Стеф СВЭЙНСТОН
ГОД НАШЕЙ ВОЙНЫ

Прежде всего – огромная благодарность Саймону Спэнтону. Спасибо моим эсзаям – бессмертным агентам Мику Читхему и Саймону Кевено за их неоценимую помощь. Моя признательность Бену Джипсу за его превосходный совет. Благодарность и любовь Брайану, непоколебимость которого делает мою силу неодолимой.

ГЛАВА 1

Сразу по прибытии в Лоуспасс я купил газету и прочитал ее, сидя в тени крепостной стены. Заголовок гласил: «Замок призывает подкрепление. Наступление Рейчизуотера продолжается». Хмыкнув, я принялся за передовицу:

Замок потребовал, чтобы восемь тысяч свежих пехотинцев из Равнинных земель присоединились к авианскому фюрду на Лоуспасском фронте. Авианские солдаты под командованием короля Данлина Рейчизуотера отбросили Насекомых на запад и заняли развалины города Лоуспасса, который был захвачен мерзкими тварями в ходе их прошлогоднего наступления.

Во время совместной пресс-конференции в пятницу, на которой в качестве представителя Замка присутствовал Комета, король Рейчизуотер объявил, что в результате боевых действий было отвоевано порядка пяти километров наших земель. Король отметил, что впервые за последние двадцать лет удалось отодвинуть Стену назад. Чтобы продолжить наступление, его величество обратился за подкреплением к «нашим братьям с Равнин». Комета сообщил, что император «удовлетворен успехом Авианской операции».

Сейчас Лоуспасс – это печальное зрелище, которое вызывает шок у всех, кто впервые столкнулся с «творениями» Насекомых. К опаленным стенам и остовамдеревянных строений – город подожгли перед эвакуацией – Насекомые добавили свои жилища с остроконечными крышами, сделанные словно бы из серой бумаги. Земля испещрена их тоннелями.

За последние две недели самые тяжелые потери понесла авианская пехота – тысяча убитыми и почти столько же ранеными. Кавалерия потеряла пятьсот человек, а среди лучников под командованием Молнии – двенадцать раненых. Ни один из бессмертных не пострадал, и они продолжают поднимать боевой дух войск. Ветеранам военной кампании были обещаны имения на отвоеванных землях.

Комета также сказал, что, несмотря на столь впечатляющие достижения, угроза появления роя Насекомых сохраняется. Он сообщил, что строения за Стеной протянулись на многие километры. "Лететь над ними – это как…"

Я узнал собственное, весьма неточно процитированное высказывание, после чего открыл пятую страницу газеты, где мой взгляд наткнулся на карикатуру, главный персонаж которой был удивительно похож на Молнию. Он вцепился в хорошенькую девушку с гитарой. Фигура девушки, подобно призраку, распадалась на маленькие, вырезанные из дерева сердечки. Внизу имелась подпись: «Хочешь проглотить? Размечтался!»

Хихикая, я свернул газету, засунул ее за пояс и направился к скалистому утесу. Внизу шумела река. Я сделал несколько шагов, а затем побежал, все быстрее и быстрее. Три, два, один – и вот, оттолкнувшись от края скалы и расправив крылья, я уже лечу. Неторопливо и солидно я начал по длинной дуге снижаться к лагерю.

Днем наш лагерь в Лоуспассе наполнял речную долину шумом и блеском. Палатки, словно разноцветные чешуйки на крыле бабочки, полностью закрывали землю.

Солдаты патрулировали Стену Насекомых, а изможденные лошади тащили крытые повозки по изрытой копытами и колесами дороге. У крепости их разгружали, а раненых сразу заносили внутрь. С воздуха повозки казались не больше спичечных коробков, выстроенных в линию. С той стороны, где тренировались несколько взводов, доносились голоса командиров, выкрикивавших команды; остальные солдаты отдыхали, сидя по несколько человек на траве или под тентами вокруг костров. Флаги подразделений фюрда развевались на ветру подобно ярким цветным язычкам пламени. Белые орлы на синих знаменах Авии, и раковина моллюска на стягах земель Саммердэй, изображение сжатой в кулак руки на флагах города Хасилита, а на знаменах Равнинных земель – звезды, плуги и корабли. В центре лагеря гордо реял флаг Замка с начертанным на нем сверкающим красно-золотым солнцем. Символ нашей стойкости развевался на отвоеванной у Насекомых земле, и солдаты, проходившие под ним, смотрели вверх с улыбкой.

Я влетел в полночь, почти ничего не видя и пытаясь вспомнить, насколько далеко протянулась долина. Балансируя на длинных крыльях, я начал постепенно опускаться. Река напоминала осколок серебристого зеркала, лежащий позади изломанной линии черных холмов, а неподалеку уже виднелась Стена.

Слишком быстро. Я лечу слишком быстро.

Вот так лучше.

Я опустился ниже. Возведенная на разделявшей долину огромной скале крепость Лоуспасса возвышалась теперь за моей спиной. Темная земля подо мной была испещрена красными пятнами – лагерными кострами фюрда. Приблизившись, я увидел бледные лица солдат, сидевших возле огня, и ничего более. Меня обеспокоила тишина, которой меня встречал Лоуспасс. Я замедлился, сложил крылья и аккуратно приземлился на кусочке земли в двух метрах от кучи спальных мешков, из которой тут же послышался визг.

Я прошел между палаток к шатру Замка. Из-под неплотно прикрытого полога пробивалась узкая полоска света. Я постоял немного, пытаясь уловить обрывки фраз, которые доносились изнутри, но потом вспомнил, что те, кто подслушивает, редко узнают о себе что-либо хорошее.

– Добро пожаловать, Комета, – кивнул в мою сторону Данлин.

– Можешь называть меня Янт, – ответил я.

Когда мои глаза привыкли к свету, я увидел, что вокруг маленького стола сидели трое мужчин. Они играли в карты. Стенки огромного шатра скрывались в тени. Центральный шест был украшен красными и желтыми лентами. Я поклонился королю Данлину Рейчизуотеру и его брату Станиэлю, после чего поприветствовал Молнию, главного стрелка Замка.

Тасуя карты, Молния взглянул на меня и слегка улыбнулся.

– Что нового?

– Див выиграл у Хасилита два-ноль.

Он зевнул.

– Ты можешь хоть иногда быть серьезным?

Данлин наклонился вперед.

– Тебе удалось?

– Естественно. Ваше величество, с побережья к нам направляются пять тысяч солдат. Через неделю они будут здесь. К тому же я был в Замке и говорил с императором. Он очень доволен достигнутыми результатами и поддерживает все планы, о которых вы велели мне доложить…

– Подожди-ка! Разве мы просили пять, а не восемь?

– Я могу привести еще три из Авии, если вы дадите мне время.

Мне стало немного стыдно, что последние несколько дней я провел в Замке со своей женой, вместо того чтобы работать. Из всех, кого я знал, лишь король Данлин Рейчизуотер обладал достаточной силой воли, чтобы находиться на фронте неделями, не чувствуя потребности провести ночь с женщиной.

Он покачал головой.

– Лучше из Равнинных земель, а не из Авии. Иначе кто будет нас кормить?

– Мой король, на побережье осталось очень мало солдат, и большинство из них слишком молоды. Никто пока не ропщет, однако, я думаю, не стоит забирать у них так много людей.

– Раз моя родная Авия отдает все, что может, то, значит, и Равнинные земли должны делать то же самое.

– Позволю себе небольшое критическое замечание, – осторожно возразил я. – Это ваш план – изгнать Насекомых с земель, где они неплохо обосновались, и он уже стоил многих жизней.

– А ты предпочел бы остаться в этом тупике еще на пару тысячелетий?

Я вздохнул.

– Цель Замка – защищать заскаев от Насекомых, а их никогда не бывает мало. Если же вы используете весь военный ресурс поколения, то мы вряд ли сможем гарантировать даже сохранение существующего равновесия.

– Бессмертные иногда утомляют, – обратился Данлин к брату. – Нам вполне по силам победить Насекомых. С восемью тысячами мы сможем контролировать их передвижение. Мы должны поддерживать друг друга!

– Я многое видел, – устало проговорил я, – и могу с полной ответственностью утверждать, что в таком деле не стоит горячиться.

Рейчизуотер уже приготовился дать мне отпор, но вмешался Молния:

– Ваше величество, не стоит спорить с Кометой.

– Прости, Янт.

– Нет, нет, это моя вина. Я слишком долго летел и немного устал.

Мне принесли стул и налили красного вина из хрустального графина. Выпив на голодный желудок, я вскоре почувствовал головокружение. Остальные продолжали играть в карты.

– Ты действительно выглядишь изможденным, – заметил Молния, и в его голосе явственно звучала подозрительность.

Изображение стилизованного алмаза – символа Микуотера – сверкнуло в свете лампы на его плече. Такой же знак имелся и на колчане со стрелами, свисавшем со спинки стула. Там же обнаружился и небольшой современный композитный лук из полированного дерева, украшенный золотом, с затейливо изогнутыми кончиками. Это означало, что Молния хочет покрасоваться, поскольку в бою он обычно пользовался большим луком. Молния был немного выше Данлина, гораздо шире в плечах, чем Станиэль, и более мускулистый, нежели я.

Между Данлином и Станиэлем имелось определенное сходство, однако Данлину досталась вся сила и темная мощь, а его младший брат походил на сухой тростник.

– Мы должны сосредоточиться на кампании, – прорычал Данлин. – Особенно завтра, ибо нам предстоит тяжелый день. А от тебя и твоих людей, Лучник, будет зависеть слишком многое.

Молния промолчал.

– И Вестник? Янт?..

– К вашим услугам, – отозвался я.

Данлин наполнил кубок, поднял его и произнес тост в честь императора. Я легонько стукнул о его кубок своим и, сделав маленький глоток, поставил его на стол. Мне не хотелось, чтобы он видел, как дрожит моя рука.

На лице Данлина появилось выражение задумчивости.

– Из бессмертных, помимо вас двоих, к нам присоединятся Торнадо, Туман и Ата. Райн останется в крепости Лоуспасса. Такого многочисленного собрания Круга не было уже… сколько лет?

– Всего сотню, – ответил я.

Бледные глаза Станиэля светились энтузиазмом, а его костлявая рука нервно теребила белобрысую бородку. Без сомнений, он представлял себе, как напишет потом: Станиэль Рейчизуотер при поддержке бессмертных бесстрашно сражался с Насекомыми.

По-авиански бессмертные называются «эсзаи». В своих стихах Станиэль изображал нас, бессмертных, как некую божественную силу, своего брата-силача – как героического воина, и таким образом отблески нашей славы падали и на него самого, хотя я ни разу не видел, чтобы Станиэль держал в руках меч. В его обязанности входило следить за тем, чтобы всех раненых или отравившихся едой доставили обратно в крепость и чтобы фюрды, возвращаясь на родину, не задерживались и не занимались грабежом. Однако с самого начала он передал эти полномочия мне и теперь был занят лишь тем, что исписывал своими виршами блокнот за блокнотом.

– У меня флешь червей, – сообщил Молния. – Господа? О, понятно. Жаль. Значит, я получаю амфитеатр Рейчизуотеров и библиотеку Станиэля. – Он сдавал, и карты с красными рубашками гнулись в его больших руках. – Я ставлю Микуотерский мост, который, как вы знаете, является одним из семи чудес света, так что отнеситесь к этому соответственно. Янт, ты играешь?

– Проклятые глупые авианцы, – недовольно пробормотал я.

– Это просто развлечение. Утром я верну тебе имение.

Я отказался, поскольку не видел смысла в карточных играх. Моя реакция гораздо быстрее, чем у авианцев, и если бы я захотел стать победителем, то мог бы это сделать исключительно за счет ловкости рук. Но если не прибегать к жульничеству, то я проиграл бы Данлину, ибо он – умелый карточный стратег, а Данлин, в свою очередь, уступил бы Молнии, потому что тот играет в карты полторы тысячи лет и без труда видит насквозь любую стратегию. Мне было трудно сосредоточиться. Я почувствовал, что меня немного трясет, и на тот случай, если мои товарищи это заметили, посетовал на усталость. Я поднялся, сдвинув стул на сырую траву.

– С вашего разрешения, я откланяюсь.

– Жду тебя на рассвете, – милостиво отпустил меня король.

– Сладких снов, – пожелал Молния.

Легкий ветерок показался мне живительным. Мы находились возле самого подножия горного хребта, и, призвав на помощь воображение, я почувствовал аромат горной сосны и холодное дыхание ледников, пробивающиеся сквозь резкие запахи готовившейся на кострах еды и давно не мытых тел. Я понимал, что это лишь плод моей фантазии, но мысль о покрытых снегом вершинах, откуда к нам в Лоуспасс прилетел этот ветер, вызвала у меня приступ ностальгии. Я тут же с горечью вспомнил, что подобное состояние души является еще одним признаком ломки.

У меня нет своей палатки, да она мне и не нужна. Поэтому я поспешил в шатер Молнии, где гора меховых одеял, сваленных у входа, служила мне постелью. Он не тронул мои карты и одежду, которые грудой лежали там, где я их оставил. Только теперь они стали сырыми от росы. Кое-как я зажег свечу, достал свои инструменты и сделал укол. Вскоре я свернулся калачиком и уснул, погрузившись в мучительные галлюцинации.

И спал, пока золотистый рассвет не разбудил меня своим тяжелым сапогом.

Я зевнул и потянулся, постепенно приходя в себя. Я лежал, закутавшись в одеяла. Мне было тепло и уютно. Я взглянул на долину Лоуспасса, простиравшуюся до самой Стены. Поднимающиеся к небу столбы серо-голубого дыма от сотен костров расчертили все окружающее меня пространство, приглушая солнечный свет. Солдаты собирались в группы и направлялись в сторону самого высокого и широкого столба, ибо там раздавали завтрак. Фронтовая еда была на удивление вкусной – скорее всего, потому, что лишь немногие люди сами стремились встать под знамена фюрда, а для Замка было предпочтительнее привлечь их хоть чем-то, нежели заставлять. Я смотрел, как солдаты сворачивают низкие зеленые палатки и привязывают их к центральным шестам. Некоторое время я в приятной полудреме наблюдал за всей этой суетой и понял, что хорошо бы уколоться еще разок. Моя игла лежала на развернутой карте, но, как только я протянул к ней руку, тяжелый сапог придавил мою кисть к земле.

– Нет! – рявкнул Молния. Он закинул оба конца алого шарфа на одно плечо, присел и забрал ложку, шприц и свернутую бумагу. – Я присмотрю за этим.

– О нет! Молния, да брось ты! Не начинай снова.

– Нас ждет Данлин. И я хочу, чтобы ты поговорил с Торнадо. Так что поднимайся!

Наверное, такое поведение, а главное, внешний вид Молнии должны были меня вдохновить. Он надел доспехи – медную чешуйчатую кольчугу, чем-то напоминавшую перья, которая закрывала его грудь и мощные руки до локтей. На Молнии были также кожаные штаны со шнуровкой по бокам, а на бедре висел роутский меч. Шарф с вышитыми знаками отличия Замка лежал на взъерошенных перьях его более длинных, чем у других авианцев, крыльев. Кто-то другой наверняка поразился бы красоте доспехов, а я начал размышлять о том, сколько роутские ремесленники за них получили и не перепадет ли что-нибудь и мне.

Чувствуя себя грязным и ничтожным, я проследовал за солнцем, изображенным на мантии Молнии, наружу и далее через весь лагерь. Вокруг были лица – кто-то сидел У погасших и подернувшихся пеплом костров, кто-то прилаживал завязки походных мешков, кто-то проверял застежки кирасы, кто-то дул на горячий, обжигающий губы кофе. Солдаты, завидев нас, вставали, а после того как мы проходили мимо, снова садились, так что мы шли сквозь живую волну, состоявшую из удивленных людей.

Между солдатами основного фюрда и избранными существовала большая разница. Последние гордились своим воинским статусом и соревновались между собой, стараясь привлечь внимание правителей и бессмертных. Их мечи всегда были острыми как бритва. Когда мы проходили мимо, они моментально вскакивали на ноги.

Подавляющее большинство лучников относились к избранными, поскольку на их обучение уходило долгое время. Они ждали у шатра Молнии, и тот кивками отвечал на их приветствия, причем некоторым почти по-дружески. Его доспехи, похожие на чешую золотой рыбки, сверкали на солнце.

Мы дошли до месторасположения основного фюрда, состоявшего из необученных солдат и плохо вооруженных рекрутов. Большая часть оружейных мастерских находилась в Роуте, поместье моей жены. По указанию Замка они снабжали солдат щитами, мечами и пиками, однако призванные на войну фермеры не могли позволить себе ничего, кроме самого дешевого снаряжения. Они носили очень простую, к тому же, как правило, местами уже изорванную и запачканную одежду. Некоторые прилаживали на себе покореженные куски доспехов, наверняка найденные на поле боя. Эти мужчины и женщины неуклюже поднимались на ноги, держа при этом в руках миски с едой. В их лагере царил беспорядок, заштопанные палатки были натянуты кое-как. Некоторые из них представляли собой и вовсе просто каркасы, с которых свисали утяжеленные снизу сетки от москитов.

Командование основным фюрдом входило в обязанности Торнадо. Он сидел, скрестив ноги, на траве, голый по пояс, и водил лезвием боевого топора по огромному точильному камню, оглашая пол-лагеря звуками, напоминающими визг пилы. Над потрескавшимся кожаным ремнем нависал живот. Торнадо был великаном двух с половиной метров ростом, самым крупным и сильным из эсзаев Замка. Никто не мог победить его вот уже тысячу лет. Темно-русые волосы Тауни были острижены почти под корень, и вместе с буйной растительностью на груди и руках это производило странное впечатление. Однако эти густые заросли не могли скрыть бледных шрамов, толщиной с палец и длиной с ладонь, покрывавших его грудь и живот. Пока он возился со своим топором, на его загорелых плечах перекатывались бугры мышц. Вместе с мускулами двигалась и древняя поблекшая от солнца татуировка на предплечье.

В отличие от большинства эсзаев, у Торнадо никогда ничего не было – ни земельных владений, ни денег, кроме нескольких грошей на пиво. Он пользовался репутацией безумнца, бросавшего вызов смерти в самой гуще боя. Но если бы он не спорил с безносой так часто и так яростно, то не научился бы с ней справляться. В этом мы с Тауни похожи – мы оба считаем, что наша связь с жизнью гораздо слабее, чем полагают люди.

Верная подруга Тауни, Вирео Саммердэй, тоже была великаншей. Она пыталась почесаться, ковыряясь палочкой в щели своих доспехов. Я не мог понять Вирео – она меня не боялась, но и симпатии не испытывала. Она никогда не назовет лопату лопатой, если может окрестить ее паршивой сволочью. Молния поклонился ей, а она подмигнула мне.

– Доброе утро, – поприветствовал гигантов Молния.

– Здорово, – откликнулся Тауни. – Все в порядке, Янт?

– Да вроде.

– Я готов уже черт знает сколько времени, а ничего не происходит, – проворчал Торнадо. – Когда мы полезем в драку?

– Ты будешь командовать людьми из Хасилита и Эске.

– Городскими, – уточнил я.

– Тогда здесь ничего не изменится.

– Когда Насекомые нападут, отступайте, – распорядился Молния. – Чтобы их направить в нужную сторону, поставим заслон из щитов. Мы приведем их в шестой загон. Вы должны попытаться преодолеть Стену. Данлин считает, что мы можем пробить их защиту и освободить еще немного земли.

– Опа! Подожди-ка. Ты хочешь, чтобы я отправился за Стену? Ни за что, малыш. Я останусь там один, потому что городские – паршивые трусы, как ты сам знаешь. Они побегут так быстро, что, наверное, даже смогут взлететь! Отправиться за Стену – черта с два!

– На данный момент это цель Данлина, – напомнил Молния.

– Если бы ты думал своими яйцами, а не сердцем, то не позволил бы этим заскайским хлюпикам указывать эсзаям, как им делать свою работу.

– Разве не мы недавно решили поддержать короля Авии?

– Но в последний раз погибло около тысячи человек, – вмешался я.

Если бы я был на поле боя, а не валялся в отключке, то войскам пришлось бы полегче. Молния, похоже, хотел указать мне на это, поэтому я предпочел замолчать. Тауни пререкался еще некоторое время, но потом сдался – у него было недостаточно силы воли, чтобы спорить с Молнией.

– Послушай, Тауни, – начал я, – император поддерживает Данлина, а значит, мы должны это сделать. Никто из нас не знает, почему у императора именно такие планы. Но они могут принести пользу, пусть даже через столетие.

Он уважал меня, понимая, что опыт дал мне спокойствие – знание, которое ограждало меня от повседневных забот. Он чувствовал это и восхищался подобной стойкостью.

– Как скажешь, Янт. – Тауни легонько провел по блестящему лезвию топора грязным ногтем. – Но война с Насекомыми – это игра в выжидание. И будь я проклят, если хочу ее подгонять.

Он оперся на топор и встал. Я немного отступил назад, как всегда, слегка обалдев от его размеров. Торнадо потянулся, и под слоем жира буграми заходили мускулы.

– Будь осторожен… – начал Молния.

– Отвали, герой-любовник, – перебил его Тауни. – Я делаю свою работу – вырезаю Насекомых. Я знаю, что выживу – за Стеной, под землей, где угодно! Данлин пытается спасти жизни простых людей. Хорошо, что он заботится о них, но он слишком усердствует. – Он прицепил топор к поясу, ущипнул стоявшую позади Вирео и обратился к ней на языке Равнинных земель: – Идем, любовь моя. Здесь все, у кого есть крылья, – сумасшедшие.

– Что он сказал? – встрепенулся Молния.

Я дал вольный перевод. Он посмотрел им вслед.

– Разве все влюбленные не довольствуются своим маленьким мирком?! – воскликнул он.

Я был наконец в шатре один. Молния ушел, чтобы обратиться к своим лучникам и избранным авианским пехотинцам. Их шлемы украшал синий плюмаж, а доспехи – геральдические фигурки из кости и фаянса. Крылья защищали искусно выполненные иридиевые кольчуги. Воспользовавшись шансом, я перерыл все вещи Молнии в поисках своей наркоты. Но обнаружил только пару писем, которые прочитал бы с интересом, если бы меня не так лихорадило. Дури нигде не было. Я проклял Молнию тысячу раз. Оставил после себя ужасный бардак. Сел на траву. Начал дрожать в преддверии ломки – результат паники.

Ладно' План Б. Я нашел свой компас, нажал на кнопочку, и маленький серебряный приборчик открылся, как раковина. Внутри лежал сложенный кусочек бумаги, оторванной от карты. Всегда следует иметь при себе несколько доз. При помощи длинного ногтя я выложил аккуратную дорожку на стекле компаса, свернул пятифунтовую банкноту и вдохнул. С севера на юг.

