Руперт Томсон
Книга откровений

Будет ли когда-нибудь явлено нам для догадок что-то еще, кроме внешнего облика?

Кожа, наружность – в этом вся величайшая загадка человека.

Стефан Хертманс

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Даже теперь я вижу все это так ясно.… В студийной столовой никого нет, я сижу в углу у окна. Луч солнца падает на край стола, разделяя гладкую поверхность светлого дерева на две половины – темную и светлую. Помню, что мне это напоминает фамильный герб – щит, разделенный пополам. Напротив меня стоит пепельница, солнце клубится в ее массивном стекле, рядом чья-то недопитая чашка давно остывшего кофе. Обычный момент обычного дня – перерыв между репетициями.

Не успел я открыть блокнот и приготовиться делать записи, как справа послышались легкие, танцующие и в то же время решительные шаги. Я поднял голову и увидел Бриджит, мою девушку. Она шла ко мне в темно-зеленом трико, на колготках были спущены петли; ее волосы стянуты на затылке бледно-лиловой бархоткой. Она хмурилась – у нее кончились сигареты, и в автомате нет ни одной. Может, я сбегаю и куплю ей пачку?

Я с удивлением уставился на нее.

– Разве я не купил тебе пачку сигарет только вчера?

– Я их выкурила.

– Ты выкурила двадцать сигарет со вчерашнего дня? Бриджит молча взглянула на меня.

– Ты заработаешь рак легких.

– Мне все равно.

Мы и раньше ссорились по этому поводу, так что я вскоре сдался. Мне было приятно чем-нибудь услужить ей. Когда я теперь оглядываюсь назад, то вспоминаю эту характерную готовность угодить, сделать приятное, я всегда хотел сделать ее счастливой, с самого первого мгновения, как увидел ее. Мне навсегда запомнилось то утро, когда она вошла в студию, юная выпускница балетной школы, как она стояла у рояля, закалывая в пучок свои блестящие каштановые волосы. И я всегда буду помнить, как несколькими днями позже, когда мы оказались в постели, она склонилась надо мной, и на ее лице было это странное выражение – смесь высокомерия и экстаза. Ее глаза так потемнели, что зрачки слились с радужной оболочкой…

Бриджит уже отошла к окну, она стояла, глядя на улицу, подбоченясь одной рукой. Улыбаясь, я потянулся за свитером, натянул его поверх старой рваной рубашки, которую всегда надевал для занятий танцами.

– Я быстро, – сказал я.

Погода была замечательной. Хотя до начала мая оставалось еще две недели, солнце ощутимо грело спину, пока я шел по улице. Я увидел, как через мост переезжает на велосипеде молодой мужчина и громко что-то поет – я часто наблюдаю такие сценки в Амстердаме. Полы его длинного льняного сюртука развевались на ветру. Я заметил выражение ожидания на его лице, ожидания лета и грядущей жары…

Мы с Бриджит жили вместе уже семь лет, снимая два верхних этажа в доме на берегу симпатичного, не так уж хорошо известного канала Эгелантирсграхт. Дома у нас были экзотические растения, аквариум с рыбками, большие окна в мансарде. Наша веранда выходила на юг, там мы обычно завтракали летом. Работая в одной труппе, мы были вместе двадцать четыре часа в сутки. Вообще за все время, с тех пор как поселились вместе, мы едва ли провели врозь больше чем три-четыре ночи. Как танцорам нам сопутствовал успех, удалось объехать весь мир – Осака, Сан-Паулу, Тель-Авив. Мы нравились как публике, так и критикам. Меня даже начали хвалить за хореографию (я поставил три одноактных балета для нашей труппы, последний из которых был отмечен международным призом). Мне было двадцать девять лет, и у меня были все основания считать, что в жизни мне повезло. Я ничего не хотел бы в ней изменить, всем был доволен. Я шел в магазин тем утром с единственным желанием, чтобы Бриджит бросила наконец курить…

Шел привычным маршрутом. Перейдя через мост, повернул налево, спустился по улице, идущей вдоль канала, потом свернул чуть вправо на тенистую узкую аллею. Здесь пахло сырой штукатуркой и стоячей водой, а кирпичные стены домов были покрыты древним белесым мхом. Я прошел мимо часовой мастерской, в окне которой спал, вытянув лапы, роскошный дымчатый кот-, миновал магазинчик, торгующий восточными вазами, лампами с цветными стеклянными абажурами и бронзовыми статуэтками. Как и у того человека на велосипеде, у меня в голове звучала мелодия, музыкальная тема Жуана Мартена, которую я собирался использовать в своей следующей балетной постановке…

Пройдя до середины аллеи, до того места, где она сворачивала налево, я остановился и посмотрел вверх. Пятиэтажные дома, казалось, клонились друг к другу, заслоняя дневной свет. Небо сужалось до размера узенькой голубой полоски. Когда я опять посмотрел перед собой, то увидел их – три фигуры в длинных плащах с капюшонами, как будто возникшие из ниоткуда средь бела дня. Их появление не удивило меня, я, кажется, даже улыбнулся, подумав, что это уличные актеры или просто местные жители, которые направляются на костюмированную вечеринку…

Как бы там ни было, они вполне нормально смотрелись на этой улочке. Но поразило меня не их появление, а то, что они меня узнали. Они назвали меня по имени, сказали, что видели меня в балете, притом много раз. Сказали, что я был великолепен. Одна из женщин восхищенно захлопала в ладоши, другая в порыве восторга взяла меня под руку.

Пока они кружили вокруг меня, задавая разные вопросы, я вдруг почувствовал острую боль в тыльной стороне правой ладони. Взглянув на руку, я увидел блеск иглы, быстро вынутой из вены. Я слышал себя, спрашивавшего: «Что вы делаете?» – потом все поплыло, я упал навзничь, капюшоны склонились надо мной, а в вышине виднелась ленточка голубого неба и на ней расплывались, как след от самолета, слова «Что вы делаете?»…

От нашей студии до магазина, где продают прессу и сигареты, всего пять минут ходьбы. Мне бы понадобилось не больше пятнадцати минут, чтобы сходить туда и обратно. Но прошло полчаса, три четверти часа, а я не появлялся.

Последний раз я видел Бриджит, когда она, подбоченившись, стояла у окна студии. Интересно, как долго она пробыла в этой позе, о чем думала, глядя на улицу из окна? Может быть, подумала, что наша маленькая размолвка огорчила меня? И что я решил ее наказать?

Наверное, наконец, она отошла от окна, поправила волосы, затянув потуже бархотку на затылке. Может, даже пробормотала что-нибудь по-французски, типа: «Вот подлость! Черт побери!» Ей не терпелось выкурить сигаретку, ее нервы были напряжены.

Может, потом, в конце концов, она стрельнула одну «Мальборо» у Фернандо и выкурила ее у телефона-автомата в коридоре студии.

Вряд ли в тот день она хорошо станцевала.

Когда вечером я не вернулся домой, Бриджит позвонила некоторым из моих друзей. Потом в Англию, моим родителям. Никто ничего не знал. Никто ничем не мог помочь. Через два дня популярная голландская газета опубликовала заметку, в которой кратко описывалась моя балетная биография и к ней прилагалось мое фото. Это еще не тянуло на сенсацию для первой полосы. Я был всего лишь танцовщиком и хореографом, который неожиданно исчез. Вот так. В нашей труппе возникли разные предположения по поводу моего исчезновения – нервный срыв, личные проблемы, но никто не заподозрил криминала. Мои родители объявили о награде за любую информацию, которая могла бы пролить хоть какой-то свет насчет моего местопребывания. Никто не откликнулся.

