользу и остались бы памятью о тебе.

– Самое лучшее наставление и совет в том, – ответил попугай, – чтобы ты пребывал в покое и вылечился. А мне, бедняге, пора отправляться в полет, дабы озарить взор лицезрением любимых.

С этими словами попугай воспарил в небеса, а радже только и осталось, что глядеть ему вслед.

– О Мах-Шакар, – завершил попугай притчу, – я рассказал тебе эту историю для того, чтобы ваша любовь, как и выздоровление раджи Камру, не осталась бы незавершенной и незрелой.

Попугай только закончил рассказ, как от дуновения утреннего ветерка сомкнувшиеся нарциссы очей Мах-Шакар отверзлись, и в тот же миг от лучей утреннего солнца она проснулась.

ПОВЕСТЬ о плотнике, ювелире, праведнике и ткаче, о деревянном кумире и распре между ними

На шестую ночь, когда пресветлый умом аскет солнца уединился в келье на западе, когда златокузнец-месяц с черным сердцем вышел из кумирни на востоке, Мах-Шакар, чтобы соединиться и сойтись с возлюбленным, словно стремительная луна явилась к попугаю и сказала нежно и томно:

– О красноречивая птица! Настала пора пойти к любимому.

Сладкоречивый попугай, созерцая величавую осанку Мах-Шакар, промолвил:

– Странно! Удивительно, что ты все-таки вспомнила о друзьях. Какая любезность и великодушие, милосердие и снисходительность! Ах, если бы ты всегда так говорила! Если бы ты всегда была такой! Каждую ночь ты своим вниманием лишаешь меня сна, а сама довольствуешься моими рассказами, пока влюбленный бедняга сгорает в пламени тоски. Но в этом нет твоей вины, осуждать за это тебя не приходится. Просто таковы обычаи и повадки красавиц и кумиров: они не отдаются любви сразу, заставляют влюбленного испытывать боль и муки ожидания. Они проявляют искусство и сноровку, чтобы влюбленный еще более изнемог, чтобы страдания его приумножились, дабы, когда он поймает удачу за ворот, когда ухватится за полу желания, мог бы оценить полученное по достоинству и не расстался бы с ним легко.

То, что добыто с трудом, легко из рук не выпускают.

Медлительность и раздумывание в этом деле похвальны и, воистину, свидетельствуют о мудрости. Но я, твой покорный слуга, опасаюсь и сильно тревожусь, как бы не вернулся супруг, ведь тогда твой бедный любимый вовсе лишится блага свидания с тобой и столько моих стараний пропадут даром, как это случилось с плотником, ювелиром, аскетом и ткачом, которые благодаря своему мастерству сотворили кумир, а потом из-за разногласия между собой лишились его, не получив свидания.

Мах-Шакар была сильно поражена тем, как это женщина могла спастись от мужчин, как это никто не удовлетворил с ней своего желания. Ей до смерти захотелось выслушать эту историю, она обратила весь свой слух и внимание к попугаю и спросила:

– А как это случилось?

Рассказ 11

И попугай начал так:

– Рассказывают, что в один прекрасный день плотник, ювелир, аскет и ткач вчетвером отправились в поездку. Они опоясались кушаком путешествия, днем и ночью шагали по дорогам, делили друг с другом хлеб и воду, и во всем промеж них царило полное согласие.

И вот однажды ночью они заночевали в страшной пустыне. Чтобы уберечь от разбойников товары и скарб, друзья договорились не спать и сторожить по очереди. И вот трое друзей погрузились в сон, а плотник остался бодрствовать.

Прошел час или больше, и могучий противник – сон стал одолевать его. Тогда мастеровой, чтобы отогнать сон и заняться чем-нибудь, пустил в ход тешу. Чтобы попытать счастье в своем ремесле, он вырезал из дерева прекрасный кумир. Это была красавица дева с роскошными волосами, стройным станом и изящными членами.

С головы до пят – совершенство,
Она не нуждалась ни в чем, кроме души.

И так плотник спокойно выдержал свою стражу.

Когда ювелир встал, чтобы караулить в свой черед, он подивился волшебному мастерству плотника. Он впал в изумление и подумал: «Если я в ответ не покажу своего умения, то чего же я стою?!» И он вытащил свои орудия, достал из сумы толику золота. За короткий срок изготовил он красивые уборы, повесил их на изваяние и тем самым украсил его. И деревянная дева стала прекраснее в десять раз, ее краса возросла, как об этом сказано в стихах:

Собеседница нашего собрания похищает сердца своей красотой,
В особенности, когда наденет украшения.

Когда, как было условлено, настала стража аскета, он увидел то, что смастерили его друзья. Ему стало радостно, восторг овладел им, он в тот же миг вознес моления и сказал:

– О Творец, вдохнувший в пречистую глину человека жемчужину души! О Создатель, сотворивший Еву из левого ребра Адама! О Всемогущий, который облачит завтра тела покойников в одеяния души![127] О Властелин, взрастивший плод души за много тысяч лет до возникновения ветви бытия! Преврати это деревянное изваяние в человека, и вырасти плоды души на этом древе тела!

Просьбы аскета были угодны богу, и тотчас, согласно изречению: ««Будь», и оно возникает»,[128] в телесную оболочку вошла душа! Дева заговорила и разбудила в конце ночной стражи портного, чтобы он сшил для нее одежды. Портной, узрев всемогущество всевышнего, немедля проснулся ото сна беспечности, достал орудия ремесла и тут же сшил полный комплект свадебного одеяния, такого, словно принесли его из вышнего рая: «… одеяния зеленые из сундуса и из парчи»,[129] а потом надел их на ту, что была подобна гурии.

Когда утренний ветерок наполнил просторы мира райским ароматом и благоуханием, когда лик лучезарного солнца заблистал и засиял, все четверо друзей разом увидели красавицу. Они потеряли голову, обольщенные ее красотой, тотчас повязались поясом желания.

Плотник, готовый от любви стругать собственное тело, говорил:

– Это я вырезал кумира, это я заложил основы, и она моя!

Ювелир, лицо которого от страсти к деве пожелтело, словно золото, рад был пожертвовать и златом, и жизнью, он воскликнул:

– Это я одарил невесту золотыми украшениями – значит, она должна достаться мне!

Аскет забыл сорок лет воздержания, готов был отдать всю свою святость за единый взор красавицы, он твердил:

– Эта дева обрела жизнь и душу только благодаря мне, моей молитве. Мои права больше, по шариату[130] и тарикату она принадлежит мне.

Портной же опустился в колодец раздумий, вышел на улицу глупости, размахивая руками и ногами, он заявил:

– Красота и золото – это роскошь. Ведь главное выполнил я: надел на нее одеяние невесты. Кто же может быть ее мужем, кроме меня?

И вот между ними разгорелось пламя вражды, поднялся дым распри. Они стали обвинять друг друга, забыли о давней дружбе и взалкали крови из-за ничтожной женщины.

Влюбленный плотник сказал:

– Ювелир и портной – всего лишь мастеровые. Им причитается за услуги, ибо украшения невесты и одеяния красавиц покупаются за деньги, и только. С какой стати должна достаться им сама красавица, утоляющая душу? Аскет же – благочестивый человек, он давно уже отказался от земных наслаждений, надев шапку отказа от мирского. Что за дело ему до таких кумиров? Удел дервишей – это самоотречение и отказ от благ этого мира. Значит, красавица должна быть моей.

Жаждущий ювелир извлек золото слов из тигля сердца в таких выражениях:

– Аскет и плотник для этой девы все равно, что отец и мать, ибо она обрела жизнь благодаря их усилиям и поступкам. Как же она может стать им женой и супругой? А как смеет претендовать портной, когда я здесь? Это я отлил золотые украшения, а ведь великие мужи сказали: «Без золота не будет никакого дела, без серебра не достигнешь никакой цели, не вкусишь плода лика и красы любимой».

Несчастен тот, у кого нет золота,
Кто не ведает о лике красавицы.

Преученейший муж Харири также нанизал жемчуга на эту тему:

Как прекрасны свежесть и юность ее!
И сколько полных месяцев в ее кошельке!
Клянусь творцом, который сотворил ее такой совершенной.
Если бы не страх перед творцом, я сказал бы, что она сама – творец.

Бедняга аскет с разбитым сердцем и слезами на глазах сказал:

– Плотник вырезал кумира, но какое имеет отношение ваятель к поклонению? Его доля – только взирать, не более. Златокузнец и портной – всего-навсего ремесленники. Пусть и получают плату за свой труд. Да, и платье, и золотые украшения сребротелой красавице необходимы. Коли они не поленились, то им и заплатят по заслугам. А красавица станет моей подругой.

Бедный портной, видя постыдную распрю, дрожа от страха, сказал:

– Хотя нас, портных, и считают глупыми и невежественными, но все-таки и я по мере своего разума и своих скудных познаний скажу несколько слов и вступлю на путь этого спора, дозвольте мне это.

– Говори, что желаешь, – ответили друзья, и портной начал так:

– Эта красавица, если судить справедливо и праведно, должна достаться только мне. Однако ж, если судить по усердию и старанию каждого, то она принадлежит всем. Любому из нас принадлежит определенная доля. Но ведь человека нельзя делить и распределить, так чтобы каждый взял себе часть. К тому же мужество и благородство, вера и набожность не дозволяют владеть одной долей. Ведь и в других делах соучастие во владении порицается и осуждается, в данном же случае это предосудительно от начала и до конца. Если вы хотите, чтобы между нами не возникла вражда, давайте бросим жребий и разыграем красавицу. Или попросим прохожего решить дело миром и примем его решение.

Друзьям понравилось предложение портного. Они все еще обсуждали его, когда появился путник, и они пригласили его решить их тяжбу. Все они по очереди рассказали о том, что случилось, попросили его выступить судьей и решить, чьей женой и супругой должна стать дева. Но путник, узрев совершенную красоту и несравненное лицо, безумно влюбился в деву, сам превратился в спорщика и претендента.

– Она моя законная невеста уже в течение многих лет, – стал говорить он. – Все эти драгоценности и украшения подарил ей я. Недавно она разгневалась, покинула меня и скрылась. Много претерпел я в поисках ее, до сих пор путешествую.

Я многие годы странствовал в поисках возлюбленной,
Возлюбленная у себя дома, а мы странствуем по свету.

– Слава Аллаху, – продолжал он, – я вновь обрел лицо любимой, лик возлюбленной. А что за бредни вы плетете, какие небылицы выдумываете? Зачем вы глумитесь над верой, нагромождая ложь? Во имя чего вы затеяли эту распрю в такой день? Может быть, вы хотите коварством и хитростью, уловками и проделками овладеть чужой женой?

Друзья только дивились его словам, раскаялись в своих деяниях и сказали:

– Уважаемый! Это ты затеял здесь свару. Постыдись же и не тешь себя пустыми надеждами.

Но путник поднял шум пуще прежнего и стал настаивать на своем, рьяно осыпая их новыми обвинениями. И вот все пятеро, обступив кумир, словно нимб луну или лепестки плод, отправились к начальнику стражи города и изложили ему суть тяжбы.

