Даня Шеповалов
Таба Циклон

Белый свет, закрывши очи,

Отпустил нас в лапы ночи…

Люси Раст

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ

– Бред какой-то! – сказал Папаша Грез, когда монета в копилке Тимы в очередной раз увернулась от лезвия столового ножа. Рядом на кровати лежала уже довольно приличная горсть никеля, на утреннюю кружку пива не хватало всего пяти рублей.

– Бред какой-то! – повторил Папаша. От нудной работы, требовавшей большой концентрации внимания, у него болела спина, хотелось выгнуться до хруста в позвонках, вытереть со лба пот.

Нож снова скользнул по узкой щели, ободрал краску с гипса. Мимо. Опять мимо. Наконец монета поддалась. Папаша аккуратно поставил копилку на полку, стараясь не потревожить слой пыли – чтобы Тима ничего не заподозрил, когда вернется. Каждый шаг давался с трудом: казалось, что мозг за ночь усох и теперь плавал, дрейфовал внутри черепной коробки, болезненно ударяясь о ее стенки, давил на лоб, когда Папаше приходилось смотреть себе под ноги. На крыльце в глаза ему ударил резкий солнечный свет. Папаша поморщился: до спасительной бутылки пива нужно было сделать еще очень много шагов.

Пиво. Холодное, томное, всепрощающее пиво. От предвкушения ладони стали влажными. Что может быть лучше сейчас, чем запрокинуть вверх дном запотевшую бутылку, сверкающую толстым зеленым стеклом на солнце? Зашипит зубастая пробка, ячменный океан поднимет на своих волнах пиратский корабль, упрятанный туда умелым мастером, который давным-давно продал душу дьяволу за свое сомнительное искусство. Польются реки награбленного золота, и отчаянные, истосковавшиеся взаперти ребята наконец-то вырвутся на свободу, они будут горланить старые как мир песни и без устали насиловать испанских красавиц головного мозга, скучающих на своих завитых плющом балконах.

«Ууум», – Папаша болезненно сглотнул пересохшей глоткой. Провел рукой по шее: уставшая, белесая даже на ощупь кожа ощетинилась седыми волосками, вздохнул угрюмый кадык. Только бы промочить горло! Промочить горло… Черт, умели же раньше подбирать правильные слова!

Он обернулся, чтобы закрыть за собой дверь. «ДобропожАд».Что за чушь? Очередное послание от племянницы? Папаша попытался сфокусировать взгляд на ярко-красных буквах. «Добро пожаловать в Ад! Не очень трезвый гид лежит в соседней комнате. Рита».

– Бред какой-то, – сказал Папаша.

В глубине души он побаивался Риты. Хотя после смерти жены сам он ни на что уже не годится, поэтому очень хорошо, что есть кому присмотреть за сыном. Но в том-то и дело, что слишком уж Тим без ума от девчонки. Взять хотя бы эту треклятую фотографию. Смотрит на нее часами, когда Риты нет дома. Хотя, конечно, есть на что полюбоваться. Ее единственный снимок (и почему она не любит фотографироваться?). Два года назад, выпускной класс, они стоят на каких-то ступеньках, но Рита смотрит не в камеру, а куда-то вдаль, и так она не похожа на своих одноклассников и одноклассниц, что все вокруг превращаются в один неважный, не имеющий никакой ценности фон. А у нее на лице такое выражение, словно она плевать хотела на все на свете, будто ей известно что-то такое, чего не знает больше никто.

Папаша тяжело вздохнул, отворяя калитку. Если у него, испитого мужика с седой щетиной, одна фотография этой девчонки вызывает подобные эмоции, то что же тогда творится в голове у Тимы? Однако на улице мысли о сыне и племяннице немедленно испарились, уступив место гораздо более серьезным переживаниям. Одного взгляда на окружающий мир было достаточно, чтобы понять: за ночь произошла трагедия. Под сердцем что-то неприятно кольнуло, Папаша прижал руку к груди и опустился рядом с забором на корточки, все еще отказываясь верить в произошедшее.

«Ешкин Кот» был закрыт. И похоже, что навсегда. Рабочие в перепачканных известью спецовках, чертыхаясь, снимали тяжелую вывеску. Сквозь витрину уже не было видно ни барной стойки, ни знакомых до слез утренних завсегдатаев – лишь удручающая, на все готовая пустота, похожая на брошенную женщину, да голые стены, возле которых возились со своими лестницами и ведрами бессердечные маляры.

Папаша Грез не покидал пределы квартала уже второй год после смерти старшего сына и последовавшей за ней смерти жены. Мир, начинавшийся за перекрестком, не то чтобы пугал его, он был вопросту невозможен, невыносим. А без утренней порции алкоголя даже оставшийся от него маленький островок стремительно терял свои совместимые с жизнью свойства. В холодильнике, правда, стояла бутылка шампанского, которую Папаше как лучшему клиенту подарили на Новый год в ломбарде. Но эта розовая газированная жидкость была настолько мерзкой на вкус, что его мутило при одном лишь воспоминании о роковой этикетке.

– Бред какой-то… – вздохнул Папаша и направился к миловидной девушке в строгом деловом костюме, которая следила за действиями рабочих, одновременно записывая что-то в лэптоп.

– Кхм, – кашлянул он, тактично стараясь дышать ниже линии ее подбородка.

– Миледи, я прощу прощения, а что теперь будет на этом месте?

– Детский сад, – ответила та. – Здесь будет частный детский сад.

– Ну да… – машинально повторил Папаша. – Детский сад… Конечно же… А вы не подскажете тогда, где тут ближайший кабак?

Девушка равнодушно посмотрела куда-то мимо его глаз: – Ничем не могу вам помочь.

– Согласен, – кивнул Папаша. – Чертовски верное замечание… – добавил он уже тише.

Слова его утонули в грохоте – двое загорелых, мускулистых рабочих в ярких комбинезонах прикатили к бару компрессор, и теперь один из них отбойным молотком вгрызался в жаркий асфальт, а другой, совсем еще молодой парень, ломом расширял ползущие трещины. Стояла середина сентября, однако солнце изливалось на землю с такой безудержной щедростью, что жители окрестных домов по одному выбирались на улицу, захватив с собой покрывала, и располагались отдыхать на газоне, не обращая внимания на шум компрессора. Иногда рабочие делали перекур: тогда в дрожащем от знойного марева воздухе воцарялась тишина, и было слышно лишь, как где-то вдали ухала штука, забивающая сваи: гулкие мерные удары – дууудж-туу… долгая выжидающая пауза… дууудж-туу.

– Хорошие девочки кушают дома! – раздался рядом с Папашей чей-то раздраженный голос.

Крупная женщина с искаженным от злости лицом тащила за собой сопротивляющуюся девочку, скорее всего, свою дочь. Пухлые ножки в белых гольфах, щеки с неравномерным здоровым румянцем. Даже чересчур здоровым, такой почему-то всегда раздражает. Девочка уже растянула рот в беззвучной обиженной гримасе, подразумевающей отчаянный громогласный вопль секунды через три-четыре, однако компрессор успел зареветь раньше нее.

– Хорошие девочки – кушают дома. А плохие девочки, значит, кушают везде… – рассудительно заключил Папаша.

Плохих девочек на газоне оказалось немало. У них были бутерброды со свежими листьями салата и куриным мясом: белым и упругим темным. И пупырчатые огурцы, разрезанные надвое и иссеченные лесенкой неглубоких надрезов – чтобы соль лучше впиталась в водянистую мякоть. У плохих девочек было все: молодость, солнце и чужие нескромные взгляды. У некоторых даже было пиво.

Одна из плохих девочек безвольно лежала на траве и смотрела на этикетку зеленой литровой бутылки Sprite, на треть еще полной нагревшегося от солнца лимонада с почти выдохшимися пузырьками. Ей очень хотелось пить, но солнечная лень настолько завладела ее телом, что даже думать о том, чтобы подняться, открыть бутылку, сделать глоток… нет, даже думать об этом было немыслимо. Плохая девочка чуть подтянулась и ткнулась носом в Sprite. Пить от этого меньше хотеться не стало, зато бутылка потеряла равновесие и покатилась по траве. Плохая девочка успела схватить ее дно зубами, несколько раз укусила, снова ткнулась носом – нет, безрезультатно, до лимонада так было не добраться.

Дууудж-туу! – ударила свая.

Папаша все шел и шел вперед, он миновал сначала первый перекресток, затем второй. Никто не видел этого, но он шел не по городу, а по пустыне, зачерпывая разбитыми за годы путешествия ботинками горячий песок. Он обманывал тело, уговаривая его, что пройдет еще чуть-чуть – и упадет вон у того скелета верблюда, виднеющегося вдали, но, добираясь до него, не останавливался, а шел дальше, выбирая новый ориентир: светофор или занесенную песком бутылку, в которой не оказывалось ничего стоящего, кроме джинна, который с хохотом уносился в небо, проглатывая по пути солнце и звезды. И каждый раз тело вновь верило и давало новых сил. Папаша шел сквозь пыльную бурю, прикрываясь рукой от искушений, которые многокилометровыми караванами шествовали мимо, как облаком, окутанные мириадами тончайших перышек соблазна.