Обо всем этом я узнал позже.

В какой-то момент Бриджит начала ненавидеть меня за то, что я поставил ее в такое трудное положение. Ей казалось унизительным, что я исчез, не сказав, куда отправляюсь. Она ощущала себя посмешищем. Очевидно, именно тогда ей пришло в голову, что я мог уйти от нее к другой женщине. Она считала меня трусом, который просто скрылся, побоявшись прямого объяснения. Бриджит была наполовину француженкой, наполовину португалкой, что объясняет природу ее гордости, которая больше походила на гнев и в которой не было ни ровного спокойствия, ни горделивого постоянства – она вспыхивала как зажженная спичка. Когда ее опрашивали полицейские, она заявила, что я оставил ее как предатель. Она ничем не могла этого доказать, поскольку за все годы нашей совместной жизни не было ни одного случая, когда я был ей неверен. Тем не менее полицейские восприняли ее показания со всей серьезностью. В конце концов, у нее могла сработать женская интуиция, да и знать меня она должна была лучше, чем кто-либо, – как-никак жили вместе. Так что если она так считает, то… Полиция не стала организовывать поисковые группы, чтобы прочесывать окрестности со служебными собаками и прощупывать местные каналы баграми. Не были даже расклеены листовки с моим портретом и подписью «Разыскивается». И зачем все это надо было делать? Для всех я стал еще одним мужчиной, который завел интрижку на стороне.

Об этом я тоже узнал позже.

И еще. Последним человеком, который видел меня до исчезновения, оказался Стефан Элмере, а не Бриджит. Стефан был фотографом, работал с нашей труппой по договору. Он снимал нас в танце на черно-белую пленку, а потом эти фотографии печатались в программках и рекламных проспектах. Мы с Бриджит считали Стефана нашим общим другом.

В тот день, когда я шел по улице вдоль канала и уже почти свернул в узкую тенистую аллею, Стефан проехал мимо меня на своей машине. Обычно он в таких случаях останавливался, чтобы перекинуться со мной парой слов, либо какой-нибудь шуткой окликал меня из окна машины – как правило, это была какая-нибудь скабрезность, но в этот раз все было по-другому: прямо позади него ехала еще одна машина, и он не мог притормозить, просто покатил дальше.

Возможно, в тот момент я выглядел вполне довольным собой.

Во всяком случае, в течение следующих восемнадцати дней никто не имел ни малейшего представления о том, где я нахожусь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Придя в себя, он ощутил во рту странный сладковатый привкус чего-то химического, вроде сахарина. Что-то случилось со зрением – ьсе предметы вокруг вращались, все было размытым, как в дымке. Некоторое время лежал неподвижно, с повернутой набок головой. Доски пола. Белая стена.

В отдалении слышались звуки скрипок, а может, это были виолончели. Он старался прислушиваться к музыке, как будто это помогло бы ему понять, что с ним произошло. Музыка все звучала и звучала без конца, без каких-либо вариаций. Казалось, что мелодия подпитывает сама себя и никак не может насытиться.

Прошло какое-то время.

Музыка все еще звучала, хотя нельзя было понять, ни откуда она доносится, ни действительно ли она существует.

Наконец он смог приподнять голову. Он лежал на спине, руки и ноги были закованы в кольца из нержавеющей стали. Каждое кольцо соединялось с отдельной перекладиной при помощи другого, меньшего кольца. Обе перекладины были крепко привинчены к полу. Четыре маленьких кольца были зафиксированы каждое на своей перекладине при помощи металлических проушин, тоже прикрепленных к полу на определенном расстоянии друг от друга. Все сооружение озадачило его. Оно выглядело таким сложным и тщательно спроектированным. Но для чего и почему? Он ничего не соображал. У него не находилось никаких ответов на эти вопросы. Он огляделся. Большое прямоугольное помещение. В дальней стене – единственная дверь. На потолке три светильника с металлическими абажурами, и ему показалось, что свет, исходящий от них, такой же прямой и безжалостный, как освещение на скотобойне или в лаборатории. Все окрашено в белый цвет, даже трубы, идущие от пола до потолка справа от него, даже кирпичная стена слева. В помещении не было окон, только крошечный застекленный люк, похоже, забитый гвоздями. Голые, нестроганые и пыльные доски пола были положены кое-как.

Он снова откинулся навзничь и ощутил под собой бугристость черного резинового коврика, который напомнил ему занятия в спортзале, он пах точно так же, как и спортивный мат. Запах резиновой грелки и пота. Он посмотрел вверх, на заколоченный люк, в простой белой оконной раме виднелся квадрат голубого неба. Этот лазурный кусочек смутно напомнил ему узкую голубую полоску неба, каким он видел его в тенистой аллее.

«Сигареты, – подумал он. – Я так и не купил сигареты».

Он представил себе лица тех женщин, лица, затененные капюшонами, их фигуры, завернутые в черные плащи с развевающимися полами, которые напомнили ему плавные движения электрических скатов, скользящих по дну океана. Он слышал их голоса, звучавшие одновременно: мы видели, как вы танцевали на прошлой неделе… мы сидели во втором ряду… вы были великолепны… Он так и не мог разобрать, которая из женщин что говорит. Разумеется, он привык получать комплименты от незнакомых людей, научился быть терпимым и любезным… Впрочем, кажется, одна из женщин все время молчала, то и дело наклоняя голову, чтобы лучше его рассмотреть. А может, ей просто было не по себе? Уже в тот момент он почувствовал, что в этой неожиданной встрече с женщинами что-то не так – нет, не их восторженность, восторженность была неподдельной. Он уже собирался извиниться и идти дальше, когда почувствовал эту острую, холодную боль в кисти правой руки. Он содрогнулся, вдруг вспомнив, как игла выскользнула из вены, словно жало змеи…

Подкожная инъекция.

Шприц.

Он все еще помнил блеск отраженного от черепичной крыши солнечного луча, луча, падающего на крышу дома в конце аллеи. Это было его последним воспоминанием. Дальше – ничего, а теперь… теперь вот эта белая комната без окон. Его пленение…

Еще раз он приподнял голову и огляделся вокруг. На этот раз он заметил, что все стены покрыты необычными креплениями: всякими скобами, крючками, болтами, вид которых совсем его не успокоил, так как не удалось найти им никакого разумного объяснения. Справа и немного позади от него располагалась неглубокая ниша, внутри которой стояли стиральная и сушильная машины. Обе были сделаны в Германии. Вид этих домашних предметов должен был бы успокоить его – они были знакомой частью нормальной семейной, повседневной жизни, но в сочетании с резиновой подстилкой, металлическими кольцами и креплениями на стенах даже они выглядели угрожающе.

Его окатило горячей волной страха, который он остро почувствовал всей кожей.

Внезапно ему ужасно захотелось помочиться.

Он не слышал звука открывающейся двери, хотя она должна была открыться, потому что сейчас эти три женщины приближались к нему, цепляясь подолами своих черных накидок за шершавые доски пола. Они остановились, глядя на него сверху вниз; ему показалось, что они смотрят на него, лежащего на дне глубокого колодца.

– Ты теперь наш.

Он не разобрал, которая из них сказала это. Он посмотрел вверх, на заколоченный люк – на этот голубой прямоугольник, пустой и равнодушный.

Та же женщина заговорила снова. Она была самой высокой из трех. Он разобрал легкий американский акцент.

– Ты принадлежишь нам, – сказала она, – ты наш. Первым его побуждением было спросить, что она имела в виду, но он переборол себя. Ему не хотелось, чтобы она услышала его голос. По крайней мере пока. Ему захотелось воспротивиться ей, хоть как-то. Возможно, голос – это единственное, что у него еще не отняли.