О да!

Беспокойство постепенно покинуло мой разум. Даже бессмертному нелегко держать в душе столько тревог. Вытерев нос рукой, я задумался о предстоящей битве. На мне были браслеты, выцветшие джинсы и обрезанная футболка с надписью «Хасилитский Марафон 1974».

Я взглянул на кучу своих серебристых доспехов: на кирасу, украшенную смарагдами и ониксом, на шлем с резьбой и высоким белым пером. Он прекрасно сочетался с серебристо-черными наручами. Пояс и ножны, круглый щит… Рукоять меча обвивали две змеи. На оплечье лат, укрывавших крылья, красовалась надпись «Во имя Бога и Империи». Еще у меня были окованные железом сапоги, черный плащ из тонкой тафты с застежкой из черненого серебра и черные же кожаные перчатки с изображением Замкового Солнца и моего личного знака – Колеса.

Какого черта! Я снял футболку, засунул за пояс ледоруб и был теперь готов к любой схватке.

– Янт?

Это был Данлин. Он выглядел удивленным.

– Ваше величество, – низко поклонился я.

– Комета, – в голосе Данлина слышалось недовольство, – Торнадо уже рубится у Стены. Ты должен подняться в воздух как можно скорее.

Поначалу я чувствовал раздражение, но потом понял, что главная цель бесконечной суеты и энтузиазма Данлина – обрести душевный покой.

– Что на самом деле сказал император?

Данлин оказался более проницательным, чем я рассчитывал.

– Сан оценил дальновидность ваших поступков, – ответил я.

– Он ничего не просил передать мне лично? – Рука Данлина покоилась на резной рукояти меча. – Я важен для императора? Он меня заметил?

– Сейчас не время углубляться в детали!

– Тогда после сражения, риданнец. Я прекрасно осведомлен о том, что ты помнишь каждое слово, произнесенное при дворе, и я тоже должен знать, о чем там говорилось.

– Как пожелаете, – пожал я плечами.

Мне хотелось выбраться на свежий воздух из того угла шатра, в который загнал меня авианский король. И я вовсе не испытывал радости оттого, что человек, которым я искренне восхищался, упоминал о моем риданнском происхождении.

Данлин внимательно посмотрел на меня. Взгляд авианского государя светился живым, ясным умом. Его глаза были серыми, без единого пятнышка, словно серебряные монеты, – Данлин был одним из немногих, кто мог меня переглядеть.

– Не забудь сообщить мне мнение лорда императора о нашей победе на прошлой неделе, когда я сражался рядом с Тауни.

На его коричневой от загара шее блеснули капельки пота.

Прямота Данлина заставила меня открыть карты.

– Ты хочешь присоединиться к Замковому Кругу, так?

– Именно, Комета. И хочу этого больше, чем ты можешь себе представить.

– Ваше величество, тут я ничем помочь не могу.

Повернувшись ко мне спиной, он убрал меч в ножны и грустно сказал:

– В более спокойное время я имел бы шанс добиться Места, но не сейчас. Долгие годы я наблюдал, как вы – Тридцать – сражаетесь, и, конечно, я не могу биться, как Торнадо, стрелять из лука, как Молния, и двигаться так же быстро, как ты.

– Более девяноста лет в Круг не было принято ни одного нового члена.

– Это не имеет значения. Молния говорил, что даже трое могут прийти одновременно.

– Мы высоко ценим твои заслуги в установлении связей между Замком и простыми людьми, – заученно произнес я, покидая шатер вслед за ним.

– Да, конечно. Но позволь нам, смертным, помечтать.

Похоже, все смертные грезили о том, чтобы присоединиться к Замковому Кругу. Все они стремились к бессмертию. Упорно искали пути остановить колесо судьбы, которое вырывалось из рук и оставляло после себя лишь занозы. Как, наверное, прекрасно быть вечным и чувствовать себя почти неуязвимым. Но в то же время присоединиться к подобному братству означало во многом себя ограничить. Взгляды и позиции других эсзаев неведомы. Сделай неверный шаг – и остальные ополчатся против тебя. Откуда новоиспеченному эсзаю знать, что наименее опасное находится под самым строгим запретом?

– У бессмертия есть свои недостатки, – все, что я смог выдавить из себя.

Авианец недоверчиво улыбнулся. Я сказал ему, что поменял бы каждую минуту своей длинной жизни на недолгое обладание его землями и богатством. Какой смысл жить вечно, если вечно живешь в долг?

– Бессмертный или нет, ты можешь летать, – проговорил он с тоской.

– Иногда и за это удовольствие приходится платить.

– Давай, Янт, – уже бодрее произнес он. – Позволь мне увидеть твой полет!

Трепещущая тень от стяга Замка металась по полотнищам бесчисленных палаток. Я слышал, как осадные тараны врезались в Стену. Их монолитные колеса с визгом прокручивались и закапывались в щебень, от ударов орудий сотрясалась земля. Два тарана по очереди врубались в Стену. Резкие крики солдат фюрда под командованием Тауни становились громче после каждого удара. Наркотик начал действовать, и в моей голове этот без того ужасный шум усилился и еще больше исказился.

– Надо взглянуть поближе, – пробормотал я и побежал, разворачиваясь и пытаясь поймать легкий ветерок.

Шипы на подошвах моих сапог крепко цеплялись за сырую траву. Я подпрыгнул, нагнулся вперед и побежал быстрее. Еще быстрее. Я бежал вниз по склону и когда подумал, что достиг максимальной скорости, то… побежал еще быстрее. Еще и еще, пока не стало трудно дышать.

Скорость – вот счастье.

Я опустил наполовину распахнутые крылья, и перья ударились о землю. Со следующим ударом я подпрыгнул, и благодаря совместному усилию крыльев и ног меня подбросило вверх. Я почувствовал, как приподнялся на метр, однако взлететь не смог, и это стало для меня сущей мукой.

Снова подпрыгнув, я начал наконец подниматься.

Тело подчинялось мне, но сознание помутилось от боли. Каждый взмах крыльев едва не разрывал мышцы живота. Я быстро поднялся на нужную высоту и, взглянув вниз, увидел крохотных людей. Взлетая медленно и плавно, я описал большой круг и оказался над Данлином. Полный размах крыльев дарит настоящую радость – вначале ощущение упругого сопротивления воздуха, а затем легкое скольжение. В конце взмаха мои длинные пальцы-перья касались друг друга в трех метрах под животом. Я наслаждался холодным ветром, который разрезали кисти моих рук-крыльев. Подниматься в воздух тяжелее, чем тащить на себе Тауни. Снова взмах вверх, и простые серебряные кольца на вытянутых пальцах звенят, соприкасаясь. Мой центр тяжести смещается к пояснице, а настоящие руки сложены на груди. Иногда я развожу их в стороны, чтобы сохранить равновесие.

Приложив огромные усилия, я поднялся на высоту, откуда подразделения фюрда потеряли всякую индивидуальность и стали похожи просто на цветные пятна. По рядам основного фюрда прокатилась волна, когда солдаты начали поднимать головы, чтобы взглянуть на меня.

Тараны откатывались назад и снова устремлялись вперед, чтобы сокрушить Стену. Над ней образовались неприветливые потоки теплого воздуха, и я использовал один из них, чтобы взглянуть на Стену поближе. Пяти метров в высоту, она тянулась с востока на запад и напоминала светлую ленту на фоне зеленого лесного полотна. Даже в ясный день с огромной высоты я не сумел бы разглядеть, где она заканчивается. Зато вблизи было заметно, что поверхность Стены неоднородная и не очень уж гладкая, особенно на трудных для Насекомых участках земли и местах недавних сражений. На всем своем протяжении Стена была ровного белого цвета, но имела самую разнообразную текстуру, поскольку Насекомые строили ее из всего, что могли нести или тащить.

Впрочем, присматриваться не имело особого смысла. Истекавшие потом солдаты, орудовавшие таранами, смогли увидеть все досконально, когда после очередного удара Стена начала крошиться на белые, похожие на мел куски размером с кулак, которые до сих пор удерживала вместе застывшая слюна Насекомых. Внутри гладких, подобно изделиям из керамики, осколков, иногда покрытых твердой, как камень, пеной, можно было различить пережеванные ветви деревьев, обломки мебели из разрушенных деревень и покореженные части доспехов. А также панцири мертвых Насекомых, палатки, оружие и детей, пропавших много лет назад. Тут и там виднелись полусгнившие руки, лошадиные хребты, а иногда даже чьи-то лица, сохранившиеся благодаря застывшей слюне. Солдаты фюрда Тауни отодвинули в сторону колючую проволоку и начали лупить в Стену молотами. Торнадо увидел меня и помахал. Я махнул крыльями в ответ.

– Ты можешь заглянуть за Стену? – гаркнул он, когда таран снова поехал назад.

– Да, – крикнул я.

– И сколько там Насекомых? – спросил он.

По ту сторону Стены скопились тысячи глянцевых коричневых тел – каждое размером с человека. Они копошились около ее основания, касаясь друг друга усами-антеннами. Из поземных тоннелей появлялись один за другим новые Насекомые.

– Тысячи. Они…

И тут Насекомые прорвались. Люди Тауни собрались вместе.

– Закрыть! – заорал он.

Тут же поднялась стена щитов. Просачиваясь через пробоину в их собственной Стене, Насекомые сталкивались с раскрашенными во все цвета радуги щитами фюрда, пытались заползти на них и проникнуть дальше. Люди Тауни стояли плечом к плечу, у них были сильные руки, но территория между ними и Стеной быстро заполнилась Насекомыми. Мерзкие твари рвались вперед по головам друг друга, и их челюсти длиной с хороший меч скрипели, соприкасаясь со щитами. Я поднялся повыше, чтобы увеличить обзор.

Солдаты, атаковавшие Стену на одном из двух таранов, были уже в безопасности. Они подняли свои круглые щиты и отступали, пока не укрылись за основной стеной цветных щитов.

Команда второго тарана задержалась всего на минуту, пытаясь вытащить свое орудие из щебня, в котором оно прочно застряло. Но этого оказалось достаточно, чтобы Насекомые прошли сквозь них, словно живая бритва. Я видел, как челюсти одной твари сомкнулись на предплечье солдата, а второй – вцепились ему в горло. Я видел, как двое других воинов остановились, спина к спине, однако волна Насекомых прокатились по ним, и они просто исчезли.

Из-за стены щитов Тауни срубил усики одному из Насекомых, и тот, потеряв ориентацию, набросился на своих собратьев.

Челюсти другого Насекомого, грызшего поверженного человека, застряли между пластинами доспехов. Другой солдат топором отсек их, разрубив тело своего мертвого товарища. Следующим точным ударом он отрубил Насекомому задние ноги. Но и такой хороший воин не мог устоять против потока, отрезавшего его от стены щитов. Крича и задыхаясь, он упал, и усик Насекомого тут же впился ему в лицо, а челюсти заскребли по кирасе. Еще одна тварь прокусила ему колено до кости и тут же потащила несчастного к Стене, где другие заделывали пробоину. Работа кипела вокруг второго тарана, который уже был полностью покрыт быстро твердеющей пеной.

Люди чувствовали давление на щиты, челюсти и усики Насекомых появлялись даже в крошечных щелях между ними. Люди кричали. А Насекомые не издавали ни звука. Внезапно я отчетливо услышал треск и скрежет тел омерзительных тварей, забиравшихся друг на друга. Они едва не сцапали меня, поскольку, наблюдая за сражением, я опустился слишком низко. Запаниковав, я снова поймал теплый поток, и резко уменьшившееся поле боя завертелось где-то далеко подо мной.

Солдаты в середине линии обороны стали понемногу сдавать назад. Постепенно в стене щитов образовался проход, который все увеличивался и углублялся. Фюрд Тауни распался на две части – толкаясь, люди медленно отступали. Этот маневр создал некое подобие тоннеля, в который и устремились Насекомые, а солдаты направляли их движение с обеих сторон щитами. Я поразился мужеству воинов фюрда. Присев за щитами, люди прижимались друг к другу, кричали и истекали потом. Каждый солдат чувствовал плечо своих товарищей слева и справа. Живая стена держалась. Внезапно между двумя щитами протиснулся усик Насекомого, и молодой воин в ужасе закрыл лицо рукой. Все его детские страхи в долю секунды стали реальностью. Но Насекомое выдернуло усик и унеслось дальше.

Несколько солдат с Равнинных земель с веревками наготове собрались вокруг перевернувшегося на спину и отчаянно извивающегося Насекомого. Было видно его мягкое брюхо и бесцветные, выпученные глаза. Люди связали среднюю пару ног и повернули его правым боком вверх. Насекомое изготовилось было броситься на них, но два человека потянули за концы веревки и снова уронили его. Тварь сделала еще несколько бессмысленных попыток вырваться и успокоилась. С широко раскрытых челюстей хлопьями падала пена. Не понимая, почему оно не может двигаться, Насекомое извернулось и наконец увидело путы. Когда существо сомкнуло челюсти на веревке, солдаты быстро и крепко связали их, накинули петли на задние ноги и уволокли тварь прочь.

Я слышал приглушенный звук ударов – это панцири Насекомых, бегущих по тоннелю, бились о щиты. Из-за Стены появлялись все новые и новые твари, их поток не иссякал. Насекомые, словно водный поток, стекали вниз по склону. Их направляли в обширный загон.

Этот загон, окруженный заостренными, глубоко врытыми в землю бревнами, люди Данлина строили несколько месяцев. Он был примерно полкилометра в длину. Лучники, разместившиеся на возвышении, гнали Насекомых По сужающемуся тоннелю. Я решил еще немного подняться, чтобы обезопасить себя от стрел, и переключил внимание с фюрда, которым командовал Тауни, на людей Молнии. На них не было брони, и даже головы оставались непокрытыми, а из всей амуниции, кроме лука, имелись лишь колчаны со стрелами. Лучники натягивали тетиву лишь до щеки, поскольку расстояние до загона было небольшим, и выпускали около десятка стрел в минуту. Их механические движения заворожили меня, и я кружил над ними, слыша приглушенный расстоянием голос Молнии:

– Натянуть тетиву. Целься. Залп! Натянуть тетиву. Целься. Залп!

Ближе.

– Натянуть тетиву. Целься. Залп!

Тучи стрел поднялись вверх, достигли своей максимальной высоты в нескольких метрах подо мной и, как зловещий дождь, опустились на загон.

Молния прикрыл глаза затянутой в перчатку рукой и посмотрел на небо, пытаясь увидеть меня. Я висел в воздухе за рядами лучников.

– Вестник! – крикнул он. – Комета! Ты здесь?

– Да! – тут же отозвался я.

– Уберись прочь от солнца, чтобы я мог тебя видеть!

– Прости.

– Все в порядке?

– Почти все они пронеслись мимо меня, – ответил я, кружа в воздухе.

– А как у нас?

– Потери очень малы.

Похоже, Молния был удовлетворен.

– Внимание! – повернулся он к своим лучникам. – У нас еще есть стрелы в запасе! Продолжать! Натянуть тетиву. Целься! Залп!

Некоторые Насекомые, достигнув конца загона, были настолько утыканы стрелами, что напоминали членистоногих ежей. У одних не хватало конечностей, у других из ран сочилась желтоватая жидкость. Нескольким стрелы пробили панцири и увязли в основаниях прозрачных крыльев. Стрелы не могли убить Насекомых, если только не удавалось, расколов хитиновый покров, попасть в голову. У людей Молнии на стрелы вместо острых наконечников были насажены плоские, напоминающие лезвие бритвы готовки, которые предназначались специально для того, чтобы отрезать конечности и пробивать панцири. По всей длине тоннеля в долине я видел следы желтой жидкости и куски глянцевых панцирей. Сотни насекомых валялись на земле – кто-то с одной ногой, кто-то вообще без ног; хут и там виднелись туловища с культяпками вместо конечностей.

Импровизированный коридор заканчивался круглым загоном с чем-то вроде клумбы посередине. Насекомые постепенно заполняли его. Они по-прежнему бежали, не издавая ни звука, в то время как люди выли от напряжения. Вокруг частокола в сосредоточенном молчании ждала авианская пехота. Немного позади верхом на лошадях находились Данлин и его личная гвардия. Серые крылья короля подрагивали.

Другие генералы, в том числе Туман и Ата, вместе с дивизией Островного фюрда расположились еще дальше. Им было приказано занять позицию позади солдат, чтобы останавливать тех, кто в панике бросится бежать, и снова направлять их в гущу схватки. Туман смотрел на грубо сколоченную стену загона, возвышавшуюся перед ним, потом его взор переместился на неестественно блестевшую Стену, созданную Насекомыми. Я мог разглядеть угольно-черные волосы Морехода и отполированные доспехи Аты, видневшиеся из-под мягкого синего плаща, который закрывал седло и круп ее лошади.

Пехотинцы подняли свои сариссы над частоколом. Эти специальные семиметровые копья с поперечной планкой, расположенной за наконечником, использовались для того, чтобы поражать Насекомых, носившихся по кругу вдоль тенок загона. Метательные копья другого отряда фюрда достигали центра загона. Пригвожденные к земле Насекомые умирали одно за другим.

Однако слишком много трупов Насекомых скопилось в сравнительно небольшом замкнутом пространстве. Я даже не успел заметить, как гора панцирей выросла настолько высоко, что Насекомые, забиравшиеся на нее, начали падать за ограждение и разбегаться. Вот освободились пятеро. Десять. Пятьдесят. Сотня. Первые натыкались на сариссы и погибали, но постепенно Насекомые стали пролезать под копьями и между ними. Авианские копейщики развернулись и побежали. Они врезались в стоявших позади солдат, которые тоже начали поворачивать назад. Насекомые прорывались сквозь ряды людей, кусая, придавливая туловищем, ногами отбрасывая солдат в стороны. Оставшиеся на флангах пехотинцы, которые оказались достаточно сообразительны для того, чтобы выхватить мечи, прожили чуть дольше, но по два Насекомых на человека оказалось все же слишком много.

– Черт! – заорал я. – Нет! Черт!

Я провалился сквозь слой теплого воздуха, и мне пришлось отчаянно замахать крыльями.

Данлин со своего наблюдательного пункта видел, что происходит. Я устремился вниз, проносясь над его кавалерией, но солдаты уже опустили копья, и сотни шпор впились в лошадиные бока.

– Рейчизуотер! Данлин! – кричал я. – Вы слышите меня? Не делайте этого! – Ветер унес мои слова в сторону, и ответа от Данлина не последовало.

Мы редко направляли лошадей против Насекомых, поскольку они боялись членистоногих тварей и норовили ускакать прочь. Я видел битвы, когда лошади проносились сквозь шеренги пехотинцев. Но одним из преимуществ бессмертия было то, что мы постоянно учились на своих ошибках. Хейл Эске потратил столетие, разводя и тренируя авианских боевых коней, и сейчас они были в распоряжении Данлина и его людей.

Насекомые были покрыты своей и человеческой кровью. Они двигались быстро, перебирая всеми шестью довольно короткими ногами. Время от времени их жвалы касались земли – той земли, на которой несколько мгновений назад стояли копейщики Данлина.

Я летел достаточно быстро для того, чтобы догнать Насекомых и увидеть, что они спешат к Стене. Я рванул назад и попытался сообщить об этом Данлину. Забрало его шлема было опущено, а серебристо-синяя мантия заткнута сзади за пояс. Я мог видеть синеватый блеск его доспехов. За королем следовала его личная гвардия, кирасы всех без исключения офицеров были украшены длинными перьями, широкими лентами и блестящими галунами.

Они начали объезжать загон. Тем временем Молния и его люди снова натянули луки и сразили первую волну Насекомых. Стрела Молнии безупречно поразила цель – Насекомое погибло, и его тут же затоптали бегущие следом сородичи. Лучники собирались выстрелить еще раз, но Молния придержал их, ибо в этот миг мимо них пронесся Данлин.

Копейщики пересекли открытое место, где раньше стояли тараны. Теперь оно было заполнено телами с рваными, бурыми от спекшейся крови ранами. Авианцы прошли мимо солдат Тауни, с топорами наперевес закрывавшими выход из загона. Еще недавно плотный заслон, организованный Торнадо, теперь распался на отдельные группки уставших и испуганных людей, одежда которых приобрела рыжевато-винный цвет. Когда копейщики Данлина проходили мимо них, солдаты инстинктивно подняли щиты вверх. Тауни стоял с открытым ртом. Я облетел вокруг него. Чертовы крылья убивали меня, и все шло из рук вон плохо.

– Следуйте за ними! – крикнул я Тауни.

Солнечный луч скользнул по сплошь покрытому желтыми пятнами большому топору, покоившемуся на плече Торнадо. Он двинулся за копейщиками, солдаты устремились за ним. Но сверху казалось, будто они еле шевелятся.

Данлин рванул вперед, и копыта лошадей взрыли мертвую траву.

А потом он устремился к пробоине в Стене.

Он пронесся через то место, где Тауни сокрушил Стену, вперед – на земли Насекомых. Гвардейцы последовали за ним, пригнувшись к шеям лошадей. Хвосты животных бешено развевались на ветру. Люди знали, что проникать за пределы Стены запрещено, но их гнал азарт. К тому же они не оставили бы Данлина в любом случае.

Я понимал, почему он так поступает. Это была храбрость, а не бравада. Он действительно хотел одолеть Насекомых и показать Замку, как много можно сделать. И хотя у Данлина имелись свои причины не подчиняться моим приказам, тем не менее его поступок был достоин порицания. Я решил, что в сложившейся ситуации могу лишь наблюдать за действиями короля, а потом доложить об этом императору. Меня трясло от напряжения.

Всадники смяли бумажное сводчатое сооружение, наполовину утопленное в землю. Это был вход в тоннель, напоминавший стоящий без поддержки серый капюшон, в глубине которого начинался гладкий коридор. Через несколько минут они достигли еще пяти таких же «капюшонов», расположенных между изгрызенными пнями. Группа Насекомых, не снижая скорости, вбежала в первый же тоннель и тотчас исчезла. Данлин так резко натянул поводья своей лошади, что она сбилась с шага и резко остановилась. Ее глаза побелели от страха. Гвардейцы сгрудились вокруг короля, слушая его гневные крики.

– И после всего этого мы их потеряли! Проклятье! – Данлин снял себя перчатки и раздраженно ударил ими о седло. – Черт! Давайте выведем отсюда лошадей – им не по душе вонь Насекомых.

– Ваше величество, – начал один из гвардейцев, – а мы можем вернуться обратно, за Стену?