А тот был большой женолюб. Как только увидел красавицу, воспылал страстью к ней, из его рук выскользнули поводья самообладания и бразды самообуздания. И он подумал стихами:

Я видел целый город, жители которого сошли с ума из-за любви к ней,
И сам оказался в их числе.

Потом он повернулся к ним и сказал:

– Эта женщина – жена моего старшего брата. Она шла из одного селения в другое. Ей повстречались разбойники, ограбили ее дочиста, а моего брата убили. А ведь она его жена, и мы давно о ней не слыхали. И вот, слава Аллаху, я напал на убийц брата и нашел его жену. Ведь великие мужи сказали: «Несправедливо пролитая кровь никогда не дремлет». Теперь я всех вас убью в отместку за смерть моего брата и воздам вам по справедливости за его жену и детей.

И шихне.[131] велел отвести четырех друзей вместе с путником к кадию[132] Каждый из них рассказал, что случилось. Тот кадий был человек веселого нрава и влюбчивый, так что чоуган бровей красавицы погнал вперед мяч его сердца. Он повернулся к деве и молвил:

Я брожу от дома к дому и из улицы в улицу в разлуке с тобой,
О разоряющая очаги всех жителей мира! Где ты?

А затем он вопросил:

– Что за напрасные препирательства? Чего ради вы так шумите? Уже давно эта раба божья обошлась со мной вероломно и похитила изрядную сумму денег и много драгоценных каменьев. Это моя младшая жена, она сбежала из-за постоянных придирок и недоброжелательства моей старшей жены. Благодарение Аллаху, истина восторжествовала! Я заплатил за эту женщину выкуп и теперь обрел ее, свою законную собственность. Вам же полагается плата за труд. Получите награду и возвращайтесь восвояси.

Пока шла эта тяжба, спорщики только дивились, как дело непрерывно поворачивается в разные стороны. Вокруг собралась большая толпа любопытных. А красавица продолжала безмолвствовать, не проронила ни единого слова. Она глядела на спорящих, каждый миг поражая их стрелами взоров и копьями ресниц, и они все больше влюблялись в нее, теряли голову.

В собравшейся толпе каждый зевака судит в меру своего разумения и познаний. Одни принимали сторону странников, другие склонялись в пользу встречного путника, были и такие, которые старались помочь шихне, а иные усердствовали в поддержку кадия. Большая часть людей склонялась в пользу шихне и кадия. В этот момент портной обратился к толпе с такими словами:

– Раз вы не ведаете, кто прав и кому на самом деле принадлежит эта красавица, раз не можете распознать лжеца, узнайте, что, воистину, тому, кто хочет захватить ее силою, хорошо известно, кому в действительности следует владеть ею. Коли будет на то ваше дозволение, я расскажу историю, подходящую для данного случая. Быть может, благодаря этому лжец откажется от ложных притязаний.

– Надо непременно выслушать его! – сказали все в один голос.

Рассказ 12

– В занимательных историях повествуют, – начал портной, – что однажды собралось повеселиться несколько купцов. Всю ночь они развлекались беседой, едой и питьем. На том собрании присутствовал также дервиш в лохмотьях. И ненароком вследствие обилия яств из клетки утробы богача вылетела птичка и поднялась в воздух с песней, словно узник, вырвавшийся на волю. Все присутствующие засмеялись и подумали на бедняка оборванца, ни одна душа не заподозрила богача. Они стали высмеивать бедняка и издеваться над ним. Дервиш смутился, погрузился в раздумья. Поразмыслив некоторое время, он поднял голову и сказал:

– Хотя мне и стыдно перед вами за ваши подозрения, но я ни чуточку не стыжусь того, кто совершил этот поступок, – ведь сам-то он хорошо знает, кто виноват.

С этими словами он снова завернулся в свое рубище и замолк.

Когда портной завершил свой рассказ, все расхохотались, а путнику, шихне и кадию стало очень стыдно. Но, тем не менее, они настаивали на своем и препирались, так что тяжба затянулась, а вражда между ними усилилась пуще прежнего. Они уже готовы были схватиться за оружие и сразиться насмерть.

В городе поднялось волнение, люди готовы были забыть о хлебе и воде из-за этого удивительного происшествия. Они то взирали на деву, поражаясь ее красоте, то дивились и изумлялись тем мужам, а их притязания и требования становились все громче. Каждый говорил:

– До чего же запутанное дело! Человеку не под силу в нем разобраться. Обычно все тяжбы людские разрешают власти мирские. Но если они сами превратились в истцов, взялись за увертки и уловки, то как же быть простым людям и чем все это может кончиться?

О тот, кто справедлив ко всем, кроме меня!
К тебе моя тяжба, но ты сам и ответчик мой и судья.

* * *

Иголкой вытаскивают из ноги колючку,
Но худо, если иголка сама станет колючкой!

Того и гляди, дело дойдет до кровопролития, и останется в наследство потомкам кровная месть и вражда, ибо пламя смуты, разгоревшееся из-за женщины, пылает до самого Судного дня. Мужчины терпят из-за женщин беды. История о том, что испытал пророк Давуд[133] – да будет мир над ним, – и повесть о Кабиле[134] и Хабиле[135] известна всем.

Среди прославленных ученых и мудрецов
Задолго до нас были великие мужи.
Все испытывали бедствия из-за женщин,
Все несли из-за них урон.

– Если хотите разрешить дело миром, знайте, что в городе на берегу водоема растет дерево. К нему прибегают в таких делах, которые не в силах решить правители. Излагают вслух свою тяжбу и просят дать ответ. Тотчас из дерева раздается голос, который выносит наисправедливейший приговор. Ступайте к тому дереву и взывайте к нему.

Спорщики послушались этих слов и побежали туда. Сказано же мудрецами: «Страждущий говорит много, а влюбленный слеп». В самом деле, кто, кроме полного невежды, станет просить дерево вынести справедливое решение и рассудить?

Итак, они пришли к дереву просить помощи, рассказали всю историю тяжбы и закончили такими словами:

– Кому из нас должна достаться эта женщина? Кто ее владелец?

Ствол дерева тут же раскололся, дева прыгнула в расщелину, дерево исчезло, а потом раздался глас:

– Она принадлежит тому, кто владеет ею и достоин ее. Прочим же остаются лишь досужие разговоры.

Присутствующие только дивились такому обороту, а тяжущиеся, огорченные и расстроенные, со слезами на глазах и пламенем в сердцах поцеловали друг другу руки и вернулись к себе. Они открыли друг другу свои сердечные тайны, кусая руки и губы от отчаяния и сожаления. А всем людям это послужило назидательным и добрым примером.

И попугай завершил рассказ так:

– О Мах-Шакар! Я скорблю только о том, как бы вдруг твой муж не вернулся и не принял бы тебя в свое лоно, как то дерево, и как бы твой несчастный возлюбленный, подобно тем спорщикам, не потерял тебя, не лишился бы наслаждения от твоей красоты.

Мах-Шакар понравились слова попугая, она согласилась с ним, поблагодарила его за доброжелательство, похвалила, приготовилась не медля отправиться на свидание и пошла, словно горная куропатка. Но не успела она сделать и нескольких шагов, как цветник утра стал рассыпать лучи, а желтый жасмин солнца – разбрасывать золото.

ПОВЕСТЬ о радже Бахваджрадже, дочери царя джиннов, колодце и влюбленном муже

На седьмую ночь, когда луноликий Юсуф,[136] солнца опустился в колодец на западе, а солнцеликий Юнус[137] луны вышел из чрева рыбы востока, Мах-Шакар, которая лицом походила на пери, а обликом на гурию[138] пришла к попугаю, желая отправиться к возлюбленному. Неспокойная и встревоженная, словно застигнутая бедой из-за своей любви, она взглянула на попугая, положилась во всем на него, ожидая, что он скажет, что прикажет.

Попугай, видя ее приготовления и волнение, пустился на хитрость. Он отверз уста восхищения, стал расписывать ее красоту и совершенство, не чураясь преувеличений, нанизывая бессчетные похвалы и безмерные славословия, и, наконец, сказал:

– Госпожа моя, – да продлится твоя жизнь – ты проявляешь к твоему рабу несправедливость и насилие, вынуждаешь меня рассказывать каждую ночь сказки и побасенки и тем самым лишаешь себя свидания с возлюбленным. Я не знаю, чем все это кончится для твоего покорного слуги. Ради встречи с друзьями надо не щадить усилий – иначе отчуждение между ними с каждым днем будет возрастать, ибо судьба – умелый мастер разлук, а небо еще искусней ее. «Воистину время разлучает друзей».

Этот изменчивый мир превратился в безумного врага.
Чтобы не дать сойтись вместе двум друзьям.

Вот ведь могучий раджа Бахваджрадж, владыка стольких стран, претерпел столько страданий сердцем, душой и телом, столько унижений во имя свидания некоего восемнадцатилетнего юноши, который из-за любви к дочери царя джиннов превратился в семидесятилетнего старца, а все страдания и горести, которые достались ему, счел истинным покоем и радостью, пока, наконец, благодаря великому старанию и добронравию вьюк его счастья не был уложен и нагружен. А слава о его добрых деяниях и по сей день навеки начертана и изукрашена на заглавном листе времени.

Властители, которые обрели добрую славу,
Ушли, но память о них осталась.
Хотя и много было сокровищ у Ануширвана,[139]
После него осталась лишь добрая слава.

Если благодаря моим усилиям, а ведь я стараюсь в этом деле безмерно и прилагаю усилия без счета, десница неба приведет вас к свиданию, как и раджу Бахваджраджа, то в этом нет никакого чуда. И я, твой нижайший раб, буду надеяться на спасение в мире ином.

Заслышав такие речи, Мах-Шакар потеряла покой и воскликнула:

– Поторопись, расскажи, как это случилось.

Рассказ 13

– Рассказывают, – начал попугай, – что жил на свете раджа по имени Бахваджрадж, могущественный, великодушный и сильный духом. Его справедливость как бы воскресила правление Ануширвана, его щедрость заставляла забыть о Хатеме Таи.[140]

Он раскрыл врата справедливости,
Так что сокол с куропаткой поселились в одном гнезде.
Мир избавился от несправедливости,
Благоустроился благодаря справедливости и щедрости.

Он непрестанно направлял помыслы на исполнение нужд бедняков, обращал свой взор к странникам и неимущим. Слава о его покровительстве подданным и справедливости достигла таких пределов, что самое искусное перо не смогло бы описать этого.

Помимо всех его похвальных качеств и добрых намерений у него была еще одна прекрасная черта: где бы кто ни влюбился в красавицу, кто бы ни стал пленником локонов возлюбленной, улыбка не появлялась на устах раджи, пока страждущий не достигал желания, будь то силой или золотом Бахваджраджа. И если даже ему пришлось бы ради этого пожертвовать собственной жизнью, он и тогда не дрогнул бы.

Мах-Шакар, услышав о подобном великодушии Бахваджраджа, поразилась, удивилась и сказала:

– Что бы ты ни говорил о его щедрости и тороватости, я верю. Но как можно поверить, что он великодушно рисковал жизнью? Ведь в пословице говорится: «С жизнью не следует шутить».