Впрочем, она казалась вполне удовлетворенной оттого, что оглядела его с ног до головы…

Из-за ее плеча показался самолет, серебристый всплеск на голубом фоне. Он подумал, что на борту сидят люди – читают газеты, журналы, слушают музыку, пьют вино. Так странно – они не знают о том, что он лежит в этой комнате здесь, внизу, скованный цепями… Он следил глазами за самолетом, который уже скрывался за верхним углом застекленного люка. Он летел так ровно и спокойно, как будто ничего здесь не происходило.

Потом он исчез.

Женщины тихо перешептывались, их голоса приглушали капюшоны. Несмотря на то что они стояли склонившись над ним, он не мог разобрать, ни что они говорят, ни кто из них говорит.

Наконец они отошли от него. Он лежал неподвижно. Все звуки были приглушенными. Он подумал, что в комнате, возможно, сделана звукоизоляция. Скорее всего так. Тогда можно объяснить то, что в его голове звучала музыка, когда он очнулся, – это он слышал, как кровь пульсировала в сосудах его головы, как будто полсотни смычков медленно водили по полусотне струн…

Так же и теперь приглушенно звучавшие голоса женщин кружили над ним в воздухе, снова и снова, а он никак не мог понять смысла их слов.

«Теперь ты наш. Ты принадлежишь нам».

Трудно было сообразить, сколько именно времени прошло. Голубой квадрат люка потемнел, хотя еще не наступила ночь. Он только начал чувствовать первые признаки голода, когда дверь распахнулась и вошла одна из женщин, неся в руках поднос. Она осторожно, чтобы ничего не расплескать, приблизилась к нему и поставила поднос на резиновую подстилку. Он разглядел холодное мясо, салат, сыр, свежие фрукты и бутылку воды, В этой пустой бесцветной комнате содержимое подноса смотрелось абсурдно экзотически.

Опустившись возле него на колени, женщина взяла бутылку с водой и в течение нескольких секунд пыталась открутить крышку. То ли у нее были слабые пальцы, то ли она очень нервничала. Она резко выдохнула, когда крышка наконец поддалась, и поднесла наполненный стакан к его губам. Он с жадностью выпил воду. Ей пришлось все делать за него – даже вытирать ему салфеткой подбородок, когда он слишком торопливо опустошил стакан, чуть не захлебнувшись.

Теперь в голове у него прояснилось, и он понял, что пора осмыслить случившееся и собрать как можно больше информации о происшедшем. Он наблюдал, как женщина снимает с яблока зеленую кожуру, которая спиралью закручивалась вокруг ее большого пальца, обнажая влажную белую мякоть. У нее были красные грубые руки со слегка опухшими суставами и обкусанными ногтями. Ее голова была склонена, и он не мог видеть глаз, хотя несколько раз уловил их быстрый блеск, когда она протягивала ему лист салата или кусочек мяса. Вдруг он почувствовал слабый запах нафталина, когда она протянула к нему руку; запах, который бывает у залежавшихся вещей, недавно вынутых из шкафа. Откуда эти накидки? Принадлежат ли они этим женщинам?

В первый ли раз эта троица проделывает такое?

Вдруг он представил себе помещение театра, залитое светом в преддверии спектакля, в фойе клубятся толпы людей, к театру подъезжают такси…

– Который сейчас час? – спросил он.

Женщина покачала головой, давая понять, что ему не следует задавать вопросы. Но он не мог не спрашивать, он должен был узнать.

– Послушайте, у меня сегодня вечером спектакль. Казалось, она даже не слышит его.

– В семь тридцать я должен быть на сцене – чувствуя себя ужасно глупо, он добавил: – Я танцую.

Она была как глухая.

– Значит, я не могу у вас ничего спросить? – сказал он.

Женщина, поняв, что он напился и наелся, поднялась с колен, взяла поднос и направилась к двери. Он следил за ней, приподняв голову, напрягая до предела мышцы шеи. До него вдруг дошло, что за все время она не произнесла ни одного слова. Ни разу.

Откинувшись на спину, он подумал о том, что, возможно, его похитили с намерением взять за него выкуп. Он представил, как отец получает от похитителей письмо с требованием выкупа. Отец был всегда так прижимист в отношении денег! От этой мысли он громко расхохотался.

В тот первый день вся троица вернулась, когда совсем стемнело и под потолком зажглись лампы. На этот раз они остановились у двери, в дальнем конце комнаты. Кажется, совещались.

Наконец женщины повернулись и направились к нему. Как и раньше, они окружили его. При ходьбе их накидки волочились по полу, взметая крошечные облачка пыли, которые, как маленькие вселенные, кружились вокруг него и оседали на пол…

Он решил ничем не показывать своего состояния, прятаться за маской апатичности, точно так же, как эти женщины прятали от него свои лица за капюшонами. Он постарается дать им как можно меньше информации о себе. Но в то же время хоть что-то разузнать самому. Выяснить, если удастся, кто такие эти женщины, где они его держат и что у них на уме.

– Что вы хотите? – спросил он. Женщины переглянулись.

– Вам нужны деньги? Да?

– Деньги? – повторила одна из них. – Нет, нам не нужны деньги.

Это была не та женщина, которая говорила с ним раньше. У этой голос был ниже и с хрипотцой, как будто она только что покурила. У нее почти не ощущалось никакого акцента.

– Тогда что вам нужно? – спросил он.

Женщина подняла руку к шее, оттягивая ворот капюшона, как будто он давил ей горло. Хотя ткань накидки не производила впечатления грубой, казалось, она натерла ей шею. Он подумал, что у нее, должно быть, очень чувствительная кожа. У нее были белые руки с тонкими пальцами, ногти накрашены темно-бордовым лаком, отчего казалось, что пальцы выпачканы в крови или дешевом вине. Он мог видеть только их руки и старался получше их рассмотреть.

– Мы уже получили то, что нам нужно, – сказала женщина. Затем, повернувшись к своим соучастницам, спросила: – Вы согласны?

Обе утвердительно кивнули.

Да. Несомненно, это голос другой женщины. Она говорила более властно. Может быть, она даже у них главарь. В каждой группе есть свой лидер.

– У нас есть определенные правила…

Женщина повернулась и подошла к нише. Двигалась она медленно, тяжело ступая, с чувством собственной значимости.

Так обычно ходят судьи. Она сказала, что он ни под каким видом не должен пытаться сбежать. Это просто невозможно. Они предприняли все необходимые меры предосторожности. Все предусмотрели. Она также предупредила, что он не должен проявлять никакой агрессии, хотя ей и так известно, что это не в его характере. И еще пообещала, что если он будет хорошо себя вести, то с ним будут хорошо обращаться. Тут она сделала паузу, возможно, ожидая его комментариев, но он промолчал. Тогда она продолжила. Рядом с его правой рукой находится пульт. Если он голоден, хочет пить или в туалет, ему надо нажать…

– Собственно, я хочу в туалет сейчас, – сказал он.

– В туалет? Он кивнул.

Женщина подала знак другим – просто слегка наклонила голову, как бы давая разрешение. Обе повернулись и вышли из комнаты. Пока они выходили, он изучал так называемый пульт. Квадратная пластина, сделанная из алюминия, была привинчена к полу рядом с подстилкой. В центре пластины находилась большая белая кнопка, похожая на дверной звонок или электровыключатель. Он нажал на нее, но ничего не услышал.

– Только если тебе что-нибудь нужно, – предупредила женщина.