– Пожалуйста, Мерганзер, если ты хочешь. – Король пристально посмотрел на него, остальные неуверенно засмеялись.

Они оглядывались по сторонам, рассматривая новый для себя пейзаж. В полукилометре от них начинался бумажный мир. Там располагались сотни тысяч одинаковых построек Насекомых. С остроконечными, как у пагод, крышами и низкими входами, они напоминали покосившиеся грибы. Ни окон, ни дверей – просто ячейки из серой бумаги. Я пролетел над ними, внимательно усматривая слоистую, неоднородную, но в то же время совершенно не поврежденную поверхность построек. Опустившись на высоту Стены, я снова воззвал к королю:

– Данлин, вы слышите меня? Это…

– Да, я слышу тебя.

– Возвращайтесь в лагерь. Это приказ!

Но он не обратил на меня внимания. Никто раньше не видел тоннелей так близко, кроме тех, кого притаскивали сюда Насекомые. Данлин, похоже, был одержим своей идеей.

– Я отправляюсь вниз, – сообщил он. – Кто-нибудь со мной?

– Нет! Рейчизуотер!

Я принялся искать безопасное место, чтобы приземлиться и остановить его.

– Разве вы не хотите узнать, что там внизу? – спросил Данлин своих людей. – Вперед!

Он вновь надел перчатки, покрытые тонкими металлическими пластинами, и опустил забрало. Больше половины людей решили последовать за ним, и он дал им время, чтобы собраться с духом. Мерганзер развернулся и решительно направил лошадь обратно к Стене, которая со стороны Насекомых выглядела так же, как и со стороны Лоуспасса.

Данлин пришпорил своего коня и вскоре оказался в неровной тени ближайшего «капюшона». За ним в качестве елохранителя последовал солдат с мечом. Они заглянули в низкий, круглый проход, прорытый в бурой земле. Внизу было темно, как ночью.

Позади них раздался крик, а затем – скрежет металла о панцирь. Полчища Насекомых выползали из других тоннелей. Они двигались очень быстро. В одно мгновение все пространство вокруг заполнилось сотнями тварей. Острые зубы вцепились в бедро Данлина – Насекомое пыталось стащить его с лошади. Взмахнув мечом, король отрубил жвалы, и они повисли на его ноге, сочась желтой жидкостью. Тут же еще два Насекомых напали на Рейчиз-уотера.

Нет, о Боже, нет! Взяв себя в руки, я опять позвал Данлина. Он вместе с преданным гвардейцем бился за свою жизнь, круша Насекомых налево и направо длинным мечом и нанося удары кинжалом тем тварям, которые пытались добраться до седла. Его закованная в броню лошадь отступала вбок и назад, топча Насекомых, стремившихся перегрызть ей ноги. Приземляться сейчас было не слишком мудро. Я поднялся выше и полетел прочь.

Мерганзер почти добрался до Стены. Его черная кобыла мчалась по опаленной траве. Я снял с пояса шпоры и, сделав круг, опустился перед ним. От удара перехватило дыхание, но я, не медля ни секунды, подбежал к гвардейцу, который, заметив меня, резко осадил лошадь. Я видел глаза животного в прорезях чешуйчатых доспехов. Возможно, лошадь и была готова к битве с Насекомыми, но риданнцев она явно недолюбливала, и я подумал, что сейчас она попятится от меня.

– Мерганзер! – задыхаясь, обратился я к гвардейцу. – Давай слезай с лошади и отдай мне поводья. Быстро, быстро!

Мерганзер взглянул на меня, и на его лице отразился страх, сменившийся почтением. Узнать меня было легко – кто еще мог летать? Но вряд ли он предполагал, что когда-нибудь окажется с эсзаем лицом к лицу.

Он спрыгнул с лошади и, передав мне поводья, молча стоял и смотрел, как я сажусь в седло.

Мерганзер был худым молодым человеком с длинными русыми волосами, стянутыми в хвост на затылке. Он оказался очень высоким, и я долго дрыгал ногами, пытаясь попасть в слишком низко для меня закрепленные стремена. Наконец мне это удалось, со вздохом облегчения я взял у Мерганзера копье и положил его на плечо.

– Что мне делать, Комета? – пролепетал он.

– Советую тебе бежать отсюда со всех ног.

Я тряхнул поводьями и издал боевой клич. Запах крови Насекомых был очень силен, однако животное повиновалось.

Данлин развернул свою лошадь, то и дело нанося удары по коричневым панцирям и глазам Насекомых. Его гвардейцев становилось все меньше. Они сбились вместе в плотную группу и вполне успешно отбивались, но их было слишком мало. Одному из Насекомых удалось вцепиться в ногу лошади, на которой сидел король. Бедное животное на мгновение застыло и упало как подкошенное. Острые, словно бритва, челюсти полуметровой длины тут же сорвали ее кожу с ребер. Кишки вывалились наружу. Данлин откатился в сторону, прямо на поверженное Насекомое. И хотя оно было перерублено почти пополам, тварь схватила короля двумя оставшимися передними конечностями, покрытыми желтой жидкостью.

Время, которое мне потребовалось, чтобы добраться до Данлина, стало для меня ужасной пыткой. Я так долго находился в воздухе, что до сих пор невольно пытался отклониться влево, нырнуть вправо, но сейчас я скакал на лошади, запертый в двух измерениях, и галоп казался мне катастрофически медленным. Приподнявшись в стременах, я заставил лошадь нестись прямо на Насекомых, в самую гущу боя. Твари цеплялись за ремни, и я поражал их копьем. Я – не копейщик, поэтому использовал оружие как пику, разя покрытых хитином врагов в грудь, брюхо, крылья. Вскоре я отбросил копье и достал ледоруб – тяжелый топор с длинной рукоятью и острым, зазубренным лезвием. Я прокладывал себе дорогу, размахивая своим оружием и рыча от напряжения. Эти движения были мне отлично знакомы – словно рубишь ступени, чтобы подняться на ледник. Насекомые одно за другим падали на землю, лишаясь голов и извиваясь в агонии.

Данлин заметил меня и попытался приблизиться, однако на его пути стояло слишком много коричневых тварей. Гвардейцы, увидев меня, начали сражаться с удвоенной силой.

– Убирайтесь отсюда! – кричал я, указывая на Стену. – Давайте скорее!

Но орда тварей преградила им путь.

Я видел, как Данлин пробивается сквозь жесткие тела Насекомых. Ему в ногу впились жвала одного из них, прокусив икру до кости. Он резко перенес вес на эту ногу и сумел избавиться от Насекомого, оставив в его челюстях кусок собственной плоти. Данлин поднял забрало и нанес яростный удар твари, вцепившейся ему в крыло.

Меч Данлина взвивался над прочными грудными панцирями Насекомых. Одна из тварей попыталась схватить оружие зубами и лишилась челюсти, но тут же две другие поймали клинок плашмя и вырвали меч из рук короля. На его глазах закаленная сталь была перекушена, как зубочистка. Насекомые сбили Данлина с ног и принялись его топтать своими паучьими ногами. Везде, где конечности Насекомых находили щель, появлялись кровоточащие раны. Челюсти сомкнулись. На ногах не осталось ни одной лошади и ни одного человека. Насекомые жадно пожирали еще живую добычу.

Закрыв забрало, Данлин перевернулся на живот и прикрыл затылок руками, защищенными доспехами. Насекомые вцепились ему в крылья, и на землю полетели перья. Некоторые твари бежали к Стене, и я мог лишь надеяться, что Тауни подготовил свой фюрд. Несколько Насекомых надели на головы ребра лошадей подобно еще одному панцирю.

Рядом с королем присело Насекомое. Страшным ударом я расколол его панцирь, вогнав ледоруб между двумя позвонками; оттуда начала извергаться желтоватая, густая жидкость. Переломленный усик висел словно проволочка, но тварь все равно чуяла меня. Она открыла пасть, и я увидел, как в глотке, подобно пальцам, извиваются щупальца. Я пнул Насекомое, и острая боль пронзила всю ногу – челюсти разорвали мой ботинок от носка до пятки. Я вновь обрушил ледоруб на спину Насекомого, причем с такой силой, что он вошел в тело ненавистного существа по самую рукоятку. Когда я вытащил его, рука стала мокрой.

– Следующий! – заорал я. – Кто следующий?

Данлин. Король. Представив себя героем, я подумал о том, чтобы наклониться и закинуть его на лошадь. Однако я был не настолько силен. Ухватив Данлина за пояс, я некоторое время тащил его тело по земле, пока лошадь металась из стороны в сторону. Я изо всех сил замахал крыльями, но все равно не смог поднять его. В конце концов мне пришлось спешиться и примотать тело короля к луке седла при помощи перевязи его собственного меча. Вскоре я был весь покрыт кусочками перьев и кровью Данлина, которая сочилась из многочисленных ран. Его доспехи стали настолько склизкими, что я едва сумел справиться со своей задачей. К тому же на меня волной накатил отходняк от наркотика и сумасшедшего выброса адреналина. Невдалеке маячила депрессия. Я подумал о том, что же это такое – умирать, и в душе возникли какие-то непонятные чувства.

– Ты – благородный скакун, – шепнул я коню. – Черный – это подходящий цвет, не правда ли? Думаю, его могила должна быть из черного мрамора. А теперь позволь мне вернуть тебя хозяину.

Запах мертвечины не беспокоил животное, но ему было не по душе ощущение липкой крови, струившейся по бокам. Я уговорил коня перейти на рысь, но развить более подходящую скорость ему мешал труп Данлина. Труп, который вдруг зашевелился и что-то пробормотал. Он был жив!

– Рейчизуотер! Мой король!

Ответа не последовало. Я сорвал с него плащ и сложил под головой на манер подушки. Что теперь делать? Лоуспасс – крепость! Зажав покрепче поводья, я что есть сил начал погонять коня. Он понесся вперед словно риданнский скакун.

ГЛАВА 2

Земля на пятьдесят километров вокруг Лоуспасса покрыта шрамами, как тело Тауни. Молния еще помнит, что когда-то здесь были зеленые цветущие холмы и густые перелески, а единственным серым пятном оставалась скала, на которой теперь высилась крепость Лоуспасс. С момента ее возведения минуло уже более тысячи лет, и укрепления постепенно заполнили всю долину. Ров соорудили из перенаправленной реки, а внешние стены вырезали в цельной скале. Конюшни и оружейные разрослись и превратились в целые деревни.

Наша война – это война твердынь, и Лоуспасс укрепляли, перерыв всю землю вокруг. Шесть больших загонов, некоторые из них с несколькими входами и специально огороженными участками, частоколы вдоль дорог, канавы, насыпи, стены из обтесанного камня с шипами – все эти сооружения предназначались для того, чтобы замедлить наступление Насекомых, но солдатам приходилось перестраивать их снова и снова, каждый раз немного изменяя, поскольку Насекомые учились их преодолевать. Молния знал каждый сантиметр этой земли. Он помнил строительство самых первых укреплений – пятиметровых земляных валов, похожих теперь на ряды кротовых нор и траншей, ныне полузасыпанных и поросших травой. Долину многократно перекраивали, так что Молнии, я думаю, уже казалось, будто земля двигается сама по себе, выталкивая на поверхность искусственные берега и складываясь в холмистые преграды, белые шрамы которых быстро зарастали зеленой травой, закрывая искусственные ловушки и изменяя пространство вокруг по собственному усмотрению.

Фюрды занимались военной подготовкой на измученной местности, которую одно поколение готовило к битвам следующего. Они изгоняли Насекомых и очищали Бумажные земли. Мы называем основной материал наших врагов бумагой, хотя он обладает абсолютно не присущими бумаге свойствами – он очень твердый и практически не гнется, к тому же слюна Насекомых покрывает его огнеупорным слоем. Мы сжигали деревянные дома, оставляя только обугленные головешки, чтобы Насекомым нечего было жевать, однако они использовали все, что могли найти, – от тряпок до костей. Когда на Бумажные земли приходили фюрды, они рубили топорами и предавали строения Насекомых огню, но те почти не горели.

Ландшафт Лоуспасса похож на трехмерную настольную игру, выполненную из мрамора и зеленого вельвета. Эту территорию отняли у нас Насекомые, мы отвоевали ее, снова потеряли – и так много раз. Данлин знал, что изначально земли вокруг Лоуспасса были такими же плодородными, как и золотые поля Авии. Но мне так и не удалось заставить короля понять, что это было очень давно. Он так не смог осознать, сколько времени прошло с тех пор, хотя каждый день проезжал по дорогам мимо заброшенных деревень и земляных валов, выросших на костях солдат фюрда пятой земли. Данлин был убежден, что если эту территорию отбить у Насекомых раз и навсегда, то ее снова заселят мирные жители. Конечно, мы тоже сражались ради этого, но даже если бы мы победили, то крики фюрдов и звуки битв навсегда остались бы в памяти эсзаев, и эта земля казалась бы нам странной без противников.

Представление заскайских солдат о Лоуспасском фронте еще более ограниченно, чем у Данлина. Для них эта долина является местом, где происходят ужасные вещи и где при виде Насекомых оживают все их детские страхи.

Мне Лоуспасский пейзаж виделся по-другому. Да, здесь совершались кровопролития, но, когда я летал над долиной, меня охватывало потрясающее чувство безумной свободы. Для меня она каждый раз была другой. Над ней проносятся перистые облака, превращаясь за Стеной в кучевые. А сейчас небо на западе ясное и теплое. Каждое утро солнце встает из-за скопления пиков, напоминающих острые акульи зубы.

Маленькая речушка, зародившаяся в горах Дарклинг, постепенно становится все шире и полноводнее и течет через Лоуспасс в Мидлспасс, к побережью. Это едва ли не крупнейшая водная артерия Четырехземелья, и она носит красивое имя – Ориоле. В одном месте мы пытаемся с ее помощью подмыть Стену, и там течение настолько сильное, что кажется, будто кто-то расчесал водяные растения на поверхности реки. На стремнине обитают раки, которые, подобно маленьким Насекомым, питаются плотью мертвых солдат. Потом река несет свои воды по рукотворному руслу, а затем у подножия крепости Крэг опускается на двадцать футов. Предгорья Дарклинга в Лоуспассе еще достаточно пологи, и вся долина исчерчена дорогами, по которым подвозят обеспечение. Массовые захоронения давно поросли лесом, однако до сих пор обугленные кости попадаются то здесь, то там. Поля, принадлежащие фермам, которые построены на месте отхожих мест фюрда восемнадцатого века, очень плодородны.

Валы и пустоты, порой решающие исход битвы, почти незаметны с воздуха, поскольку по большей части покрыты травой. Я лечу низко, и моя тень бежит следом за мной, постоянно меняясь в размерах. Как бы я хотел быть не единственным, кто может любоваться Лоуспассом с высоты птичьего полета! Я пытался спроектировать аппараты, которые могли бы плыть над землей и нести на себе людей, но безуспешно. Думаю, если бы Бог хотел, чтобы мы придумали летательные машины, он не дал бы нам крыльев.

Дверь с шумом распахнулась, и в мою комнату вбежал Станиэль. Позади него показался Молния, который извиняющимся жестом развел руками. Станиэль удивился, увидев, что я сижу, скрестив ноги, на своих постельных принадлежностях, которые находятся на полу, а не на кровати. Аромат сандалового дерева и тот факт, что я как раз находился в процессе написания доклада императору, расстроили его и заставили напрячься. Станиэль опустил голову, уставившись на каменные плиты пола. Он приложил одну руку к своей узкой груди, и теперь вся его поза напоминала поклон.

– Пожалуйста, – залепетал он. – Данлин… Как он?

– Ну…

– Мне нужно знать! Райн ничего мне не говорит!

– Ты его видел. С тех пор ничего не изменилось. Он все еще в госпитале, без сознания. Райн ухаживает за ним.

– Он очнется, так ведь?

– Я выжил после таких ранений.

– Но он смертный…

– Не думаю, что стоит сейчас беспокоить Янта, – вмешался в разговор Молния.

– Прошу прощения, Комета. Но… возможно, эсзаи поддержат нас в такой трагический момент.

– Чего ты от меня хочешь?

– Данлин умирает, не так ли?

– Не знаю. Да.

Одежда Станиэля была чистой и сухой, как и подобало человеку его положения, однако казалось более логичным ожидать, что после сражения он будет таким же грязным, как и все мы. Его длинные волосы цвета спелых зерен еще оставались влажными – он уже успел помыться в реке, естественно, выше по течению от того места, где толкались и гомонили изнывавшие от жары солдаты. Я же форсировал Ориоле как раз возле них, двигаясь сквозь царивший там хаос брызг, крови, грив и копыт, и позади меня сразу же начали шептаться, что король мертв.

Я был весь в грязи, к тому же несколько моих перьев сломались. Густая пыль покрывала плащ Молнии, а Стани-элю уже удалось найти грубый черный шелк, чтобы продемонстрировать свой траур. Он вплел в волосы перья канюка и не забыл надеть тонкую серебряную корону со вставками из лазурита. Его голубые глаза воспалились оттого, что он постоянно их тер, – из-за этого Станиэль напоминал плаксивого подростка. Молния положил руку ему на плечо.

– Нам не стоит обсуждать это до утра, ваше величество.

– Прекрати меня так называть! В самом деле, Лучник. – Станиэль мял шелковые манжеты своих длинных рукавов, оставляя на них влажные следы. – Мало того что ты всюду следуешь за мной, ты еще постоянно повторяешь «ваше величество», «мой король»! Как ты можешь называть меня королем?

Молния ничего не ответил, но я чувствовал, как у него в душе растет недовольство принцем.

– Чего ты от меня хочешь? – повторил я свой вопрос.

– Спаси его.

– Райн делает все, что может. Ей не нужна моя помощь. Чего, во имя Дарклинга, ты от меня ожидаешь?

– Не знаю… просто не знаю. – Он потер лицо обеими руками, надеясь избавиться от гнетущей печали.

– В Солнечном зале есть кофе, – снова начал Лучник миролюбивым тоном. – Женя приготовила хлеб и мясо. Люди поели, и я не понимаю, почему мы должны морить себя голодом.

Услышав имя «Женя», Станиэль вздрогнул, как ребенок, которому сказали, что в комнате для рисования поселился дракон. Ко мне он привык, но риданнок – моих соплеменниц – никогда не встречал. Я послал к ней гонцов и уговорил организовать еду для израненного, изможденного фюрда.

– Женя… – пробормотал Станиэль. В его голосе звучала смесь отвращения и восхищения.

Я очень устал, и потому гнев во мне вспыхнул слишком быстро. Такую же реакцию я видел у тех, кто встречался впервые со мной. Часто неприятие и страх заставляли людей оскорблять меня, а то и осыпать стрелами. Я отбивался как мог, к тому же был менее чувствителен в этом смысле, чем мстительная и склонная к насилию Женя.

– Осторожно! – предупредил я Станиэля. – Если ты заденешь ее, она выцарапает тебе глаза.

– Мы должны постоянно находиться у ложа моего брата.

– Мы будем гораздо полезнее в качестве военачальников, если, конечно, поедим и наконец-то поспим!

– Я не могу есть.

– Это улучшит ваше самочувствие.

– А может быть, я не хочу, чтобы мне было лучше.

Молния глубоко вздохнул.

– Я не могу поверить, что династия Рейчизуотеров произвела на свет такое бесхребетное существо, как вы! Ситуация ужасна, я согласен, однако не кажется ли вам, что нужно собраться с духом и мужественно принять свою судьбу? Вы из рода Авернуотеров, который пятьсот лет удерживал трон и крепостные стены – с тех пор, как оборвалась моя линия. Ветвь Рейчизуотеров оказалась такой живучей и мощной, что разрослась в отдельное древо. И я не могу понять, как один из листочков на этом древе может столь разительно отличаться от других. Среди моих родственников нет ни одного, кто пытался бы подобным образом уйти от ответственности, возложенной на него по праву рождения, в тот момент, когда вся Авия так в нем нуждается! Я не вижу в вас ничего от Рейчизуотеров! Ваш прадед Сарселл, прибыв на фронт, никогда не прятался в своем шатре.

Станиэль взглянул на меня, пытаясь найти поддержку. Он неплохо держался, и я сжалился над ним, поскольку никогда не соглашался с Молнией, считавшим уместным сравнивать разных людей друг с другом. Станиэль не был воином – напротив, он был трусом, – и сильной его стороной, как я заметил, было красноречие. Со временем, возможно, мне удастся сделать из него великолепного дипломата.

– Молния, успокойся, – попросил я.

– Нет уж! К примеру, Станиэль бесцеремонно прервал твой отдых, чтобы спросить о его величестве, и даже не подумал поблагодарить тебя за то, что ты приволок Данлина живым с поля боя. Он настолько…

– Довольно!

Я видел, что Станиэля начало трясти от смущения. Если до этого его нервы были натянуты до предела, то теперь они просто разрывались в клочья. Я хотел дать ему возможность ответить, но остановить Молнию так же трудно, как обуздать несущегося боевого скакуна. Я протянул Станиэлю руку, и он, придя в себя, пожал ее. В его пальцах все еще ощущалась легкая дрожь.

– Да. Несомненно. Да… Комета, – окрепшим голосом обратился он ко мне. – Авия приносит тебе благодарность за спасение моего брата. Твой поступок – лучший пример проявления великого мужества в момент страшной опасности. Я обязательно сообщу об этом в письме императору, которое Молния, к сожалению, пока не дает мне отправить. Возможно, ты сам его доставишь. Спасибо и за то, что предотвратил дальнейшие потери среди фюрда, которому не удалось бы вернуть тело моего брата.

Если бы слова, начертанные на бумаге, превращались в наличные, они доставляли бы мне большее удовлетворение.

– Где ты был? – поинтересовался Молния.

– Хм. На пресс-конференции.

– Что?!

– Кроме этого, я хотел бы извиниться за то, что Данлин нарушил твой прямой приказ и отправился в Бумажные земли.

Станиэль явно нервничал, его светлые крылья, практически белые на кончиках перьев, беспомощно обвисли на спине. Принц носил на них тонкие золотые браслеты, как кольца на пальцах.

Я не обязан был слушать его извинения и знал, что император тоже не станет этого делать. Данлину не было прощения. Его провал – очередная иллюстрация того, что случается, когда заекай – неважно, какого положения, – ослушиваются приказов эсзаев на поле боя. С другой стороны, я не хотел осложнять ситуацию. В будущем нам еще неоднократно представится возможность обсудить произошедшее, и не стоит заниматься этим сейчас, у смертного одра короля.

– Я принимаю твои извинения, – кивнул я, – но поговорим об этом позже.

– Ты придешь в Солнечный зал? – спросил Станиэль, и тут из коридора донесся едва слышный шорох.

Станиэль застыл.