– Именно так и было, как говорит твой покорный раб, – отвечал попугай. – Картина, которую я нарисовал, истинна. Если будет твое соизволение, то перед тем как продолжить рассказ, я обрисую некоторые качества Бахваджраджа, расскажу о том, как он ради одного влюбленного пожертвовал жизнью и не пожалел головы.

– А как это случилось? – спросила Мах-Шакар, и попугай начал.

Рассказ 14

Хранители преданий и сказатели историй передают, что однажды дочь раджи Пилестана поклонялась идолам в кумирне. И вдруг какой-то нищий, узрев богатство ее души, пожелтел, словно золото, от любви к ее серебряному телу. Прежде донимали его заботы о хлебе, а теперь и душевные муки одолели. Бедняк терпел некоторое время, никому не поверяя сердечной тайны. Он был близок к тому, чтобы потерять голову из-за разлуки с любимой и расстаться со сладостной жизнью и презренным прахом. Возлюбленная же не обращала на него никакого внимания и ничуть не жалела его.

Нищий готов пролить свою кровь из-за шаха.
Но шаху вовсе не до жизни нищего.

И вот в один прекрасный день нищий решил рискнуть и послал радже письмо, сватаясь к его дочери в таких выражениях:

«Хоть я нищ и нет у меня достатка, хоть из мирских благ у меня нет ничего, кроме этого рубища, но у меня благородная натура, я даровит и великодушен. Ведь у мудрецов золото и земные блага не в цене, на весах благородства они – простой камень, который не имеет никакой цены. Человек должен обладать нравственными достоинствами, ибо они остаются при нем всегда. А мирские богатства преходящи и непостоянны. «Богатство утром приходит, а вечером уходит».

Раджа, увидев такое бесстрашие и отвагу бедняка, поразился и разгневался, а потом подумал: «Если я покараю этого нахала, то ведь в Судный день с меня спросится за пролитую кровь. Что же мне ответить? Ведь он невиновен и нет за ним проступка. К каждому, у кого есть дочь, сватаются, где есть лужайка, летают и пташки. Если же я оставлю его в живых и не отрублю ему головы, то сад нашего царства будет покрыт вечным позором».

Раджа вызвал мудрого везира, рассказал ему обо всем и сказал:

Если я пролью его кровь, как подобает властелину,
То ведь проливать кровь невинных грешно.
Если же допущу, чтобы он замышлял такое,
То не диво, если сам умру от стыда.

Мудрый и твердый умом везир сказал:

– Это дело простое, радже нисколько не следует беспокоиться по этому поводу. Только передай ключ от этого сундука мне! Потребуем от него в качестве выкупа слоновий вьюк золота и скажем, что женитьба требует жертв, хоть ты и беден. Он не сможет уплатить, волей-неволей умолкнет и снимет с головы помыслов шапку неблагоразумия.

Радже понравились слова везира, и он дал ответ по его наущению. Бедный влюбленный бросился повсюду набирать золото. Кто-то сказал ему:

– На твоем пути поставили камень, чтобы ты споткнулся. Если ты хочешь достичь своей цели, то ступай к радже Бахваджраджу и расскажи ему обо всем подробно. Быть может, там и обретешь исцеление своему горю, ибо он – правитель великодушный, справедливый, праведный и покровительствующий угнетенным, а его похвальные качества и нравственные достоинства так велики, что красноречивцы, если станут описывать их, лишатся дара слова.

И вот бедный влюбленный стал искать покровительства в чертоге Бахваджраджа. Раджа пожалел его, приказал нагрузить слона золотом и вручить бедняку. Он отправил с ним слуг и велел проводить до самого города Пилестан. Когда бедняк прибыл домой, в городе поднялся шум. Тамошний раджа напугался и понял, что это дело рук Бахваджраджа. Он снова вызвал мудрого везира и стал держать с ним совет. И везир сказал бедняку:

– Для выкупа недостаточно этого слоновьего вьюка золота. Принеси в придачу и голову Бахваджраджа! Тогда уж мы назовем тебя зятем и отдадим за тебя дочь раджи.

Бедняга нищий, опаленный с головы до пят скорбью, вторично двинулся в путь в страну Бахваджраджа и рассказал о новых требованиях. От силы любви и чрезмерной скорби ум его помутился, и он не постеснялся изложить подобную просьбу. Бахваджраджу стало очень жаль его, поскольку, во-первых, влюбленный достоин жалости, во-вторых, Бахваджрадж был очень великодушен и сострадателен, он не мог отказать даже в такой просьбе и сказал:

– Не одну, а тысячу голов готов Бахваджрадж принести в жертву влюбленным! Ведь я носил голову на шее столько лет именно ради такого дня.

Тебе надобна моя голова, о, друг?
Забирай и ступай. Я не хочу обижать скорбного мужа.

Однако не следует, чтобы тебя провели и на этот раз, как это случилось в прошлый, – продолжал он. – А то ведь ты снова не достигнешь желаемого. Поведи меня туда живого с веревкой на шее и скажи, что принес голову. Если они примут тебя и отдадут тебе желанную, тут же вручи им мою голову – ведь она будет в твоем распоряжении. Если же они и тогда станут выдумывать отговорки и отпираться, то мы придумаем что-нибудь другое. Не тревожься по этому поводу и удостой меня чести сопровождать тебя.

Несчастному влюбленному стало стыдно пред лицом благородства и великодушия Бахваджраджа, он убедился в справедливости слов: «Великодушие жертвующего собой – самое большое великодушие».[141] И вот раджа и нищий вместе двинулись в город Пилестан. И Бахваджрадж с веревкой на шее и мечом в руке предстал перед раджей того города.

Если хочешь быть благородным, то вот душа и сердце мои,
Если хочешь быть насильником, то вот меч и моя голова.

Раджа Пилестана, видя столь несравненное благородство и великодушие, тотчас сошел с царского трона и усадил на свое место Бахваджраджа, а сам, словно раб, повязался поясом служения, такая самоотверженность пристыдила его, он счел прибытие Бахваджраджа в свою страну добрым знаком. Раджа оказал Бахваджраджу самое большое гостеприимство, принес множество извинений, сделал нищего богачом, назвал его своим зятем и вручил ему дела управления страной.

– Все эти плоды, – заключил попугай, – результат жертвенности Бахваджраджа, а дела нищего поправились благодаря величию его помыслов.

– Мне очень понравился этот рассказ, – сказала Мах-Шакар. – Но поведай мне также сказку о дочери царя джиннов.

Рассказ 15

– Раджа Бахваджрадж, о похвальных качествах коего я рассказал, – начал попугай, – непрестанно наполнял влагой облака благ и тучи даров над нивами надежд бедняков и садами богатых. Словно солнце и туча месяца нейсан,[142] он озарял лучами милосердия и дарил плоды благосклонности простолюдинам и знатным, великим и малым и тем самым привечал их.

И вот один из приближенных брахманов раджи пристрастился к азартным играм и принес свою драгоценную жизнь в жертву занятию, которое не одобряется ни в этом, ни в том мире. Но удачи ему не было, он всегда проигрывал и не приносил домой ни дирхема. Все, что он пускал на ветер, было из казны раджи, который никогда не отказывал брахману ни в чем и даже не выказывал недовольства. Милосердие раджи было столь безмерным, дары – столь великими, что прах стыда и пыль сомнения окутали чело брахмана, он усовестился, взял с собой семью и двинулся в путь в другую страну.

Прошли они несколько фарсангов,[143] потом несколько милей и прибыли, наконец, к какой-то пещере. В глубине пещеры четверо разбойников занимались азартной игрой, коротали за нею свое время. Брахман, увидев игроков, не мог устоять перед искушением, решил попытать счастья. Он оставался там, словно кусок падали, пока не проиграл последнюю ставку, пустил на ветер все, что у него было, и «угодил в то, что сам сотворил». Пришлось ему оставить в залог жену, попросить отсрочки до утра, а самому, как это бывало и раньше, бежать к радже.

Но по пути для брахмана забрезжил рассвет счастья, расцвела роза судьбы. Томимый жаждой, он завернул к колодцу и увидел вдруг в глубине золотой трон, на котором возлежала красавица, подобная райской гурии, «словно жемчужина в раковине»,[144] а возле красавицы сидел согбенный старец, худой и высохший до костей, а перед ним стоял железный котел с маслом. Старик разжигал жаркое пламя под котлом и тихонько напевал жалобную мелодию.

Брахману было не до вопросов и ответов, но он, по обычаю, все же произнес достойную хвалу. Красавица тотчас сняла с руки браслет. Равного ему не видело небо в новолуние, ни о чем подобном не слыхали небеса в лунную ночь. Брахман надел браслет, подивился и подумал: «Я недостоин такого дара, он не подходит руке нищего». И он сказал браслету сокровенным языком:

Не оставайся со мной, ведь люди станут завидовать.
Если увидят на руке нищего драгоценный камень.

Красавица, видя, что он смущен и поражен, подумала, что подарок мал и ничтожен, наградила его еще одним браслетом, дороже прежнего, и попросила извинения.

Брахман, видя великодушие десницы и вершину ее щедрости, принял оба браслета, вознес молитву и побежал выкупать свою жену. Сначала он поспешил в город к меняле, не заходя к радже. Раджа в это время еще спал, он не стал ничего сообщать ему, боясь потерять время и лишиться жены.

И вот он вручил браслет меняле и попросил под залог денег. Меняле открылось такое, «что ни глаз не видал, ни слух не слыхал».[145] Он приложил палец к уху, стал вопить и орать. Собралась толпа, брахману накинули веревку на шею и тут же среди ночи повели к радже.

Поднялся крик, что он украл золото.

Раджа испугался и подумал было, что в городе поднялся мятеж, когда взволнованные люди вопреки обычаю ворвались ночью во дворец. Он разом выскочил из покоев и увидел бедного брахмана. Подданные поднесли радже браслет, и он спросил:

– Откуда это?

Брахман вытащил другой браслет, еще лучше и краше прежнего, и подал радже со словами:

– Сейчас нет времени расспрашивать и отвечать. Берегись длинных рассказов.

Рассказ о моем положении был бы долог,
В этой истории много восхождений и падений.

Сначала вели мне выдать денег, чтобы я мог выкупить жену, которую заложил в игре, а завтра я расскажу тебе о браслетах и чудесах, которые видел.

Раджа приказал исполнить его просьбу, и хранитель казны мигом принес лак дирхемов. Брахман, не дожидаясь того, как начнет красоваться, словно дочь царя джиннов, лик утра и взойдет из монетного двора востока магрибский динар солнца, побежал к пещере. Он выкупил заложенную жену, дал зарок более не играть в азартные игры, вернулся к радже и рассказал ему от начала до конца о причинах своего исчезновения, о том, как пришел к пещере, как проигрался и заложил жену, о старце и пери, о золотом троне и железном котле. Однако он не мог объяснить, кто же были старец и юная дева, какая тайна кроется за всем этим, что таится в глубине того колодца.

Что это за завеса и какая тайна кроется за ней? Раджа чуть было не лишился разума, слушая про такое чудо, в его сердце закралась мечта повидать волшебницу, ему страстно захотелось узреть диковинку.