Но тут вернулись две другие, неся наручники и кандалы. Одна присела у него в ногах, другая подошла к изголовью. Впервые он обратил внимание на то, что каждая из двух перекладин была продублирована, напоминая вместе с загнутой, дублирующей ее частью ручку обыкновенного зонтика. Приглядевшись к обеим перекладинам, к которым были прикованы его ноги, он увидел, что они напоминают разорванную посередине букву S.

Женщина, сидевшая у него в ногах, освободила два маленьких металлических кольца, так что их можно было свободно передвигать по перекладинам, как по полозьям, потом сдвинула вместе его щиколотки и надела на них оковы. Только после этого она разомкнула большие металлические кольца. Когда его ноги были надежно закованы в кандалы, вторая женщина повторила ту же процедуру с руками, сцепив их у него за спиной наручниками. Обе женщины действовали быстро и слаженно, не произнося ни слова. Ни на секунду ни одна часть его тела не была свободна от пут. По тому, насколько четко прошла вся процедура, было понятно, что она заранее хорошо отработана.

Они осторожно помогли ему подняться на ноги. Мышцы его неимоверно затекли, хотя он и пролежал без движения всего несколько часов. Он пропустил обычную дневную тренировку и теперь чувствовал, что ему срочно нужно подвигаться. Он стоял между двумя женщинами, шевеля руками и ногами, разминал мышцы шеи, вращая головой. Как будто готовился все равно выйти на сцену…

Кандалы и наручники, затруднявшие движения, звенели и клацали. Женщины взяли его под руки и повели к двери. Скованный по рукам и ногам, он передвигался с трудом.

Интересно узнать, что там, за пределами комнаты. Но его постигло разочарование. Увидел он лишь коридор с белыми стенами и потолком, а на полу ковер темно-серого, «производственного» цвета. В коридоре были две белые двери – одна слева от него, другая в дальнем конце коридора. Окон здесь не было. Единственный звук, который он слышал, это мерное жужжание ламп дневного света у него над головой. Все помещение казалось только что отремонтированным, но трудно было представить, как здание выглядит снаружи, и еще труднее – в какой части Амстердама оно находится, если это все же Амстердам.

В туалет вела дверь слева. Одна из женщин осталась сторожить в коридоре, а другая прошла с ним внутрь. Комната была лишь крошечной, восемь футов длиной и четыре шириной. Прямо перед ним стоял унитаз с черным сиденьем и белым бачком. Справа выступала из стены маленькая раковина. И на унитазе, и на раковине виднелось свежеоттиснутое название фирмы-производителя «Сфинкс. Самая популярная в Голландии фирма сантехники. Увидев название, он мрачно хмыкнул и сказал: «Просто отлично», – но женщина никак не прореагировала на его слова. Как и в коридоре, здесь не было ни окон, ни зеркал.

Без всякого намека на стеснение или колебание женщина стянула ему брюки от тренировочного костюма и вытащила пенис через ширинку трусов. Он опустился на сиденье, чтобы помочиться, – раньше он никогда этого не делал, решил, что так облегчит себе ситуацию, даже если придется повернуться лицом к женщине. Она тоже должна была ощущать мучительную неловкость, очутившись наедине с ним в таком специфическом месте. Он слышал ее дыхание, пока не полилась струя. Должно быть, ужасно жарко в этой ее накидке с капюшоном на голове, подумал он. И вроде бы даже уловил терпкий запах пота – так пахнет забродивший весной в цветах сок. Вдруг он понял, которая это из женщин – та, с грубыми руками и обкусанными ногтями. Это она принесла ему еду в первый раз. Это се голос, единственной из трех, он еще не слышал. Неожиданно он почувствовал прилив сил, что было удивительно не к месту и не имело никакой причины. У него даже перехватило дыхание. Это ощущение было мимолетным – едва возникнув, тут же исчезло.

Когда он закончил мочиться и встал, женщина подняла ему тренировочные брюки и, протянув мимо него руку, слила воду. И опять он не заметил в ее поведении никакого смущения или неловкости, только лишь четкое следование инструкции – есть задание, которое надо выполнить, и она выполняет его. Это лишь усугубляло нелепость его положения. Его действия оживили в памяти тот период жизни, о котором он, собственно, и не мог помнить. Несколькими простыми действиями она перечеркнула все тридцать лет его жизни, вернув к первым мгновениям пребывания в этом мире.

Сводив его в туалет, женщины моментально снова приковали его к полу, затем повесили наручники и кандалы на крючки в стене, оказавшиеся очень удобными для этого. Теперь кандалы висели за его спиной, вся троица отошла на какое-то время в левый угол комнаты.

Затем женщина с белыми руками и темным лаком на ногтях выступила вперед. Она стояла так близко, что он мог рассмотреть небольшую дырочку в плаще на уровне бедра, как будто след от зацепившегося ногтя; видны были и пятнышки высохшей грязи по краю подола.

– Ну что, лучше?

Он утвердительно кивнул.

Она стояла и смотрела на него сверху вниз. Из-под плаща высовывались туфли на резиновой подошве.

– Тебе не холодно?

Он отрицательно покачал головой.

– Ну да, – сказала она, – здесь довольно тепло.

Она опустилась на колени и пристально уставилась на него. Возможно, из-за того, что ее лицо было прикрыто капюшоном, казалось, что глаза у нее сверхъестественно светятся.

– Видишь, мы совсем не хотим тебя мучить, – сказала она, – совсем наоборот…

Как будто повинуясь таинственному сигналу, остальные женщины приблизились и тоже опустились перед ним на колени. Одна расположилась у него в ногах, а другая осторожно стянула с него свитер через голову. Под свитером у него была только старая рваная рубашка. Женщина начала расстегивать на ней пуговицы. У нее были изящные и сильные пальцы. Этот процесс раздевания отличался от того, которому он подвергся в туалете. Она это делала вкрадчиво, как будто в ожидании чего-то.

Пытаясь затруднить ей задачу, он попробовал повернуться на бок, но из этого мало что получилось, так как его руки и ноги были прикованы к полу. Оставалось только следить за тем, как прозрачные перламутрово-белые пуговицы выскакивают из петель.

– О да! – сказала или скорее выдохнула одна из женщин. Их пристальный интерес к нему витал в воздухе, его можно было, казалось, пощупать.

Он закрыл глаза, прибегнув к темноте как форме отрицания, попытке избежать унижения. Но обнаружилось, что с закрытыми глазами он может видеть даже лучше руки женщин и ощущать их действия. Вот их пальцы на поясе спортивных брюк, медленно развязывают узел, распускают шнурок…

– А ты очень красив, – слышит он.

– Такая гладкая кожа, – говорит другая.

Третья женщина что-то пробормотала, соглашаясь с ними.

Он почувствовал, как они начали ощупывать его, то осторожно, то с настойчивым любопытством. В конце концов не осталось ни одной складочки на теле, которую они не обследовали бы.

Ему трудно было определить по времени, как долго длился этот ритуал поклонения.

В какой-то момент он почувствовал, что освещение п комнате изменилось, и открыл глаза. Одна из женщин выключила электрический свет, а другая внесла в комнату зажженные свечи. Вся обстановка стала другой, более интимной и в то же время какой-то средневековой. Изменчивое подрагивание пламени свечей, его распахнутая одежда, как кожа препарированного животного… Его нагота – и три фигуры в капюшонах, склонившиеся над ним…

Он снова закрыл глаза.

В какой-то момент он почувствовал начинающуюся эрекцию, это накатывающее из глубины чресл напряжение, медленный, предательски упоительный прилив крови. Его тело восставало против него, изменяло ему. Глаза были все еще закрыты, но он услышал голоса женщин:

– Смотри.

– Он готов.

– Кто будет первой?