– Что это? – прошептал он.

Я почувствовал напряжение, нарастающее в воздухе.

Кто-то подслушивал за дверью, очень тихо и сосредоточенно. Я уловил тончайший запах папоротника и алкоголя, после чего прыгнул к двери и широко распахнул ее. Мы выбежали в коридор, но там никого не было.

– Женя, – сказал я.

– Женя Дара, – повторил Станиэль.

В первый раз за десять лет наши пути пересеклись. Все хорошо, сказал я себе. Никто ничего не знает.

Месяц становился все ярче на темнеющем закатном небе По коридорам и дворам серого Лоуспасса разносились приглушенные разговоры солдат. Копейщики, лучники, уланы и кавалерия – все ждали, когда объявят последние новости о состоянии Данлина.

Если бы я не был так занят, то именно мне выпала бы обязанность ходить среди воинов, выясняя их мнение о происходящем. Теперь же этим занимались Тауни и Станиэль – Торнадо общался с фюрдом Равнинных земель, а принц – с гарнизоном крепости, который размещался за поросшим травой Внешним барьером, который был дополнительно укреплен насыпью из известняка. Авианская пехота разбила палатки за толстыми стенами куртин. Большинство солдат спали, но некоторые сидели группами и тихонько говорили о павших на поле боя товарищах.

Вдоль реки росли первоцветы. После битвы на Известковых Перекрестках, девяносто лет назад, их желтые лепестки стали розовыми. Солдаты срывали их в память о фюрде, который ушел навсегда, потому что я написал однажды, что это наша кровь окрасила цветы в розовый цвет – тогда, в тысяча девятьсот двадцать пятом. Было странно видеть крепкого, закаленного в походах, обросшего щетиной мужика с цветком первоцвета, закрепленным в щели в доспехах.

Я прогуливался вокруг крепости, пытаясь избавиться от странного чувства, будто чего-то не хватает. Меня преследовало скорее наваждение, чем осознанная мысль, однако такое состояние мне было хорошо знакомо, и я не сомневался, что постепенно оно будет только усиливаться. Как правило, когда такое происходит, я в конце концов запираюсь в своей комнате, чтобы вколоть еще дури. Куда бы я ни шел, люди спрашивали меня, как Данлин, жив ли он и сколько еще времени фюрд будет оставаться в холодной крепости.

Я прошел мимо открытого окна и ощутил Женино присутствие. Я чувствовал ее. Шагая вдоль строгой колоннады, которая резко заворачивала вместе со стенами куртин каждые сто метров, я точно знал, что за мной кто-то наблюдает. Я позвал ее по имени, и в ту же секунду она молча растворилась.

Я не винил ее за желание понаблюдать за мной издали, мне, пожалуй, было даже приятно, что она вообще хочет этим заниматься. Возможно, она играла со своими эмоциями так же, как с моими. Она дразнила собственный страх, все ближе подбираясь к краю пропасти. Одновременно она подвергала серьезному испытанию и мое желание. Я продолжал идти вперед, в то время как она неслась по темным коридорам. Я представил, как Женя крадется по черепичным крышам, проходит мимо цистерн, кладовых, захламленных кухонь, бежит по лестницам, ловя на себе удивленные взгляды людей. Промелькнувшая перед глазами картинка вызвала у меня рык: «Я – эсзай! Этот фокус не пройдет». Я знал, что если бы захотел, то поймал бы ее.

Я пришел в церковь, которая была частью главного комплекса зданий Лоуспасской цитадели. Как только за мной закрылись двери, украшенные вставками из цветного стекла, из темноты появилась Ата Дей. Я тут же перестал думать о Жене – волосы Аты были прекрасным отвлекающим средством. В квадратном портике церкви царил сумрак, но ее волосы все равно светились.

– Привет, кошачьи глазки, – проговорила она, глядя сквозь меня.

Я подумал, что на ее лицо падает тень, однако, подойдя ближе, понял, что на самом деле это синяк. Он красовался на переносице и вокруг одного глаза, а вся щека от нижнего века и до скулы опухла. Красная точка на темном кровоподтеке указывала на место, где была разорвана кожа.

– Ты заработала это в битве? – поинтересовался я.

– О да. – Ее бледные губы задрожали. – Но к Насекомым это не имеет никакого отношения. Туман ударил меня. О, как бы я хотела не зависеть от него!

– Но почему он тебя ударил? – осторожно спросил я. Я знал, что лучше не вмешиваться в конфликт между женой и мужем. Любому, кто попадал между Атой и Туманом, приходилось хуже, чем им самим. Долгий опыт превратил драки между ними в некое подобие игры, а я не знал правил.

Ата начала рассказывать:

– Данлин со своими гвардейцами проскакал мимо нас. «Давай последуем за ним», – предложила я, поскольку мне казалось, что ему нужна поддержка. Да и ты крикнул Тауни то же самое. «Нет, оставайся здесь», – ответил Туман. Он чертовски странный. И слишком давно живет. Так что я сказала: «Ты, тупой ублюдок, тогда я сделаю это сама», – и собиралась уже кликнуть островитян, когда он взмахнул кулаком и разбил мне лицо.

– Ух.

– Я попыталась врезать ему сзади, однако он парировал удар, и тут я заметила, что за нами наблюдает весь фюрд. Я надеялась, что ты перехватишь Данлина – ты быстрее, чем проклятье в зале суда.

– Я не мог остановить атаку.

Бескрылые люди, подобные Ате, и авианцы, которые имеют крылья, но не умеют летать, никогда не поймут, что я могу лишь наблюдать за сражением с воздуха, а не управлять им.

– Ну да, – выдохнула она. – Надеюсь, ты горд собой.

Я промолчал, и она снова заговорила:

– Данлин просил восемь тысяч пехотинцев. Если бы ты набирал их в Равнинных землях, а не на побережье, как он тебе сказал, то они были бы уже здесь. Этим утром нам не хватило примерно тысячи человек, однако дальнейшие действия Данлина вряд ли увенчались бы успехом, даже если бы у нас было вдвое больше солдат.

Я с осторожностью относился к Ате. Ее разум разделял нас подобно барьеру. Я, конечно, сообразителен, но не так дальновиден. Лучше всего для меня – держаться от нее подальше. Ее сознание подобно стальному капкану – -либо ты в нем, либо нет. Тех, кто попался, капкан перекусывал надвое.

– Если бы ты последовала за Данлином, то потеряла бы Островной фюрд, – заметил я.

– Да, я знаю, в нем слишком мало копейщиков, и Молния может подтвердить это. Будем надеяться, что император не догадается.

– Надеюсь, ты не сообщишь ему.

Она ухмыльнулась.

– И что ты все-таки здесь делаешь?

Я беспорядочно помахал руками в воздухе.

– Улаживаю некоторые вопросы.

– Если ты ищешь место, чтобы уколоться, то проваливай. – Ата указала на дверь.

– Я чист, – машинально солгал я.

Каждый раз, когда меня уличали, я испытывал смешанное чувство раскаяния и негодования – странное желание ползать и извиняться и одновременно сопротивляться и спорить. Опасность разоблачения давно стала для меня источником удовольствия, и я уже не мог избавиться от этого.

– Да, конечно! Ты даже не можешь идти прямо.

Она сложила руки на груди, но ожидаемого впечатления материнской власти, которое должен был создать этот жест, не получилось, поскольку результатом явилась некая странная двусмысленность. Я сказал ей, что она замечательно выглядит, но жена Тумана лишь пожала плечами в ответ. Ата не особенно заботится о своей внешности, но ее волосы все равно завораживают. Совершенно белые, почти прозрачные на фоне загорелой кожи, они свободно ниспадали ей на спину. На голове она носила скрученный, как венок, платок.

– Как король? – спросила Ата.

– Не знаю.

– Для официального сообщения это абсолютно не подходит, Янт Шира. Я думала, у тебя более богатое воображение.

– Он умирает.

– Ага. М-м-м. Не оставив детей, идиот. Как король Станиэль будет истреблять Насекомых? Смерть от сонета?

Я захихикал, обхватив руками живот, а Ата недоверчиво за мной наблюдала, пока я не закипел от унижения. Меня пробрало с головы до ног, и я почувствовал легкую дурноту.

Ата пополнила Замковый Круг, выйдя замуж за Морехода и став бессмертной за четыреста лет до меня. Те, кто недолюбливал Тумана, говорили, что он сделал ей предложение, поскольку опасался получить от нее вызов на состязание за место в Круге. Женившись на Ате, он удовлетворил ее жажду вечной жизни, но, кроме этого, брак гарантировал ему, что она будет рядом и не даст ему покоя на протяжении всех долгих столетий, которые выпадут на его долю. И, как и у прочих эсзаев, присоединившихся к Кругу посредством брака, бессмертие Аты зависело от членства ее мужа в Круге.

Рубашка Аты была из прозрачного желтого шифона, дополняла ее наряд бледно-голубая газовая накидка. То, что я поначалу принял за юбку, оказалось на самом деле широкими штанами. С тонкого кожаного пояса свисала шпага с искусно выделанной рукоятью в форме мужских гениталий. Ата оставалась тридцатипятилетней женщиной уже шесть столетий.

– Будь осторожен, Янт. Последнее, что нужно императору, – это Вестник, который принимает столько наркоты для расширения сознания, что потом не может запихнуть свои мозги обратно.

– Оставь меня.

Ата пожала плечами.

– Твоя риданнская госпожа видела тебя. Она хочет знать, что ты делаешь.

– Ты говорила с Женей? – Я задал этот вопрос слишком поспешно.

Ата кивнула и ушла.

Комнаты Райн находились в глубине крепости и были построены по ее приказу во время возведения самой цитадели. Она старалась, чтобы в ее апартаментах всегда хранился запас лекарств, бинтов и воды. Во время войны она оставалась в крепости, и всех раненых приносили к ней.

Я размышлял о Данлине и скорее чувствовал, чем обдумывал необходимость принять дозу. Похоже, лучший выход – навестить Райн, ради королевства и собственного здоровья.

Я брел в полуобморочном состоянии, стараясь обходить стороной спящих прямо на земле солдат. Мне было плохо из-за того, что внутри образовалась какая-то холодная пустота. Мышцы судорожно подрагивали, ремень пришлось застегнуть на самую последнюю дырочку. Тяжелые, плоские руки-крылья шелестели за спиной.

Моренцианские сапоги ручной работы стучали по истертым камням двора, а бусинки, вплетенные в волосы, отскакивали от затылка. Между башен стремительно, словно черные искры, летали галки. Им хорошо, подумал я. Это зрелище вызвало закономерный вопрос: зачем я иду пешком? Мне понадобилась лишь пара секунд, чтобы подняться вверх и присоединиться к птицам, а затем тихо пробраться в апартаменты Райн.

Данлин лежал на простой кровати у серой стены в первой комнате, не имевшей ни окон, ни украшений. Сквозь дверной проем проникал свет факелов, доносился шум, поднятый метавшимися в суматохе слугами, которые готовилиеду и лекарства, а также крики и стоны солдат. Я прикрыл дверь и молча воззрился на короля.

Гримаса боли изменила лицо Данлина – глубокие морщины, залегшие между бровей, и нахмуренный лоб придали ему устрашающее выражение. Короткие волосы слиплись от запекшейся крови, а Райн еще и обрила полголовы, чтобы иметь возможность обработать глубокую рану, тянувшуюся от мочки уха до ключицы. В уголках пересохших губ застыли капельки крови. С рук короля, которые лежали на постели, словно опавшие листья, сняли все украшения. Данлина одели в широкую белую рубаху, из тех, что копейщики носили под доспехами для дополнительной защиты. Но боль не смогла стереть с лица короля печать благородства.

Помимо этого, я отметил специфический запах – не крови, а времени. Он всегда окутывает пожилых людей, независимо от того, как они себя чувствуют, – это смерть приближается к ним. Запах земли и тлена въедается в одежду и расползается по комнатам. Когда я его чувствую, мне приходится сдерживать подступающие слезы. Воспаленные глаза короля приоткрылись.

– Не двигайтесь, – обратился я к нему на авианском. – Мы думали, что потеряли вас, и я не знаю, что успела сделать Райн.

– Это…

– И говорить тоже не пытайтесь, – мягко добавил я. – Не знаю, поймете ли вы меня, но вы должны знать, что Станиэль сам не свой. Он настолько напряжен, что может сойти за риданнца. Я пытаюсь его успокоить, а Молния постоянно запугивает.

Данлин захрипел, потом закашлялся. Под загаром его лицо стало пепельного цвета – цвета смерти.

~ Надеюсь, Насекомым потребуются годы, чтобы восстановиться, – неуверенно начал я. – Хочется верить, что все это было не зря.

Король прокашлялся, потом прошептал:

– Это… агония?

– Да. Она скоро закончится. Вам повезло, – с трудом выдавил я и наклонился к нему поближе.

– Я хотел быть бессмертным. – При этих словах по его лицу, не касаясь губ, скользнула улыбка.

Воцарилась тишина. Что я мог сказать? Я ощущал отвратительное чувство вины, что он умрет, а я – нет. Но мир несправедлив. Только во власти императора делать людей бессмертными. Я подумал, стоит ли сообщить Данлину о Перевоплощении. Я не мог не учитывать возможность того, что он рассмеется или просто не поверит.

– Эта боль… – прошептал Данлин.

Я задумался о неприятностях, которые ждут меня, если все раскроется. Но кто до этого докопается? Глаза короля, в которых плескалась адская боль, помутнели, он практически впал в забытье. Кровь из рваной раны на крепкой шее просачивалась сквозь повязку. Его крылья были обглоданы Насекомыми до костей, на которых кое-где остались подрагивающие мышцы. Эта картина повергла меня в шок.

– Есть еще Перевоплощение… – Я решил рискнуть.

– М-м…

– Это – другая страна. Даже другой мир. Вы умираете здесь, но остаетесь там.

– Хм. Правда? – Меня наградили еще одной улыбкой, не столько царственной, сколько сардонической. – Как?

Я со щелчком открыл свой компас и выкул свернутую бумажку.

– С помощью этого.

Данлин вздохнул. Ему не хватало сил пытаться понять. Ему было уже все равно.

– Это что-то вроде бессмертия.

– Тогда делай, что можешь.

Молния может трепаться о Золотом веке в период правления Тила Микуотера, но я не представляю себе времен, когда Авия так же процветала, как при этом короле. Я стоял над ним с траурным выражением лица, обгрызая до крови ноготь и чувствуя себя, как последний в очереди за вином на похоронах. Я еще несколько минут поговорил с Данлином и слово в слово записал его последнюю волю, которую он продиктовал мне.

На низком столике рядом с кроватью стояла оловянная чашка, кувшин с водой и тарелка с губкой. Там же лежало кольцо Данлина – серебряное, со вставкой из синего агата и выгравированной на нем печатью Рейчизуотеров.

Я понюхал то, что было в чашке, – жидкость имела аромат корицы. Я высыпал туда порошок, размешал и поставил посудину на место.

Думаю, это было состраданием. В оправдание своих действий я вспомнил окончание «Полного Гербария» – книги, которую я купил, когда жил в Хасилите: «Это наш долг – исцелять недуги, облегчать страдания и боль; благородный и священный долг». Райн написала эту книгу за несколько столетий до того, как я родился.

Я не знал, правильно ли облегчать боль, приближая приход смерти, но в данном случае такое решение казалось мне верным. Король умирал, и я хотел, чтобы его смерть была достойной. Я не мог видеть своего друга изуродованным агонией до неузнаваемости. Я сказал себе, что будь он эсзаем, то выжил бы. Если бы мы смогли доставить его в госпиталь Райн в Замке, то я сделал бы для него больше, однако здесь, в Лоуспассе, ощущался недостаток всего, в том числе и медицинских препаратов. Надеюсь, мне никогда больше не придется делать подобный выбор, но, если ситуация повторится, я снова подступлю так же, а пока буду помнить, как он уходил – почти в сознании и с прощальной улыбкой на губах.

Сострадание? Цареубийство? Этот вопрос навсегда останется в моем сознании и исчезнет, только когда меня разоблачат. Если это случится, то мне придется покинуть Замковый Круг. Но с этой проблемой я буду разбираться, когда и если до нее дойдет дело.

В следующей комнате стояло всего две кровати. На одной я увидел авианку, бледную как бумага. Она лишь слегка вздрогнула, когда я поцеловал ей руку. На другой кровати лежало искусанное Насекомыми тело, представлявшее собой комок окровавленной плоти, полностью замотанный бинтами. На полу, вытянувшись во весь рост, лежали человек пятьдесят солдат. Двое попытались встать, однако я махнул им как можно дружелюбнее, чтобы они не шевелились. Я пересек комнату и проскользнул в личные покои Райн.

– Данлин уснул, – бодро сообщил я.

– Наконец-то. Приятно видеть тебя, змеиные глазки.

Я обнял ее, утонув в мягком и пухлом немолодом теле.

На ней было длинное, все в бурых пятнах сатиновое платье и испачканный свежей кровью передник. Райн подняла на меня морщинистое лицо – маленькая женщина едва доставала мне до груди.

Я взглянул на полки, заставленные маленькими бутылочками и пузырьками, сердечными средствами и настойками, порошками и пилюлями. В полумраке я с трудом различал надписи на потемневших от времени этикетках. Заметив, куда я смотрю, Райн резко оттолкнула меня.

– Нет!

– Пожалуйста. Мне очень нужно немного дури! – противно заскулил я.

– Как Станиэль? – попыталась сменить тему Райн.

– Дай мне сделать укол, и я скажу.

– Уже? Проклятье, Янт. Я думала, твоего запаса хватит до конца столетия!

– Давай поменяю на что-нибудь?

Райн наградила меня своим «ты-ведь-не-человек-не-так-ли?» взглядом. Я не любил, когда на меня так смотрели.

– Круг хочет меня завтра увидеть, – проникновенно начал я, – но от меня не будет никакого толка, если не удастся до этого достать дозу.

Я чувствовал, как вокруг глаз появилось знакомое напряжение, спина и конечности начали болеть. Скоро к этому добавятся судороги и тошнота. Я запаникую и полечу в Хасилит в бессмысленной попытке добыть хоть что-нибудь.

– Чем я могу тебе помочь? Сделать что-нибудь для госпиталя?

– Еще мази из березовой коры.

– Готово.

– Водяной абсинтии.

– Готово.

– Мак.

– Да-да.

– Молибденит?

– А-а-а… Готово.

– И еще ты можешь подкинуть мне монет.

Райн улыбнулась, обнажив зубы цвета слоновой кости. Я поцеловал ее в щеку, прошел через комнату и взял с полки прозрачную стеклянную бутылочку. На этикетке значилось: «Сколопендиум, 10%». Основной компонент – лист папоротника-многоножки, который в Хасилите называют дурью. Не советую никому пробовать это зелье. Позади меня Райн что-то говорила, однако я был слишком занят, чтобы отвечать. Она смотрела на меня с профессиональной озабоченностью.

– Как ты думаешь, умирать – это приятно? – вдруг спросила она.

– Не знаю. Не пробовал.

– Для твоего сведения, есть спокойная, умиротворяющая секунда после того, как сердце останавливается, и до того, как умирает мозг. Тогда ты замечаешь, каким шумным всегда было твое тело. Ты видишь последнюю в своей жизни картинку и медленно теряешь представление о том, что именно это такое. Даже быстрая смерть наверняка кажется медленной. Я вздохнул.

– Райн, это становится навязчивой идеей.

– Янт, не тебе рассуждать о навязчивых идеях!

– Я – наркоман, а не одержимый. Пожалуйста, не говори со мной о смерти.

Обыскав маленькие, обитые плюшем ящики, я нашел чистый шприц. Проткнув иглой крышку склянки, я потянул за поршень. Сил сопротивляться не осталось – у меня началась ломка. Мышцы на руках подергивались, спину сводила судорога, взъерошивая перья. Легким движением я сложил крылья. Но рука оставалась твердой – я смотрел, как она совершает точные движения, не заботясь о находящемся где-то далеко разуме.

Помощники Райн отпрянули от меня и выскочили за дверь. Я сделал паузу, чтобы определить количество «кубиков». Несколько. Больше. Все равно – это не точная наука. Если я введу двойную дозу, то должно хватить.

Я снял с шеи черный шелковый шарф и, воспользовавшись им как жгутом, перетянул руку. Под кожей тут же вздулась вена. Я лизнул ее и, надавив на кожу, проткнул. Я ослабил импровизированный жгут и ввел иглу. На коже появилась капелька крови, а дурь пошла внутрь. Меня сразу же взяло. Я решил, что лучше лечь на пол.

Я улыбнулся. Мне очень понравился пол. Изношенный ковер был теплым, и я постепенно сливался с ним. Райн выглядела обеспокоенной. Я попытался объяснить ей, что все в порядке, но уже не мог произнести ни слова. Немного. Больше. Много, слишком много.

Теперь я – это уже не моя проблема. Я улыбнулся и отключился.

Меня сбросило в Перевоплощение резче, чем когда-либо раньше. Я был настолько дезориентирован, что мне пришлось постоять несколько минут, прикрыв глаза руками и думая: «О Господи! Господи, Господи, Янт, ты наверняка об этом пожалеешь!»

Когда я опустил руки, Эпсилон меня ослепил. Я стоял на рыночной площади. Сладковатый воздух то и дело разрывали крики торговцев. Лавки ломились от корзин со специями, звенящих лазуритовых украшений, ковриков, расшитых медью и стеклярусом, мяса и овощей, а также от чего-то, что могло быть мясом и овощами, и даже от полусгнивших фруктов и клеток с живыми зверями, которые метались внутри или ели корм.

Раздался цокот копыт. Мимо пронеслось несколько повозок, в каждую из которых было запряжено по четыре лошади. Люди вместе с несколькими обнаженными экии-нами сидели за круглым столом под тентом летнего кафе и попивали вино. Геопарды – леопарды с квадратными пятнами – мурлыкали на ступеньках Городской управы или сидели у лавок, выпрашивая лакомый кусочек. Геопарды бегали быстро и легко, однако только по прямой, потому что не замечали поворотов, и жители Эпсилона тратили немало времени, вытаскивая их из фонтана.

Рядом с белой мраморной стеной, за занавеской, на которой были развешаны разнообразные кольца, бронзовые цепи, стразы и безделушки из томпака, присели двое мужчин. Один из них курил, и запах яблочного табака заставил меня окончательно поверить в реальность Перевоплощения. Я здесь, и я все еще жив.

Живые дирижабли парили и толкались в воздухе. Лы-козубый тигр смущенно бродил в толпе, а люди восхищенно и ласково трепали его по полосатой спине. Некоторые дети поначалу пугались, а потом начинали смеяться, когда понимали, что зубы огромного зверя сделаны из древесного волокна.