Перышки щекотали ноздри, попадая в кровь, ласкали кожу, и все труднее было устоять перед призраками смуглых тонкобедрых танцовщиц и сладчайшим вином, перед смехом давно забытых друзей и музыкой богов, чарующей слух тончайшими переливами – все было рядом: достаточно только свернуть с дороги и упасть в канаву. Однако ничто не могло соблазнить Папашу Греза – от него одного сейчас зависела судьба мира. Он один знал, что нужно делать. Он совершал подвиг. От умиления к самому себе на глазах у Папаши выступили слезы. Все, о чем люди мечтали с начала времен, было там – в деревянном домике с вывеской «ПРОДУКТЫ». Папашу озарило сразу же, как только он увидел ее.

– Мужчина, вам чего? – спросил уставший голос из-за кассы.

– Мне?.. Мне, пожалуйста, чтобы все на свете стали счастливыми, чтобы люди дружили между собой, чтобы не было боли, скуки и страдания, чтобы…

– Семьдесят пять рублей, – оборвала его продавщица.

– У меня только двадцать.

Продавщица пожала плечами:– Ничем не могу помочь…

Дууудж-туу… Дууудж-туу…

Автобус бесшумно причалил к остановке под грохот отбойного молотка. Тима несколько раз ущипнул затекшую в долгой поездке ногу, вдохнул свежий воздух, который хлынул из открывшейся двери в салон, полный бензиновых паров и неприятного запаха кожаных сидений, нагревшихся в пути. Недовольно посмотрел на молодого человека, который сидел впереди вполоборота и не сводил глаз с Риты.

– Телефон я не могу оставить, потому что у нас его нет, – сказала та. – Это очень неприятно, когда кто угодно может позвонить в любой момент. Отвратительное ощущение. А что касается женщин. я рекомендую вам с ними не связываться – пустая трата времени, тем более что у вас не так уж много его осталось. Вы знаете, что скоро умрете?

– Нет, – улыбнулся молодой человек, – и сколько же мне осталось?

– Два-три месяца. Насильственная смерть вдали от дома. Но если уж вам так нужны напоследок женщины – нет ничего проще. Послушайте лекции в планетарии, купите несколько книг по астрономии, карту звездного неба. Потом езжайте куда-нибудь на юг. Представьте: вы сидите с женщиной на пляже, рассказываете ей про звезды, ваши губы рядом… Очень удобно. Хотя вообще-то вам нужны не женщины, вам нужно как можно скорее ехать в Афганистан.

– Почему в Афганистан?

– Вам лучше знать. Так, Тим, это ведь наша остановка. Ну все, пока, приятно было пообщаться! Дууудж-туу…

– Придурок какой-то, – сказал Тима, отворяя калитку.

– Ну и что… – пожала плечами Рита, – зато нескучно было…

– О, смотри, смотри! – мальчик вытянул руку, показывая в глубь двора. Там, у газовой трубы, идущей вдоль стены, возился Папаша.

– С каких это пор у него появился галстук? – спросила Рита.

– Это не галстук, – пояснил Тима. – Это ремень. Он на нем повеситься хочет.

Папаша Грез действительно сделал на кожаном ремне петлю и просунул в нее голову. Свободный конец он перекинул через трубу и теперь с силой тянул его вниз, видимо, пытаясь вздернуть сам себя. На земле рядом с ним стояла полупустая бутылка розового шампанского.

– Бред какой-то! – сказал Папаша, когда они поравнялись с ним.

– Привет, пап! – крикнул Тима. Папаша обернулся и посмотрел на них с видом человека, для которого повеситься на собственном ремне в обеденный час – такое же привычное и естественное дело, как, например, чистка зубов.

– Здорово…

– Салют, дядя Рома!

– Миледи… Как зачет?

– Так… – Рита неопределенно пожала плечами.

– Мы, пожалуй, не будем тебе мешать…

В прихожей их встретила старая персидская кошка с ободранной спиной. Под глазами у нее вылезла шерсть из-за частых расчесов лапами. Кошку звали Плаксой. Как только они вошли, кошка бросилась к Рите, закружилась восьмерками вокруг ее ног, оставляя на них длинные серые волосы.

– Плакса, отстань! – девушка поддела кошку носком сапога и выставила за порог, хлопнув дверью. В ответ та изошлась истеричным утробным мяуканьем. В долгих, пронзительных воплях животного, доносившихся с улицы, слышалась такая глубокая тоска и надрыв, что Рите стало по-настоящему жалко облезлого монстра.

– Что, тяжело тут тебе одной? – спросила она. впуская кошку назад. – Точнее, вдвоем…

Плакса запрыгнула на стул и уселась там с видом, который отчетливо говорил, что ее, конечно, оскорбили в самых ее лучших чувствах, но она все равно всех прощает.

В гостиной Рита выдвинула из-под телевизора большую коробку со старым хламом и принялась там что-то искать. Наконец, выудила со дна видеокассету и показала ее Тиме.

– Что это?

– Сейчас увидишь, – Рита включила воспроизведение. На экране телевизора появилась их старая детская: Тим с братом Китом, года два назад, прилежно сидят на диване, а прямо перед камерой, спиной к ним, стоит мама.

– Ну что, заработало? Дорогой, я уже могу говорить?

– Да! Поехали! – доносится голос Папаши.

– Сестренка, привет! Прости, что у нас так и не получилось приехать к вам в этом году, так все закрутилось. Кит две недели провалялся с воспалением легких, в общем, сама знаешь, как это бывает – откладываешь, откладываешь, а в результате все проходит мимо. Но мы решили записать вам послание на видео! Надеюсь, вы не будете такими же засранцами, как мы, и отправите своих к нам в гости на каникулы. Ребята их очень ждут. Ты будешь смеяться, но Тима, по-моему, влюблен в Риту. А что, знаешь, как в романах – юноша, его прекрасная кузина на несколько лет старше, записочки, беседки. Ах. Ну так вот, он вчера залез на шкаф с ее фотографией и пел какую-то милую песню про нее, на ходу, видно, сочинял, но с большим чувством, ты бы слышала. Теперь я понимаю, почему она с ним так возится…При этих словах Тим на заднем плане корчит недовольную рожу ребенка, который сам не поймет, чего больше стесняется – мамочкиной бестактности или каких-то своих воспоминаний. Кит торжествующе дает ему подзатыльник, Тима бьет его ногой в живот, начинается потасовка, но мама ничего не замечает.

– Да, знаешь, во вторник их классная отозвала меня в сторону и сказала, что Тим – самый настоящий вундеркинд, и даже по секрету посоветовала отдать его в другую школу, потому что в этой ему не смогут дать всего того, что ему нужно. Ромка, конечно, смеется надо мной, говорит, что все матери видят в своих детях, особенно в младших, гениев…

На заднем плане Тима встает на голову, прислонившись спиной к стене. Кит ударяет его ногой по яйцам, и вундеркинд беззвучно складывается пополам. Слышно, как Папаша, снимающий все это на камеру, пытается сдержать смех.

– А Кит… – чувствуется, как тон мамы становится более спокойным, даже немного разочарованным, но она изо всех сил пытается не показать этого, – Кит недавно выиграл соревнование по плаванию. Его вообще из бассейна за уши не оттащишь.

Тут уж на голову встает и Кит. Причем крайне предусмотрительно, как более опытный мужчина – яйцами к стене. Тим же, злой и мстительный, хватает его штаны за пояс и подтягивает их наверх. на колени, так, что становится видна белая задница Кита.

– Я еще не встречала более воспитанных мальчиков, чем мои, – продолжает хвастаться мама. – В этом, конечно же, большая заслуга Ромки. Но и у мальчишек, уж поверь мне, есть внутри крепкий нравственный стержень, чувство такта, благородство: такому не научишь, это либо есть в человеке, либо нет.

На заднем плане Кит дрыгает ногами и стучит ладонью по своей голой жопе.

– Это точно! – смеется перед телевизором Рита и треплет Тиму по волосам.

– Благородство – ваш конек!

Изображение начинает дергаться вверх-вниз – это Папаша наконец не выдерживает и заходится в приступе хохота во время съемки. Мама поворачивается к детям:

– Тима! Кит! Что вы делаете! Камера выключается.

– Твоя мама выкинула эту кассету, – говорит Рита. – А я подобрала. Записывала потом… ну, всякие свои штуки записывала. Неважно! Сейчас, тут еще есть, надо перемотать. Лучше отвернись. Или ладно, я в невидимом режиме. Вот, 28-я минута…

На экране появляется скачущее изображение: болотные сапоги, затем брезентовая штормовка, чья-то рука держит две удочки, камера переворачивается: появляется лицо Тимы на фоне соснового леса.

– А сейчас очередная сцена документального блокбастера «Мой брат – кретин!» – говорит он в камеру, которую держит в вытянутой руке.

– Режиссер и оператор – Тима Грез. В главной роли – звезда экрана, любимец бабушек, повелитель зассанных матрасов, наш дражайший и несравненный Кит Грез.

Камера вновь переворачивается, вокруг мелькают сосны, сухая хвоя на земле, рябящая зелень папоротников. Кит идет вперед, сгибаясь под тяжестью огромного бревна, которое он зачем-то несет на плечах.

– Кит, будьте так любезны, расскажите нашим зрителям, зачем вам это бревно? – спрашивает Тим, строя из себя телерепортера.

– Отвали!

– Ну серьезно, зачем вы тащите его уже… – Тим снова разворачивает камеру, чтобы продемонстрировать, как он смотрит на часы. – Уже полтора часа!?

– Надо! – сердито бросает Кит. – Я буду делать тотем!

– Тотем?!

– Священный Тотем!

– Ага. Насколько я понимаю, Священный Тотем должен защитить вас от Таба Циклона?