Потолка больше не было, стены расступились; наконец перед ним развернулись огромные пространства, а над ним нависало ярко-голубое небо. Перед глазами мелькал меняющийся пейзаж, Он видел искрящиеся соляные разводы на морском песке, тянущиеся на мили; луга с высокой травой, колышущейся под нависающими темно-серыми тучами. Видел желтые прерии в окружении гряды гор, погруженных в тень и из-за этого казавшихся окрашенными в черный цвет и цвет индиго. Его лица коснулся свежий порыв ветра, запутавшийся в волосах. Дождя не было, но в воздухе пахло дождем; может, он только что прошел или вот-вот начнется. В воздухе пахло пространством. Оно простиралось вокруг, огромное и трагичное, пространство, каким он никогда его не видел. И он здесь был один. Один, но не одинок. Было ощущение того, что он находится в центре, как ось в колесе, в центре вселенной, представленной во всех измерениях. Когда-то очень давно он уже испытывал похожее ощущение. Может, это было просто ощущение своей юности.

Он то стоял на месте, то бежал, но все время был один; никто не тревожил его, он был удивительно, сосредоточенно восторжен…

Хотя какой-то частью себя он сознавал, что вдруг может открыться дверь и зажечься свет – яркий и безжалостный, и что-то произойдет, вернув его назад, туда, где он реально находился – в ту белую комнату, где его руки и ноги скованы цепями.

Даже во сне присутствовала та часть его, которая это знала.

Пробуждение в темноте, в неизвестности. Потом – слабый свет, мягко падающий на него из окошка в потолке, падающий как легкий снег.

Ночь.

Он тихо лежал и прислушивался. Снаружи не доносилось никаких звуков. Ни сигналов патрульных полицейских машин, ни пьяного пения припозднившихся гуляк – ничего.

И вдруг он вспомнил. Запах резины, слабый, почти успокаивающий. Стальной холод наручников. Металлическое позвякивание цепей при каждом движении…

После того как женщины закончили возиться с ним, после того, как все завершилось, они приладили кольца таким образом, чтобы у него была большая свобода движений. Он мог менять положение во время сна. Мог перевернуться при желании на живот или лечь на бок. Можно было даже поднести руки к лицу или согнуть ноги в коленях. Ему стало свободнее двигаться, но он не был свободен.

Что там сказала эта женщина?

«Ты теперь наш. Ты принадлежишь нам».

Он не испытывал ничего, кроме стыда и унижения. Нет, не совсем так. Он ощущал что-то еще. Было еще чувство, притаившееся за другими, смутное и коварно-предательское, – странное возбуждение…

Как только у него появилась эрекция, он тут же кончил – сперма выплеснулась из него фонтаном, залив ему весь живот. Женщины по очереди склонялись над ним, чтобы слизать ее теплыми влажными языками. Они даже поспорили, кому достанется мутноватая капелька на кончике пениса, последнее свидетельство свершившегося оргазма. В какой-то момент он попытался что-то сказать, но одна из женщин закрыла ему рот рукой, на которой был его запах.

– Нет, не говори ничего. Ты только этим все испортишь.

Потом ему нужно было помочиться. На этот раз его не повели в туалет. Наверное, не хотели нарушать настроение. Просто предложили воспользоваться металлическим судном, которое принесли с собой.

Потом они полностью раздели его, тщательно обмыли. Ему казалось, что все происходящее нереально: вокруг были темнота, цинковый тазик, наполненный до краев водой, его обнаженное тело в колеблющемся отсвете свечей. На стене движутся тени, как будто толпящиеся зрители, спешащие на представление.

Женщины вытерли насухо его тело и одели в чистую одежду. Под голову ему подсунули подушку, задули свечи, вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.

– Теперь поспи, – были их последние слова.

Опять он проснулся с первым лучом дневного света, лежа на боку, рука под щекой. Рядом на деревянном полу – две-три капли свечного воска, похожие на упавшие старинные монеты, настолько старинные, что их поверхность почти стерлась за многие годы. Он осмотрел свое тело. На нем были белая футболка и белые трусы. Это была не его одежда. Внезапно он вспомнил события минувшей ночи, и к горлу подкатила тошнота. Он позволил этим женщинам делать с ним все, что они хотели. Подчинился им безоговорочно, без всякого сопротивления. Что же он за мужчина, подумал он, если вот так подчиняется?

Он перевернулся на спину и стал смотреть в окно люка на проплывавшие по небу облака. Существовало еще одно измерение в том пространстве, в котором все произошло. Измерение, которое очень трудно осмыслить, – испытанное им странное возбуждение, ощущаемое помимо воли. Может, женщины как-то показали, что нуждаются в нем? Может, он невольно спровоцировал их? Несет ли он, в самом прямом смысле, ответственность за все это?

Такой взгляд на себя был для него в новинку. Возможно, это всего лишь попытка оправдать то, что он выбрал путь наименьшего сопротивления.

Он так еще и не решил, как относиться ко всему, что произошло, когда дверь отворилась и вошла женщина. Она несла тот же цинковый тазик, из которого его обмывали прошлой ночью. По тому, с какой осторожностью она двигалась, стараясь не расплескать воду, он догадался, что тазик полон до краев. Она поставила его на резиновый коврик возле него. Потом, выйдя из комнаты, вернулась с полотенцем, губкой и туалетной сумочкой. Устроившись рядом с ним, вытащила из сумочки одноразовую бритву и флакон пены для бритья без запаха. Встряхнув флакон несколько раз, она выдавила немного пены на ладонь и нанесла ему на лицо и шею. Он обратил внимание на ее пальцы, которые казались обрубками из-за обкусанных ногтей.

Она побрила его по-своему, совсем не так, как он бы сделал это сам. Начала с ложбинки и складок у носа, короткими вертикальными движениями проводя бритвой до верхней губы. Потом теми же короткими движениями прошлась по скуле до уха. Покончив с правой стороной лица, она вернулась к верхней губе, а затем проделала то же самое с левой стороной лица, после чего наступила очередь подбородка и шеи. Он заметил, что каждый раз, когда лезвие касалось кожи, она задерживала дыхание, а после, уже откинувшись назад и промывая лезвие, резко выдыхала. Он подумал, что точно так же делают дети, когда увлечены рисованием. Как ни старался, он не мог вспомнить, чтобы его кто-нибудь когда-либо брил. У нее это очень хорошо получалось, и ему даже не пришло в голову, что она может его порезать.

Женщина почти управилась с бритьем, когда у него вдруг схватило живот. Он сказал, что ему срочно нужно в туалет. Она сразу же вышла и вернулась с напарницей. Он молча наблюдал, как вдвоем они совершали уже знакомый ритуал снятия колец и надевания наручников, и опять был поражен быстротой и слаженностью их действий, как будто все это было много раз отрепетировано. Как и первый раз, одна из женщин – самая высокая – осталась ждать снаружи, а другая, с обкусанными ногтями, проводила его внутрь. Она находилась с ним рядом все время и не вышла наружу даже тогда, когда он не только помочился, но и сходил по-большому. В нос ему ударил острый гнилостный запах, так пахнет протухшая дичь. На этот раз капюшон женщины полностью закрывал лицо, она как бы давала понять, что не смотрит в его сторону, проявляя некоторый тает.

Когда он облегчился, она начисто вытерла его, натянула на него трусы и слила воду. Все ее движения были четкими, экономными, обыденными, совсем как прошлой ночью. Подойдя к раковине, она тронула пальцем небольигую трещину, темневшую на керамической поверхности у крана с горячей водой. Казалось, она хотела стереть или снять налипший волос. Сообразив, что это просто трещинка, она недовольно пробормотала что-то, как будто ругая того, кто хотел подшутить над ней, подстроив такой обман зрения.