Я ждал, люди и вечные продавцы кружили по рынку. Тут и там прогуливались зубцы. На их отполированных черепашьих панцирях стояли плетенные из проволоки корзины. Я наблюдал за архаичным и пряным базаром, где люди листали крапленые «карты судьбы» и пробовали острия бывших в употреблении сабель.

Рынок раскинулся возле высокого сверкающего здания. Оно было построено из метеоритного хрома и бетона, вдоль всего фасада тянулись укрытые листвой рестораны, а между ними находились грузовые подъемники, на которых сейчас с криками катались дети.

Я ждал, ждал и ждал. И когда уже начал думать, что мой план провалился, то увидел его. Я рванул через площадь и схватил его за руку. Данлин стоял возле крайнего лотка, вытянувшись в струнку и закрыв лицо руками. Когда я к нему прикоснулся, он в панике отпрыгнул в сторону. В Перевоплощении я выглядел более крепким и загорелым и к тому же одет был в темный костюм з полоску. Мои густые рыжие волосы отливали на солнце бронзой. Пришлось немного подкорректировать эти изменения, чтобы он смог узнать меня.

– Комета?

– Да, мой король.

– Что произошло?

– Ты умер. Думаю, тебе лучше присесть.

Я подвел его к небольшому фонтану и усадил на низкий бордюр. Данлин был сам не свой. Он ловил ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

– Добро пожаловать в Перевоплощение, – улыбнулся я.

Он перестал пялиться на рынок и начал пялиться на меня.

– Помнишь Лоуспасс? – спросил я.

Данлин пошевелил руками и понял, что боль ушла.

– Я не верил, что есть жизнь после смерти, – пробормотал он.

– Ее нет, – покачал головой я. – Загробную жизнь придумали люди, чтобы успокоить испуганных детей. Это – Перевоплощение. – Я махнул рукой в сторону рынка. – Сквантум-Плаза в городе Эпсилон.

Данлин уставился на меня с таким выражением, что я сразу сообразил: он абсолютно ничего не понял из моих объяснений. Я не был уверен, как он отреагирует, поэтому положил руку на рукоять клинка.

– Это – просто наркотик, дурь. Обезболивающее. Если примешь слишком много, попадаешь сюда. Но, боюсь, для смертных это билет в один конец.

– Так… Думаю, что основное я уразумел. Шира! Я никогда больше не увижу Рейчиз?

Я кивнул. В жизни смертных всегда наступает момент, когда они умирают, а те, кто остается, испытывают горькое чувство утраты, даже если из их жизни уходит всего один человек. Данлин потерял все, и я почувствовал всю глубину его безутешного горя, оно даже приглушило шум рынка.

– Ты привыкнешь, – пообещал я. – Некоторые вещи одинаковы и здесь и там. Хорошая компания. Еда. Женщины. Насекомые. Подозреваю, что у тебя возникнут вопросы.

– Твое последнее заявление – это преуменьшение века.

– Не переживай. Я познакомлю тебя с тем, кто сможет дать на них ответы. – Я указал на несколько живых золотистых зданий, расположенных на северной стороне площади, и мы с Данлином направились к ним сквозь толпу, между многочисленных лавок. Несмотря на духоту и яр-кии свет, тени удлинялись, как перед закатом, что казалось немного странным, ведь я прибыл сюда в полдень. Я никак не мог научиться определять время по здешним двум солнцам, а мои часы растворились во время перехода.

~ Ты выглядишь по-другому, – буркнул Данлин.

– Ну да. Если бы ты был наполовину риданнцем, то разве не захотел бы изменить свою внешность?

– Ты хочешь сказать, что мы можем выглядеть так, как захотим?

– Нет, только я, поскольку на самом деле я не здесь, а все еще в Лоуспассе. И вскоре мне придется туда вернуться. А ты… не можешь этого сделать.

– Мне незачем возвращаться.

– О да, мой король.

Данлин отвел меня в сторону, в тень лавки, торгующей бумажными фонариками. Боже, как он был силен!

– Мне показалось или ты упомянул, что здесь тоже есть Насекомые? – потребовал он ответа.

– Насекомые есть везде.

– Кто еще здесь есть? – заскрипел зубами Данлин. – Как ты приходишь сюда? Почему мы об этом не знаем?

Я пожал плечами.

– Четырехземелье заперло себя в темной комнате, – проговорил я с такой глубокой меланхолией, что она могла показаться наигранной.

– А я заключен здесь, ублюдок! Черствый бессмертный ублюдок! – Он схватил меня и начал трясти.

– Отпусти! У меня мало времени.

Стало ясно, что Данлин даже здесь сильнее меня. Физически сильнее, к тому же он сразу сроднился с Перевоплощением. Я рассчитывал, что смогу получить некоторое преимущество за счет опыта, пока не увидел бешеный огонек в его глазах. Я ни в ком, особенно в мертвых, не видел столько жизненной энергии, как в Данлине. Я начал его немного побаиваться.

На этот раз Фелисития работал в баре Кезии. После появления в Перевоплощении короля Авии я раздумывал, стоит ли оставлять его с Фелиситией, однако у моего приятеля имелось одно неоспоримое достоинство – он прибыл из того же мира. Я решил, что пока у Данлина нет собственной жизни, имело бы смысл влиться в чью-то еще. К тому же мне было не устоять перед соблазном их познакомить. Я провел Данлина через торговый центр за квартал зубцов, и мы подошли к низенькому зданию с соломенной крышей – бару «Воловьи яйца». Данлин оживился, увидев заведение, которое напоминало обычный трактир Четырехземелья. Мы вошли, и я усадил его на одну из деревянных скамеек, стоявших вокруг исцарапанного стола.

Я обнаружил Фелиситию за барной стойкой.

– Янт! – воскликнул он, а затем подбежал и обнял меня. Все присутствующие в баре с интересом следили за этой сценой. – Выпей, все за счет заведения! Чего бы ты хотел?

– Отстань! – От неприятных воспоминаний мое сердце забилось как безумное. – Если ты снова так сделаешь, я порву тебя от крыла до крыла!

– Хотя бы один поцелуй, в память о старых временах.

– Да не было никаких «старых времен»!

– О, не просто какие-то времена, а те великолепные часы, которые мы провели вместе, мой озорной мальчишка!

Он попытался хлопнуть меня по заднице, но я был слишком быстр для него.

Данлин сидел, скрестив на груди мощные руки, и смотрел на все это с выражением мрачного отчаяния на лице. Я еще не успел прийти в себя, а Фелисития уже поставил перед нами по пинте пива. Он большую часть жизни провел в Перевоплощении. Выглядел он, как всегда, более чем колоритно – на нем были надеты колготки с блестками, волосы уложены в замысловатую прическу. Двигался он мягко и плавно.

– Хочешь пиццу? – спросил Фелисития.

– Нет.

В Перевоплощении я старался есть как можно меньше, особенно с тех пор, как зубцы взяли под контроль закусочные.

– Автоматный соус и сыр монстерелла? Ангстоусы? – Я отрицательно покачал головой, и он драматически вздохнул. – Ты стал таким худым.

– Если бы ты видел, как я теперь выгляжу в Четырехземелье!

– Если бы я только смог, мой похотливый юноша! А это кто? – воскликнул он, словно только что заметив Данлина.

– Данлин Рейчизуотер. Король Авии.

Фелисития подмигнул, потом понял, что я не шучу.

– Этого не может быть. Сейчас правит династия Танагеров, – театрально прошептал он.

– В твое время так и было, но не сейчас.

– О Янт, мой забывчивый друг, неужели тебе трудно держать меня в курсе последних событий? – Фелисития присел перед Данлином в аккуратном реверансе, но тот прикрыл глаза рукой. – Как же сюда попал Рейчизуотер?

– Тем же путем, что и мы. Мой король, это – Фелисития Авер-Фальконе из Хасилита. М-м… из того, что было Хасилитом двести лет назад.

Данлин ничего не ответил, однако наверняка заметил взгляд, брошенный Фелиситией на его бицепсы.

– Янт, ты хочешь посадить мне на шею авианца, который будет мешать мне хорошо проводить время? Я мертв и намереваюсь продолжать веселье.

– Я надеялся, что ты станешь кем-то вроде гида, – признался я.

– Все, что попросишь, мой щедрый мальчик.

Фелисития красовался в белой мини-юбке и блестящих сапогах на высоком каблуке, которые добавляли десяток сантиметров к его крохотному росту. Женская блузка из шелковистого материала плотно облегала его мускулистую грудь.

– Со мной ты можешь пойти куда угодно, – обратился он к Данлину.

– Авер-Фальконе – это авианская фамилия, – заметил Данлин.

– _Я как раз оттуда, – ответил Фелисития.

Он слегка расправил небольшие коричневые крылья, сильно натянув блузку между ними. Перья были украшены серебром и красной киноварью.

Данлин удивился.

– Я хотел бы вернуться домой.

– Ничем не могу помочь, – прямо сказал Фелисития и окинул Данлина оценивающим взглядом. – Мы с Янтом знакомы очень давно, – проинформировал он Рейчизуотера. – Двести лет! И все эти двести лет я держал для него свечку. И ни разу не обжег пальцы.

– Вряд ли сейчас это важно, – пробурчал я.

– О, он такой стеснительный. Но что же это я! Мы должны выпить! Мы должны отметить! Кезия, пива его королевскому величеству. Виски для риданнца. А себе налей томатного сока.

– Я не против, – ответил ящер.

– Счастливого падения, ваше величество.

– Янт, мне стоило бы содрать с тебя кожу заживо.

Король обнаружил, что уже охвачен необъяснимым духом товарищества, а в это время на улице сгущалась тьма, и окна, похожие на мишени, начало заносить снегом.

Я был примерно на середине своего рассказа Данлину о Перевоплощении, когда покореженная от жары дверь задрожала и открылась. В баре повисла напряженная тишина, и мой голос в ней прозвучал неожиданно громко. В заведение ввалился зубец. Он подошел к барной стойке. Под его тяжестью тоскливо скрипели половицы. Кезия передал зубцу литровую емкость красного сока, и тот осушил ее одним махом, потом потребовал добавки и взгромоздился на край стола, за которым сидели мы, раздавив пепельницу и подняв противоположный край здоровенной столешницы высоко в воздух. В руки и ноги зубца были вшиты прозрачные пластины, сделанные из странного материала, похожего на гибкое стекло. Его конечности покрывала паутина шрамов, под которыми при каждом движении перекатывалась розовая масса мышц. Синие пятна татуировок, каждая размером с пенни, создавали на его лице замысловатые узоры. Волосы зубца имели серебристо-белый цвет, но некоторые пряди были выкрашены в разные оттенки ультрамаринового и пурпурного, и при этом они стояли торчком, словно тонкие длинные спицы. На одну из них страшилище насадило не меньше двадцати серебряных колец.

Он был, без сомнения, самым крупным существом в баре. Руки и ноги представляли собой сплошные мускулы; наготу зубца прикрывала только синяя шелковая тряпка, подвязанная на животе. Спину защищал отполированный до блеска чешуйчатый панцирь, напоминавший черепаший. Края трещины, проходившей через него, были стянуты с помощью бронзовых гвоздиков, позеленевших от времени. Украшавшая панцирь золотая проволока, покрытая коркой застывшей лимфы, в одном месте была связана желто-красной лентой.

Данлин сдавленно хмыкнул, и гигант уставился на нас. Его бледно-голубые глаза, не имевшие ни зрачка, ни радужки, вперились в короля.

– Снова туристы, – низким, грубым голосом прорычал зубец.

– Я – не турист, – рявкнул Данлин.

Его кровь тут же вскипела из-за того, что нас так нахально прервали. Я тронул его рукав. Первое, что необходимо знать в Перевоплощении: зубцы очень опасны.

– Кто же, к чертям, ты такой?

Он покосился на Данлина, его глаза стали похожи на два синих хрусталика. Авия для зубца – то же самое, что для нас культ Перфорированного Легкого.

– Суверен Авии.

– Ясно. Турист. Проваливай, пока я не выпустил тебе кишки.

С тех пор как в баре появился зубец, никто не издал ни звука. Тишина стала еще ощутимее, каждый незаметно прислушивался к нашему диалогу. Злобный урод оскалился, обнажив полную клыков пасть.

– Данлин, – быстро сказал я, подняв руку, когда зубец уже потянулся к нам, – знай, когда нужно отступить, иначе не протянешь здесь и двух минут.

– Зубец, – обратился я к твари, – я – вечен. Бессмертен. И я защищаю его. Так что, черт тебя раздери, только попробуй.

Создание тут же рухнуло на колени, едва не сломав от усердия тяжеленный стол, и преданно лизнуло носок моего ботинка татуированным языком.

– Господин. Я Пирс. Зубец. Пью базиликовую кровь из вены, ем селезенку, на завтрак съем твои яички, турист. Если они у тебя есть, ур-ур.

– Как ты это сделал? – удивился король.

– Бессмертные не вписываются в их систему верований. Так что они либо поклоняются мне, либо нападают. Поверь, здесь я сильнее, чем в Четырехземелье. Но не спрашивай, во что верят зубцы, – тебе лучше этого не знать.

– Что ты тут делаешь? – обратился я к здоровяку.

– Меня выбросили из Ауреаты, – процедил тот. – Культ Тромбированной Артерии – это культ еретиков. Здесь нет хорошей охоты, даже куска нормального мяса не добыть.

– Мне жаль это слышать, – спокойно проговорил Данлин.

~ Ты знаешь, что пахнешь беконом? – почти добродушно буркнул Пирс.

Теперь, когда опасность миновала, снова появился Фелисития и стал разносить напитки. Данлин расслабился, хотя вопросов у него осталось еще очень много. Как я могу помочь ему, запертому здесь с ящером, зубцом и геем-авианцем? Я решил, что отдам ему свой дворец, который построил за множество Перевоплощений. Это был масштабный и изматывающий проект.

– По крайней мере, я могу подарить тебе Сливеркей, – сказал я.

Я отцепил от стены бара карту и положил ее на стол. Мое тело вдруг начало мерцать. Я почувствовал напряжение и, понимая, что времени осталось совсем немного, быстро заговорил:

– Возьми и ее тоже. Составление этой карты Эпсилона заняло у меня несколько десятилетий. Единственной карты Эпсилона!

Мой силуэт замерцал интенсивнее и стал распадаться.

– Данлин! Прощай! – крикнул я.

Мы успели предпринять отчаянную попытку пожать друг другу руки, но моя уже напоминала дым, и Данлин просто схватил воздух.

Я поднял глаза и с полуулыбкой растаял в воздухе, слегка поклонившись на прощание. Последняя ниточка, связывавшая Данлина с Четырехземельем, оборвалась.

ГЛАВА 3

Я понимал, что если смогу шевельнуть мизинцем, то, значит, мне удастся сделать движение рукой, потом всем телом и, наконец, встать. Мысленно я посылал отчаянные приказы своей безжизненной руке, но она – скрюченная, костлявая, посиневшая – отказывалась повиноваться. Покрытый кровью шприц все еще свисал с локтевого сгиба. Мне казалось, что он ввел в меня еще одну душу – неестественную, вытягивающую жизненные силы и отравляющую.

Эта мысль настолько меня разозлила, что я задергал своим чертовым мизинцем, затем всей кистью, затем больной рукой и, в конце концов, неожиданно сел на кровати, после чего комната передо мной бешено завертелась.

Райн находилась поблизости – в кресле-качалке и наблюдала за мной со свойственным ей бесконечным терпением. Она страстно молилась за меня. Услышав это, я попросил ее заткнуться.

– Это не привычка, Янт, – сразу же заявила она. – Это попытка самоубийства.

– На самом деле у меня впереди долгая жизнь.

– Янт, – снова начала она, – то, что ты употребил, было практически чистым.

~ Думаешь, стоит перейти на разведенное?

– Возможно, вечность – это не лучшее спасение от бессмертия.

– Раньше я называл передозировку «вечностью», – согласился я. – Однако теперь это просто забвение.

– Данлин умер.

Ее мрачный тон превратил мой отходняк в бешенство.

– Я знаю, Райн! Ко всем чертям, я уже знаю! – Я встал на ноги, и от предпринятых усилий кровь чуть не разорвала голову. О, крылья Бога. – У меня есть кое-какая работенка.

– Правильно. Иди, отнеси его завещание. Они встречаются в Солнечном зале. Ты в состоянии это сделать?

– Если я умру, ты похоронишь меня?

– Комета? – В ее голосе звучало беспокойство.

– Послушай, доктор, он умер счастливым. Попав за Стену, он исполнил тем самым свое сокровенное желание. Он был полноправным хозяином своей жизни. Дай мне знать, когда найдешь хоть одного бессмертного, который может честно сказать это о себе.

Райн мрачно улыбнулась.

– Поэтому мы и не умираем, – ответила она.

Когда я шел к выходу из госпиталя, то увидел, что постель короля разобрана. Пустая оловянная чашка все еще стояла на столе. Ее могли проверить на сколопендиум. Я выбросил чашку из окна в реку.

– Итак, мы пришли к соглашению?

– Я его поддерживало, – раздался голос Тумана.

– Да, – сказала Ата.

Я проскользнул в Солнечный зал в тот момент, когда Станиэль произнес:

– Нет. Я категорически против. Со всем уважением, Лучник…

– О, а вот и он!

Шесть пар глаз уставились на меня, но Станиэль быстро отвел взгляд в сторону.

– Прошу прощения за опоздание, – пробормотал я, понимая, что выгляжу настолько же плохо, насколько себя чувствую.

– Наконец-то. Нам придется начинать все сначала. Где, во имя империи, ты был?

– Я неважно себя чувствовал, – ответил я. – Вчера был тяжелый день.

Я опустился на стул в конце стола и крепко прижал к деревянной спинке свои крылья. Наверняка эта мебель была изготовлена не в Авии. Я взглянул на длинный обеденный стол, ставший теперь полем битвы.

Туман и Ата сидели слева от меня, напротив Станиэля. Справа от них располагались Тауни и Вирео. Разгоняя темноту, горели свечи. Был примерно час ночи. Огонь, обычно полыхавший в большом камине, погас, оставив лишь красные угли, которые вместе с мерцавшими свечами заставляли неверные тени метаться по лицам присутствующих. На спинках стульев висели плащи; небольшая пепельница, стоявшая перед Туманом, была доверху наполнена окурками. Я заметил в его сумке под столом еще одну пачку, лежавшую там вместе с ножом, свернутым синим плащом и журналом «Вот это шлюха».

На столе стоял графин с водой, к которому никто не притрагивался, и бутылка с виски, которую, скорее всего, приказала принести Женя. Ночь была жаркой, и я чувствовал запах, исходивший от бутылки. Я осторожно глотнул немного воды. Это уменьшило тошноту, и мне стало несколько лучше. Меня ужасно тянуло опустить голову и уснуть, однако я поймал взгляд Молнии.

~ Прошу продолжать, – сказал я.

Молния руководил собранием. Он расхаживал вдоль стола и иногда получал угрюмые ответы.

– Комета, – обратился он ко мне, – мы пошлем тебя обратно в Замок, чтобы сообщить о последних событиях императору.

– Конечно.

– Я останусь, чтобы расформировать Равнинный фюрд, после чего последую за тобой, так что встретимся на следующей неделе.

– У меня есть кое-какие дела на побережье, – вставила Ата.

Синяк вокруг глаза пожелтел, и она выглядела еще более устрашающе, чем обычно.

– Мореход с женой отправятся в Перегрин. Но мы не можем бросить Лоуспасс без защиты, и поэтому я рекомендую Торнадо, Вирео и Станиэлю остаться здесь с Авианским фюрдом.

– По-моему, неплохо, – одобрил я Молнию. – Я мог бы…

– Нет. Я возражаю, – перебил Станиэль. Он сидел с закрытыми глазами и теребил тонкими пальцами свои длинные золотистые локоны, охваченный жалостью к самому себе. – Мой брат… – начал он, его голос дрогнул, и он замолчал, не сумев взять себя в руки.

– Завтра мы пошлем кортеж, – пообещала Вирео.

– Я… Я… – мямлил Станиэль.

– Да?

– Я хотел бы, чтобы Вестник императора объявил новости. Все магазины должны быть закрыты, все флаги приспущены. Мне не стоит оставаться. Завтра я покину Лоуспасс и по прибытии в Рейчизуотер назначу дату коронации.

– Не беспокойтесь, мой король, – вскинулся Молния. – Авия в безопасности. – Он улыбнулся, и – только я заметил – весьма снисходительно. Возможно, Авия и была в безопасности – для Молнии, который владел почти третью страны. – Вы не должны покидать Лоуспасс, находящийся под угрозой нападения Насекомых. Чем больше здесь военачальников, тем лучше! Следуйте по стопам своего брата!

– Комета однажды справедливо заметил – я не воин, – напомнил Станиэль.

– Учитесь этому!

– А нужно ли, когда Лоуспасс охраняют Тауни и Вирео? Я буду править страной из дворца, который построила моя семья, и тогда точно проживу дольше, чем Данлин.

Станиэль сомневался в мотивах Молнии. Не зная, как отреагируют на последние события другие правители, он хотел сохранить в безопасности свое королевство. Мне казалось, что плохие предчувствия – это следствие слабости Станиэля. Король, который боится своих подданных, никогда не станет хорошим правителем. Я также знал, что Молния не хотел бы видеть его на троне Авии, однако император ясно дал понять, что эсзаи не должны вмешиваться в жизнь простых смертных. Ну, разве что совсем немного. Наша цель – помогать им, а не править ими или заставлять поклоняться нам. Молния не считает для себя нужным придерживаться этого негласного правила, ибо его поместье имеет на протяжении веков замечательную тенденцию все расширяться и расширяться. И ему гораздо лучше, когда Авией правит мудрый король – достаточно мудрый для того, чтобы понимать, когда следует оставить его, Молнию, в покое.

А моя жизнь так же далека от придворных интриг, как трущобы – от дворца. В мою обязанность входит напоминать правителям о воле Замка.

– Ваше величество, – обратился я к Станиэлю, – если вы принимаете это решение как новый суверен Авии, то нам остается только подчиниться.

– Разве это так? – мягко спросил Молния. – Пока не ясно, кто будет новым королем, страной управляет Замок.

– Но с этим как раз все просто и понятно.

– Мы не знаем воли Данлина.

– Знаем. – Я вытащил из заднего кармана свернутый кусок простыни и потряс им. – Пока вы сидели здесь и препирались, я занимался кое-чем полезным. Мне прочитать? «Я, Данлин, оставляю поместье Рейчизуотеров и королевство Авия моему брату и наследнику Станиэлю. Все мое состояние полностью переходит к нему, никто на законных основаниях не может на него посягнуть. Подписано моей рукой этой ночью, 15 августа 2015 года. Засвидетельствовано Кометой Янтом Широй и подписано им ниже».