На другую ночь, когда Харут,[146] солнца провалился в колодец Вавилона на западе, когда прекрасный месяц, словно луна Муканны[147] вышел из колодца на востоке, раджа Бахваджрадж двинулся в путь вместе с брахманом. Они величественно направились к колодцу. Раджа увидел чудо воочию, убедился в правдивости слов брахмана, то есть он нашел тот колодец на месте. Он проворно спустился вниз, уселся на троне, стал расспрашивать ту луноликую красавицу. Она отвечала:

– Я дочь царя пери.[148] А этот человек вот уже шестьдесят два года томится словно безумец в цепях моих локонов. Он страдает, и в мечтах о моей благосклонности он развеял по ветру свою юность и состарился. Ни разу не удалось ему ухватить рукой полу свидания, испить напиток соединения, ибо моя природа состоит из огня, а его – из праха. Моя природа – это свет, а его – мрак. Поэтому я не могу соединиться с ним. Как же могут сочетаться прекрасное и скверна?

Я знаю, что никогда не будет
Гармонии между пери и человеком.

Вот разве только он примет веру джиннов. Если человек хочет жениться на пери и сочетаться с ней браком, то ему следует бросить в огонь золото своего бытия, сжечь его и превратиться в пламя, как это сделали мы. Если человек выходит из такого испытания невредимым, то пери непременно покоряются ему и становятся ему подвластными, всюду сопровождают его, словно тень, служат ему, как рабыни. Великие мужи нашего народа соизволили изречь: «Чтобы суть и оболочка влюбленного были едины, чтобы он мог отринуть от себя ложь, искоренить лицемерие, двуличие, зависть, злобу, скверну и гнусную мерзость, ему недостаточно постоянного внутреннего горения в пламени разлуки, ему следует также испепелиться и изжариться в огне подлинном, видимом. И лишь тогда он обретет счастье соединения и достигнет благополучия и процветания в делах любви. «Воистину, воздаяние тебе – по мере твоего усердия и твоей доли».

Доблести даются по мере усердия,
Тот, кто стремится к доблести, бодрствует по ночам.[149]

О сердце! Страстью ты не добьешься ничего.
Покуда сам не пострадаешь, не встретишь сострадательного.
Покуда не расплавишься в тигле скорби, словно золото,
Тебе не видать объятий возлюбленной.

– Этот бедняга, – продолжала дева, – не дерзает нырнуть в кипящий котел, чтобы выйти из него зрелым, словно золото высокой пробы. Но у него не хватает силы и отказаться от любви ко мне, предать забвению суетную страсть. У несчастного нет ни мужества сразиться, ни силы бежать.

В руках у него нет смелости, чтобы ухватиться за полу свидания,
В ногах силы, чтобы бежать от десницы скорби.

И вот он пребывает «в колебании между тем и другим».[150] Я же из-за этого старика нахожусь словно в заточении, лишенная благ и наслаждений мира. Вера, сострадание и благородство не дозволяют мне махнуть рукой, покинуть его и вернуться в родные края, так как я боюсь греха и возмездия на том свете. Я не знаю, как исцелить его боль, какой водой погасить пламя этой беды. Мое огненное тело уже готово пустить на ветер свою жизнь, из-за того, что сгорает человек из праха.

Когда Бахваджрадж выслушал рассказ, он прикусил палец от удивления, ему стало жаль беднягу, и он пролил в колодец ручьи крови из глаз. Раджа стал рыдать над его загубленной юностью, стенать над его наступившей старостью и, не медля, кинулся в тот железный котел, еще при жизни вкусил адское пламя. Но с ним была живая вода, и он выскочил оттуда невредимый телом и духом.

Дочь царя джиннов, видя чародейство раджи, мигом сошла с трона, бросилась ему в ноги, словно рабыня, и от души воскликнула:

– Что бы ты ни приказал, я – твоя раба, готовая служить тебе душой и телом. Этот страдающий старик шестьдесят два года варил халву любви в котле страсти, но, поскольку напиток моих уст был предназначен только тебе, поскольку эта розовая вода была твоим уделом, ему достался лишь дым и он не испил даже капельки из шербета благоволения.

– О дева, – отвечал Бахваджрадж, – берегись произносить сладостными устами горькие слова. Речи, подобные ключевой воде, не настаивай на горьком колоквинте. Не смущай и не совращай моего сердца. Ты в обоих мирах – моя дочь, а супруг твой – только этот муж. Я перенес это испытание именно ради него, я вкусил страдания ради того, чтобы он выздоровел.

Помощь поверженному приходит от друзей.
Так что не горюй из-за того, что он стар, не обращай на это внимания.

Бахваджрадж в тот же миг окропил старика живой водой, влил несколько капель в его рот и окунул его в железный котел. И старик, словно золото, выдержанное двенадцать месяцев, обратился в двенадцатилетнего юношу! «Нет изъяна в золоте, если оно плавится на огне».

Так раджа соединил влюбленных. Он обладал здоровым духом, и пламя и жар котла ничуть не повредили ему, не причинили ущерба. Он счастливо вернулся во дворец, а судьба восхвалила его добродетели такими стихами:

Да не коснется дурной глаз славного мужа,
Который сам – добрый знак над головой друзей.
Сердце, не стремящееся к дружбе, пронзи.
Друга, лишенного сострадания, сожги.
Ум, чуждый любви, полон изъянов.
Страстно влюбленный источает любовь.

Поскольку бурное море благородства раджи таило в себе бесценные жемчуга, он подарил золотой трон помолодевшему старику, а те два драгоценных браслета отдал бедному брахману. И нисколько не жалел об этих сокровищах. Более того, он оказал брахману множество других милостей и поднял его со дна унижения и бедности до высот богатства и благосостояния.

Попугай закончил рассказ о радже Бахваджрадже и дочери царя джиннов. Мах-Шакар собралась было пойти на свидание с возлюбленным и присоединиться к нему, как вдруг передовой отряд утра озарил мир мрака, словно лик джинна, а царь-солнце, владыка золотого трона, взошел на изумрудный престол небес.

ПОВЕСТЬ о Кубаде, царе Шама,[151] о том, как освободили царя попугаев, о том, как попугай привез из страны мрака плод жизни

На восьмую ночь, когда падишах полуденной страны солнца расположился отдыхать на троне запада, а гуляющий по ночам султан луны с восточного трона воссел на синего коня небес, солнцеликая Мах-Шакар, подобная молодой луне, украсилась, словно фазан, и призвала паланкин быстроты и носилки поспешности, чтобы отправиться на свидание с возлюбленным. Она пришла к попугаю и попросила разрешения пойти к тому, кто делит с ней страдания, воссоединиться с возлюбленным.

Видя, что ее желание и жажда свидания беспредельны, попугай сильно испугался и не вымолвил ни слова в ответ. Мах-Шакар повторила свои просьбы, вновь изложила их. Но опять она не услышала ответа и тогда сказала:

– Что же это такое? Ты не отвечаешь на мои приветствия, не обращаешь на меня внимания. Может быть, я чем-нибудь тебя обидела или ты чем-либо недоволен? Почему не отверзаешь уст?

Тут чудо-попугай, хорошенько обдумав все обстоятельства, осмотрительно и осторожно подлетел к ней, самым любезным образом произнес приветствия и славословия, выказал сердечность и задушевность.

– Упаси боже! – начал он. – Никакой обиды или недовольства тобой и быть не может. Смею ли я обижаться на госпожу, прелестную и изящную, у которой во рту живая вода, уста которой источают мед. Твой нижайший раб не в силах даже вообразить подобное, подумать о таком. Однако же я размышлял о том, что ты думаешь обо мне и доверяешь ли мне, когда я прилагаю столько усилий и стараний, чтобы ты свиделась с возлюбленным. Воистину, ты не знаешь мне подлинной цены и не представляешь, какое рвение и усердие я проявляю ради того, чтобы ты и твой возлюбленный могли встретиться и соединиться. Этой ночью, в благословенный час, под счастливой звездой ты отправишься к возлюбленному и обретешь долю в счастье свидания и радости его речей. И только тогда ты убедишься в моей искренности и преданности. Так же было с Кубадом, царем Шама: ведь и он сначала усомнился в верности и благожелательности попугая, который привез для него плоды жизни, и стал сомневаться в нем. Но в конечном итоге, когда Кубад вкусил плоды его верной службы и обрел вечную жизнь, он всей душой принял любовь попугая и стал благосклонно относиться к нему.

– А как это случилось? – спросила Мах-Шакар.

Рассказ 16

– Хранители преданий сообщают, – начал попугай, – что однажды некий злосчастный и зловредный охотник в степях Шама поставил силки, дырявые, точно его платье, чтобы в них угодили птицы. По воле случая с небесных высот спустился и запутался в тенетах отбившийся от стаи попугай. А птицелову в тот день в силок более ничего не попало. Он поместил попугая в клетку и отнес на базар.

Хоть попугай тот был мудрым и сообразительным, рассудок и разум его были бессильны против небесной воли, ибо «в час прихода судьбы зоркий глаз слепнет». Он подумал: «Если я утаю свои познания и ученость, то могу угодить к какому-либо бедняку, который, не зная мне цены, не воздаст по заслугам. Если даже он узнает мою подлинную цену и будет обо мне заботиться, то вряд ли в доме бедняка я увижу привольную жизнь и покой. Ведь великие мужи сказали: «Если посыпать голову прахом, то уж лучше из большой кучи. Если пить вино, то уж из большого кувшина». Радуется тот, кого возвеличил Аллах. Раз уж я попался и стал пленником, то лучше жить в чертогах эмира или дворце везира и вести беседы с царями и султанами. Конечно, мудрецы сравнили общение с падишахами с огнем и водой и предостерегали от подобного общения, говоря: «Когда огонь вздымает пламя гнева и вода направляет поток ярости, надобно проститься с драгоценной жизнью и со сладостной душой». Ведь сказано же:

Остерегайся благоволения царей и не старайся
Приблизиться к ним покуда жив.
Дождь – твое спасение, пока ты хочешь жить, но часто
Грозовые молнии навлекают на тебя гибель.

Шах, который издали – спасение мира.
Для тех, кто рядом с ним, – беда и горе.
Берегись, не осмеливайся служить султану,
Ибо тело льва извергает мечи и копья.

Однако приближенные к султану вместе с тем пожинают и много благ, польз и выгод, ибо люди, будучи близкими к правителю, сами достигают побед, а враги их повергаются во прах. И есть ли высшее счастье и благоденствие, чем взирать каждое утро на благословенную красоту и светлейший лик государя, чем приложить к глазам благодатную сурьму праха его ковра?»

После долгих раздумий попугай заговорил с птицеловом в таких выражениях:

– Берегись, не продавай меня бедняку и нищему, а не то не исполнятся твои желания, ибо я – птица, обладающая многими познаниями. Отнеси меня к его величеству падишаху в качестве дара и расскажи ему о моих истинных достоинствах. Я обрету покой, а ты – царское вознаграждение, так что избавишься от бедности и нищеты.

Царя той страны звали Кубад, он прославился как справедливый и правосудный правитель. Птицелов, слыша от попугая мудрые речи, видя его сообразительность, тотчас отнес его в царский дворец, вручил старшим служителям, получил от падишаха обильные дары и поспешил к себе домой довольный.