Пока она мыла руки горячей водой, он с удивлением подумал: как странно, что кто-то моет руки вместо тебя. Отступив назад, он осмотрелся. С потолка свисала голая лампочка фирмы «Филлипс» на 60 ватт, на полу темно-серый линолеум в белую крапинку – как точечный пунктир на экране телевизора, когда все передачи закончены. Слева от туалетного бачка виднелись два больших белесых пятна, похожих на пробелы, оставленные малярами. Чья-то небрежность приободрила его, ему необходимо было знать, что людям свойственно ошибаться, проявлять небрежность.

По возвращении в белую комнату он выждал, когда женщины удалятся, и повернулся на бок, лицом к стене. После вчерашней ночи в комнате все еще пахло свечами, и этот запах внезапно напомнил ему о Бриджит. Когда бы Бриджит ни оказалась в церкви, она всегда ставила свечи – за упокой умерших родственников и во здравие всех живущих, даже двоюродной сестры, Эсперанцы, которую никогда не видела. Бриджит ставила одну свечку за другой, и ее лицо сохраняло при этом такое таинственно-отрешенное выражение, какое бывает у трехлетних детей. «Чтобы свечных дел мастера делали без тебя?» – сказал он ей однажды, когда они стояли у базилики Ассизи, на что она ответила непонимающим взглядом, затем улыбнулась и что-то там сказала про специфическое чувство юмора у англичан. Ей никогда не понять этот юмор, заметила она, проживи хоть сто лет.

А теперь, когда его нет рядом с ней, ставит ли она свечку и за него?

Он представил ее себе такой, какой видел всего восемнадцать часов спустя… Стоящей у окна столовой и смотрящей на улицу. Вспомнил, как до этого она подошла к нему, немного хмурясь, словно что-то ее тревожило. Попросила купить ей сигарет. Он сказал, что она может заработать рак от курения. Она пожала плечами и сказала, что ей все равно. Глупая перепалка. Мелочная и ненужная. Он опять прокрутил в голове всю эту сцену, с самого начала, представив, как все нужно было бы сказать и сделать. В этой новой версии ей не было бы необходимости просить его сбегать за сигаретами, когда она подошла к нему. Просто потому, что пачка сигарет уже лежала бы на столе, там, где она ее оставила, – невольный натюрморт из пепельницы, сигарет и чашки недопитого кофе. Она бы наклонилась, вытянула сигарету из пачки, закурила бы, стоя у его стула и почти касаясь бедром его плеча. Он мысленно видел, как она поддерживает локоть ладонью, как прижимает сигарету к губам, даже когда не затягивается, и как сигаретный дым превращается из сизого в голубой, попадая в столб солнечного света… Докурив сигарету, она тушит ее в пепельнице, и они вместе возвращаются в студию репетировать балет, премьера которого должна состояться через две недели. Репетиция заканчивается в семь, они принимают душ и переодеваются. Потом едут домой на машине, все как обычно.

Но теперь это только версия того, как все должно быть.

Только игра воображения…

Интересно, что Бриджит делает сейчас. Может, разыскивает его? Как обычно разыскивают людей, которые исчезают без предупреждения, не оставив никаких следов?

Он вспомнил, как возил ее на Крит. Они тогда остановились в деревушке, расположенной на южном побережье, у подножия гор. Каждое утро они садились на взятый напрокат мопед и мчались за несколько километров на заброшенный пляж.

Однажды утром Бриджит плавала, а он улегся с книжкой на плоский камень, чтобы почитать в свое удовольствие. Оторвавшись от книги, он увидел ее вдалеке, у родника со свежей водой, который они случайно обнаружили накануне. Она обмывала свое обнаженное, оливковое тело пресной водой, красная полоска бикини ярким пятном выделялась на камне рядом с ней.

Улыбнувшись, он опять погрузился в чтение. А когда снова поднял глаза от книги, пляж был пуст. Сначала он не заволновался, подумав, что она опять пошла в воду. Он оглядел залив, яркое утреннее солнце слепило глаза, поверхность воды казалась кусками разорванной фольги. Ее нигде не было видно. Спокойствие начало покидать его, постепенно подкрадывалась паника.

С камня, на котором он сидел, он изучил каждый уголок пляжа, но Бриджит нигде не было.

Он встал, натянул плавки. Ему казалось, что двигается он очень медленно, хотя, будь он проворнее, все равно ничего не изменилось бы. Он почувствовал себя глупо. Может, лучше сесть опять за книжку?

Он пошел вдоль пляжа, а потом перешел на бег, как только осознал, что уже упустил много времени. Могло произойти что-то ужасное. Вдруг он понял: каждая минута на счету.

Он добежал до того места, где последний раз видел ее. Так, внимательно осмотреться: вот отпечаток ее ступни на мокром песке. Всей кожей плеч и головы он ощущал, как сильно палит солнце. Пятнистый, оранжевый с серым пляж изгибался в сторону скалистого мыса. Пустота, царившая на нем, казалась такой естественной… Вокруг было разлито какое-то безразличие, и любые его переживания выглядели здесь неуместной суетливостью.

Вдруг ее изнасиловали, а потом ударили камнем по голове? Вдруг убили? Вдруг она просто пропала?

Бриджит, без которой он не мыслил себе жизни. Бриджит, которую он боготворил.

Он представил, как она нагишом пьет воду из родника. С расстояния в сотню ярдов он не мог различить ее лица, но знал, что только она могла так по-балетному прогнуться в талии, как это делают лишь танцовщицы – линии спины и бедер образуют идеально прямой угол…

Именно так это и бывает, подумал он, когда кто-то пропадает. Пустой пляж. Тишина. Он нес ответственность за Бриджит. Если она действительно пропала, это будет его вина, так же как и ее смерть, если она погибла.

Он нервно сглотнул.

Отойдя от родника, он направился к мысу, хотя уже не питал никаких надежд на то, что найдет ее. Бриджит не было уже почти час. Он не мог представить, что случилось, не мог найти никакого разумного объяснения.

Вдруг кто-то окликнул его по имени. Он остановился, поднял голову. Бриджит стояла над ним на скале, все ее тело было мертвенно-серым, даже лицо. На мгновение ему показалось, что это ожил его кошмар – она убита и теперь перед ним ее призрак…

Все объяснилось более чем просто: исследуя мыс, она наткнулась на совершенно особую лечебную грязь, которая очень хорошо действует на кожу…

В тот вечер, когда они сидели на открытой веранде деревенского ресторанчика, попивая охлажденную ретсину[1], он наблюдал, как она поворачивает голову, чтобы выпустить сигаретный дым наружу, между столбиками веранды. Он все еще не мог поверить, что с ней ничего плохого не случилось, что она не погибла и не пропала, как он боялся.

– Что ты? – спросила она.

Он покачал головой. Такова уж была Бриджит – ей и в голову не приходило, что он мог волноваться, разыскивать ее. Он слишком хорошо ее знал, чтобы даже упомянуть об этом, все равно она бы его не поняла. С нее бы стало отнестись к его страхам с высокомерным презрением.

– Ничего, просто так.

Оглядываясь назад, можно позволить себе негодовать по поводу того, как некоторые люди живут, замкнувшись в своей скорлупе, не имея понятия, каково приходится вам, в вашей шкуре. Не просто не представляют, а даже не проявляют ни малейшей попытки узнать. Им и в голову это не приходит.