Я достал кольцо с эмблемой орла и передал Станиэлю, который сидел опустив плечи.

– Ты говорил с ним? – спросил он.

– Да.

– Что еще он сказал?

– У него и на это едва хватило сил, – пожал я плечами.

Все присутствующие по очереди прочли волеизъявление Данлина, и, когда очередь дошла до Станиэля, он тоже внимательно изучил его.

– Ничто не мешает мне отбыть на рассвете, – заявил он, поднимаясь с гордым видом победителя, – с эскортом в пятьсот человек. Янт, ты согласен?

– Как скажете.

– Молния, тебе есть что добавить?

– Только то, что вам надо набраться опыта власти, чтобы она не так напоминала высокомерие.

– Леди Вирео, оставайтесь здесь, – торопливо вмешался я. – И ты, Тауни. Защищайте Лоуспасе. Держите Каламу сскую дорогу свободной, чтобы мы могли обеспечивать вас оружием и провиантом из Авии.

Вирео была в восторге – она только что получила в свое распоряжение крепость.

– Спасибо! Мне это по вкусу! Янт, смотри, это она!

Женя, схватившись за верх рамы, проскочила в окно, в долю секунды оказалась у стола и, вспрыгнув на него, присела в центре, как паук. Ее тело прикрывало какое-то странное зеленое одеяние, оставлявшее обнаженными руки и ноги. Она начала медленно, практически не меняя позы, стягивать с себя свой необычный наряд, и, когда он наконец оказался на столе, Женя на какой-то момент стала похожа на сбросившего шкурку белого паука. Я подумал, что зеленая ткань – это занавеска, но в следующую секунду Женя взяла ее за концы, развернула и продемонстрировала всем флаг Лоуспасса, после чего аккуратно сложила его и, пробежав через весь стол, опустила перед Станиэлем.

– Для Пернатого короля!

– Спасибо, – пробормотал Станиэль.

– Женя. Добро пожаловать… – начал я.

Туман пихнул меня ногой в лодыжку. Я вздрогнул и быстро протер рукавом рубахи край стола, на который успел уронить пару капель слюны. Когда я протянул к Жене руку, она переместилась ко мне и зарылась лицом в мою ладонь, глубоко вдыхая носом и ртом мой запах. Она тыкалась в мою руку как кошка, которая хочет, чтобы ее погладили.

– Женя, Женя… М-м-м…

Я попытался поцеловать ее, но она отпрыгнула назад. Почувствовав напряжение в области ширинки – к счастью, сие было скрыто столом, – я поудобнее устроился на сиденье.

– Ты можешь бегать? – промурлыкал я.

– Р-р-р. Мурлыканье или рычанье?

– Простите-ка вы, двое!

Женя встала и пересекла стол по направлению к Лучнику. Усик Насекомого в ее волосах плавно покачивался. Она протянула к нему свои длинные обнаженные руки, Молния, похоже, почувствовал неловкость.

– Я хочу знать, что происходит, – объявила Женя. – Я плюю на Насекомых с бастионов. Они кусают наши стены. А что делаете вы – сидите в темных комнатах и болтаете? За что бился Данлин?

– Послушай, риданнка… – прорычал Молния, но она тут же оказалась позади него, а ее пальцы с длинными и острыми, как гвозди, ногтями начали ласкать его шею.

– Что ты хотел сказать? – поинтересовалась она.

– Я не буду с тобой разговаривать, пока ты не начнешь вести себя пристойно.

– Говори, Пернатый, или я порву тебе горло!

– Миледи!

Женя скользнула обратно на стол и села, скрестив ноги. На ее лице появилась широкая ухмылка. Она склонила голову к плечу. Завязанные в конский хвост густые черные волосы доставали ей до талии. На Жене были узкие, обтягивающие шорты. На ней вообще был минимум одежды, поскольку, будучи риданнкой, она не чувствовала холода. Ей нравилось подчеркивать это. Едва различимая татуировка – зигзаги и орнамент в виде завитков – покрывала ее бледные, подвижные ноги. Она была нанесена с использованием белого свинца и до сих пор оставалась ядовитой. Рисунок становился виден только при соприкосновении с горячей водой, получении удовольствия или в состоянии опьянения, пребывать в котором Женя, по-видимому, считала своим долгом.

Молния вздохнул, пытаясь смягчить эффект ее присутствия.

– Мы обсуждали… – начал он.

– Помоги мне.

– Как? – нервно спросил я.

Как много она скажет? Смогу ли я остановить ее, если она решит раскрыть кое-какие секреты? Я знал, что не смогу причинить ей вред.

Женя проползла через стол и обратила на меня вопрошающий взгляд.

– Я хочу домой, – проговорила она. – Если я побегу, то Насекомые погонятся за мной. Я здесь как в ловушке. Янт говорит, что он мне поможет, но сколько я уже здесь пробыла? Джей ушел, так зачем оставаться? Я хочу знать, где весь снег? Это очень плохое место. Здесь очень жарко. Воздух тяжелый. Полно Насекомых, а теперь и Пернатых.

– Простите?.. – Станиэль убрал руку с покрасневших глаз.

Женя не обратила на него внимания.

– В Дарклинге все по-другому, – мгновенно подытожила она.

– Сестра… – предупреждающе молвил я, поймав ее взгляд.

– Я не твоя сестра! Если бы я была ею, то вышла бы за тебя замуж!

– Мы не в Скри. Пожалуйста, замолчи.

– Ты звучишь жалко, Шира. Насекомые выгрызут нас прямо отсюда, а ты и не заметишь. В Скри этого бы не случилось.

– Это потому, что в Скри нет Насекомых, – прошептал я, но она услышала мой комментарий.

– Их там нет, – вроде согласилась она. – Зато есть ошибки.

Я зашипел. Мне было больно, когда напоминали, что я – незаконнорожденный, Шира. У Жени была фамилия Дара, она родилась в браке, и в культуре гор это означало, что она может считать себя выше меня. Риданнка, рожденная законным путем, не может отождествляться с ошибкой, подобной мне. Воспоминания о несчастном детстве пронеслись у меня в голове.

– Чертова шлюха Дара! Черепаха! Сука! Сгвина!

– Пастух!

Молния с силой усадил меня обратно на стул. Я указал трясущейся рукой на Женю.

– Уберите эту сучью волчицу отсюда или я убью ее! Тауни, выкини ее в окно!

~ Не надо, – бросил Молния.

Противоречивые приказы обескуражили Тауни, и он не сдвинулся с места. Я одарил Женю продолжительным взглядом, и это возымело свое действие.

Она оперлась ладонями о стол, вытянула худые ноги и, подумав, успокаивающе потрепала Станиэля по голове.

Станиэль взглянул на нее, как ребенок на охотничьего ястреба.

– Я понимаю, – начал он мягко, – что у вас не было шанса получить представление о наших возможностях из-за недавних конфликтов и из-за того, что мы вели себя не очень галантно по отношению к вам. После того как ваш муж оставил вас в качестве правителя Лоуспасса, мы самонадеянно взвалили слишком много на ваши хрупкие плечи. Моя власть распространяется только на земли Пернатых, однако я предлагаю вам, с позволения эсзаев, любую помощь, которую мы в состоянии оказать.

Мне пришлось перевести это Жене, и она захлопала в ладоши от радости.

– Я хочу домой.

– Ну, риданнка хочет сбежать, – заметила Вирео.

– Вот этого не надо! – осудила ее Ата.

– Джею самому не стоило уноситься отсюда на коне вдоль Стены, – вызывающе заявила Вирео.

– Рыбачка! Он убил больше Насекомых, чем ты сможешь сосчитать.

– Замолчи и слушай, что скажет Янт, – велел Туман. – Лошадиная морда.

Все уставились на меня, как будто чувствовали, что между мной и Женей что-то было и что я способен разрешить ситуацию, причем мирно. Я задумался – для Жени Лоуспасс был чужим и пугающим местом. Вирео и Тауни, когда мы все разъедемся, и вовсе перестанут обращать на нее внимание. Оторванная во всех отношениях от приятной жизни рядом со своим добрым мужем, она пребывала в растерянности и страдала от одиночества. Управление поместьем и крепостью ничего ей не приносило. Наоборот, она чувствовала себя побежденной.

Обнаружив стоявшую на столе бутылку виски, она схватила ее и, закинув голову назад, шумно сделала несколько глотков.

– Сестра? – позвал я. Ее зеленые глаза сверкнули. – Спускайся завтра в конюшни. Я найду для тебя лошадь. Оставь форт на Вирео. Я позволю тебе отправиться домой. – Я увидел, что глаза ее сузились. – Никаких фокусов, обещаю. Прости.

Ата практически сходила с ума от желания узнать, почему я веду себя так покорно.

Женя кивнула. Она расстегнула верхнюю пуговицу тонкой рубашки и вынула печать Лоуспасса, висевшую на грязной нитке. Перекусив нить, она опустила толстое золотое кольцо в протянутую ладонь Вирео.

Леди Саммердэй крепко сомкнула пальцы, и ее лицо осветилось радостью. Тауни сжал возлюбленную в своих медвежьих объятиях.

– А лошадь хорошая? – спросила Женя, глядя на меня сквозь локоны темных волос.

– Да. А теперь мне нужно отдохнуть, сестра. Мы были на ногах всю ночь.

– Что? – заверещал Станиэль. – Ты спал несколько часов.

– Я не спал всю ночь. Просто я был в другом месте. Я отодвинул свой стул и почти – почти! – сумел поймать Женю за руку.

Она резко прыгнула со стола к окну, заставив Тумана выругаться. Ухватившись за росший возле рамы плющ, она перелетела через подоконник и проворно, как белка, рванула вниз по стене. Очутившись на земле, она на мгновение остановилась. Замковый двор был пуст. Она присела, быстро пересекла его и исчезла под портиком в дальнем конце.

Ее тень в лунном свете – мускулистая и поджарая, – подобно молнии, стремительно пронеслась по мостовой около внутреннего барьера. Это не просто худощавость – в ней было что-то особенное, постоянный животный голод. Женя – это секс на палочке для меня и просто палочка – для всех остальных.

Конюшни крепости Лоуспасс состояли из двух длинных, невысоких зданий. Мощеный проход между ними, с желобом посередине, был сырым, и мои сапоги постоянно скользили. К тому моменту, как я добрался до входа в конюшни – в темные предрассветные часы он напоминал круглый черный рот, – я был покрыт грязью и лошадиным дерьмом. Впрочем, это могло быть и человеческое дерьмо, ведь уборные в крепости давно обветшали и давно уже не функционировали нормально.

Конюшни выглядели непрезентабельно: стены из побеленного камня, шиферная кровля. Сразу за ними находился внешний барьер Лоуспасса – толстая стена с проходом наверху. Я провел там много часов, расхаживая туда и обратно по бревенчатому полу, посыпанному, чтобы не скользить, песком.

Я оперся на дверной косяк, ожидая прихода Жени.

В каждом помещении крепости находилось множество людей, большинство из них – раненые. Однако единственный звук, который я сейчас слышал, – это сопенье и фырканье привязанных лошадей. Кто-то из них почувствовал мое присутствие и заржал, стуча копытом по насыпному полу. С сеновала, расположенного на чердаке, мне на нос упала соломинка, и я смахнул ее. Еще несколько приземлились мне на голову, и я тут же их стряхнул, ибо волосы были моей гордостью.

Скоро я окажусь в Замке со всеми его удобствами – горячей водой, чистой одеждой, легальными наркотиками и моей женой. Еще одна соломинка упала сверху. Длинная фиолетовая черта разрезала небо. Я наблюдал, как она постепенно светлела, становясь сначала лиловой, а затем – темно-красной. Когда взошло солнце, она превратилась в узкую карандашную полоску на бледно-голубом небе.

Я ждал Женю. Я безумно желал ее и безумно боялся, что никогда больше ее не увижу. Она могла затеряться в горах, и даже если бы я ждал ее в Скри в самый страшный буран, не было никакой гарантии, что ей захочется наведаться в «Филигранного паука». Даже если бы я выследил ее – а я отличный следопыт, – то вряд ли смог бы поймать.

То, что делает меня великим, одновременно и отдаляет меня от других. Если бы я был чистокровным неженатым риданнцем, то Женя вышла бы за меня замуж и с согласия императора вошла бы в Замковый Круг бессмертных. Но нет! Мой отец был авианцем, и благодаря сочетанию авианских крыльев и худощавого риданнского телосложения я получил способность летать, и поэтому Женя смотрит на меня как на сумасшедшего. В риданнской культуре приняты ранние браки, и, как правило, мужья помогают растить детей, пока худые от природы риданнские женщины восстанавливаются после родовой травмы и вновь обретают способность развивать подходящую для охоты скорость. Новорожденного риданнца кладут на пол – он может сразу подняться. К концу дня он начинает ходить, а к концу недели – уже носится туда-сюда.

Еще несколько минут я насиловал свой мозг старым, знакомым до боли вопросом: каким образом авианский торговец и насильник – мой отец – сумел поймать девушку-риданнку?

Время лечит не все раны. Некоторые поступки можно четко разглядеть и понять только сквозь призму прожитых лет. Мучительные воспоминания не исчезают, наоборот, со временем они все более тяжкой ношей ложатся на плечи. Это поступки, свидетелей которым нет и в которых я отчаянно хочу покаяться, однако тогда я погибну. Они постоянно приходят ко мне в ночных кошмарах, и это – мое наказание.

Конюх, громко зевнув, отвлек меня от тягостных воспоминаний. Он был одет в ярко-красный замшевый жилет, обрезанный сзади для крыльев. Он проскочил мимо и, увидев меня, явно удивился, но все же сумел выдавить из себя приветствие:

– Доброе утро, Вестник.

– Хорошее утро для полета, – ответил я.

Он взглянул на мои маховые перья метровой длины. Сами крылья были сложены под плащом, и оттого он сильно топорщился, приоткрывая мои мускулистые ноги. Слуга никогда не видел у других людей ничего подобного. Он кивнул в сторону двери.

– Приготовить вашу скаковую лошадь?

– Нет. Мне нужна черная кобыла, на которой я ездил вчера.

– Это лошадь Мерганзера. Из Рачиса. Зовут Шарабия.

– Приведи ее и убедись, что вся сбруя в порядке.

– Как прикажете, Комета.

– Мне плевать на украшения, но ей придется проделать долгий путь, так что она должна быть хорошо подготовлена. А теперь оставь меня.

Оставь меня с моей печалью. Я все еще ждал Женю, поглядывая на крыши, по которым она часто лазала, мечтая увидеть лед у внешнего барьера и сосульки на парапетах. Я все ждал и ждал, и вздрогнул, различив над головой легкий шорох. Я замер, но, услышав смешок, взглянул наверх и в щели между досок увидел глаза – узкие золотистые зрачки, в которых отражалось солнце. Женя, вытянувшись, лежала на сеновале. Она выдернула еще одну соломинку из своей импровизированной постели и бросила в меня хихикая и просовывая в щель свои длинные пальцы. Я быстро схватился за нижний брус и поднялся наверх, надеясь поваляться там с ней, однако, когда я забрался на сеновал и упал в солому, она легко спрыгнула вниз и быстро, на цыпочках, засеменила между стойлами, обращаясь к лошадям:

– Вы хорошие? Нет, я так не думаю. Плохая лошадь, хорошая лошадь? Что насчет тебя?

Ее тело свисало с узких прямых плеч как с вешалки – так же, как свисало лицо со скул. Белое, как бумага, треугольное лицо-оригами с большими, словно нарисованными химическим карандашом кругами под глазами от недостатка сна.

– Госпожа! Моя госпожа!

Я спрыгнул вниз и, припав к ее ногам, зарылся лицом в шнуровку ее сапог. Она попыталась пнуть меня в нос. Я потянул ее за отворот сапога, но она осталась стоять да еще и приняла грозный вид.

– Мне жаль, что так произошло, – умолял я. – Прошу, прости меня. Я хочу тебе помочь.

Она больно ущипнула меня за плечо, ее длинные ногти впились в кожу. Я представил, как она нагибается и кусает меня за язык.

– Говори на скри! – потребовала Женя. – Я… не очень хорошо говорю по-авиански.

Это испортило бы мою мольбу, поскольку в нашем родном языке отсутствуют слова «извини» или «прощать». Никогда не доверяй языку, в котором нет будущего времени, но есть двадцать разных слов, обозначающих пьянство.

– Теперь ты со мной в безопасности. То, что мы сделали, было неправильно. Во всяком случае, авианцы сочли бы это неправильным. Я сожалею и хочу как-то отблагодарить тебя, Женя. Идем во двор, я помогу тебе вернуться в горы.

– Все лошади – испорченные твари. Они кусаются!

– Я нашел одну, которая, похоже, не возражает, чтобы ее наездницей была риданнка.

– Ах, черт тебя раздери, неужели?

Не искушай меня. Очень сложно находиться рядом с тобой и держать себя в руках. Порхающая с места на место девчонка оказалась достаточно близко для того, чтобы я смог схватить ее. Или просто вытащить нож и прижать ее к стене. Желание взять ее обуревало меня. Черт, никто не узнает, к тому же никому нет дела!

– Я видел, как ты поймала мышь. Не заставляй меня так же играть с тобой.

Она отбросила назад волосы и, пригнувшись под сеновалом, выбежала из конюшни.

Солдаты, отобранные для эскорта Станиэля, собирались во дворе крепости. Звон оружия и амуниции заполнил все вокруг. Солдаты прилаживали седельные ремни, сворачивали спальные мешки, скручивали цигарки и смачно жевали сочные сэндвичи с беконом.

Я увидел, что один из них осматривает свой меч, однако большинство солдат уже упаковали начищенное оружие. Они крепили к седлам небольшие барабаны, раскрашенные золотистым, аметистовым и синим цветами, вставляли перья и усики Насекомых в волосы. Уланы развернули разноцветные попоны, которые использовали как подушки. Копья превратились в древки для вымпелов – голубых и цвета слоновой кости, украшенных изображениями белокрылых орлов, башен, собаки с жемчужными глазами и ястреба с хохолком из разноцветных перьев.

Хромоногий солдат оперся на свое копье, и друзья помогли ему забраться в седло. В его волосах до сих пор виднелись синие пряди – в этот цвет самые дерзкие и желавшие выделиться воины красили волосы перед боем. Несколько человек довольно посмеивались, радуясь возвращению в Авию, но большинство молчали, держа в уме приказы Станиэля. Я заметил флаг с изображением черной ласточки с расправленными крыльями – символом Роу-Та поместья моей жены, – и узнал в коренастом человеке державшем его, тамошнего стража, однако я не мог заговорить с ним, пока рядом со мной, подобно пуме, расхаживала Женя.

Она вставила ногу в стремя и оказалась верхом на лошади, прежде чем я успел понять, что происходит. Животное принялось лягаться, вставать на дыбы – в общем, делало все, чтобы сбросить с себя наездницу. Та вцепилась обеими руками, похожими на натянутые веревки, в гриву. Авианские солдаты оторвались от сборов и, широко раскрыв глаза и рты, наблюдали за происходящим.

Я скорчил им рожу.

– Хотите поймать всех лоуспасских мух? Занимайтесь своими делами!

Женя тем временем подчинила себе Шарабию, причем самым простым способом – она позволила лошади вымотаться, и та оставила попытки сбросить риданнку.

– Обещай не есть лошадь, Женя… Хотя бы пока не доберешься до Дарклинга. Вот мой компас.

Я показал ей серебряный приборчик и попытался объяснить, что это такое, но она взвизгнула: «Симпатичная!» – и начала его трясти, заставляя разрисованную стрелку вращаться. Ей это нравилось. Мне пришлось вырвать компас из ее когтей.

– Закат должен оставаться у тебя за спиной, – втолковывал я. – Эти холмы постепенно превращаются в горы, так что если ты будешь ехать прямо, то доберешься до торгового тракта, и по нему – до Скри.

Женя оскалилась в безумной ухмылке. Я вытащил из сапога нож и отдал ей. Если компас оказался бесполезен, то, может быть, пригодится хоть и маленький, но острый клинок?

– Если по дороге повстречаются Насекомые или воры, тебе он понадобится. Помни, Насекомых слишком сложно укусить. Рази их в голову.

– Да, Шира.

Я хотел попросить ее о поцелуе, но такая сентиментальность была не в ее стиле. Вместо этого я легонько сжал ее прохладную, бледную руку с нарисованными на заостренных ногтях белыми полумесяцами. Я всегда буду помнить ее холодную, как мрамор, кожу. Контраст между ней и теплыми перышками моей жены до сих пор приводит меня в трепет. Я подумал: до чего же они разные, но как сильно я хочу их обеих. Наверное, это потому, что во мне есть что-то от каждой из них, но в то же время я – ни то и ни другое.

– Все, что тебе нужно, – это сугроб, чтобы лечь в него, и тогда ты почувствуешь себя здоровой, как Райн, – сказал я Жене.

Ворота открылись, Женя выехала из Лоуспасса, а потом пустила недовольную лошадь в галоп. Она не оглядывалась, но я знал, что она улыбалась.

Некоторые вещи не принадлежат тебе и никогда не будут принадлежать, как бы хорошо или давно ты их ни знал. Я должен был позволить Жене покинуть меня, поскольку страсть к ней разрушала мою душу. Впрочем, я никогда не понимал, чем плоха тяга к саморазрушению.

Я щедро заплатил старшему конюху и, погрузившись в размышления, направился в свою комнату. Чтобы обрести мир и покой в душе, надо отказаться от того, чем дорожишь. Нельзя двигаться дальше, если продолжаешь цепляться за прошлое. И даже бессмертные должны развиваться. Страсть к риданнской девушке тянула меня назад. Я знал, что следует ее отпустить. Но обрел ли я покой? А, к чертям. Я приготовил большую дозу дури и вколол ее. Этого было достаточно для Перевоплощения.

ГЛАВА 4

В Перевоплощении Кезия с ножовкой в руке прятался в Ауреате. Мы стояли в тени толстой, сверкающей стены, которая тянулась, насколько хватало глаз. Я был симпатичным, хоть и немного костлявым человеком в черно-белых одеждах, отражавшихся в блестящей поверхности стены как разные оттенки желтого. Кезия не носил одежды. Он был ящером размером с человека и ходил на сильных задних ногах, а слаборазвитые передние лапы, как правило, прижимал к груди. Удлиненная пасть была полна острых зубов, чешуйчатую кожу усеивали серо-зеленые пятна. Я отчаянно, с помощью знаков и яростного шепота, пытался увести Кезию обратно в бар.