– Да!

– А что такое Таба Циклон?

– Я не знаю. – Простите за бестактный вопрос, а нельзя было найти бревно для Священного Тотема, который защитит вас неизвестно от чего… ну, скажем, найти его чуть поближе к дому?

– Нельзя! Нужно именно это бревно!

– Разумеется. Вопросов больше нет.

Кит проходит между двумя деревьями, и бревно застревает между ними. Ему бы просто отойти назад и развернуться, пройти боком, но он лезет вперед, покрасневший от злости, бревно глухо ударяется о стволы молоденьких сосен, сдирая с них золотисто-коричневую кору.

– Интеллект моего брата может поначалу потрясти неподготовленного зрителя! – комментирует сцену Тим. – Ведь он лишает девственности! Он может все!

Бревно действительно должно было бы быть короче раза в два, чтобы Киту удалось пройти между соснами, но он упорно рвется вперед, не желая обходить препятствие. По экрану телевизора идут помехи, изображение проносится кадрами снизу вверх, какое-то большое неясное пятно телесного цвета.

– Так, это не то, это не смотри, – Рита поспешно нажимает на STOP, перематывает назад.

– Хочешь. еще раз про благородство посмотрим?

– Бред какой-то, – доносится из коридора привычная папашина присказка. Следом в гостиной появляется и он сам. Во рту дымящаяся сигарета, в руках – практически пустая бутылка шампанского с коричневой этикеткой вина там осталось на два-три глотка. Он заходит и смотрит на маму, которая застыла в телевизоре на стоп-кадре со смешно скошенными глазами.

– Заросло уже все, наверное… – говорит Папаша.

– Что?

– Да на кладбище, говорю, заросло все. Давно уже не были. С июля, так ведь? Может, съездим как-нибудь? В следующие выходные, а? Как раз два года будет… Да и Яночка с Аней обещают прилететь…

– Не знаю, пап. Может, ты сам съездишь?

– Ну да… Вы меня вообще не слушайте. Я же понимаю, это я просто… Им-то что уже… Да и вам голову забивать. А я-то… Ну и вот…

Столбик пепла ломается у основания сигареты под грузом собственной тяжести падает на ковер. прихватив с собой тлеющие остатки табака.

– Знаете, ребята, я тут подумал… – Папаша замолкает, глядя, как от красного уголька по ковру начинает расползаться дымящийся ожог.

– Что подумал, пап?

– Я? А, ну да, я тут подумал… Раз уж я все равно никуда не гожусь, то надо бы вам хоть заработать на мне денег.

– И каким же образом? – спрашивает Рита.

– Очень просто. Вам надо застраховать мою жизнь. Он допивает розовое шампанское прямо из горла, морщится и ставит пустую бутылку на пол рядом с телевизором.

– Дядя Ром, ты не обижайся, но тебя согласятся застраховать разве что от того, что тебя НЛО украдет, – говорит Рита.

Папаша долго смотрит на ее губы, потом на копилку Тимы. Тяжело вздыхает и выходит в коридор.

– Бред какой-то… – вновь доносится оттуда.

ДЕВЯТЬ ОТВЕТОВ

Когда в дверь профессора Быданова позвонили, тот сидел на полу в гостиной и задумчиво теребил вывалившуюся паркетину, на поверхности которой были уже едва различимы следы лака. Голоса в голове профессора говорили, что он все делает неправильно. Всего было четыре голоса, их наводил специальный прибор, встроенный спецслужбами в телевизор. Голоса дежурили посменно, сейчас была очередь старушки. «Ты должен жениться на Жанне! – твердила она. – Ты должен жениться на Жанне!» Старушка была не самым плохим вариантом, по крайней мере, она не ругалась матом. Хотя ее намерение непременно женить профессора на своих постоянно меняющихся фаворитках несколько утомляло. В дверь снова позвонили, на этот раз уже настойчивее.

Профессор прошлепал через длинный коридор, босые ступни неприятно липли к холодному паркету. По привычке остановился у зеркала в прихожей, хотя оно не радовало его вот уже лет двадцать. Вместо лица – какой-го обрюзгший серый корнеплод. Экскаваторные складки челюстей, переходящие в зоб подбородка. Мутные маленькие глаза, сросшиеся брови. Может, и правда жениться на Жанне, пока еще не поздно?

Быданов прильнул к глазку, но ничего не увидел – похоже, его прикрыли ладонью с другой стороны.

– Кто там? – спросил профессор.

За дверью молчали.

«Лучше сам открой», – посоветовала старушка и спешно удалилась, шурша многочисленными юбками.

Через несколько секунд Тима и Рита, поднырнув под рукой философа, пробрались в гостиную и изучали его жилище. Громоздкая лепнина на потолке была покрыта мелкими трещинами и слоем непонятно откуда взявшейся копоти. Старое пианино придвинуто к стене, вокруг штабелями сложены прямоугольные свертки, упакованные в грубый серый картон с масляными разводами – видимо, тираж одной из научных монографий философа. За окном прогрохотал трамвай, заставивший звонко задрожать пыльные двойные стекла. В пустом пространстве между ними Мирно покоились кверху лапками засохшие комары и мухи – внушительная коллекция нескольких сезонов.

– Интересно, а зачем ему носок на люстре?

– Не знаю. Может, он ему счастье приносит? – предположил Тим.

– Ага! В личной жизни…

– А в чем, собственно, дело? – спросил Быданов, догнав друзей в гостиной. – С кем имею честь?

Философу никто не ответил: Тима уже раскачивался в стонущем от старости кресле-качалке, а Рита успела расковырять один из серых свертков и теперь с неподдельным интересом рассматривала объемный труд профессора.

– Кхм-кхм, – кашлянул философ, пытаясь привлечь внимание посетителей. – Так по какому, собственно, поводу…

Рита протянула философу экзаменационный листок, посреди которого красной ручкой было выведено: «Незачет! Профессор Быданов».

– Это вы написали?

– Позвольте… – философ взял листок в руки и, близоруко щурясь, поднес его почти к самым глазам. – Так-так… Да, я.

– И чем же вам не понравилась работа этой девушки? – спросила Рита.

– Кхм… – Быданов машинально оттянул больщими пальцами рук свои широкие клетчатые помочи и тут же отпустил их. Подтяжки громко хлопнули о грудь профессора.

– Она не раскрыла сущность герменевтики. Герменевтического подхода.

– Кого-кого? – переспросил Тима.

– Герменевтики, – почему-то смутившись, повторил Быданов и растерянно опустился на край выдвижной кровати.

Повисла долгая пауза. Было слышно лишь, как скрипит кресло-качалка да над кладбищем насекомых бьется о стекло муха, утомленная жарой и нудной бесперспективностью своих действий, очевидной для всех, кроме нее самой.

Тима заметил, что профессор как-то странно косится на него. Быданов кусал нижнюю губу и раздраженно заламывал ладони, будто бы с каждой новой секундой из его тела испарялась спинномозговая жидкость или происходило еще что-то, доставлявшее ему невыносимые муки.

– Что-то не так? – спросил мальчик философа.

– У вас на плече пушинка.

– Чего? – удивился Тима.

– Пушинка. На футболке, на плече. Вот здесь. Можно я сниму?

Тима брезгливо покосился на профессорскую руку, тянущуюся к его плечу. От нее неприятно пахло старческим мускусом. Мускус накладывался на затхлый запах мелкой бумажной пыли, которая циркулировала по давно не проветриваемой квартире.

– Вот так, оп-па… Не могу терпеть, когда неаккуратно…

Тима поспешно слез с кресла и отошел подальше от Быданова.

– Так значит, герменевтика… Рита, ты знаешь, что такое герменевтика?

Девушка молчала, увлеченная чтением монографии.

– Рита!

– А? Что?

– Ты знаешь, что такое герменевтика?

– М-мм… Да, знаю. Это философская такая штука.

– Ты что, философ? – спросил профессора Тима.

– Философ, – обреченно вздохнул тот.

– Ну хорошо, и в чем же тогда суть герменевтического подхода?

Профессор вдруг испытал давно забытое ощущение – будто бы он студент, безнадежно заваливающий экзамен, и преподаватель дает ему последний шанс, задавая неприлично простой вопрос. Он поднялся с кровати и с нескрываемым возбуждением принялся мерить шагами гостиную. С каждым новым шагом он чувствовал себя все увереннее.

– Молодой человек, это беседа не на час и не на два… – Быданов остановился, вновь продел большие пальцы рук под помочи и принялся едва заметно раскачиваться на носках взад-вперед, привычно входя в лекторский тон.

– Тут нужно начинать с истоков, рассма…

– Ясно! – оборвал его Тима. – Рита, а ты можешь быстро объяснить?

– Конечно, могу, – ответила девушка.

– Ну, тогда рассказывай.

– Да-с… – вмешался уязвленный профессор. – Интересно было бы послушать…

– Хорошо, я расскажу, но только давайте договоримся: если я правильно все объясню, вы, Никанор Петрович, поставите мне зачет, – Рита помахала в воздухе листком с работой.

– Поймите меня правильно, я бы никогда не попросила, но знаете, все эти допуски, пересдачи… Я так не люблю бюрократию…Быданов пристально посмотрел на Риту.