Именно поэтому ему было так трудно представить себе реакцию Бриджит на его исчезновение. Она настолько привыкла быть в центре внимания – что произойдет, если это изменится? Каждый раз, когда он пытался представить, что она делает в данный момент, воображение подсказывало только самые простые вещи, обыденные, привычные дела: вот она бросает в аквариум корм рыбкам; вот принимает горячую ванну, слушая записи Боба Дилана (песни которого она обожала, а он дразнил ее этим); вот сидит на иолу в углу студии, вытянув ноги – разминаясь, наклоняясь головой к коленям. Другими словами, она вела обычный, нормальный образ жизни. Жила так, как если бы он был там, с ней. Была ли хоть крупица правды в этих видениях, которые преследовали его (не то чтобы его отсутствие совсем не повлияло на нее, но продолжает ли она жить так же, как жила, несмотря на его отсутствие)? А может, эти видения только доказывают бедность его воображения?

Еще одно воспоминание пришло к нему. Это случилось много лет тому назад, когда они только познакомились. Однажды после репетиции он пошел за своей машиной, которую припарковал за несколько кварталов. Подъехал к дверям и ждал ее с включенным мотором. Наконец дверца машины распахнулась и Бриджит села рядом, обдав его запахом мыла «Шанель», которым тогда пользовалась; ее волосы были еще мокрыми.

– Почему ты так на меня смотришь? – спросила она.

А у него словно язык отнялся, он буквально был заворожен ее красотой и мог только смотреть на нее.

Даже тогда – возможно, особенно тогда – она почувствовала всю тяжесть его любви к ней, давление этой любви, которая иногда утомляла ее. Это не значило, что она не любила его. Но его любовь предвосхищала ее чувство. Он полюбил мгновенно, неукротимо и одержимо, в то время как ее чувство росло медленно, как бы в ответ на его любовь.

Но если это все еще было так, если его любовь временами давила на нее, то сейчас, когда эта тяжесть бесследно исчезла, может, она испытывает (на каком-то глубинном уровне) некоторое чувство облегчения?

А может, ощущает себя сорвавшейся с якоря лодкой? Потерянной и беспомощной?

На второй день женщины появились ближе к заходу солнца. Одеты они были так же, как и прежде – одинаково, во все черное. Они напомнили ему двери во тьму. Ни одна из таких дверей не ведет на волю.

– У нас есть просьба.

Это сказала самая высокая, с американским акцентом. В ее голосе чувствовалась некоторая пронзительная резкость, как будто она привыкла раздавать указания. Он ничего не ответил, ожидая продолжения.

– Мы хотим, чтобы ты мастурбировал для нас.

Он отвернулся. В течение дня, пока он был один, он размышлял об опасностях «сотрудничества». Одной из них была опасность того, что женщин невозможно будет удовлетворить, что они станут все больше требовать от него. Их просьба, как они это назвали, только подтверждала его опасения.

Теперь они наперебой говорили с ним, их голоса звучали настойчиво и искушающе, совсем так же, как и тогда, в темной аллее.

– Мы хотим видеть выражение твоего лица… – Как оно меняется…

– Как будто ты потерялся в себе. Так бывает во время твоего танца…

Он отрицательно покачал головой и повернулся на бок. Потоки вечернего солнца падали сквозь стекло люка в потолке, образуя яркий прямоугольник на досках пола. Прямоугольник был немного шире с одной стороны. Казалось, что в комнату внесли ярко-оранжевый гроб.

Женщины продолжали уговаривать его. Хотя он не хотел слушать, но было невозможно отгородиться от их голосов.

– Все, что от тебя требуется, – это мастурбировать…

– Не так уж много мы просим.

Одна из них подошла настолько близко, что закрыла все видимое ему пространство своим черным плащом. На мгновение ему показалось, что он теряет сознание.

– Ты помнишь, что случилось вчера ночью?

Ему был уже знаком этот голос, он принадлежал женщине с ногтями, покрытыми темным лаком. Очевидно, старшей среди них. До него дошло, что он уже начал отличать женщин одну от другой. Может, следует как-то обозначить их личности, дать им имена?

Она опять повторила свой вопрос:

– Ты помнишь, что случилось вчера?

– Конечно, я помню, – ответил он.

– Мы засняли все это на видео.

Он в изумлении уставился на нее, не веря своим ушам. Она отвернулась, отошла на несколько шагов.

– Конечно, это только для нашего личного пользования. Нашего собственного… – последовала короткая заминка, – удовольствия.

Женщина прислонилась к белым трубам, которые шли из пола в потолок.

– Однако, – продолжала она, – мы всегда можем сделать копию. И послать ее твоей подружке, например. У тебя ведь есть подружка? Или отправить копию твоим шефам…

– Зачем вы делаете все это? – пробормотал он. Женщина слева опустилась на колени рядом с ним.

– Потому что ты красив, – произнесла она странным тихим голосом. – Потому что… – она заколебалась, склонила голову, – мы любим тебя.

Женщина, стоявшая за ее спиной, засмеялась.

– Ну? – спросила та, которую он считал старшей. – Что ты решил?

Он инстинктивно понял, что она не блефует. Хотя он и не заметил никакого кинооборудования, в такой комнате вполне могла быть установлена скрытая камера. Это очень даже сочеталось с наручниками, резиновым ковриком и прочими штучками. Если не подчиниться их требованиям, они вполне могут отправить кассету по почте. Он даже не осмелился представить себе, каким будет лицо Бриджит, когда она ее получит.

– Ладно, – сказал он тихо.

– Ты сделаешь это? – Да.

Старшая опять приблизилась к нему, пальцы ее рук были сплетены почти в молитвенном жесте. Казалось, под черным капюшоном затаилась довольная улыбка. Его взгляд упал на пол за ее спиной. Форма ярко-оранжевого пятна изменилась, и оно передвинулось ближе к двери и больше не напоминало форму гроба. А если это хороший знак?…

– Может, мы сумеем как-то помочь тебе, – сказала женщина, – ну, чтобы тебе было легче…

Он с удивлением взглянул на нее, не понимая, что она имеет в виду.

– Иногда мужчинам нужен какой-нибудь стимул, – добавила она, – порнография, например – она помолчала. – А знаешь… – он был уверен, что она все еще улыбается. – Многие мужчины дорого заплатили бы, чтобы оказаться на твоем месте.

– Если бы мне довелось платить, то это был бы мой выбор.

– Но ты все равно сделаешь это, не так ли?

Той ночью он проснулся оттого, что не мог пошевелиться. Что-то навалилось на него, придавило к полу – теплое и живое… Через мгновение он понял, что это одна из женщин.

Она лежала рядом, ее голова покоилась на его груди. Он мог разглядеть густые, курчавые волосы, изгиб плеча, освещенного легким серебристым светом, падающим из крошечного окошка в потолке.

Похоже, она была обнаженной.

Наверное, надо что-нибудь сказать? А хотя – что? Внезапно ему захотелось расхохотаться.

Всего лишь несколько часов тому назад женщины устроили для него целое представление. Двое из них уселись на изогнутые пластиковые стулья, а третья встала напротив него и медленно, дразнящим движением расстегнула свой плащ, под которым не было ничего, кроме огненно-красного нижнего белья. Его сразу же поразил резкий контраст между формой ее тела и телами танцовщиц, к которым он привык. Ее тело было мягче и нечетко очерченным. На его профессионально натренированный взгляд, оно было как бы размыто, бесформенно, и на долю секунды он увидел на ее фоне другое тело – стройную подтянутую фигуру балерины, делающую утреннюю разминку… Женщина завела руки назад и, расстегнув лифчик, отбросила его в сторону. Хотя фигура у нее была стройной, грудь оказалась непропорционально тяжелой. Она спустила трусики, и стало видно, что этой зимой она, должно быть, загорала, так как под ними сразу обнаружилась полоска незагоревшего тела. Высоко на левом бедре у нее был круглый маленький шрам размером с мелкую монету. Он попытался мастурбировать, как его просили, но вскоре понял, что не может добиться даже эрекции.