А мудрость и сообразительность, и глубокие познания попугая намного превышали то, о чем говорил птицелов. Царю нравилось беседовать с попугаем, он не мог нахвалиться им, сделал его близким другом и советчиком и ухаживал за ним с милосердием и любезностью.

Попугай, в свою очередь, ни на миг не пренебрегал искренностью в дружбе и учил своего покровителя обычаям, умению приказывать и запрещать, так что благодаря мудрости попугая государственные дела с каждым днем все более процветали.

Так прошло десять лет. За это время попугай ни единым словом не обмолвился ни прямо, ни иносказательно о желании получить свободу. И вот в один прекрасный день царь подумал: «Эта несчастная птица уже многие годы служит мне во дворце. Попугай уже многократно доказывал мне свою верность. И за все это время ни в присутствии людей, ни наедине он не сказал ни единого слова против моей воли или характера. Он служил верой и правдой по правилам воспитанности и обычаям покорности. Однако он, конечно, скучает по родине и своим близким, ибо «любовь к родине – признак веры». И он вытащил попугая из клетки, выпустил на волю и сказал:

– Если тебе когда-либо захочется повидать нас, если ты вспомнишь о моих милостях, так на то твоя воля, приходи и пользуйся моим гостеприимством. Когда бы ты ни вернулся, всегда рады тебе, никто не станет обижать или притеснять тебя.

Попугай обрадовался такой милости и снисходительности и сказал:

– Неудивительно, если падишах, который за день прощает проступки и преступления тысяч преступников, выпустит на волю заточенную в клетку несчастную птицу. Я, твой покорный раб, так привязался к тебе, что забыл и о родном доме, и о детях, и о супруге. Ни на миг не смогу я перестать служить тебе. Но коль таков царский приказ, то повиновение должно быть беспрекословным.

И мудрая птица, радуясь свободе, ликуя, молясь за падишаха и вознося ему хвалу, полетела в сад, где было ее гнездо, и там рассказала обо всем эмиру попугаев. Тот удивился и сказал:

– Разве род людской способен на такое благородство и снисходительность? Ведь большинство людей лишены милосердия и великодушия, в особенности правители и шахи, которые большую часть времени осуществляют наказания и возмездия, ведут постоянные войны, сражения, битвы, в силу чего их сердца покрываются пылью жестокосердия. Прах неверия никогда не покидает их разума, они известны надменностью и неверием. Откуда же им взять такую мягкость и милосердие? Ведь даже у меня, правителя над несколькими слабыми птицами, в сердце поселились храбрость и отвага, и я по характеру уже не тот, что прежде, мне кажется, что это стало уже моей натурой.

Затем он продолжал:

– Расскажи мне поподробнее о делах и деяниях твоего царя. Как он поступает с подданными?

Попугай отвечал:

– Все время, что пребывал во дворце, я постоянно наблюдал за правилами его царствования и управления делами державы. Все дела его основываются на законах правосудия и справедливости. Иногда он и гневался, и в ярость приходил. Но слабым и униженным он обычно являл снисхождение и дружелюбие, а сильным и сановным людям – строгость и суровость.

Эмир попугаев, слыша такие речи, воздал Кубаду по справедливости и сказал:

– Управление государством и власть достаются именно тому, кто соблюдает эти порядки и не отступает от них.

Если даже правосудие и беда для грешных,
Оно есть счастье для обиженных.
Хотя наказание и пагубно для людей,
Однако для преступников именно оно и есть зелье.
Если напильник лишится насечек,
То станет ли он шлифовать неровности?

– Поскольку твой добрый господин, – продолжал правитель попугаев, – проявил по отношению к тебе снисхождение и воспитал тебя, тебе следует душой и сердцем воздать ему благодарность и отплатить доброй службой по мере твоих возможностей. Коли ты ничего иного не можешь придумать, то возьми на себя труд отправиться к роднику мрака. Там растет у родника жизни дерево, сорви с его ветвей один плод и отнеси в клюве твоему благодетелю, чтобы он поел. Как только он отведает сей плод, тотчас помолодеет и обретет вечную жизнь. А ты такой ревностной службой хоть частично воздашь твоему благодетелю и обретешь добрым усердием надежду на спасение в обоих мирах.

Попугай, как приказал ему эмир, проливая кровь сердца, с тяготами и страданиями, полетел в страну мрака, сорвал с дерева один плод, взял его в клюв и явился с ним к Кубаду. Царь одобрил дар и стал относиться к попугаю с почетом и особым вниманием. Однако он воздерживался отведать принесенный плод, опасаясь дурной славы, и тогда попугай спросил:

– По какой причине царь раздумывает и не спешит съесть этот плод?

– Я не хочу есть его, так как следую за пророком Сулейманом – да будет мир над ним, – который отверг чашу с живой водой, ниспосланную ему с небес, – отвечал царь. – Разве ты не знаешь этой истории?

– Впервые слышу от царя, – отвечал попугай. – Пользу этого поучения я сохраню как припас для потомков и клад для поколений наследников. Пусть государь расскажет, как это случилось.

Рассказ 17

Царь Кубад поведал:

– Однажды посланец господа миров верный Джибраил,[152] принес Сулейману чашу с живой водой. Ему была вручена одновременно чаша выбора – пить или не пить ту живительную влагу. С кем бы пророк ни советовался, ему рекомендовали испить живой воды, дабы обрести вечную жизнь, увидеть провозвестника конца света и приметы Страшного суда, услыхать трубу Исрафила[153] сойтись в схватке с Дадджалом,[154] чтобы за этот долгий срок довести до совершенства поклонение богу, чтобы по мере движения месяцев и годов совершать добрые деяния.

Сулейман держал в этом деле совет со всеми тварями, кроме ежа, которого не было на том собрании. Наконец прибыл еж. Его также почтили вопросом, и он ответил:

– Хотя все твари единодушны и согласны, но, тем не менее, я, нижайший раб, тоже хотел бы изложить свое мнение. Об одном только прошу – судить сказанное по справедливости.

– Говори, – приказал пророк, и еж начал так:

– Если пророк разделит эту чашу со всеми своими приближенными, слугами, родными и близкими, то во здравие! Я согласен с голосом всех остальных. Но если велено пить и тем самым обрести вечную жизнь только ему одному, то я возражаю против такого решения. Ведь коли его родные и друзья, срок жизни которых истечет, будут умирать на его глазах, то каждая такая смерть будет для него новой смертью и новой кончиной.

Смерть означает, что человек внезапно
Лишается общения со своими близкими.

– Что это за жизнь без детей и друзей? К чему она? Мудрецы отдают предпочтение смерти перед такой жизнью, кончину они считают лучше подобного пребывания на земле.

Речи ежа, мудрые и назидательные, очень понравились царю Сулейману, он одобрил их, вернул живую воду, воздержавшись пить ее.

Попугай тогда промолвил:

– То, что вещают твои благословенные уста – истинное благородство и суть человечности. Следовать примеру и образу действия пророков – это основа спасения и суть набожности. Однако в нашем случае мы обладаем могучим средством, чтобы осуществить названную цель, чтобы царь вместе со своими родными и приближенными обрел вечное счастье и жизнь во веки веков. Надо приказать посадить семена этого плода и взрастить их с прилежанием. Когда побег станет деревом и начнет плодоносить, тогда надо вкусить плодов всем приближенным и родным.

По совету попугая падишах велел посеять семя плода и ухаживать за ростком. Когда дерево выросло и стало приносить плоды, приставили стражей с наказом: как только с дерева упадет зрелый плод, тотчас доставить его во дворец.

Но однажды ночью стража заснула, и в этот миг с дерева упал плод. Подползла черная змея, надкусила сладкий плод, чтобы удовлетворить им голод, и превратила его в губительный колоквинт! Садовник, как только проснулся, не медля отнес плод в шахский дворец. Падишах хотел тут же съесть его, но в силу природной догадливости счастливцев он подумал: «Хоть это и живая вода, но, прежде чем съесть, надо испытать». Благодаря светлому уму и твердому разуму он чувствовал к плоду род отвращения. Бывалые мужи говорят: «У падишаха столько ума, сколько бывает у всех подданных, вместе взятых». Ведь иначе, где ему взять столько жизненного опыта, как он сможет быть правителем и управлять страной? И не результат ли это усердия и знаний, не плод ли ума и образования?

В общем, падишах дал тот плод для испытания дряхлому старцу, который был вроде живого трупа, всем сердцем жаждал собственной смерти и днем и ночью повторял стихи:

О да! Смерть продается, купи же ее.
Моя жизнь такова, что нет в ней пользы.

* * *

Где же смерть? Я готов купить ее ценой жизни.

Этот плод оказался для него смертельным – не успел он отведать его, как тут же отдал богу душу. Царь разгневался на попугая, уверовал, что предназначенная для него беда свалилась на старика, убедился в коварстве и вероломстве птицы. Он воздал хвалу творцу за спасение собственной жизни, раздал обильную милостыню в знак избавления от беды и решил примерно наказать попугая, чтобы все знали о том, какова кара и возмездие за предательство.

Бедный попугай был потрясен тем, что счастье покинуло его, и думал: «Что за судьба, что за напасть! Противоядие обернулось ядом, а лекарство – недугом! И меня, невинного, теперь хотят убить».

Хотя попугай выказывал страх, но в душе он был твердо уверен в своей правоте и целиком полагался на всевышнего, считая, что бог справедлив. Он думал: «Поскольку я поступал по совести, то невиновен и чист. Воистину, насилие не должно случиться, а несправедливость утвердиться». Затем он сказал:

– Царю не следует торопиться с моим наказанием, надо поразмыслить как следует, ибо «того, кого ты не убил, успеешь всегда убить». Но очень трудно оживить того, кого ты убил, невозможно вернуть душу телу. Темница и заточение существуют именно для такого случая. Не исключена возможность, что в этом плоде заключена какая-либо тайна, которая прояснится только после того, как меня убьют. Берегись, не торопись в таком деле, сначала надо подумать:

Поскольку господь даровал тебе величие.
То было бы ошибкой проявлять поспешность в наказании.
Если помедлишь с возмездием,
То ведь не поздно убить того, кого оставил в живых.
Но если тело уже лишено жизни.[155]

Если приказ о наказании будет приведен в исполнение, то в один прекрасный день царю придется раскаяться, как раскаялся шахзаде Харив за то, что велел убить верного слугу без доказательства вины.

– А как это случилось? – спросил царь Кубад.

Рассказ 18

– В книгах преданий сказано, – заговорил попугай, – что в давние времена шахзаде Харив сел на коня, чтобы поохотиться, поскакал по степям и лугам. Стал он опустошать земные просторы и небесные, стрелять серн, куропаток и перепелок. В погоне за дичью он удалился от своих спутников и слуг и, охваченный жаждой, подъехал к дереву, с которого каплями стекала влага. Он решил, что в дереве заключен родник или кто-то сверху льет воду из бурдюка. Подниматься наверх ему было невмоготу, и он, сорвав большой лист, стал держать его под ветвью. Когда капля по капле накопилась вода, шахзаде хотел выпить ее, но сокол с его руки, обладавший прозорливостью, подпрыгнул и лапкой разлил воду. Шахзаде разгневался. Он снова набрал воды, а птица опять разлила ее. Так сокол трижды проливал воду. Хотя шахзаде очень любил сокола, но от жажды у него брызнули слезы из глаз, а внутри разгорелось пламя гнева. Вихрь ярости застлал прахом жестокости глаза милосердия, и он бросил оземь бессловесную тварь, словно каплю воды, спалил ее пламенем смерти – и лишился прекрасного сокола. А потом он посмотрел на дерево и увидел спящего дракона, из пасти которого сочилась ядовитая слюна, капал чистый яд. Когда шахзаде увидел такое, он тут же вскочил на коня раскаяния и скакуна сожаления и поскакал домой, где долго оплакивал своего сокола и поздравлял себя с тем, что остался жив. Но как он впоследствии ни раскаивался и ни сожалел, как ни осуждал торопливость, все было бесполезно.