Я начал поиски Данлина Рейчизуотера в Эпсилоне там же, где его оставил, – в заведении, которое принадлежало самому ящеру и носило гордое имя «Воловьи яйца». Однако короля там больше не было, к тому же я услышал от картежников, что Фелисития тоже ушел. Никто не мог объяснить мне куда и зачем. Затем я проверил свой замок Сливеркей, как обычно, оказавшийся пустым и неприбранным. Поиски Кезии, которого я хотел расспросить о Данлине, привели меня в Ауреату.

Ящер придерживался мнения, что временные ночные работники бара вроде Фелиситии были бесполезными бродягами. Ему было лучше без них и вообще без авианцев, Независимо от их королевского происхождения.

– Днем они разбегаются, парень, кто знает куда? Присоединяйся ко мне, и мы оба разбогатеем.

– Это обиталище зубцов. Если они нас поймают, то убьют на месте!

– Она сделано из чистого золота! – прошипел Кезия.

Он повернулся, чтобы лучше видеть меня, поскольку его глаза были расположены по бокам головы.

– Я знаю!

– Так что если мы вырежем кусок, то…

– Вырежем?! Ты в своем уме?

– Т-с-с-с! Тогда нам больше не придется работать.

– Но бар…

– Плевать на бар, парень, ты только взгляни на это…

Он жестом велел мне присесть и указал на зазубренные следы от пилы, образовавшие треугольник у основания золотой стены. Выпиленный клиновидный кусок соединялся с ней на отрезке не более чем полсантиметра.

– Почти богаты, – прошептал Кезия.

– Жадный ублюдок.

Я наблюдал за тем, как ножовка вгрызалась в стену. Кезия быстро пилил, ухватившись за рукоятку задней ногой и балансируя на другой. Кусок золота отделился от стены и упал. Кезия поймал его когтями и быстро завернул в кусок ткани.

– Уходим, – рявкнул он.

Мы подобрались к краю стены и осторожно выглянули из-за угла. Там стояла большая группа зубцов, молча наблюдавших за нами.

Татуировки покрывали их голубую, обгоревшую почти до синевы кожу, испещренную шрамами. У каждого зубца на спине имелся плоский черный панцирь, покрытый завитками и петлями золотой проволоки. У самого огромного из них на лбу росли короткие рога. Толстые пальцы с изогнутыми когтями сжались в кулаки. Двадцать пар глаз без зрачков моргнули. Зубцы медленно оскалились – перед нами возник целый лес похожих на толстые иглы зубов.

Обладая гораздо более хорошей реакцией, чем Кезия, я развернулся и побежал. Мчась по выложенной золотыми слитками дороге, я оглянулся и увидел, что ящер принял боевую стойку и зарычал.

– Давай сюда! – крикнул я.

– Удирай, – прорычал он в ответ, обнажив свои ужасные зубы. – Трус!

Зубцы окружили его. Самый маленький из них был на голову выше Кезии. Под синей кожей буграми перекатывались мускулы. Ящер ударил ближайшего к нему зубца. Его когти вспороли брюхо противника, и розовые кишки вывалились наружу. Второй зубец прикончил соплеменника и впился зубами ему в ногу.

Кезия махнул хвостом и, попав каннибалу в затылок, мгновенно убил его. Зубец рухнул на свой обед. Ящер увернулся от следующего хищника, укусил его, и тот вынужден был попятиться назад. Кезия снова пнул кого-то задней лапой, и тут его коготь запутался в проволоке, украшавшей панцирь врага. Двое зубцов бросились вперед и схватили Кезию за ногу. Ящер качнулся и упал.

Я видел, как зубцы окружили Кезию, вцепились в него когтистыми лапами и начали рвать на части. Те, кто завладел головой, стали тянуть налево, остальные, удерживавшие ноги, – направо. Раздался звук, словно лопнуло несколько веревок, а потом я услышал треск. Это переломился хребет ящера. Один из зубцов вонзил зубы в его чешуйчатый хвост, другой начал выковыривать длинные клыки из челюсти. Кезия орал. Синие пальцы нажали ему на глаза, выдавливая их из глазниц. Ему вырвали язык, и зубцы принялись драться за него. Другие с хрустом пережевывали пальцы ящера.

Один из зубцов вытащил прямую кишку Кезии и сжал ее, чтобы темная желчь вылилась на камни. Приставив конец кишки к губам, он надул ее, а потом несколько раз свернул. Получился воздушный шарик в форме собачки. Зубцы покатились со смеху.

Беспомощный, я убегал прочь. Монстры обратили наконец на меня внимание и бросились следом. Золотая дорога содрогалась под их ногами. Я почувствовал их запах – – вонь гниющего мяса. Они не могли добраться до меня. Очень трудно поймать такого испуганного риданнца, как я. Однако они не прекращали погони.

Я несся вприпрыжку, иногда поскальзываясь, по золотой дороге, которая сузилась и резко повернула. Это было Колено города. Священные здания со ступенчатыми фронтонами стояли вплотную друг к другу вдоль дороги. Красное золото, белое золото. Запах опаленной плоти. Зловоние разлагающейся крови и экскрементов ящеров. Я припустил вдоль Голени города.

Голень, Икра, площадь Лодыжки. В центре находилось круглое здание, заполненное зубцами. На них были только набедренные повязки, а на ногах – ремни. Согласно обычаю зубцы обливали ноги жидким золотом, которое впитывалось в кожу. Из-за этого казалось, будто они росли прямо из дороги, постепенно приобретая свой естественный синий цвет. Я резко остановился перед ними. Зубцы, гнавшиеся за мной, сгрудились позади, тыча в мою сторону своими когтистыми лапами. Они напоминали вонючую стену мускулов.

Я положил руку на рукоять меча и понял, что он исчез. Я попытался взлететь, но не смог. Зубцы напряглись, собираясь броситься на меня.

– Шира! – раздался голос слева от меня.

Я взглянул туда и увидел светловолосую девушку, закутанную в плащ. Еще секунду назад там никого не было.

Зубцам она не очень понравилась. Забыв обо мне, они двинулись к ней, и я закричал, решив, что сейчас ее разорвут на части. Незнакомка отбросила в сторону плащ, и оказалось, что это была ее единственная одежда. Она былаочень красива. Зубцы захихикали и облизнулись. Но как только плащ девушки коснулся камней мостовой, ее те-то начало распадаться и постепенно стекать вниз, трансформируясь сначала в изогнутое дерево, потом в корни этого дерева, разбегающиеся толстыми нитями по земле. Последним потеряло форму и уплыло вниз лицо. Наступила тишина.

Некоторые зубцы опустились на одно колено. Другие отпрянули назад. А я просто продолжал кричать. Тело незнакомки превратилось в корабельный трос, сотканный из тончайших нитей плоти. Она проползла через площадь и оказалась у канализационного колодца, где снова превратилась в прекрасную девушку. Она окликнула меня, потом подняла золотую решетку, которую не сдвинул бы даже Тауни, и скользнула внутрь.

Зубцы стали приходить в себя и принялись оглядываться в поисках меня. Я бросился к трубе и последовал за девушкой, слегка оцарапав крылья об узкие стены. От зловония меня тошнило.

Мы оказались в темноте. Синие руки пытались схватить нас, однако не могли дотянуться. Потом в отверстии показались ятаганы, но и на этот раз у зубцов ничего не вышло. Твари начали реветь. Девушка взяла меня за руку, и мы пошли вперед вдоль глубокого золотого желоба, но которому бежала кровь и грязная вода. Поток нес осколки костей, части органов, клочки чьих-то волос, панцири Насекомых и еще какие-то обломки и огрызки, о происхождении которых я не хотел даже думать.

– Это главный сток, – ласково пояснила девушка. – Не советую тебе плавать здесь.

– Что? Кто? Кто ты? – потребовал я ответа.

– Это просто плохой сон, Янт, – проворковала она.

– Откуда ты знаешь мое чертово имя?

Я попытался вырвать свою руку, но это оказалось невозможно.

– Ты должен вернуться обратно в Замок и забыть все это, – велела девушка.

Она прекрасно говорила по-авиански. У нее был приятный голос с очень высоким тембром. Казалось, что одновременно звучит хор из множества голосов. Внезапно на ее щеке появилось несколько отверстий, последовало какое-то неуловимое движение, и плоть тут же затянулась. И вдруг я понял, что она вообще не была однородной. Приглядевшись внимательнее, я в ужасе отпрянул назад. Девушка состояла из тысяч длинных, тонких червей. Переплетаясь между собой и постоянно двигаясь, они создавали иллюзию кожи. Она улыбнулась – точнее, черви, которые были ее губами, на короткое мгновение разделились, чтобы обнажить червей, изображавших зубы.

– Странно видеть столь опытного путешественника таким растерянным, – заметила она.

– Кто ты? – повторил я, содрогаясь от страха.

Я оказался между этим существом и наполненным всякой мерзостью потоком. Девушка снова улыбнулась, словно говоря, что имя ей не требуется, а я – просто идиот. Должно быть, она пришла сюда из очень отдаленных мест – слишком чужой она была.

– Если ты считаешь меня странной, – сказала незнакомка, – то тебе нужно увидеть остальных членов двора.

Она просунула руку сквозь грудь и почесала затылок.

– Двора? Какого двора? Единственный двор находится в Замке!

– Я говорю о королевском дворе. Там обеспокоены. Думаю, и зубцы не очень довольны тобой. – Спокойный, медовый голос странной девушки ласкал меня. Если бы она была невидимой, я бы уже влюбился. – Никогда больше не возвращайся в Ауреату. Никогда не говори с заурийцем.

– Кезия мертв, – сказал я.

Еще одна легкая улыбка.

Я попытался вести себя как можно любезнее.

– Спасибо тебе… Спасибо, что спасла мне жизнь. Возможно, в будущем мне представится возможность оказать тебе такую же услугу, леди. Что я могу сделать сейчас, чтобы отплатить тебе?

– Ты должен отправиться домой и остаться там.

– Только не это!

– Как насчет поцелуя? – спросила она, высунув язык – клубок извивавшихся червей. Кончик языка вдруг стал ярко-красным, как будто черви открыли крохотные пасти и высунули свои собственные язычки.

Я отпрянул назад.

Девушка засмеялась и рассыпалась. Она вновь стекла вниз, разделяясь на множество мелких извивавшихся тварей, которые просачивались между камней и, один за другим шлепаясь в сток, тут же уплывали вместе с течением. Последние из них соединились в некое подобие руки, которая дружелюбно помахала мне на прощание. Я помахал в ответ, не зная, видит ли она меня.

Потом я сел рядом с отвратительным потоком и стал ждать, пока меня вернет обратно. Во время полета в Замок меня наверняка накроет отходняк. Противно предчувствовать похмелье, будучи совершенно трезвым. Мысль о моем жалком теле, лежащем на полу комнаты в холодном Лоуспассе, кишащем Насекомыми, показалась мне отвратительной.

ГЛАВА 5

Даже если бы Замок построили в форме солнечных часов, он не был бы более точен. Летом ровно в три часа дня солнечные лучи проникают через ставни Северо-Западной башни в мою комнату и скользят по столу. Это происходит на протяжении сотен лет. На этот раз они меня разбудили.

Я проснулся, и меня тут же ослепил яркий свет. Я сидел за письменным столом, а моя голова покоилась на груде испорченных таким жестоким обращением бумаг – отчетов и вариантов пресс-релиза по итогам последней военной операции Данлина. Это наверняка означало, что чернила отпечатались на моем лице. Мне придется провести еще одну ночь, переписывая все это с помощью зеркала. Я вздохнул, зевнул и потянулся.

– Ты сам себя уничтожаешь, – раздался позади меня теплый голос. Коричный голос. Запах ванили. Терн.

– Не знал, что ты вернулась, – проговорил я, не оглядываясь.

– Я выехала из Роута прошлым вечером. Прибыла в Замок в полночь. Ты уже крепко спал.

– Хорошо провела время в Роуте, обворожительная моя?

Терн полулежала на тахте, обитой бархатом шоколадного цвета. На груди у нее покоилась раскрытая книга в мягком переплете.

– Нужно починить вот это. – Она указала унизанным кольцами пальцем с длинным накрашенным ногтем на сломанный ставень, через который проникало солнце. – Тогда ничто не помешает тебе спать хоть весь день.

Может показаться странным, но главной причиной моей любви к ней был ее голос. Она выдыхала округлые, мягкие слова подобно тому, как легкое облачко пара поднимается от стакана подогретого вина или какао. Ее слова пахли бренди и сладким сиропом. Я люблю звучание слов, а мое величайшее желание – навсегда погрузиться в медленный, медоточивый голос Терн. Я смотрел на нее с восхищением, согреваемый лучом солнечного света. На ней было неяркое, кремового цвета кружевное платье с длинными рукавами. Шикарная, изящная и утонченная, она напоминала сахарную глазурь, украшавшую шоколадную тахту. Леди, которую я избрал, чтобы даровать ей бессмертие. Девушка, которая для меня лучше всех в мире. Самое прекрасное создание из тех, что я когда-либо встречал. Она начала вращать карамельного цвета зонтик от солнца, гордясь моим вниманием, как ребенок. У нее были темные волосы и мягкая, теплая кожа, оттенком напоминающая демерарский сахар. Красная, почти бордовая помада на губах и легкий макияж цвета шампанского, кофе и лакрицы вокруг глаз подчеркивали прекрасные черты лица.

– Любовь моя, – пробормотал я, – ты так хороша, что я готов тебя съесть.

Терн устремила взгляд в потолок.

– Ты по-прежнему улетаешь, – осуждающе проговорила она.

– Нет. Я завязал.

– Глупости. – Терн недоверчиво покачала головой. – Дорогой, на твоих руках дырок больше, чем в этой крыше.

Я начал судорожно искать возможность уйти от разбора на эту тему. Настойчивость не была сильной стороной моей жены. По опыту я знал, что если некоторое время поблефую, то ее внимание переключится на что-нибудь другое.

– Все будет в порядке.

– Я беспокоюсь о тебе, Янт. Твоя зависимость не была такой сильной вот уже… я даже не упомню, сколько лет.

На самом деле с тех пор, как я в последний раз видел Женю.

– Это все из-за тяжелых воспоминаний о битве и смерти Рейчизуотера, – солгал я, получая удовольствие от заботы Терн.

Я знал, что это до добра не доведет, но мне нравилось наслаждаться ее вниманием и беспокойством. Еще я размышлял, какие тайники можно использовать, если она решит найти и выкинуть весь мой запас наркоты. Для Терн было не совсем естественно так сильно волноваться по поводу моей маленькой слабости. Кроме того, я полагал, что имею право на небольшое удовольствие после всего, через что мне довелось пройти.

– Я хочу помочь тебе завязать.

– Ну, пока я не совсем готов.

Терн вздохнула – она уже не раз слышала это.

– Я завяжу, – пообещал я. – Правда. Я постараюсь.

Терн, без сомнения, различила напряжение в моем голосе и смягчилась. Последняя передозировка напугала меня, и теперь я употреблял меньше дури, боясь снова оказаться в Эпсилоне. Настоятельное требование девушки-червя не появляться больше в Ауреате по-прежнему вызывало панику. Но я больше не хотел об этом думать. Размышления вызывали желание уколоться, а меня и без этого до сих пор трясло.

– Пожалуйста, так и сделай, дорогой. Ты неважно выглядишь – кожа да кости… – Она не смогла продолжить, потому что я упал на тахту, прямо на нее, и начал покрывать ее поцелуями. Она вскрикнула и захихикала. – Оставь меня! М-м-м… Ой!

Я укусил ее за плечо.

– Пойдем в кровать.

– М-м-м. Хорошо. Ах, нет – вот записка для тебя.

Я уставился на нее. Еще работа?

– От кого?

Терн указала на желтую квадратную карточку, лежавшую на каминной доске.

– От Лучника, – ответила она.

Я попытался встать, однако Терн обвила ногами мою талию – довольно приятный трюк. Я осторожно ткнул зонтиком в ее животик, и она освободила меня.

– Молния может подождать, – надула губки Терн.

– Если я ему нужен, то должен идти.

Терн была раздосадована. Я прочел записку Молнии. В ней говорилось: «Приходи как можно быстрее. Затребованное тобой подкрепление прибыло прошлой ночью: губернатор Свэллоу Ондин со своими войсками направляется в Лоуспасс. Из-за катастрофы, постигшей Станиэля, она решила сначала заехать в Замок, и за это я ей благодарен. – Я перевернул карточку. – Но я намерен свернуть тебе шею за то, что ты отправил Свэллоу на фронт. ЛСМ».

Терн вопросительно посмотрела на меня.

– У тебя неприятности.

У нее было такое выражение лица, словно она смотрела на меня поверх очков, которых никогда не носила.

– Мне все равно.

Я начал жадно лизать ее ноги, захватывая губами подол платья. Терн ритмично ласкала мои перья, и я сходил с ума от желания.

– Не повторишь ли ты свой фокус с ногами?

– Вот так? Зачем?

~ Затем, что теперь я могу сделать вот так.

Терн охнула. Даже ее крики были похожи на кусочки кремового торта.

Терн тащила меня за крыло, которое раскрывалось до тех пор, пока она не упала с кровати. Я с характерным щелчком вернул крыло на место.

– Давай поднимайся! Тебе нужно идти.

– Торопятся только смертные. Поцелуй меня еще раз.

– Ты ему нужен!

– Да, любовь моя! Нет, подожди-ка…

– Готов?

– Подожди минуту. Я что-то упустил. Что Молния имел в виду под «катастрофой, постигшей Станиэля»? Какого черта это все значит? И какой сегодня день, в конце концов?

– Пятница.

– Не может быть. Когда я прибыл ко двору, была пятница… О, проклятье! Неужели прошла целая неделя?!

Терн вздохнула. Она имела вполне определенное мнение о наркотических опьянениях, длящихся неделю. Она нащупала на грязном полу свернутую газету и передала ее мне.

«Роут Стандард» рад опровергнуть предыдущую информацию и сообщить вам, что после вчерашней катастрофы его величество король Станиэль достиг дворца Рейчизуотеров живым и невредимым. Он не пострадал и даже сделал заявление, в котором воздал должное своему гвардейцу (полный текст на странице 2), преданно защищавшему его после того, как семь восьмых колонны было уничтожено. «Обнаружив, что наш авангард полностью разбит, мы поспешили на помощь его величеству с тем, чтобы обеспечить его безопасность», – рассказывает выживший.

Пятьсот человек погибли, когда Насекомые настигли колонну Станиэля, мирно возвращавшуюся назад с телом покойного короля. Насекомые вдвое превосходили наших солдат числом и напали на них, воспользовавшись общей неподготовленностью к атаке. Тела наших воинов не были найдены, как и гроб с останками Данлина, поскольку Станиэлъ заявил, что возвращаться слишком опасно. Однако он понимает, что этот инцидент вкупе с такими огромными потерями бросил тень позора на весь его род.

Многие семьи Рейчизуотера и Роута в трауре. Все королевство разделяет их скорбь, которая утихнет еще не скоро.

Станиэлъ не стал распускать уцелевших солдат по домам, напротив, он призвал остатки авианского фюр-да для того, чтобы те защищали его в Рейчизе. Эта мера весьма непопулярна, так как в результате Каламус-ская дорога и северо-запад страны останутся беззащитными.

Янт Шира, 09.09.15.

Дерьмо. Неудивительно, что Молния хочет меня видеть.

– Потрясающе, – пробормотал я. – Написал статью для «Стандарда», даже не зная о сражении.

– Ты у меня в долгу, – ехидно взглянула на меня Терн.

Я просмотрел другие газеты, валявшиеся на полу среди учебников по строению Насекомых и моих заметок по химии. «Морэн Тайме» взахлеб описывала, что придворные надели на коронацию, а на третьей странице, кстати, была изображена неплохая грудь. Но я обратил внимание на «Модерайт Интеллидженсер», в которой написали вот что:

Никогда раньше король не привлекал столько сил исключительно для того, чтобы обеспечить собственную безопасность. В связи с чем нас очень волнуют следующие вопросы: почему он отделился от остальных земель Авии и как небольшие поместья должны защищаться от Насекомых? Как Замок планирует уберечь Авию, не имея солдат? Почему Замок не делает официальных заявлений? Если император поддерживает Станиэля, то не значит ли это, что вскоре будут оставлены Лоуспасс и Танагер? За небольшим исключением обитатели почти всех малых поместий приходят к выводу, что Станиэля необходимо сместить. Мы ждем ответа от Круга удивительно молчаливых на сей раз бессмертных, а в это время Насекомые пожирают остатки нашего скота к югу от Стены и пугают наших детей.

Кестрел Альтергейт, 10.09.15.

– Мне пора идти. – Я легонько погладил Терн по плечу. – Нужно срочно выяснить, чего добивается Станиэль.

Терн кивнула.

– Когда-нибудь мы сможем провести вместе больше чем один день, – с горечью заметила она.

– Извини, мне правда очень жаль.

Я вдохнул еще немного дури, стараясь думать о ней как о лекарстве, способном отдалить начало ломки. Слабое утешение! Ведь я знаю – то, что я называю «лекарством», на самом деле является причиной моего недомогания.

Духота снаружи была еще ужаснее, чем я себе представлял. Солнце походило на серебряную монету, поблескивавшую в разрывах туч, которые затянули небо. Все пространство между поверхностью земли и низко висящей серой хмарью напоминало раскаленную печь. Постепенно я снимал с себя все, что можно, и к тому моменту, когда добрался до комнат Молнии, уже нес в руках кожаную куртку и футболку с длинными рукавами, с трудом уговаривая себя этим и ограничиться, дабы остаться в рамках приличий.

У меня было двести лет, чтобы подробно ознакомиться с этим крылом Замка, однако его великолепие у любого могло вызвать ощущение дискомфорта. Я всегда чувствую, что не должен здесь находиться, но в то же время здание кажется благосклонным по отношению к нынешнему Вестнику – словно люди, обитающие здесь по праву, улыбнулись и позволили мне провести здесь какое-то время. Коридор в глубине Замка был полностью облицован черными и белыми плитками и поэтому казался трехмерным. В его стенах располагались высокие белые арки, служившие дверными проемами. Я свернул в одну из них, пересек ухоженную лужайку и вошел в белое здание, опоясанное длинным рядом окон.

Кирпичная кладка фундамента заметно отличалась от ровных высоких стен. Окна находились так близко друг к другу, что создавалось впечатление, будто вся стена стеклянная и лишь изредка ее прочерчивали полоски темно-синих вельветовых драпировок. Изнутри можно было видеть каждый сантиметр дворцовых садов, круглых, идеально подстриженных лужаек и конические вершины кипарисов.