– А, да-да, – протянул он. – Да-да, припоминаю. Вы же моя студентка. Очень редко бываете, вот я и не узнал сразу. А насчет работы вы сами виноваты, – философ послюнил палец и открыл какую-то замызганную тетрадку, – видите, не хватает целых трех плюсиков, а вот тут, двадцать пятого апреля, даже звездочки нет – просто точка, да и то – зеленой ручкой, а не красной… Поэтому мне и пришлось снизить вам балл. Да-да… Ну что же, договорились… Если мне понравится – ставлю зачет. Начинайте!

– Хорошо. Итак, герменевтика. Представьте себе заброшенный деревенский туалет. Снаружи дверь закрыта на щеколду, а внутри, цепляясь ногтями за края дырки, висите вы, Никанор Петрович.

– Хм… – философ явно не ожидал такого стремительного начала.

– Именно так. Висите себе по колено в булькающей зловонной жиже, поцарапанные щеки и локти ваши саднят, уставшие пальцы мечтают разжаться, а вы непонятно зачем все перечитываете и перечитываете газетное объявление, которое прилипло к стенке выгребной ямы.

– Что еще за объявление?

– Не имеет значения. Главное, что вы, Никанор Петрович, совершенно уверены, что тайные смыслы, скрытые в этом объявлении, обязательно помогут вам выбраться.

– Ну хорошо, допустим, я представил… Так в чем же суть герменевтического подхода?

– А суть герменевтического подхода заключается в пузырях, которые поднимаются со дна этой зловонной жижи…

– Нет, это спорно! – сказал Быданов после долгого размышления. – Рациональное зерно в вашем утверждении, конечно, есть, но… может быть, пример вы выбрали не совсем удачный?..

– Хорошо, у меня есть еще один, – сказала Рита, – более доступный… В школе у нас был один мальчик, ну такой, немножко не в себе, – Рита выразительно посмотрела на Быданова, тот вновь смутился. – Звали его Гриша. И однажды на перемене, пока в классе никого не было, Гриша построил на парте замок из дерьма… С башенками такой, с балкончиками.

– Какие-то однообразные у тебя истории, – заметил Тима.

– Не перебивай… Когда перемена закончилась и все вернулись в класс, учительница не оценила Гришин талант и заставила его отнести замок в туалет…

Так вот, Гриша сгреб замок на школьную тетрадку и отправился выполнять поручение. Но замок понемногу стал растекаться и капать на пол. Гриша добрался до туалета, выбросил свое сокровище, обернулся и… Какой бы он дурак ни был, но понял, что за коридор в капельках дерьма никто его не похвалит. И тогда, именно тогда, Гриша интуитивно прибегнул к герменевтическому подходу, чтобы подчеркнуть важность Гришиного открытия, Рита подняла указательный палец вверх и даже посмотрела на него. Быданов последовал ее примеру и тоже посмотрел на палец девушки, будто бы за ним прятались ответы на все невысказанные вопросы, касающиеся его новых знакомых.

– Ну, так что же он сделал?..– Гриша разорвал тетрадный лист на множество маленьких клочков и принялся по очереди накрывать ими каждую капельку. Одна капелька – одна бумажка.

– Феноменально! – вдруг закричал Быданов, с восторгом глядя на девушку. – На каждую капельку дерьма наклеить по бумажке! В яблочко! Я бы никогда так доступно объяснить не смог… Никогда! Очень вы красочно рассказываете. И очень верно. Вас бы к нам в университет, преподавать… Ах, ну да… Нет, это положительно превосходно. Положительно! Хотя, конечно, три плюсика… А, гулять так гулять: давайте скорее зачетку!

Рита благодарно улыбнулась философу. Потянулась, подняв вверх свои узкие запястья. Перехватила взгляд Тимы, который беспокойно смотрел на часы.

– Шесть часов, – сказал мальчик. – Сейчас новости начнутся.

– Нас там должны показать, – доверительно сообщила Рита профессору. – Мы денег немножко украли, – она кивнула на рюкзак Тимы и направилась к телевизору. Включила его, утопив в передней панели овальную черную кнопку.

«Все дело в том, что у нее нет иноземной ауры!» – донесся из ожившего динамика хриплый мужской голос.

– Нет-нет! Ни в коем случае! – профессор бросился к телевизору и выключил его еще до того, как изображение на экране окончательно прояснилось. – Не включайте! Нельзя включать!

– Почему? – удивилась Рита.

– Поверьте, на это есть причины, – неохотно сказал Быданов.

Ответ профессора Риту явно не удовлетворил:

– Расскажите, мы настаиваем! Я же вам рассказала про герменевтику…

– Ну, хорошо… Хорошо… – Быданов осторожно пробрался к электрической розетке и вырвал из нее силовой кабель, идущий от телевизора.

Затем подумал еще немного и развернул телевизор экраном к стене. Бордовая атласная подстилка под ним пошла широкими складками.

– Они установили туда специальный прибор! – шепотом сказал профессор. – Они хотят, чтобы я женился!

– Кто это «они»? – удивилась Рита.

– Движение «За вырождение нации»?

– Нет! – профессор зажмурился и яростно замахал перед собой раскрытой ладонью, будто бы стирая невидимой тряпкой последнюю фразу девушки. Затем красноречиво указал пальцем вверх и на выдохе произнес.

– Спецслужбы!

– Глупости! – сказала Рита. – Спецслужбы уже давно не встраивают такие приборы в телевизоры. Это слишком хлопотно и дорого. Пять лет назад в Коломягах целый комплекс построили. Полукилометровая такая коробка без окон и с вентиляторами. Она на весь город работает и еще часть Ленинградской области захватывает, до Петродворца. Так что телевизора вы совершенно напрасно боитесь!

– Правда? – с надеждой спросил профессор.

– Конечно! – успокоила его девушка. Телевизоры тут абсолютно ни при чем. А вы столько всего теряете! Мне кажется, давно уже пора отменить школы и университеты. Самые ценные знания люди получают именно благодаря телевидению.

– Это какие же, например, ценные знания? – заинтересовался Быданов.

– Например… – Рита ненадолго задумалась. – Ну, например, если ребенок случайно проглотит стиральный порошок или какое-нибудь чистящее средство, то его ни в коем случае нельзя отпаивать водой…Быданов открыл рот, потрясенный новой информацией.

– Такого ни из одной книги не узнаешь, – продолжала девушка. – Книги вообще давно пора запретить, их какой только сброд не пишет, а люди всему верят. Я недавно нашла на подоконнике в подъезде книгу некоего Гельмонта, он философский биолог или что-то такое, в общем, ваш коллега. И вот он писал, что мыши появляются из человеческого пота. Он это экспериментально доказывал: вечером клал в шкаф свою потную рубашку и горстку пшена – а на следующий день в шкафу появлялись мыши… Вы, наверное, тоже какую-нибудь похожую теорию выдумали? О чем в вашей книге написано? – Рита вновь взяла с пианино монографию профессора. «Смерть Автора. Быданов Н. П.». Ну кому это все нужно? Занудство какое-то…

– А про что там написано? – спросил Тима.

– Про смерть автора, – охотно ответила девушка. – Что автор умер и остался только один читатель, дескать, что хотел сказать автор – уже не важно, важна лишь интерпретация.

– Подожди-подожди! – остановил ее Тима. – Быданов, ты чего, серьезно так думаешь?

– Ну. В общем, да… – как-то не очень уверенно ответил философ. – Но это ведь не я придумал. Я, кхм, систематизировал, что ли…

– Да ты охуел! – взорвался Тима. – Как ты вообще можешь думать что-то, если тебя самого придумали! Тебя Даня придумал, автор вот этого всего, а ты говоришь, что он умер?

– Я… Не знаю… Я… Меня…

– Что меня? – передразнил философа Тима. – Да знаешь, что Даня думает обо всей этой твоей смерти автора?

– Что? – оживился Быданов. Любое мнение по поводу его работы было профессору небезразлично.

– Он на нее хуй клал!

Рита демонстративно заткнула уши средними пальчиками и укоризненно посмотрела на Тиму.

– Как это? – удивился профессор.

– Очень просто. Без всяких интерпретаций, а по-настоящему, совершенно буквально – взял и положил на нее свой авторский хуй! Причем не очень чистый, потому что воду горячую отключили.

– У меня тоже отключили, – растерянно произнес философ, – а с чего вдруг, осень ведь уже… Наверное, авария…

– Неважно, – отмахнулся Тима. – Главное, что автор, о смерти которого ты написал, и сейчас кладет на все это хуй. Вот, сам посмотри! – мальчик показал пальцем на монографию, которую Рита держала в руках. Вернее, на сиротливое пустое пространство, которое девушка все еще обнимала пальцами. «СМЕРТЬ АВТОРА» куда-то исчезла. На пианино ее не было, на полу тоже. Куда могла за одно мгновение испариться объемная монография, Быданов решительно не понимал.

– В общем, так… – Рита ласково положила руку философу на плечо. – Вы же теперь сами знаете, что делать?

– Что? Делать? – потерянно спросил профессор.

– Как это что? – Рита искренне удивилась непониманию философа. – Застрелиться, конечно же! Вот вам пистолет, – девушка расстегнула молнию на рюкзаке и достала оттуда оружие. Следом из рюкзака высыпалось на пол несколько бумажек: какие-то иностранные деньги, на каждой купюре был изображен портрет приятной пожилой женщины в короне.

– Застрелиться? – тихо переспросил профессор, ощутив в руке холодную, емкую, зовущую тяжесть.

– Ну, разумеется! Что же вы все вопросы задаете, вы же ученый, вы ответы должны давать! А у вас там в обойме девять замечательных ответов!