И лучше теперь царю – да продлится его жизнь – не спешить с моей казнью. Что стоило бы господу – всевышнему и всеславному, могущественному и всесильному, сотворить семь небес и землю в течение часа? Однако он творил их в течение шести дней, как сказано: «Воистину, ваш господь – Аллах, который сотворил небеса и землю за шесть дней»[156] – и все для того, чтобы это послужило примером для людей и уроком для падишахов. Иными словами, в приказаниях и запретах цари должны избрать своим лозунгом медлительность и терпение, начертать на знамени державы слова терпеливости и степенности, не должны дозволять себе поспешность и торопливость в делах наказания и возмездия.

– Так-то оно так, – возразил царь, – но могу ли я простить явное преступление и открытое предательство? Могу ли пренебречь наказанием преступника и возмездием предателю? Чем я смогу оправдывать перед другими царями пренебрежение, попустительство и потакание такому необычному преступлению и проступку? Ведь мудрецы сказали:

Если туда, куда следует приложить горячее клеймо,
Ты приложишь бальзам, не будет пользы.

* * *

Предлагать великому мужу дары вместо меча столь же вредно.
Как наказывать мечом, когда следует награждать.[157]

– Пусть царь прикажет, – стал умолять попугай, – поставить в саду, рядом с тем деревом, царский шатер, пусть собственной рукой сорвет плод и даст какой-нибудь скотине. Если она околеет, то тогда я воистину потеряю всякую надежду на драгоценную жизнь. Но если же плод окажется сладким и вкусным и подаст весть о жизни вечной, то государь убедится в верности и искренности своего покорного раба, в моей невиновности.

Такое предложение падишаху понравилось, он приказал разбить в саду царские шатры, спустился из дворца и сорвал с дерева плод. Потом он приказал привести дряхлую старуху, которая только по лени не сходила в могилу. Если бы этот плод оказался таким же, как и прежний, то о смерти старухи никто не пожалел бы. Ей дали отведать плод, и дряхлая старуха, живой труп, превратилась в двенадцатилетнюю деву, осень старости для нее обернулась весной юности. Следующий плод съел сам царь, а потом велел дать и другим. И все они стали вечно юными, обрели новую жизнь. И хотя царь сначала усомнился в искренности намерений попугая, однако в конечном итоге убедился в его верности и преданности и оказал ему многие милости.

Доведя рассказ до этого места, попугай сказал:

– О Мах-Шакар! Ты оценишь меня и убедишься в моей преданности, когда счастливая и довольная вернешься со свидания с возлюбленным.

Мах-Шакар проворно стала повязываться поясом расторопности, чтобы навестить возлюбленного, но тут:

Сквозь лазурь неба проглянуло утро,
Повсюду гордо заиграло солнце.

ПОВЕСТЬ о сыне везира, о купце, о деревянном попугае, который умел говорить

На девятую ночь, когда позолоченный павлин солнца полетел в сад запада, когда темно-синий попугай неба прибыл из Хинду-стана востока, Мах-Шакар, выступая словно куропатка, сжигаемая желанием лицезреть возлюбленного, томимая стремлением увидеть любимого, мечтая посетить дом утешителя, пришла к попугаю и попросила разрешения отправиться на свидание.

– Да, – отвечал попугай, – на этот раз нет никаких препятствий и помех. Конечно, надо спешить озарить келью друга лучами твоего света и сиянием радости и превратить ее в цветник. Я же, твой покорный раб, этой ночью не стану рассказывать никаких историй, не стану нанизывать жемчужины сказаний. Вот только хотел сказать вкратце несколько слов в назидание и наставление. Они пригодятся тебе при свидании с любимым, не дадут споткнуться при встрече с ним. Я скажу эти слова, надеясь, что ты выслушаешь их сердцем и во всем последуешь им, ибо они – заглавное предложение жизни и основа всех обычаев благовоспитанности.

– Не премину выслушать, – отвечала Мах-Шакар, – я знаю, что бы ты ни посоветовал, все это ради моей пользы и для успеха дела.

– Суть моих наставлений та, – сказал попугай, – что, когда ты, моя госпожа, встретишься с любимым, когда сердце твое обрадуется беседе и общению с ним, тебе не следует что-либо жалеть ради него, ты должна по мере своих сил стараться угождать ему, быть покорной, словно слуга и раб, и соглашаться со всем, что приятно ему, не проявлять небрежения в служении и смирении, ибо, по законам любви и дружбы, возлюбленная – заместительница супруги, во время неудач и невзгод подруга заменяет супругу, как сказано:

Не всегда опьянение исходит от винограда возлюбленной,
Ибо тростниковый сок также опьяняет.
Если нет розы, заменит ее благоухание мускуса,
Светильник посреди ночи послужит солнцем.

Однако мой завет тебе: ни за что не разглашай тайны твоего сердца, не открывай секрета твоих дум. По мере возможности таи их и всячески усердствуй в сокрытии, ибо нет доверия дружбе в наше время, нельзя полагаться на любовь и товарищество в этом мире.

Таи свою повесть, чтобы не знал о ней никто,
Будь он из племени Джибраила или из рода Иблиса.[158]

* * *

Не говори другу тайны, если сможешь,
О враге же нечего и поминать – знаешь сам.
Настанет день, когда друг станет врагом,
И тогда тебе придется раскаяться в словах.

А то как бы тебе не пришлось раскаиваться и сожалеть, как тому сыну везира, который поведал жене историю о говорящем деревянном попугае, а она доверилась монаху, своему любовнику. Из-за этого сын везира и жены лишился, и всего состояния.

– А как это случилось? – спросила Мах-Шакар, и попугай начал.

Рассказ 19

В собраниях занимательных сказаний повествуют, что некий богатый купеческий сын поехал в другой город по делам торговли и продал там по хорошей цене ткани и иные товары. Он получил прибыль один к одиннадцати, и мошна его переполнилась монетами, кошелек стал тугим, так что он накупил товаров, ходких в родном городе, сложил вьюки. И вдруг его осенила мысль, что если он не купит и не повезет в родной город какой-нибудь диковинки, которой нет ни у кого, то не будет отличаться от других купцов, и не превзойдет их. Раздумывая об этом, он остановился перед каким-то редкостным товаром, и вдруг некий прохожий сказал ему:

– У нас в городе живет столяр, великий мастер. У него есть талисман, при помощи которого он в урочный час вырезает из дерева говорящего попугая.

Купеческий сын был изумлен и поражен, ибо даже живой говорящий попугай – и то великое чудо, так что же говорить о деревянном! Он потратил много денег, пробыл там достаточно долго, пока не заполучил диковинку. Потом он вместе с караваном двинулся в родной город. Когда он вошел в дом и отдохнул от дорожной усталости, то велел жене беречь попугая и доверил ей, что попугай умеет говорить.

Жена купца водила шашни с сыном везира, а жена того была любовницей монаха, жившего в келье в окрестностях города. О таких людях, как сын везира, опытные мужи сложили следующие стихи и нанизали жемчужины мысли:

Тот, кто стучится в дверь брата,
Услышит стук и в свою дверь.
Не переходи никому пути, ибо сам не выпутаешься из беды.
Не рой яму другому, ибо сам угодишь в нее.

«Как часто тот, кто роет яму, сам падает в нее».[159] И вот однажды купеческий сын на собрании, где был и сын везира, заговорил о деревянном попугае. Присутствующие удивились, и всем захотелось увидеть попугая и послушать его.

Сын везира, полностью уверенный, что жена купеческого сына, его любовница, ни в чем ему не откажет, тотчас отправил к ней слугу, и тот принес попугая. Он тут же велел столяру вырезать копию игрушки. Как только она была готова, сын везира отправил ее назад. Подлинного же попугая сын везира поручил своей жене и поведал ей тайну. Потом он вернулся на собрание, громогласно стал опровергать слова купеческого сына и заявил, что деревянный попугай не может разговаривать. Но тот продолжал настаивать на своем, и дело дошло до заклада. И вот сын везира говорит:

– Если деревянный попугай заговорит, то я уступаю тебе дом, жену и состояние. А не заговорит, – все твое будет моим.

Поскольку и тот и другой настаивали на своем, то они побились об заклад и на том успокоились. Они установили срок в один день и разошлись по домам в ожидании, какую же шутку сыграет с ними на другой день кукольник-небосвод, какой лик явит милосердное небо:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Инвентарный номер 6680; издана Шамс ад-Дином Ал-е Ахмадом в Тегеране в 1973 г.

Вернуться

2

Термин «обрамленная повесть» был предложен и впервые введен П. А. Гринцером. См. П. А. Гринцер. Древнеиндийская проза (Обрамленная повесть). М., 1963, с. 3–6.

Вернуться

3

Согласно заключительному эпизоду обрамляющего рассказа древнеиндийской версии, вариант которой был использован нашим автором при переводе (ср. Шукасаптати (Семьдесят рассказов попугая). М., I960, с. 110), а также концовке турецкого перевода «Тути-наме» Нахшаби, выполненного в Турции в XVII в. с привлечением «Джавахир ал-асмар»

Вернуться

4

Нам не удалось обнаружить каких-либо сведений об авторе в хрониках, составленных в Индии в XIV–XV вв., включая и «Тарих-и Фирузшахи» («Фирузшахова летопись»). Эта летопись была составлена в 758/1357 г. и содержит специальный раздел, посвященный представителям государственного аппарата, а также деятелям культуры эпохи султана Ала ад-Дина Халджи (1296–1316). См. The Tarikh-i Feroz-Shahi of Ziaa al-Din Barni. Ed. by S. Ahmad Khan (Bibliotheca Indica). Calcutta, 1862 (text), с 342–367.

Вернуться

5

Крупнейший персоязычный поэт Индии Амир Хосров Дихлави (1253–1325) в предисловии к своему третьему собранию стихотворений, «Гуррат ал-камал» («Лучшая часть совершенного»), специально отмечает, что мусульманские дабиры и мунши (секретари) Делийского султаната не только свободно владели местными языками, но и уверенно ориентировались в литературе на этих языках (проза и поэзия), включая стилистику. См. рук. ИВ АН СССР В 169, л. 526.

Вернуться

6

Султан Ала ад-Дин умер 5 января 1316 г., так что позже этой даты труд не мог быть завершен. Скорее всего, он был закончен в 1315 г.