Я услышал прекрасную музыку и направился к ее источнику, будто подхваченный волной. Мне казалось, что звучит чудесный дуэт клавесинов, но, оказавшись в покоях Молнии, я увидел, что это Свэллоу каким-то образом играет одновременно обе партии дуэта.

Молния сидел на стуле настолько близко к ней, насколько это позволял этикет, и на лице его блуждала отрешенная улыбка. Он был доволен – не только тем, что Свэллоу находилась в одной с ним комнате, но и тем, что она восхищена его последним подарком – позолоченным клуазоне-клавесином, ножки которого были украшены затейливыми завитками, а клавиши выполнены из золота и лазурита.

Покои Молнии были обставлены заботливо подобранной мебелью, в основном черепахового цвета, изготовленной лучшими мастерами первого тысячелетия. Но было здесь и несколько более поздних предметов из серебра и эмали, относящихся к эпохе расцвета модерна. Молния был заядлым коллекционером и не собирался отказываться от своего увлечения, хотя и жаловался, что за последние несколько столетий не встречал ни одного достойного художника. На дальней стене висел отполированный щит с синим ромбом на серебряном поле, позади него – колчан со стрелами, а по обеим сторонам расположились старинные портреты, написанные маслом. Подними – мраморный камин, занимавший большую часть стены. Крылатые статуи поддерживали инкрустированную каминную доску. На столе из полированного карнисского гранита стоял изящный винный бокал. На серебряном подносе лежал копченый лосось. Прочие морепродукты имели лапы и панцири и слишком живо напоминали Насекомых, что вызывало неприятные ассоциации. Я обошел стол и коснулся плеча Свэллоу, пробудив ее от музыкальных грез. Последнему аккорду досталось еще несколько мгновений сладкозвучия, а затем он растворился в воздухе.

– Привет, Янт, – улыбнулась она. – Отлично выглядишь.

Некоторые люди нравились мне с каждым разом все больше.

– Губернатор Ондин, рад видеть вас. Хотя мне хотелось бы встретиться при иных обстоятельствах. Кто-нибудь из вас знает, что за чертовщина происходит в Рейчизе?

– Нет, – бодро ответила Свэллоу.

Она перевернула нотный лист, вытащила из-за уха карандаш и начала что-то торопливо писать – должно быть, новую музыку, которую только что сочинила. Однажды после нескольких стаканчиков горячительного Молния долго говорил мне о том, как ему жаль, что Свэллоу так коротко стрижется; у нее были медно-красные шелковистые волосы, а также густые брови и веснушки, усеивавшие лицо и даже руки.

Свэллоу предпочитала играть на пианино, нежели ездить верхом, и поэтому была пухленькой, хотя большой грудью, как многие полные женщины, похвастаться не могла. Она сидела, скрестив ноги, возле своего нового инструмента. На ней был жакет, сшитый из нескольких кусков вельвета разных цветов. Темно-зеленый берет был щегольски сдвинут, причем под таким углом, что я, признаться постоянно нервно дергался, чтобы поймать его, если он начнет падать. Остальные детали ее гардероба меркли в сравнении с вызывающим разноцветным жакетом, и потому, во что еще она была одета, я просто не запомнил.

Молния потянулся и вздохнул.

– Сядь, – предложил он. Я опустился в кресло. – Император спрашивал о тебе сегодня утром. Я не понимаю, как ты осмеливаешься испытывать его терпение. Я получил письмо от Гончего, моего управляющего, который был на церемонии коронации. Станиэль так спешил сесть на трон, что не стал дожидаться прибытия всех эсзаев, будь он проклят! Это первая за пятнадцать столетий коронация, которую я пропустил. На самом деле Гончий опасается за Микуотер. Если Рейчиз окружен солдатами для защиты от Насекомых, то как насчет моего дома, который расположен всего в пятидесяти километрах от него? Гончий хотел знать, не ожидается ли вторжение. Я успокоил его. И послал всех, кого смог отыскать, на фронт, и всем отрядам, которые сейчас формируются, приказал отправляться в крепость.

– А ты не хочешь последовать примеру других и бросить все силы на защиту Микуотера? – спросила Свэллоу.

– Нет, конечно! Если мы не сможем удержать фронт, все рухнет.

– Станиэль хочет, чтобы Рейчизуотер был в полной безопасности, – добавила она.

– Он будет в безопасности. Только Рейчиз превратится в остров посреди моря Насекомых. Как долго смогут продержаться солдаты, пусть даже самые лучшие, если командовать ими возьмется Станиэль? – Молния вздохнул. – Свэллоу, я бы хотел оставить свой фюрд для себя, но ты же понимаешь, мы должны действовать сообща, чтобы не допустить захвата северной Авии.

– Я прибыла с подкреплением в две тысячи человек и не понимаю, почему ты хочешь, чтобы я отсиживалась в тылу.

– Потому что ты до сих пор не стала эсзаем.

Я взял бокал, который, очевидно, был налит для меня, и отхлебнул освежающего белого вина.

– Насекомые останутся за Стеной, Молния. Их не может быть так много.

– Да, а потом они отодвинут свою Стену и построят еще одну, и еще, и так, пока мы не потеряем всю Авию. Я помню, как быстро они захватывали земли вначале.

Лучше сменить тему, пока Молния не начал вещать о тех героических днях, когда Круг только формировался.

– Похоже, что чудесное спасение только добавило Станиэлю страха.

Молния вынул письмо с пометкой «Секретно».

– Судя по тону этого послания, он просто в ужасе.

– Пока Данлин сражался, он валялся в стогу сена и сочинял стихи. – Свэллоу продемонстрировала свою приверженность общему мнению о военном мастерстве нового короля, не отрывая взгляда от нотной тетради.

Не знаю, было ли это связано с вином, но я почувствовал прилив сил и оптимизма.

– Не беспокойтесь. Ему не удастся долго держать солдат в Рейчизе. У них есть дома, возлюбленные и урожай, от которого ничего не останется к концу следующего месяца.

– Ну, – мрачно заметил Молния, – будем надеяться, что они предпочтут собирать пшеницу и печь хлеб, чем сидеть в парке Рейчиза за пять фунтов в день.

– Он им платит?

– Похоже, это действительно так, если я правильно понимаю то, что написано в этом письме. Но время идет, и, когда посевы начнут гибнуть, ему придется платить им все больше и больше. Казна опустеет. Если бы Данлин был жив, он бы умер тысячу раз, узнав, как его брат пускает на ветер семейное состояние.

– Позволь мне поехать и поговорить с ним.

– Хорошо. Но мы также хотим знать, как дела у Торнадо в Лоуспассе. По крайней мере, один из нас на передовой. Я хотел бы вернуться… но Сан считает, что то, чем я занимаюсь здесь, на данный момент важнее.

Я знал, что не стоит много болтать в присутствии Свэллоу, однако не удержался:

– И что же ты здесь делаешь?

– Пишу письма и разговариваю с людьми.

Свэллоу отложила свои ноты.

– Если ты направляешься ко двору, можно мне пойти с тобой?

Наши затруднения никак не были связаны с Ондин, и я сказал об этом, но Молния не согласился:

– Еще одна встреча с императором может помочь прошению Свэллоу. Ты вел ее концерт в Зале, и теперь я буду тебе признателен, если ты сопроводишь ее ко двору.

Как я и полагал, целью этого визита была очередная встреча с императором.

– Почему ты сам этого не сделаешь? – простонал я.

– Вряд ли меня можно считать лицом незаинтересованным.

Свэллоу как-то сказала, что обдумает предложение Лучника выйти за него замуж только после того, как будет принята в Круг. Тактически очень верный ход, поскольку теперь Молния старался получить у императора как можно больше аудиенций. Однако я знал, что если у Сана складывалось определенное мнение по какому-то вопросу, то он редко его менял. На самом деле именно его мнение и было определяющим при решении любого вопроса. Продолжая настаивать на своем, Свэллоу шла ему наперекор. Сан ничего не должен своим эсзаям – он платит им бессмертием, а это гораздо больше, чем любые привилегии.

Молния попросил меня сопроводить Свэллоу для того, чтобы сохранить лицо в том случае, если ее прошение будет отклонено. В отличие от него, я ничего не боялся, поскольку скандалы уже давно испортили мою репутацию. А если бы я помог Свэллоу получить желаемое, то Молния проявил бы по отношению ко мне великодушие и одолжил денег либо простил бы те двести тысяч фунтов, которыми ссудил меня в девяносто третьем.

Поначалу, когда я только присоединился к Кругу, Молния присматривал за мной. Я был юнцом из Хасилита, ничего не знавшим ни о Насекомых, ни о владении мечом, к тому же весьма осторожным, но отчаянно желающим угодить. Он давал мне уроки верховой езды и этикета и даже позволил вести вольную жизнь в Микуотере, пока я досконально не изучил авианский язык. За это время я стал его близким другом, и только он и Терн удерживали меня на прямой линии. Я мог отплатить ему тем же, взяв Свэллоу под свое крыло.

– Тогда идем, – обратился я к ней. – Сейкер, а у тебя какие планы?

– Я пойду наверх, на галерею.

– Я так и знал.

– Может быть, мне стоит спеть при дворе, – задумчиво произнесла Свэллоу. – Я уверена, мне удастся растопить даже сердце императора. Он согласится сделать меня бессмертной только для того, чтобы вечно наслаждаться прекрасными концертами.

Она не хвасталась – все так и было на самом деле, однако, насколько я знал, император ненавидел музыку и не мог отличить Лунную сонату от футбольного марша.

– Мне сложнее, чем другим, – снова заговорила Свэллоу, – поскольку не существует музыканта Круга, которого я могла бы вызвать на состязание и сместить. Имеет ли значение мнение остальных эсзаев?

– Голос императора – решающий, – с грустью сказал Молния.

Он видел, как изменилась Свэллоу за прошедший год, но с каждым разочарованием ее стремление присоединиться к Кругу только росло. Ее желание было прочным, как алмаз, и в то же время хрупким, как старое стекло. Оно могло иссушить ее душу, и тогда она осталась бы обиженной на весь мир и неуклонно стареющей.

– Ну, мы идем?

Молния одним махом осушил бокал своего безумно дорогого вина. Бледная от напряжения Свэллоу кивнула. Молния как-то сказал мне, что если девушка бледнеет – это знак любви, а если краснеет – скромности. Но насколько я мог судить, Свэллоу была просто испуганной девочкой, запутавшейся в сложной паутине собственных амбиций. Я хотел освободить ее. Я был абсолютно уверен, что Свэллоу безумно волнуется, поскольку она смотрела не на меня, а словно внутрь себя, прокручивая в голове возможные сцены, которые могут разыграться при дворе. Я участливо обнял ее за плечи, схлопотав ревнивый взгляд Молнии, и сказал, что ей нужно быть мужественной.

Молния не раз повторял Свэллоу, что ее борьба за вступление в Круг закончится раз и навсегда, стоит ей только выйти за него замуж. Прошел уже год, но она так и не согласилась. Я хотел выяснить, что мешает ей пойти на этот шаг, с тем чтобы запастись достойными аргументами, которые помогут ее переубедить. Слава богу, я не восхищаюсь ею так, как Молния, но я хотел бы, чтобы она к нам присоединилась. И хотя я плохо разбирался в музыке, но я знал, что она – самый талантливый композитор, которого рождало Четырехземелье за все время его существования. К тому же она была прекрасным человеком, с которым можно выпить и который замечательно играет на гитаре.

Я двигался, привычно обходя или переступая неровные плитки в полу, но Свэллоу оказалась в этом коридоре впервые, и ей приходилось спешить изо всех сил, чтобы не отстать. Лучник шагал позади нас, и стрелы в его колчане ритмично постукивали друг о друга.

Я слегка замедлил шаг, чтобы Свэллоу было легче.

– Ты всю жизнь прожила в Ондине? – поинтересовался я, пытаясь ее отвлечь.

– Кроме прошлого года – его я провела в Хасилите.

– А мама твоя наверняка из Дива.

– Да. Но как ты?.. Ах да, ты определил по акценту. Удивительно!

Я пожал плечами, чтобы показать, что это не более удивительно, чем ее способность запоминать каждую ноту в каждой симфонии. Она написала два своих первых произведения еще до того, как ей исполнилось двенадцать.

У нее были полосатые – темно-красные и коричневые – перья на крыльях, что встречалось очень редко. Они выглядели такими роскошными, а ее тело – таким мягким и нежным, что мне захотелось дотронуться до нее. Я подавил в себе это желание и ускорил шаг, чтобы оставить соблазн позади.

Тронный зал находится в центре Замка, который находится в центре мира. Я провел Свэллоу через резные арки мимо витых колонн к лестнице. Здесь Молния покинул нас. Он взбежал вверх по ступенькам и исчез в двери, которая вела на галерею. Стены, вдоль которых мы шли, украшали вырезанные из камня барельефы в виде голов Насекомых. Их выпученные обсидиановые глаза были отполированы до зеркального блеска. Каменные усики-антенны соединялись так, что казалось, будто треугольные головы свисали с них, подобно луковым головкам. Я слышал, что этими каменными изображениями заменили настоящие трофеи, добытые в незапамятные времена первыми эсзаями. Наверное, это проделали из-за запаха или из-за того, что все: и члены Круга, и придворные, и слуги – устали от падавших на них извивающихся червей. Помимо всего прочего, на стенах висели щиты, а между ними на постаментах стояли бюсты, которые Свэллоу разглядывала так, словно могла кого-то или что-то узнать.

– Не получится, – предупредил я. – Эта часть замка не перестраивалась с момента его основания, а география Четырехземелья с тех пор полностью изменилась.

– Ясно. А здесь есть Микуотер?

– Нет. Все, что ты видишь, – это история, которой две тысячи лет.

Свэллоу замолкла; она украдкой рассматривала потускневшую геральдику на потолке, для изображения которой использовали всего три краски: темно-красную, похожую на старую кровь, умбру и зеленую. Сотни лет я исследовал заложенный во все это тайный смысл, но так и не добился успеха.

Я каждый раз мучился с дверью в Тронный зал – она была сделана из дуба так давно, что дерево почти окаменело. Чтобы сдвинуть ее с места, нужно было надавить на нее всем весом. Моего явно не хватало.

Рядом с дверью стоял страж, одетый просто и опрятно. Он держал в руках начищенное копье, на боку висел меч в ножнах. Увидев меня, он вытянулся в струнку, однако, когда я помахал ему, тут же расслабился.

– Приветствую тебя, Комета.

– И тебе привет, Лайнер. Сто лет тебя не видел.

– Лайнером звали моего отца, – чуть улыбнулся страж.

– О…

– Я – тот маленький мальчик, которому вы давали сласти и говорили: «Однажды он станет отличным солдатом».

Я ошеломленно кивнул. Ошибки такого рода случались со мной все чаще.

– Миледи?

– Это – Свэллоу, избранница Молнии. Она хочет стать бессмертной. Ей нужен титул, который заменит ее противное имя.

Страж оглядел Свэллоу с ног до головы и потом обратился к ней:

– Здесь вы должны сдать оружие.

– У меня нет оружия, – сказала она, взглянув на меня.

– Даже ножа?

– Даже ножа!

Стражник взглянул на меня через голову Свэллоу и ухмыльнулся.

– Драгоценности тоже придется оставить, – продолжил он.

– Заскаям не разрешено носить драгоценности, когда собирается Круг, – объяснил я.

Свэллоу кивнула, думая, что это очередной способ заставить людей чувствовать себя маленькими и бесполезными.

– Все чувствуют себя маленькими и незначительными перед лицом императора, даже эсзаи. – Я попытался ободрить ее. – Вряд ли это мудро – прятаться за золотыми побрякушками, а не за своими достижениями.

– И часы.

– Но зачем?

– Потому что времени не существует в присутствии императора, – объявил страж.

Свэллоу вынула своа карманные часы и отдала их. Страж подошел к двери и спиной открыл ее. Свэллоу двинулась вперед, но я успел положить руку ей на плечо.

– Один совет, сестра. Не смотри наверх.

Первое, что сделала Свэллоу, когда вошла в Тронный зал, это взглянула наверх. Она остановилась, ее рот и глаза одинаково округлились, и она словно погрузилась в транс. Я легонько подтолкнул ее вперед. Свэллоу пошатнулась, но не двинулась с места.

– Сделай глубокий вдох и иди, – велел я.

– Шира! Он гигантский! – В ее голосе звучал испуг.

Я взглянул вверх, и потолок затянул мой взгляд в свои бесконечные глубины. Я потерял ориентацию в пространстве. Я падал вверх. С золотистого мозаичного потолка свисали огромные штандарты, на которых были изображены плывущие по волнам корабли и стремительные орлы, и фигуры в десять раз больше человека, укутанные в плащи, как в многослойные облака. Потолок освещали масляные лампы, а огороженный перилами путь к трону – свечи в золотых канделябрах в виде изящных статуй. В который раз я был ошеломлен величественным зрелищем и не мог отвести от него взгляд. Хотя я уже привык к казавшемуся бесконечным расстоянию до потолка, мои глаза не могли сфокусироваться на чем-то конкретном. Я взглянул на узкую галерею, которая была настолько далеко, что у меня закружилась голова, и я едва не раскрыл крылья, чтобы избежать падения. Там я увидел Молнию, перегнувшегося через балюстраду. Я ощущал силу его предчувствия – он излучал уверенность в том, что у его избранницы все сложится хорошо.

Свэллоу еле слышно бормотала:

– О Боже. О Боже. Сколько моих поместий может поместиться в этом зале?

– По крайней мере, ты приехала не из деревушки в Скри, сестра.

– Сам Бог построил это?

– В некотором смысле. Думаю, что он попросил императора.

Она двинулась вперед, и чем дальше она шла по алому ковру между двумя медными перилами, тем больше изящества и грации вбирала в себя. Ее плечи расправились, голова гордо приподнялась, на лице появилось невозмутимое выражение, а руки, до этого отстукивавшие нервный ритм, стали спокойно покачиваться в такт шагам. Не останавливаясь больше нигде, она направилась к трону, пройдя мимо ширмы, за которую заекай не допускались.

Мы прошли мимо прекрасных эсзаев в великолепных одеждах. Они сидели на скамьях вдоль стен и тихонько перешептывались, глядя на Свэллоу.

Мы шли мимо орлов из черного дерева, вырезанных на каждой скамье. Глаза их переливались.

Когда мы шли мимо огромных светильников, тень Свэллоу то увеличивалась, то уменьшалась в размерах. Я сожалел о том, что предварительно не успел взглянуть на себя в зеркало.

Мы подошли к ступеням возвышения, на вершине которого в блеске шелков и отполированного золота на троне восседал император.

Свэллоу была достаточно догадливой для того, чтобы не смотреть на него. Она опустилась сначала на одно, а затем на оба колена, потом коснулась руками пола и склонила голову. Я встал позади, положил руку ей на плечо и объявил:

– Мой повелитель, я привел губернатора Свэллоу Ондин с побережья – смертную, которая жаждет твоего внимания.

– Я уже слышал ее просьбу?

– В прошлом году в это же время ее отослали прочь. Но с тех пор она многого достигла, путешествовала по всей Авии, построила оперный зал в Ондине и выступала в «Гранд-Морен». – Далее я огласил список смертных и эсзаев, которые поддерживали Свэллоу, однако прервался, поскольку понял, что император ничуть не впечатлен.

– Ондин, – обратился к ней Сан. При звуке его голоса она напряглась. – В чем назначение моего Круга?

– Самый одаренный представитель каждого ремесла становится бессмертным для того, чтобы Четырехземелье всегда обладало запасом мудрости и знаний, которые необходимы нам с тех пор, как Бог покинул нас и мы ведем войну.

– Цель Замка – защищать Четырехземелье от Насекомых, не так ли?

Она кивнула.

– И как же музыкант может помочь нам? – продолжал император. – Твоя мелодия способна превращать Насекомых в камень?

– Она может повести фюрд в атаку. Я слышал ее марши… – вмешался я.

– Вестник, довольно. – Император засмеялся. – Еще расскажи мне, что смелые речи построят солдат в шеренги и поведут в бой! Мне кажется, что присутствие Свэллоу будет только отвлекать эсзаев. Губернатор Ондин, если бы в Четырехземелье царил мир, то, возможно, твоя музыка и понадобилась бы, но сейчас, когда все искусства смертных остались в прошлом… Если я сделаю тебя бессмертной, то на каких основаниях другой музыкант сможет бросить тебе вызов? Критериев, чтобы определить лучшего, просто не существует.

Ее мягкое тело коснулось моей ноги. Она дрожала от волнения. Терять ей было нечего, и она хотела выжать максимум из ситуации, в которой оказалась. А я разозлился – разве мы имеем право решать, какая деятельность полезна, а какая нет? Я видел фокусы Молнии со стрелами, а моя способность летать – это обычная акробатика. Наконец, невозможно отделить творчество от военного ремесла, ибо они, безусловно, влияют друг на друга. Творчество – это особенность человечества, которую мы пытаемся сохранить. Если эсзаи – просто машины войны, то мы ничем не лучше Насекомых.

– Даже на войне есть место музыке, – мягко сказала Свэллоу, однако император предпочел ее не услышать.

– Я не желаю наделять людей бессмертием только за то, что у них имеются всевозможные увлечения, – произнес он.

– Мой повелитель, она – лучшая из всех.

Император улыбнулся, как волк в детской сказке.

– Губернатор Ондин, я думаю, что ты уже сделала себя бессмертной. Твоя музыка не умрет.

– Мой император, я могла бы сделать намного больше – я могла бы творить вечно! Если я умру, то Четырехземелье потеряет мой талант.

– А не погибнет ли твоя творческая натура, если ты обретешь бессмертие? Люди творят, чтобы оставить миру память о себе. Бессмертным не надо заботиться о подобных вещах.

– Но только если моя жизнь будет вечной, я смогу выразить в музыке все, что есть в моей душе.

– Любой житель империи видит военные таланты бессмертных, а музыку способен воспринять далеко не каждый, поэтому твое членство в Круге будет подвергнуто жестокой критике.

Мужество оставило Свэллоу – она не могла спорить с императором и замолкла, боясь, что и так сказала слишком много. Я подумал, что виртуозы обладают своеобразной силой – не такой, как у меня, но ничуть не меньшей. Те, кто понимает ее музыкальный дар, убеждены и в силе ее духа. Многие эсзаи утомлены однообразием и любят нововведения, а некоторые, подобно мне, изобретают их для того, чтобы сделать нашу жизнь интереснее и чтобы доказать, что мы – лучшие во всех видах деятельности. Более уверенные в себе бессмертные приветствуют новшества и благосклонно отнесутся к тому, то Свэллоу сможет творить вечно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.