– Восемь, – почему-то смутившись, поправил ее Тима.

– А, ну да, восемь… Восемь замечательных ответов. Себе на все вопросы ответите и коллегам своим заодно. Я думаю, вы сами знаете, кому нужно.

– Да. Знаю! – неожиданно обрадовался профессор.

– Отлично! – подбодрила его Рита. – Тогда вперед! А то нам ночевать негде. Мы тут у вас остановимся пока, вы же не возражаете?

– Нет! Конечно же, нет! – в глазах профессора начали разгораться угольки фанатизма. – Располагайтесь. Будьте как дома… Только подумать – восемь ответов. Уж будьте спокойны, я им всем… – профессор восторженно потряс пистолетом перед лицом Риты. – Я им всем отвечу! Всем этим дармоедам! Всей этой кафедре методологии. Быданов в необычайном возбуждении выбежал на лестничную площадку, но затем впопыхах вернулся назад, держась рукой за левый бок и тяжело дыша.

– Совсем забыл, – отрывисто сказал профессор. – Если со мной что-нибудь случится… То вы уж сделайте одолжение… Тут у меня… Я сейчас… – он подошел к стоящему в коридоре холодильнику и после долгих манипуляций извлек из него закрытую трехлитровую банку. Внутри банки из полузамерзшей зеленой жижи торчали останки сетчатых крыльев и членистых ног, по которым ползал одинокий темный кузнечик невероятных размеров.

– Вы это едите? – спросил Тима, который вдруг проникся к профессору уважением и оттого даже перешел на «вы».

– Нет, это, наверное, какой-то философский эксперимент, – предположила Рита. – Тут, похоже, целая банка саранчи была, но самая большая всех съела.

– Это изоляция! – строго сказал профессор. – Защита, чтобы не размагнитили, – он выразительно покосился на телевизор. Затем осторожно открыл банку и, засунув в жижу руку, извлек оттуда видеокассету, упакованную в герметичный полиэтиленовый пакет.

– Это вам! – сказал он, протягивая кассету Рите. На пол при этом тягостно шлепнулась большая зеленая сопля, ощетинившаяся ледяной кристаллической кашицей.

– Спецслужбы? – понимающе спросила Рита, на вытянутых руках подставляя под видеокассету еще один пакет.

– Да, – кивнул Быданов. – Если это попадет в прессу – спецслужбам будет очень плохо. Им конец. Тут у меня есть одна визитка. Сейчас… Костя Никитин. Мой хороший знакомый, журналист. Я вас умоляю, обязательно передайте ему эту кассету. За мной постоянно наблюдают, а вы люди новые, так что шансов у вас больше. Нельзя, чтобы эти материалы пропали. Кассету нужно растиражировать и показать всем.

– Никитин? – переспросила Рита. – Тот самый Никитин из «Мародеров»?

– Так вы его знаете?

– Да нет, просто читали кое-что… Не беспокойтесь, мы обязательно с ним свяжемся, нам он тоже очень нужен! Кстати, а можно вопрос? Зачем вам носок на люстре? Это что, талисман?

– Нет, – грустно вздохнул Быданов. – Носок – это декаданс.

Профессор вновь выбежал на лестничную площадку и понесся вниз по лестнице, шлепая босыми ногами по бетонным ступеням. Шлепки постепенно удалялись, затихали объемным звуковым рисунком, повторяющим зигзаг лестничных пролетов.

– Вот псих, – сказал Тима, когда где-то далеко внизу лязгнула магнитным замком дверь подъезда. – Ну зачем он нужен спецслужбам? И кузнечики эти еще… – мальчик накрыл крышкой банку, от которой понемногу уже стал распространяться подозрительный запах.

– Это все из-за климата, – сказала Рита, листая монографию Быданова. – Каждый, кто живет в этом городе больше 5 лет, обязательно сходит с ума.

Вжжж… Вжжж… Вжжж… На пианино завибрировал мобильный телефон, в спешке забытый философом. Радуясь новому пойманному сообщению, как живой, пополз к краю. Тима поймал его уже на лету.

– Что там? – Нетерпеливо спросила Рита. – Надеюсь, что-нибудь личное? Какая-нибудь беременная первокурсница?

– Не совсем, – сказал Тима, задумчиво глядя на отвернувшийся к стенке телевизор.

– А что тогда?

Мальчик молча протянул ей мобильник. Простой рубленый шрифт, лаконичная фраза.

«Ваши географические координаты успешно определены».

ЗВЕЗДОЧКА

В картонной коробке рядом с проходной спала маленькая лохматая дворняжка, обняв лапами недоеденную сосиску. Грязная серая шерсть дворняжки свалялась, кое-где сбилась в колтуны. Когда друзья прошли мимо нее – собака встревоженно подняла голову, но тут же успокоилась, проводила их печальными глазами.

– Это сучка Луша, – сказал охранник, пропуская Риту вперед, – местная куртизанка…

Они поднялись по лестнице на третий этаж, а затем долго шли за охранником по длинным коридорам, которые образовывали собой что-то вроде пчелиных сот. Шершавые стены были покрыты граффити: разноцветными, перетекающими друг в друга объемными лентами. Из-за этих рисунков и бегающих туда-сюда с папками озабоченных людей создавалось впечатление, что они находятся в детской поликлинике. В воздухе даже царил особенный запах, похожий на больничный – густая смесь усталости, тревоги и фатальной бессмысленности всего происходящего.

– Чем тут пахнет? – спросила Рита. – Что-то такое очень знакомое, вот только не могу понять, что…

– Мыло, – сказал охранник, – в этом здании раньше была мыловаренная фабрика. А теперь здесь медиакомплекс.

– А туалет тут есть? – спросил Тима.

– Да, конечно. Вот там, видите, под часами. Потом догоняйте нас, вон по тому коридору, не ошибетесь.

В туалете Тима обнаружил трехметровую фотографию бомбардировщика «Ланкастер» над Дрезденом, встроенную в специальную нишу в стене, с разноцветной подсветкой, а также толстую анкету Gallup Media «Потребление и стиль жизни», которая заменяла в одной из кабинок бумагу. Большая часть листов в анкете была вырвана, а оставшиеся страницы посетители кабинки использовали в качестве дневника наблюдений и средства внутрикорпоративной переписки – для этих целей к корешку анкеты был привязан фломастер.

У коридора, на который Тиме указал охранник, одна из стен была совершенно прозрачной: за ней открывался вид на просторный ангар. В ангаре шли съемки суперпопулярного сериала, который чуть ли не круглосуточно крутили по одному из развлекательных каналов. За ярко освещенной коробкой декораций спали на матах рабочие; изможденная главная героиня готовилась выйти под объективы четырех камер, на подножках которых разъезжали операторы; а в глазах режиссера читались застарелые мысли о суициде, которые тонули в дымящейся миске доширака, стоящей на мониторе перед ним.

Следом открылся еще один ангар, в два раза больше прежнего. Он был набит таким количеством компьютерной техники и застывших перед ней в рабочем трансе людей, что больше походил на центр управления полетами. Персонал явно не раскладывал пасьянсы и не флиртовал в Сети, а напряженно работал на пределе своих возможностей – и все равно не укладывался в жесткие ежедневные дедлайны.

Коридор вывел Тиму в совсем небольшое по сравнению с предыдущими гигантами помещение. Конторка ресепшена сияла логотипом Marauders mag: солдат выбирается из разбитой витрины с женским манекеном под мышкой. Стоящая за конторкой девушка громко всхлипнула.

– Я желаю тебе, чтобы ты умер… – сказала она в телефонную трубку. – Я желаю, чтобы умерла твоя сучка! Мне тебя жалко… Почему ты называешь такими словами меня? Почему ты живешь по инерции?

Девушка надолго замолчала, выслушивая ответ своего собеседника. Еще несколько секунд – и заплачет. Но она все же справилась со своими эмоциями и холодно завершила разговор:

– Любомудров, если ты вчера не получил пиздюлей, это еще не значит, что у меня сегодня отличный день… Все, нам не о чем больше с тобой разговаривать. Пока! – она решительно бросила трубку и улыбнулась Тиме:

– Я могу вам помочь?

Обитателям маленькой редакции, разбитой на боксы синими перегородками, явно жилось веселее, чем телевизионщикам из соседнего ангара. Главный редактор растянулся на столе для совещаний: вместо редколлегий он ежедневно по часу избавлялся от стресса, стараясь полностью расслабиться. Редактор представлял себе, как маленькие человечки, заставляющие сокращаться его мышцы, бросают работу. В пальцах ног трудоголиков не находилось – человечки радостно покидали рабочие места, добирались до колен, подбивали работающих там, и так далее, пока волна анархии не смывала напряжение во всем теле.

Снаружи в это время особой трудовой активности тоже не наблюдалось. Верстальщики играли в Marauders – сетевую командную игру, в честь которой был назван журнал: небольшой отряд современных войск отправляется в прошлое и пытается завоевать какой-нибудь город или страну. Совсем недавно хитовым уровнем был Троянский конфликт, в который вмешивались два авианосца, отряд спецназа и танковая дивизия. Сейчас бой шел на улицах Москвы времен НЭПа: танк одного из дизайнеров гнался за отстреливающимся из маузера мужчиной в кожанке.

– Дэн, да чего ты паришься? – донесся до Тимы чей-то голос из-за перегородки. – Знаешь, какие тупые люди у нас рецензии писали?

– Даже я одну написал, – заметил проходивший мимо Тимы бородач.