Вернуться

7

Вызывает интерес сообщение автора о том, что при переводе он использовал сборник «Калила и Димна», который не был переведен на персидский язык. Его замечание служит еще одним подтверждением утвердившемуся в науке мнению, что в древнеиндийской литературе бытовало несколько версий этого сборника. Подробнее о переводах этих сочинений на персидский язык и их судьбе см. М. А. Т о д у а. Некоторые вопросы орбелиановской версии «Калилы и Димны». – М. А. Тодуа. Грузинско-персидские этюды. Тб., 1971, с. 212–240; А. А. Стариков. Предисловие. – Мухаммад а з-З а х и р и С а-марканди. Синдбад-наме, пер. М. Н. Османова. М., 1960.

Вернуться

8

О них см. Г. Ю. Алиев. Персоязычная литература Индии. М., 1968, с. 49–68.

Вернуться

9

Сложные вопросы индийской музыкальной теории изложены в прекрасной книге: Б. Чайтанья Дева. Индийская музыка. М., 1980, к которой мы и отсылаем любознательного читателя

Вернуться

10

Коран, XXIV, 41

Вернуться

11

Выражение из аята: «Мы сотворим человека наилучшим сложением». – Коран, XCV, 4

Вернуться

12

Коран, XL, 64

Вернуться

13

Коран, XXIV, 44

Вернуться

14

Коран, LV, 22

Вернуться

15

Коран, II 19. Эта фраза многократно повторяется в Коране

Вернуться

16

См. Коран, LIII, 14. Имеется в виду Джибраил

Вернуться

17

Коран, II, 30

Вернуться

18

Хадис, см. ал-Джами ас-сагир, II, с. 180

Вернуться

19

Хадис, см. Кашф ал-хакаик, с. 143

Вернуться

20

Саади. Гулистан. Предисловие

Вернуться

21

Коран, XXXV, 1

Вернуться

22

Имеется в виду Мухаммад

Вернуться

23

Хадис, см. «Ихйа улум ад-дин», II, с. 363. См. также Суфи-наме. Примечания, с. 323

Вернуться

24

Хадис, см.: Ибн ал-Асир. Нихайат, под корнем джама

Вернуться

25

Имеется в виду кораническая легенда о восхождении Мухаммада на небо, см. Коран, XVII

Вернуться

26

Хадис, см. ал-Джами ас-сагир, II, с. 39; В е н с и н к, III, с. 151

Вернуться

27

Коран, LXII, 5

Вернуться

28

Т. е. еще не был сотворен (согласно Корану, Адам был создан из глины. Хадис. см. «Инс ат-табин», с. 341)

Вернуться

29

Коран. III, 26

Вернуться

30

Чоуган – изогнутая клюшка для игры в поло (также чоуган). С чоуганом в персидской поэзии сравнивают завитые кудри красавиц.

Вернуться

31

Хадис, см.: Венсинк, VII, с. 364

Вернуться

32

Хумай – вещая птица иранских легенд (ср. искаженное «гамаюн»). По преданию, тот, на кого упадет тень хумая, станет царем.

Вернуться

33

Медресе – высшее учебное заведение на мусульманском Востоке. В настоящее время этим именем, как правило, обозначают религиозные высшие учебные заведения.

Вернуться

34

Здесь явная неосведомленность автора, поскольку в языческих храмах не могло быть крестов

Вернуться

35

Хизр – легендарный мусульманский пророк, который, однако, не упоминается в Коране. По религиозным преданиям, Хизр отыскал источник живой воды, находящейся в царстве мрака, испил ее, благодаря чему обрел бессмертие. Хизр покровительствует путникам и заблудшим, спасает погибающих от жажды в пустыне. Он облачен в зеленые одеяния.

Вернуться

36

24 Ср. Коран, XXXIII, 43: «Он – тот, который молится за вас, а также его ангелы».

Вернуться

37

Хадис, см. Кашф ал-хакаик, с. 9 и 243

Вернуться

38

Дейлемиты – иранское племя, обитавшее на каспийском побережье Ирана. Из него вышло несколько династий, правивших в Северном Иране, а впоследствии – и на территории всего Ирана. Этим словом зачастую обозначают также воина-наемника, поскольку представители этого племени часто нанимались в войска феодальных владетелей.

Вернуться

39

Хотан – древний город в Восточном Туткестане. Иногда весь Восточный Туркестан. Хотан славился красивыми женщинами и мускусом.

Вернуться

40

Надим – приближенный, советник правителя. Надимы делили со своим патроном трапезу, учавствовали в его развлечениях, занимали его беседой.

Вернуться

41

Хадис – рассказ о деянии или высказывании пророка Мухаммада. Подлинность хадиса «гарантируется» приведенным в нем перечнем «передатчиков», восходящим от кого-либо из современников Мухаммада до составителя одного из канонических сводов хадисов. Совокупность хадисов составляет мусульманское «священное предание» – сунну, которая, наряду с Кораном, определяет все стороны жизни мусульман. На самом деле хадисы выдумывались в разное время противоборствующими религиозными и политическими группировками, между ними нередки противоречия, иногда исключающие друг друга суждения и т. п.

Вернуться

42

Рудаки (ум. 941) – один из основоположников персидско-таджикской литературы, творивший при Саманидах (династия, правившая Средней Азией и Восточным Ираном). Из огромного поэтического наследия Рудаки сохранилась лишь небольшая часть, около тысячи бейтов.

Вернуться

43

Искандар – Александр Македонский, канонизированный древней иранской знатью и жрецами как исконно иранский владыка. По иранской традиции, царская власть могла передаваться только по наследству. Поэтому, чтобы как-то оправдать завоевание Александром Ирана, религиозная традиция превратила его в потомка ирандских царей. В персидской литературе Искандар изображается правдоискателем, могущественным и справедливым властелином, заботившимся о благе своих подданных.

Вернуться

44

Хадис, см. ал-Джами ас-сагир, I, 46

Вернуться

45

Хадис, см.: Кашифи. Рисалат ал-алиййа, с. 198.

Вернуться

46

Коран, СХП, 3

Вернуться

47

Составлены М. -Н. Османовым.

Вернуться

48

Иса – Иисус Христос, признаваемый в исламе одним из пророков. По преданию, дыхание Исы было животворным и могло исцелять больных и воскрешать мертвых.

Вернуться

49

Муса – библейский Моисей, который считается в исламе одним из пророков, предшествовавших Мухаммаду. Мусульманская традиция, следуя за Библией, приписывает чудодейственные свойства руке Мусы. В литературе ряда мусульманских стран выражения «рука Мусы» и «белая рука» стали аллегорическими образами для обозначения чудодейственной и сверхъестественной силы.

Вернуться

50

Шейх – букв. «старец», «старый человек». Отсюда происходят и другие значения: старейшина, вождь племени, святой старец, духовный наставник, мусульманский ученый.

Вернуться

51

Коран, III. 38

Вернуться

52

Коран, СХП, 2

Вернуться

53

Коран, СХП, 3

Вернуться

54

Коран, XXI, 84

Вернуться

55

Ибрахим – (библейский Авраам) один из пророков, признаваемых исламом. По мусульманскому преданию, тиран Немрод велел бросить Ибрахима в пылающий костер (или печь), но по воле Аллаха огонь тотчас превратился в цветущий сад. В качестве посланника Ибрахим принес своему народу новую веру и разбил идолов, которым поклонялся его отец. Известен также под именем Халилуллах («друг Аллаха»)

Вернуться

56

Исхак – библейский Исаак, сын Ибрахима (Авраама), которого отец, по преданию, собирался принести в жертву богу. Однако бог послал архангела Джирраила (авриила), который повелел вместо сына принести в жертву агнца. В исламе в этом случае фигурирует не Исаак, а Исмаил, другой сын Ибрахима.

Вернуться

57

Коран, XXXVII, 112

Вернуться

58

Суфий – последователь суфизма, мистического учения в исламе, проповедующего непосредственное общение с богом (без посредников в лице служителей культа), Нередко в персидской литературе этим словом обозначают также набожного человека.

Вернуться

59

Михраб – сводчатая ниша в мечети, которая указывает направление на кыблу, т. е. на Макканский храм, лицом к которому должны стоять мусульмане во время совершения намаза. В персидской поэзии с михрабом сравниваются изогнутые брови красавицы.

Вернуться

60

Минбар – род кафедры, с которой в мечети произносится проповедь.

Вернуться

61

Коран, XIX, 7

Вернуться

62

Мах-Шакар в переводе значит «Луна, сладостная, как сахар»

Вернуться

63

Коран, XL, 64

Вернуться

64

Чанг – струнный ударный музыкальный инструмент.

Вернуться

65

Суфи-наме, с. 194

Вернуться

66

Кашф ал-махджуб, с. 482. Это выражение в арабской и персидской литературе часто употребляется как метафорическое обозначение женщины

Вернуться

67

Коран, XXX, 30

Вернуться

68

Амсал ва хикам, с. 267

Вернуться

69

Коран, III, 97

Вернуться

70

Харири. Макамат, с. 16, 17

Вернуться

71

Симург – волшебная вещая птица, которая обитает на горе Каф, примерно соответствует птице Анка в арабской мифологии. По Шах-Наме» Фирдоуси, Симург вскормил и воспитал Заля – одного из выдающихся систанских богатырей, Отца Рустама.

Вернуться

72

Хорасан – Восточный Иран. В средние века Хорасан входали в часть Средней Азии и Афганистана.

Вернуться

73

«Семь прикрас» и «девять красот» имели в средние века традиционное значение (т. е. подразумевались вполне определенные «прикрасы» и «красоты»), однако здесь это всего лишь метафора, обозначающая, что при свете звезд храм заблистал.

Вернуться

74

Кей-Хосров – легендарный шах древнего Ирана, в персидской литературе – образец воинской доблести, справедливости и могущества.

Вернуться

75

Бурджис– арабскоеназвание планеты Юпитер

Вернуться

76

Зухра – арабское название планеты Венера. По преданию, Зухра была прекрасной земной женщиной, в которую влюбились ангелы Харут и Марут, гордившиеся своей непорочностью. Бог послал их на землю для испытания, Зухра же выведала у ангелов тайное имя божье, которое, по поверью, обладает магической силой, и с помощью этого имени вознеслась на небо, где была причислена к сонму бессмертных и стала небесным музыкантом, сопровождая игрою на музыкальных инструментах хор небесных светил. А Харут и Марут в наказание были низвергнуты в Вавилонский колодец, где пребудут до Судного дня. В литературе Зухра символизирует и прекрасную женщину, и виртуозного музыканта. Мелодии Зухры – пленительные песнопения.

Вернуться

77

Джанбаз букв, «жертвующий жизнью».

Вернуться

78

Кашф ал-хакаик, с. 7

Вернуться

79

Калам – тростниковое перо, которым писали на мусульманском Востоке.

Вернуться

80

Динар – старинная золотая монета, имевшая хождение в халифате, а позднее – в государствах, возникших на его бывшей территории. В литературе символизирует нечто ценное, а также желтый цвет.

Вернуться

81

Кыбла – направление на Мекканский храм, сторона, куда верующим мусульманам надлежит поворачиваться лицом при совершении намаза.

Вернуться

82

Кааба – доисламский храм в Мекке, служивший местом поклонения для многих арабских племен. После возникновения ислама Мекканский храм превратился в мусульманскую святыню (так что «владыка Кааба» означает «Аллах»), а паломничество к нему было провозглашено одной из основных заповедей ислама.

Вернуться

83

Фаридун – легендарный царь древнего Ирана, который отнял царство у тирана Заххака; в поэзии – символ могучего и справедливого государя.

Вернуться

84

Рустам – герой-богатырь ирандского национального эпоса.

Вернуться

85

Калила и Димна, с. 352

Вернуться

86

Дирхем – старинная серебряная монета, имевшая хождение в халифате, а позднее и во многих мусульманских странах. Иногда означает просто деньги.

Вернуться

87

Коран, VI, 141

Вернуться

88

«Человека постигает то…» – ср. ал-Джами ас-сагир, I, с. 179.

Вернуться

89

Исмаил – сын Ибрахима. В коранической традиции считается одним из предшествовавших Муххамаду пророков. По преданию, он прибыл вместе с отцом из Палестины в Аравию, распространил веру ханифи и построил Мекканский храм.

Вернуться

90

Имеется в виду кораническое предание о том, что человек сотворен из глины

Вернуться

91

Аят – стих или строка главы (суры) Корана, изложенного ритмизованной прозой. Первоначально само это слово обозначало «доказательство веры», а также «чудо». В начале деятельности Мухаммада, когда его противники в Мекке требовали от «пророка» совершения чудес, которые подтвердили бы его миссию, он отвечал им речами, образовавшими впоследствии Коран, которые выдавал за откровения, ниспосылаемые свыше, т. е. чудеса. Это и были аяты.

Вернуться

92

Коран, III, 92

Вернуться

93

Азар – в Коране отец пророка Ибрахима (библейский Авраам). По преданию, Азар поклонялся прекрасным идолам, которых сам же изготовлял.

Вернуться

94

«Мы загадали тебе…» – ал-Джами ас-сагир, I, с. 20

Вернуться

95

Хадис, см. Суфи-наме, с. 251

Вернуться

96

У Венсинка этого хадиса нет

Вернуться

97

Здесь ошибка автора, поскольку, по догмам ислама, иудеи не считаются идолопоклонниками и признаются людьми Писания

Вернуться

98

Авторская ошибка, так как христиане, как и иудеи, не считаются, по догмам ислама, идолопоклонниками

Вернуться

99

Калила и Димна, с. 340

Вернуться

100

Коран, IX, 5

Вернуться

101

«Верность к верным – верность». – Ахлак-и Мухташами, с. 36

Вернуться

102

Шахзаде – сын щаха, царевич.

Вернуться

103

Рей – большой город в средневековом Иране, впоследствии был покинут. На развалинах его вырос современный Тегеран. В настоящее время Рей – название одного из городских районов Тегерана.

Вернуться

104

Рабиа – (714–801) – поэтэсса и подвижница из Барсы, сочинявшая мистические стихи во славу Аллаха.

Вернуться

105

Дей – название десятого месяца древнеиранского (зороастрийского) календаря, а также десятый месяц современного иранского солнечного года (22 декабря – 20 января). В поэзии месяц Дей символизирует зиму, зимнюю стужу.

Вернуться

106

«Калила и Димна», с. 201

Вернуться

107

Сулейман – библейский царь Соломон, в персидской литературе и фольклоре – олицетворение мудрости. По коранической легенде, Сулейман, как и Александр Македонский, считается мусульманином и даже «посланником Аллаха». С именем Сулеймана связано в Иране множество легенд: он понимал язык птиц, при помощи магического перстня повелевал стихиями и духами; по некоторым легендам, он изобрел арабский и сирийский алфавит и был автором многих трактатов по магии; у него были несметные богатства, ковер-самолет, тысяча дворцов со стеклянными крышами, 700 жен, однако он предусмотрительно учился плести корзины, чтобы в случае нужды заработать себе на хлеб. В образе Сулеймана переплетались легенды многих народов, в частности, на формирование его повлияли и иранские представления о Джамшиде.

Вернуться

108

Коран, LVIII, 29

Вернуться

109

Рисалат ах-алиййа, с. 118; Амсал ва хикам, с. 240

Вернуться

110

Кутвал – в средневековой Индии начальник городской стражи.

Вернуться

111

Коран, ХХШ, 115

Вернуться

112

Джинн – в арабской демонологии, а затем и в литературе и фольклоре сопредельных мусульманских стран – дух, как добрый, так и злой. Добрые джинны покровительствуют людям, злые, подобно дивам персидских сказок, причиняют людям зло.

Вернуться

113

Коран, L, 56

Вернуться

114

Коран, XCV, 4

Вернуться

115

Коран, V, 60

Вернуться

116

Существует поверье, что змеиный укус следует лечить пеплом сожженной змеи

Вернуться

117

Тарикат – букв. «путь», у суфиев – одна из ступеней мистического познания бога.

Вернуться

118

Коран, XXV, 23

Вернуться

119

Имеется в виду Мухаммад

Вернуться

120

Коран, LV, 1

Вернуться

121

Согласно мусульманским поверьям, дыхание Исы (Иисуса Христа) воскрешало мертвых

Вернуться

122

По коранической традиции, «белая рука» и посох – символы волшебной силы пророка Муссы, ниспосланные ему Аллахом. С их помощью он посрамил колдунов Фараона, олицетворение языческой магии

Вернуться

123

Амсал ва хикам, с. 255

Вернуться

124

Амсал ва хикам, с.1150

Вернуться

125

Ахадис-и Маснави, с.258

Вернуться

126

Мискал – мера веса; в средневековом Иране была равна около 4,6 гр., употреблялась для измерения веса золота и драгоценных каменьев.

Вернуться

127

Имеется в виду воскрешение покойников в день Страшного суда

Вернуться

128

Коран, II, 117

Вернуться

129

Коран, LXXVI, 21

Вернуться

130

Шариат – (от арабского шариа – «ясный путь») совокупность всех религиозно-правовых и обрядовых норм ислама.

Вернуться

131

Шихне – полицейский чин в средневековых городах Ирана

Вернуться

132

Кадий – мусульманский судья, выносивший решения по гражданским делам на основе исламского права

Вернуться

133

Давуд – библейский царь и пророк Давид. Песнопения Давуда (псалмы Давида) в персидской литературе олицетворяют чудесную музыку.

Вернуться

134

Кабил – кораническая форма библейского имени Каин. В литературах мусульманских стран Кабил олицетворяет пердательство, измену и вообще злое начало.

Вернуться

135

Хабил – кораническая форма библейского имени Авель. В мусульманской традиции служит символом невинно погибшего человека, а также искренности чистоты и помыслов.

Вернуться

136

Юсуф – библейский Иосиф Прекрасный, легенда о котором в несколько измененном виде вошла в Коран и стала чрезвычайно популярной на мусульманском Востоке. Юсуф считается пророком, а в поэзии выступает в первую очередь как идеал красоты. С Юсуфом связан ряд поэтических образов, ставших традиционными: рубашка Юсуфа, благодаря которой прозрел его ослепший отец Якуб, Зулейха, влюбившаяся в Юсуфа, египетские сплетницы, которые порезали себе пальцы, потрясенные красотой Юсуфа, колодец, в который бросили Юсуфа злые братья, и т. д.

Вернуться

137

Юнус – библейский Иона, по преданию проглоченный китом (в мусульманских преданиях – огромной рыбой).

Вернуться

138

Гурия – от араб. хур – «черноокая». В Коране так названы прекрасные райские девы, которые будут ублажать обитателей рая.

Вернуться

139

Хосров Ануширван – (535–578) – Сасанидский шах, в правление которого была проведена централизация власти. В литературе Хосров Ануширван выступает как образец справедливого и правосудного государя, к его имени прилагается эпитет «справедливый», он служит символом идеального правителя.

Вернуться

140

Хатем Таи – (ум. 605) – историческая личность, арабский эмир и поэт, чья доблесть и щедрость вошли в легенду. О поступках и подвигах Хатема существует обширная литература, сборник легенд и рассказов о нем обработал Хусейн Ваиз Кашифи, автор знаменитого «Анвар-и Сухайли»

Вернуться

141

Калила и Димна, с. 161

Вернуться

142

Нейсан – пятый месяц сирийского календаря, соответствующий апрелю; в Иране и Средней Азии – это пора обильных весенних дождей, поэтому с месяцем нейсан связаны представления о бурных ливнях.

Вернуться

143

Фарсанг – мера пути в Иране, велечина которой колеблется в зависимости от характера местности; обычно считается, что фарсанг – расстояние, которое можно проехать за один час по данной дороге, в среднем равен приблизительно 6 км.

Вернуться

144

Коран, LVI, 22

Вернуться

145

Тамхидат, с. 291

Вернуться

146

Харут – имя одного из двух ангелов, упоминаемых в Коране (Харут и Марут). Согласно преданию, ангелы жаловались богу на испорченность людей, которых не могли исправить даже неоднократно посылаемые пророки. По приказу бога ангелы избрали Харута и Марута, дабы творить суд над людьми. Те спустились на землю и долгое время добросовестно выполняли свои обязанности. Однажды к ним явилась женщина необычайной красоты по имени Зухра (см.), прося у них защиты от мужа. Харут и Марут влюбились в Зухру и хотели соблазнить ее, та, воспользовавшись ослепившей их страстью, скрылась. Бог наказал обоих ангелов, низвергнув их в Вавилонский колодезь, где они должны пребывать до дня Страшного суда. Из глубины этого колодезя они обучают желающих магии. Зухра же за свою чистоту и целомудрие вознесена на небо в виде планеты Венеры, покровительницы музыки и красоты.

Вернуться

147

Муканна – (букв, «закрытый покрывалом») прозвище Хашима ибн Хакима, жителя Мерва, который возглавил в 776 г. восстание местного населения против арабского господства. Муканна уверял своих последователей, что в нем воплотилось божество и поэтому от него исходит ослепительно яркий свет, который не под силу выдержать глазам, – оттого он и прикрывал лицо зеленым покрывалом. Согласно легенде, Муканна, чтобы уверить последователей в своей чудотворной силе, изготовил искусственную луну, которая по ночам поднималась из колодца в городе Несефе (ныне – Карши).

Вернуться

148

Пери – духи, как добрые, так и злые, в иранской мифологии предстают в образе прекрасных женских существ, отсюда в литературе пери – символ женской красоты.

Вернуться

149

Калила и Димна, с. 17

Вернуться

150

Коран, IV, 143

Вернуться

151

Шам – арабское название Сирии

Вернуться

152

Джибраил – кораническая форма имени архангела Гавриила. В Коране Джибраил выступает в качестве вестника и посланца бога к пророкам.

Вернуться

153

Исрафил – по Корану, архангел, который известит о наступлении Судного дня, затрубив в сур, особую трубу.

Вернуться

154

Дадджал – в мусульманской традиции, лжепророк, который явится людям перед концом света, чтобы совратить их с истинного пути.

Вернуться

155

В рукописи строка, следующая за стихом: «Но если тело уже лишено жизни», стерта

Вернуться

156

Коран, VII, 54

Вернуться

157

Калила и Димна, с. 93

Вернуться

158

Стихи принадлежат Абу-л-Ала Маарри (см. Макарим ал-ахлак, с. 187)

Вернуться

159

Калила и Димна, с. 154

Вернуться