– Вот видишь! Даже Лев одну написал… – обрадовался голос. – Ну так что, возьмешься? Отлично! Ко вторнику… Максимум в среду… Можешь обосрать, можешь похвалить, это без разницы…

Marauders mag издавался для иностранцев, сосланных по работе в Россию: страну холодную, жестокую и настолько иррациональную в своей отчаянной женственности, что разум европейцев и американцев пасовал, они справедливо не хотели ни понимать ее, ни верить в нее; каждый из них чувствовал себя резидентом на грани разоблачения, расстрела и кастрации в ближайшей подворотне. Днем на работе – какие-нибудь холодильники, утюги и фокус-группы с пиццей и сэндвичами за односторонним стеклом, вечером – безрассудные попытки оставить потомство перед лицом неотвратимой гибели. Каждая следующая ночь могла стать последней и поэтому проходила в алкогольном угаре («Expirienced hard drinkers wanted!» – сияли рекламой бары с полос Marauders), а также в беспрерывном поиске женщин, которые были единственным настоящим богатством этой опасной и непредсказуемой страны.

Никитин оказался болезненно худым высоким юношей с женственными манерами и интонациями. Жесткие седые кудряшки на голове, выступающий бледный лоб и узкий крючковатый нос делали его похожим не то на попугая, не то на умирающего от рака трансвестита, который твердо поверил в то, что вылечится, если перестанет щеголять в туфлях на шпильках и свернет из рисовой бумаги миллион Элтонов Джонов. Примерно так все обстояло: у Никитина была всего одна почка, зато целых две неизлечимые болезни – астма и сахарный диабет.

– Только, Дэн, давай без всякой этой замороченной чуши, которую ты любишь, – продолжал Никитин, – ну, про дрожащую лапку паука в детских пальцах и прочего… Пиши просто, доступно и коротко, чтобы любой идиот понял, то это вообще такое и нужно ли оно ему… Обещаешь?.. Ага, ну супер… Я? Да что я – нормально все, в отпуск вот собираюсь…

Охранник взял Никитина за плечо:

– Костя, тут к тебе пришли.

– Дэн, у меня посетительница… Конечно, красивая! – он галантно улыбнулся Рите. – Будешь себя хорошо вести, познакомлю!.. Только в среду крайний срок, ты понял?.. Да не вопрос, скажи, что ты от нас, Алена тебе все оформит… Ну давай, удачи…

Рита беседовала с Никитиным больше часа. Сначала тот недоверчиво ухмылялся, но когда Рита стала рассказывать ему о тех фактах его биографии, о которых не знал не только никто из его ближайшего окружения, но даже и сам Никитин уже давно предпочел забыть, Косте стало не по себе.

– Это все отсюда, – закончила Рита, доставая из сумки небольшую распечатку, исполосованную ядовито-оранжевым текстовыделителем, – только не спрашивай, откуда она у меня… Мне кажется, Костя, ты умный мальчик и должен понимать, что из-за вечных депрессий нашего с тобой общего приятеля, его, мягко говоря, специфичной фантазии и странных эстетических предпочтений все это может для нас очень плохо закончиться.

– Да уж… – мрачно протянул Никитин. – Костя, ты знаешь, где он живет?

– Нет, ну надо же такой свиньей быть! – с чувством воскликнул Никитин, ошарашенно листая распечатку. – Ведь все детство вместе провели… Что ему, трудно было мне вторую почку оставить? Букв, блядь, жалко стало?! А с котом, вы в курсе, что он с моим котом сделал? Да кто ему вообще такое право дал?! Мудак охуевший!

– Так ты знаешь, где он живет или нет?

– Конечно, знаю: Аллея Поликарпова, дом 8. Такая замызганная квартирка на первом этаже. На кухне фотообои про Карелию… Вот ублюдок все-таки! Никитин перевернул страницу:

– А это что за дерьмо?! Ну какие еще суворовцы?! Да это когда было вообще… – Там ниже и про меня есть. Никитин пробежал еще несколько абзацев и со смешанным чувством недоверия и восхищения во взгляде поднял глаза на Риту.

– А это правда? Рита пожала плечами:

– А про тебя, Костя? Правда?

Она положила ладонь на плечо Тиме, который изучал фотографию, приклеенную скотчем к одной из перегородок: шесть аквалангистов в черных гидрокостюмах повисли над водой на крестообразном подъемнике, как огромные резиновые морские коньки.

– Его нужно остановить, пока еще не поздно, – сказал Никитин. – Именно это я и пытаюсь донести до тебя уже второй час.

– Прямо сейчас поедем! Он дома, мы только что по телефону разговаривали. Одну минуту… Лев! Ле-е-ев!!!

Бородач, стоявший за столом, ломившимся от офисной техники, в ответ лишь раздраженно помахал скрученным в трубочку листком бумаги – не сейчас, занят, важный звонок, давай попозже. Он набирал чей-то телефонный номер, сопел в трубку, сбрасывал, набирал снова…

– Здравствуйте!!! – заорал он в трубку. – Наконец-то я до вас дозвонился! Хвала богам! Так… А как тут переключить на факс?

– А хуй тебе! – донесся чей-то ехидный голос из-за соседней перегородки.

– Фак ю! – радушно ответствовал бородач. Из-за перегородки высунулись руки невидимого оппонента с замысловато скрещенными пальцами: Фак ю четыре раза! – оппонент потряс руками, а затем сцепил пальцы в новой невероятной комбинации. – Нет – пять!

Вот так, видишь, тут зеленая кнопка… – помог Льву Никитин.

– Ага. Спасибо. Все, посылайте, я принимаю…Бородач с удовлетворением смотрел на выползающую бумажную ленту, покрытую мелким текстом. Он поправил ее немного, свесив через край стола, чтобы загибающийся край ленты не попал в приемную щель факса.

– Лев, ты куда машину поставил?

– А ты что, боец, покидаешь поле боя? Мы с ребятами на ночь останемся, сегодня все свободны, даже Дюшу жена отпустила. Будем брать Кремль! – он довольно потер руки, предвкушая грандиозную баталию. – Оставайся, Кость…

– Я сегодня не могу.

– Ну и зря! Битву столетия пропускаешь…

– Лев, я спешу!

– Ааа… Она у черного входа припаркована, справа от «Звездочки».

Во внутреннем дворике был разбит аккуратный английский газон; по сетке, натянутой на закопченные кирпичные стены, взбирался плющ. Рядом с одной из фабричных построек на массивной чугунной скамейке сидел мужчина в черной джинсовке, чем-то напоминавший коня, и потягивал пиво из банки, жмурясь на сентябрьском солнце.

– Да, Костя… – начала Рита. – Нас просили тебе кое-что передать. Никитин с сомнением посмотрел на сверток, покрытый жирными зелеными разводами.

– Это от Быданова? Конец спецслужбам?

– Точно. Журналист покачал головой, беззвучно пробормотав какое-то ругательство, и выбросил кассету в урну.

– А про какую «звездочку» говорил Лев? – спросила Рита.

– Экспериментальная реабилитационная клиника, – ответил Никитин, – для звезд шоу-бизнеса. Телевизионщики в прошлом году открыли, это им Марк подсказал. Очень удачная штука: и «звездочку» лечат, гонорары своим кадрам сбивают, и заодно что-то типа зоопарка устроили. – Никитин посмотрел на часы: – У них сейчас как раз групповая терапия, так что можем зайти, если хотите.

– Хотим… – Леш, это со мной, – сказал Никитин человеку-коню.

Тот лениво кивнул в ответ и открыл вторую банку пива, нагретая пена зашипела по алюминию.

Внутри постройка оказалась пронизана сложным лабиринтом узких коридоров. Никитин сказал, что по ним можно добраться практически в любую точку клиники, а полупрозрачные стены коридоров пропускают свет только в одну сторону.

– Марк вообще мировой мужик, – сказал Никитин, – помните сериал про Страшилу? Он уже давно им советовал некоторые сцены снимать как вид сквозь очки и накладывать на все это эффект линзы «рыбий глаз». Ну, знаете, когда все изображение сильно выгнуто в одну сторону. Гениальная идея, по-моему. И вот «Звездочка» еще…

– А сколько стоит билет сюда? – спросила Рита.

– Две-три сотни. Ну, между своих, разумеется. Родители часто заходят на детей посмотреть, смеются много, персонал благодарят, подарки дорогие дарят. Да вы сейчас сами все увидите… Точно, групповая терапия, блок 25-В. Вот сюда, направо. Пиво, чипсы, фисташки?

– Нет, спасибо.

За прозрачной стеной перед ними открывался плац, на котором выстроилась неровная шеренга пациентов в серых пижамах. Перед ними прохаживался взад-вперед отставной военный, похожий на пожилого преподавателя физкультуры, который вместо тренировочных штанов с пузырями и вечной шапки Adidas надел форму полковника сухопутных войск.

– Сейчас, погромче только сделаем… – Никитин покрутил ручку динамика.

– Ну и кто тут у нас звезда? – Полковник остановился напротив одного из пациентов – невысокого человека средних лет с длинными вьющимися волосами. – Ты, что ли, звезда?!

Пациент вздрогнул и активно замотал головой из стороны в сторону.

– Еще бы! – удовлетворенно кивнул Полковник. – Тут только одна звезда! Вот где! – он ткнул указательным пальцем в свой левый погон. – Точнее, три. Ну да не важно. Полковник вновь прошелся перед строем, теперь уже в другую сторону.

– А кто из вас, ничтожеств, может мне объяснить, что я тут с вами делаю? Зачем теряю свое драгоценное время?! Вот ты, тело, ты можешь объяснить? – Полковник ткнул заскорузлым указательным пальцем в долговязого человека в обтягивающих кожаных штанах.

– Нет? А вот я тебе сейчас сам объясню! Два шага из строя! Так, а где пижама? Ты куда казенную пижаму дело, животное?

– Он ее в покер Познеру проиграл, – пожаловалась медсестра, идущая позади Полковника, – я Лешке говорила, да только он с ними заодно.

– И ничего я не проиграл! – обиделся Долговязый. – Я, может, подарил…

– Молчать! Развели тут бордель! Так, тело, я надеюсь, ты наблюдало своими органами зрения лечебную тумбочку рядом с моим кабинетом? Твоя боевая задача заключается в том, чтобы доставить этот предмет сюда в кратчайший срок. Задача ясна? Выполнять!

Через несколько минут Долговязый вернулся, сгибаясь под тяжестью старой дубовой тумбочки.

– На вытянутых руках неси, – крикнул Полковник, – на вытянутых! Ишь, какой, прижал ее к себе… Ага, вот так, стой здесь рядом, держи. На вытянутых руках, я сказал!

Полковник открыл тумбочку и достал оттуда фотографию маленькой девочки, плескавшейся в надувном бассейне.

– Это моя внучка, – объявил Полковник, демонстрируя фотографию пациентам, – и вместо того, чтобы катать эту молекулу на карусели, или сайгака стрелять, или что там еще с этими внучками делают, я должен возиться с вами, рахитами и недоумками, которые возомнили себя хрен знает кем, потому что вас слишком часто показывали по телевизору. Вот ты, тело, кем ты себя возомнило?

– Богом Гермесом, – охотно ответил Долговязый, пытаясь вытереть о плечо пот, который рекой тек по вискам.

– Итить твою мать… – Полковник в сердцах махнул рукой.

Повернулся к медсестре:

– Ну и как с такими людьми работать? Я давно говорил Левинсону, что нужно усиливать режим. Никакого общения, помимо терапевтического, одиночные палаты, за азартные игры и алкоголь – оставлять на трое суток без еды; за приступ нарциссизма – на неделю. А то у нас тут курорт какой-то прямо: одни трахаются, другие перед зеркалом сутками крутятся, говорят, даже портативный телевизор уже у кого-то есть. А вчера вообще какое-то пьяное мурло бегало и орало, что ему срочно нужно позвонить Дэвиду Лашапелю в ад. Это, по-вашему, дисциплина? Это, по-вашему, лечебный процесс? Да мы так ни одну засранную певичку не вылечим.

– Это было не мурло, а доктор Левинсон, – смутившись, сказала медсестра, – горит человек на работе, все-таки клиентура сложная, даже у профессионалов нервы не выдерживают. – А нам и не нужны тут профессионалы! Богом Гермесом оно себя возомнило… Нам нужна дюжина десантников с обрывками шланга, а не вот эти вот холуи. Санитары! Говно на палочке это, а не санитары! Не будете ли вы так любезны пройти в изолятор, а не соизволите ли пукнуть в баночку, гран-мерси, сильвупле, а не дадите ли автограф… Итить твою мать!

– Я бы попросил, – вмешался Долговязый, опуская тумбочку на пол, – все-таки здесь дамы.

– Хуямы! – обрезал Полковник. – А вот за то, что ты без команды стаканодержатели расслабил, ужин сегодня отменяется. Толпа зашумела.

– Молчать! – прикрикнул Полковник. – Всем благодарить Гермеса. Вместо ужина назначается четырехчасовая трудотерапия. Актеры и шоумены клеят почтовые конвертики, все остальные ковыряют дырочки в дуршлагах. Ивановна, раздавай свою касторку и веди всех в трудоблок. Если кто заартачится – сразу ко мне. Вопросы есть? Вопросов нет! Выполнять!

Медсестра вместе с одним из санитаров принялась раздавать лекарства – разноцветные капсулы лежали в маленьких пластиковых стаканчиках, на каждом из которых была написана фамилия пациента. Долговязого незаметно толкнула в бок стоявшая рядом киноактриса с русыми волосами:

– Слышь, Гермес, давай меняться!

– Чего? – Ты мне вот эту синенькую, а я тебе завтра утренний кисель!

– Кисель… – задумался Долговязый, – маловато за синенькую…

– Ну хорошо, два киселя! Утренний и вечерний.

– И яблочко! – Ну ты скотина! Это ж грабеж средь бела дня!

– Не хочешь – как хочешь…

– Ладно, черт с тобой, и яблочко!

КИДНЕПИНГ

Жирный черный пес Лютый с хмурым видом прошелся вдоль дороги, мимо строя своих верных бойцов. Тонкие ноги пса совершенно не подходили к его объемному короткому телу, напоминающему бочонок. Пес шел вразвалку, косолапя своими ногами-соломинками, каждая из которых как бы на мгновение становилась единственной его точкой опоры.

– Шеф, ну скоро уже, а, шеф? – мелко суетясь, затявкал недавно примкнувшей к их стае рыжий Ломбард.

Лютый презрительно мотнул головой, даже не удостоив Ломбарда осаждающим рыком. Да как он, щенок, вообще смеет заговаривать с ним, с самим Лютым, псом-легендой, который укусил уже семь визжащих колес, волнующе пахнущих паленой резиной, а на двух из них даже прокатился, крепко вцепившись зубами, вращаясь вокруг собственной оси, как сумасшедшая черная мочалка.

Лютый провел липким языком по выбитым клыкам, по ноющей трещине в челюсти, которая в последнее время постоянно кровоточила и в которую забивались куски кур гриль, добываемые его бандой в придорожной палатке у добродушного золотозубого осетина. Этих свидетельств его славы никто не сможет оспорить. Правда, бесхвостый Ломбард стал борзеть в последнее время, сучий выблядок, да я твою мамашу Лушу знал, когда она вот такой вот молочной сучкой еще была.

Торопливые, одинаковые, неинтересные машины неслись слева от пса, исчезая за поворотом. И тут он услышал ее, даже не услышал, а почувствовал всеми короткими волосками на лоснящейся спине, которые тут же встали дыбом.

– Уав! – призывно гавкнул Лютый и понесся вперед, подавая пример своим бойцам, даже не обернувшись, не посмотрев, как далеко едут они, эти дьявольские отродья. Он бежал и бежал вперед, и вся стая с гвалтом неслась за ним. Вот уже краем глаза он заметил гадкое красное пятно дьявольской повозки и, конечно же, их: самые сладкие, самые вожделенные на свете колеса Michelin. Сзади стал приближаться мерзкий лай Ломбарда – сучий выблядок, видимо, решил опередить его, показать силу стать вожаком. Лютый последний раз истошно гавкнул и прыгнул к колесу, разинув пасть – через секунду жалкие остатки его клыков сомкнулись на горячем протекторе, голова пса застучала по асфальту, хрустнул череп.

– Что там такое? – Никитин с беспокойством взглянул в зеркало заднего вида на наглую свору собак, облаивающих машину. По правому борту раздался глухой удар, автомобиль вынесло на встречную.

– Какая-то собака нас за колесо укусила, – Рита приподнялась повыше на сиденье, чтобы лучше рассмотреть Лютого.

– Вот дура… – Никитин несколько раз подряд моргнул обоими глазами. Потянулся за сигаретой, снова ругнулся, вспомнив, что бросил курить после того глупого случая с бензином. Мотоциклист в огне. Бензоколонка. Перевернувшийся автобус. «Топливо будущего – метан!»: обгоревшая металлическая табличка с затухающим звяканьем бьется волчком об асфальт. Хорошо еще, что успел откупиться… Никитин зло ткнул пальцем в кнопку на магнитоле.

«Г'усское Г'адио! Шалом!» – донесся жизнерадостный джингл из динамиков.

Откуда-то из глубин желудка Никитина грязным взбаламученным осадком стало подниматься крайне нехорошее предчувствие. Постепенно осадок сформировался в давно знакомую ему жирную кольчатую пиявку, которая присосалась где-то под сердцем и стала тянуть из него жизненные силы, в качестве компенсации выбрасывая в кровь едкие гормоны страха.

Никитин снова нервно моргнул обоими глазами, будто пытаясь промыть постоянно мутнеющий взгляд. Рита поняла, что этот фирменный жест им предстоит увидеть еще не раз.

– Ну, ладно еще диабет, ну ладно астма! Пускай даже умирающий от рака трансвестит, я все могу понять… Но кота-то за что? Единственного моего любимого котика, – Никитин в сердцах ударил по рулю, – бесчувственный, мерзкий, самовлюбленный говнюк! Вот он кто, а не последний великий писатель…

Еще через несколько минут Никитин стоял, облокотившись руками о капот, практически касаясь губами дула автомата, а два сотрудника милиции довольно грубо обыскивали его.

– И часто ты вот так вот по встречной гоняешь? – добродушно поинтересовался один из них, полный мужчина средних лет с утомленным одутловатым лицом и бобровыми усами.

– Я… Ну, мужики… Я же не виноват, что нас собака за протектор укусила!

– За протектор? – переспросил одутловатый.

– Наркоман, – убежденно сказал второй, листая слипшиеся страницы паспорта, который явно множество раз был залит самыми разнообразными жидкостями. – Сразу видно.

– Почему это я наркоман? – неожиданно оскорбился Никитин. Напарник одутловатого ему не понравился. Тусклые волосы, бледная кожа, тонкие черты лица – выглядел он не как страж порядка, а как правоверный адепт скандинавского металла, который по ошибке натянул на себя милицейскую куртку. – Почему наркоман? Да потому что ты залипаешь! Вот, посмотри… – обратился металлист за поддержкой к старшему. – Посмотри ему в глаза. Видишь, как залипает?

– Сам ты залипаешь! – от обиды Никитин даже перестал дрожать. Никто еще так отвратительно не называл его привычку моргать сразу двумя глазами. – Ладно, чего ты к нему привязался… – устало сказал одутловатый. – Обычный пацан, нервный просто малец. Жизнь такая.

Никитин сразу же проникся к нему искренней симпатией.

– Да я тебе говорю, наркоман, – не унимался металлист. – Ну-ка, попробуй сплюнь. Давай-давай, сплюнь, вот прямо сейчас.

Никитин попытался плюнуть на едва различимый серый асфальт, но во рту все пересохло – с губ сорвались лишь какие-то жалкие звуки, напоминающие голубиный клекот.

– Я же говорил! Наркоман! – радостно воскликнул металлист. – Не зря я раньше в уголовном розыске работал!

О том, почему он там больше не работает, а наоборот, стоит теперь с жезлом на большой дороге, бывший сотрудник уголовного розыска предпочел умолчать.

– Да я тебе сейчас докажу! – металлист забрался на переднее сидение. – Добрый вечер, леди. Приготовьте, пожалуйста, тоже свои документы, – обратился он к Рите, затем откинул бардачок и с торжествующим видом извлек оттуда тонкий инсулиновый шприц. – Точно! Долбаный торчок! Ну, что ты теперь скажешь?

– Сам ты торчок! – зашипел Никитин. – У меня сахарный диабет! И почки одной нет! Я себе три раза в день инсулин колю… – Ох… И правда… – металлист обнаружил в бардачке пузырек с инсулином и ингалятор. – Хотя наверняка это просто для отвода глаз…

Его коллега без лишних слов открыл заднюю дверь и взял в руки рюкзак, лежавший рядом с Ритой. Расстегнул молнию, заглянул внутрь.

– Ебать-копать… – изменился он в лице. – Ваня, иди сюда!

Металлист оставил в покое Никитина, подошел к напарнику, взглянул на содержимое рюкзака и присвистнул.

– Молодой человек, это ваш рюкзак?

– Не-не-не!!! – запричитал Никитин, отступая назад. – Не мой! Это их! Это все они! Я тут ни при чем, я вообще в отпуск хотел!

– Это ваш рюкзак? – спросил металлист Риту.

– Мой, – уверенно ответила та.

– А вы знаете, что в нем?

– Знаю, – кивнула Рита. – Тогда вам придется проехать с нами в отделение, – сказал Ваня и даже развел в стороны руками, будто действительно сожалел, что ему по долгу службы приходится отнимать время у честных людей.

– Зачем? – спросила Рита. Металлист задумался. Это был хороший вопрос. Очень хороший. И на него нужно было дать правильный ответ.

– Ну как это зачем… У вас полный рюкзак валюты… У вас есть лицензия на инкассаторскую деятельность?

– У меня такая лицензия есть, что тебя, пидор, завтра по кускам не соберут, – сообщила Рита приветливым тоном, в котором не было и тени агрессии.

Металлист снова задумался. На этот раз молчание длилось несколько дольше. Он потянулся было за спортивной сумкой, лежавшей у Риты в ногах – проверить, что там внутри. Но, встретившись глазами с девушкой, тут же смутился и убрал руку.

– Тем не менее… – тщательно подбирая слова, продолжил он. – Тем не менее, вам придется проехать с нами в отделение… Чтобы все выяснить. Вдруг вы собирались приобрести на эти деньги крупную партию наркотиков? Поймите правильно: такая сумма наличными… К тому же: кем вам приходится этот мальчик?

– Я его няня. Из школы домой подвожу. Кстати, если что с мальчиком случится – его папаша лично скормит ваши яйца своему псу. Его Лютый зовут. Пса.

– Это правда? – наклонился милиционер к Тиме.

– Правда, – решительно кивнул тот. – Но вы не пугайтесь. Лютый яйца не любит. У него от них понос.

Ваня недовольно поморщился:

– Я о другом спрашиваю. Эта женщина действительно ваша няня?

– А что, если нет?

– Ммм. Вы не знаете ее?

– Первый раз вижу! Глаза Никитина, молча наблюдавшего за этой сценой, стали закатываться, рот понемногу расплывался в загадочной внутренней полуулыбке, напоминавшей отрешенные лица буддистских изваяний. Никитин издал странный утробный писк и принялся медленно оседать, сползая вниз по капоту. Одутловатый бросился вперед и подхватил его под руки. В очередной раз удивился тому, какими все же тяжелыми становятся люди, потерявшие сознание.

– Быть может, она со своим сообщником, – он встряхнул Никитина, чтобы перехватить поудобнее. – Она похитила вас? Ага?! С целью выкупа! – Киднепинг! – со знанием дела подтвердила бывшая звезда уголовного розыска.

– Да ну вас! – обиделся Тима. – Это я ее похитил!

– Как это? – удивился милиционер.

– Так это! – Тима демонстративно отвернулся от него, всем своим видом показывая, что он не намерен больше разговаривать.

– Нет, не он! – сказала Рита, выбираясь из машины. – Это я похитила. Все, как вы сказали. Киднепинг, – она приподняла полы своего длинного платья, чтобы не испачкать его в так быстро проявившейся осенней слякоти.

– Но вы же сами говорили…

– Я врала, – пояснила девушка. – Выпутывалась. Так что давайте, арестовывайте меня!

Она подошла к металлисту и доверчиво протянула ему свои руки ладонями вверх.

– Надевай наручники!

– Я… Не… – опешил тот.

– Кому говорят, надевай!

– Но…

– Что «но»? Ты остановил машину? Задержал преступников? Давай надевай наручники и поехали в отделение! Надевай! Я требую! Я имею право быть арестованной и наказанной по всей строгости закона!

На бледном лице металлиста отразилась напряженная работа мозга. Заковывать в наручники человека, который с такой страстью об этом просит, представлялось ему как минимум опасным.

– Ванек! – тихо позвал его напарник, аккуратно усаживая Никитина на переднее сиденье. – Послушай меня, братан… Ну их на хрен! Я нутром чую, подстава тут какая-то. Валим отсюда.

Рита со скучающим видом смотрела, как удаляется машина милиции, похожая на мелкую хищную рыбу, летающую туда-сюда в теплых облаках канализационных вод в поисках легкой добычи. Впиться косым частоколом зубов в чей-нибудь мягкий бок, вырвать кусок побольше и вновь нестись сквозь жаркие клубы городских испражнений, бездумно глядя перед собой застывшими ледяными шарами глубоководных глаз. Девушка цокнула языком и надула пузырь из жевательной резинки. Пузырь лопнул, тонкая пленка жвачки прилипла к губам, Рита подцепила ее языком и затолкала обратно в рот…

Никитин пришел в себя довольно быстро. Сначала он открыл левый глаз, который у него плохо видел: мир выглядел через него очень нечетким, неясным, а потому не таким страшным и угрожающим, как при полной резкости зрения. Убедившись, что опасность миновала, Никитин решился открыть и второй глаз.

– Жовку хочешь? – спросила его Рита.

– Нет, – покачал головой Никитин. – Не хочу… Чего я хочу, так это сразу вам сказать, что если…Рита не дала ему закончить фразу:

– Мы готовы компенсировать тебе моральный ущерб, – она сунула Никитину в руки пригоршню мятых купюр. – Когда познакомишь нас с Даней, получишь в десять раз больше. Деньги производили приятное впечатление: фунты стерлингов, крупными купюрами, в бумажном комке было не меньше пяти тысяч. Никитин попытался было мысленно перевести обещанные пятьдесят тысяч фунтов в рубли, но мозг в ответ выдавал лишь мигающее сообщение ERROR, как калькулятор с переполнившейся разрядной сеткой.

– Договорились… – Никитин не расправляя запихнул денежный ком во внутренний карман пиджака. – Только тогда хотя бы скажите, что у вас там? – он показал все еще трясущимся мизинцем на лежащую в ногах у девушки сумку, которую так никто и не досмотрел. – Подарок, – лаконично ответила Рита. – У него сегодня день рождения.

ПОСЛЕДНИЙ ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Оживленная вечерняя улица со всеми ее гудками, криками, яркими огнями фонарей и витрин. Вера бредет вперед, не разбирая дороги, наталкиваясь на суетных торопливых прохожих. Каждый из них думает о чем-то своем, не замечая никого вокруг, у каждого внутри целая вселенная, в каждом безбрежным океаном плещется бесконечная красота, отложенная до лучших времен. Но нам с вами нет до прохожих никакого дела, а значит, и их нет, и не было никогда, а есть только вот эта пятнадцатилетняя загорелая девушка с маленьким приволжским носиком, по которому в разные стороны сползает узкая полоска веснушек, и длинными южными бровями, изогнутыми циничной охотящейся чайкой. Одна из бровей пересечена небольшой канавкой бледно-розового шрама – след осколочной гранаты из самого детства, о котором услужливая память уже ничего не помнит: трое мужчин врываются в дом в маленьком кавказском ауле, женские крики, автоматная очередь в потолок, взрыв, не важно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.