Одна из женщин решила, что он недостаточно старается.

– Я делаю все, что могу, – возмутился он, – но все равно, невозможно «стараться». Так ничего не получится.

Женщина, которая только что разделась перед ним, неловко нагнулась и быстро подобрала свою одежду. Затем, зябко закутавшись в свой черный плащ, повернулась к двери. Странно, но ему захотелось извиниться перед ней.

Другие женщины встали со стульев.

– Пожалуйста, не посылайте видео, – попросил он.

Они вышли из комнаты, не проронив ни слова, не посмотрев в его сторону, и он почувствовал, что зря унижал себя просьбами.

И вот теперь одна из них вернулась…

Как только его глаза привыкли к темноте, он смог различить бледный овал ее бедра и плавные линии ступней, одна на другой.

Он ощущал ее легкое дыхание на своей коже, как будто поглаживание перышком.

– Не беспокойся, – услышал он, – это только сон.

– Но я не сплю, – ответил он.

– Сон… – пробормотала она, – всего лишь сон.

В конце концов он сделал то, что они хотели. Все-таки ему это удалось, хотя и пришлось вызвать в памяти эротические воспоминания о Бриджит. В какой-то момент он приоткрыл глаза и увидел, что одна из женщин поглаживает себя, бесстыдно, извращенно повторяя его собственные движения. Как будто он смотрел в кривое зеркало. В то же время невидимая связь между ним и этой женщиной была такой интимной, что у него создалось впечатление, будто он вовлечен в странную форму измены.

В тот раз они оставили его в покое до конца дня, но он знал, что это только естественная передышка. В них проглядывала жадная ненасытность. Конечно, последуют другие требования, и вряд ли они будут легче. Он это знал точно, хотя и представить себе не мог, что они могут изобрести. Невозможно заглянуть в их мысли и предвидеть направление их фантазий.

Его единственным утешением, если это можно так назвать, было то, что теперь он мог отличать женщин одну от другой. Даже на физическом уровне они начали терять свою таинственность. Например, однажды, когда старшая из них повернулась к другим, он заметил выглядывавший из-под капюшона острый кончик носа. Немного, но все-таки что-то. К этому можно было уже добавить чувствительную кожу, темный лак на ногтях, хрипловатый прокуренный голос. Ему казалось, что их плащи и капюшоны становятся понемногу прозрачнее. Как будто их маскировка неизбежно обречена на раскрытие.

Конечно, самое главное оставалось еще тайной. Что объединяет этих женщин? Как они сошлись вместе? Вопросы порождали еще больше вопросов. Что они делают вне этой комнаты? На что живут? Кто их друзья? Как долго они уже вместе? Может, они подруги детства? Если так, то где они росли? Связаны ли каким-нибудь родством?

«Не так быстро, – сказал он себе, – притормози».

Похоже, женщины образовали некий союз, своего рода организацию, но не следует забывать, что каждая в отдельности является личностью. Две из них обладают решительным и бескомпромиссным характером, поэтому с ними будет труднее сладить. Но есть еще третья – более мягкая и не очень разговорчивая. Это она украдкой пробралась в комнату ночью и пристроилась рядом, положив голову ему на грудь – просто чтобы побыть с нил1. Возможно, думал он, – хотя не стоит обольщаться, – ему удалось нащупать слабое звено в этой структуре, знать бы только как, и вообще удастся ли воспользоваться этим. Первым делом необходимо сосредоточиться на том, чтобы составить как можно более четкое представление о каждой из трех женщин. Надо проникнуть за преграду из плащей и капюшонов. Превратить их в живых, реальных людей.

Гнев не выбираешь. Нет, гнев сам выбирает тебя. С того момента, как прекратилось действие наркоза, в который его погрузили, спокойствие ему почти не изменяло. При данных обстоятельствах это спокойствие было необычным, если не сказать противоестественным. Возможно, это был шок. Или невозможность поверить в происходящее. А может, на глубинном уровне его сознание анализировало ситуацию. Искало стратегию поведения. Может быть, единственное, что ему было ясно, – в нем начали происходить изменения. Что-то накапливалось.

Однажды вечером одна из женщин зашла в комнату, держа зажженную свечу и стакан воды. Он узнал ее по неуверенным шагам – это была женщина с обкусанными ногтями. Она поставила свечу на пол, у его изголовья, затем, пыхтя, опустилась рядом на коврик.

– Как долго вы собираетесь меня здесь держать? Впервые он задал вопрос – и услышал, как дрожит его голос. Что-то вроде нервного напряжения, чему он сам удивился.

Женщина не ответила. Просто поднесла стакан с водой к его губам. Ее тень на задней стене причудливо колебалась.

Лежа ничком, он приподнял голову и, сделав глоток, взглянул на нее.

– Я спросил, долго ли вы намерены держать меня здесь? Опять ответа не последовало.

Когда она снова поднесла стакан к его губам, он резко отвернулся. Она притворялась невозмутимой, как служанка, но делала это таким образом, что было понятно, на чьей стороне превосходство. В ее манере было что-то такое приторно-правильное, почти набожное, что ему стало противно.

Он прикрикнул на нее:

– Я задал тебе вопрос. Спросил, сколько вы будете меня здесь держать. Что с тобой? Ты глухая?

Похоже, его ярость наконец-то нашла отклик: его прижали лицом к полу, все тело оказалось распластано в форме буквы X. Каждый раз, когда он начинал кричать, ему приходилось приподнимать голову с коврика, сильно напрягая мышцы шеи. А если он хотел посмотреть в сторону женщины, нужно было еще поворачивать голову, чтобы взглянуть через плечо. Она спокойно сидела в той же позе, глядя на пламя свечи отсутствующим взглядом и все еще держала в руке стакан, хотя он был уже пуст. Даже что-то тихо начала бормотать, как бы напевая. В этом мычании не было никакой мелодии – во всяком случае, он не мог различить ничего, кроме череды невыразительных звуков, казалось, бесконечных. Все это только разъярило его. Он грязно выругался, стараясь подобрать самые грубые слова, какие знал.

Наконец она взяла свечу и поднялась. Ему показалось, что она украдкой взглянула на него. Затем повернулась и пошла в дальний темный угол комнаты. Он слышал, как она задула свечу и как за ней закрылась дверь.

Оставшись один в темноте, он продолжал кричать. И кричал до тех пор, пока не начало саднить горло, пока не ощутил во рту привкус крови.

Никто не появился.

Женщина, на которую он накричал, была той, которая приходила к нему прошлой ночью и тихо лежала около него.

«Не беспокойся. Это только сон».

Хотя для кого?

Только не для него.

У времени, которое было отпущено ему, имелся свой предел. Карьера мужчины-танцовщика не длится долго – все эти поддержки на сцене, … Человеческое тело может выдержать определенную долю нагрузок, а уж его карьера будет короче, чем у других. Травмы начали преследовать его с двадцати четырех лет. У него от рождения была очень прямая спина. Ее мышцы не отличались гибкостью, а это значило, что при прыжках нагрузка на позвоночник была очень большой. Часто после спектакля он ощущал такое сильное напряжение в спине, что с трудом мог зашнуровать ботинки.

Порой на сцене он чувствовал приближение боли в травмированной спине. Это было похоже на то, как сгущаются тучи, как будто наблюдаешь перемену погоды. И он ничего не мог с этим поделать. Совсем ничего. Просто научился использовать весь свой опыт, чтобы отработать спектакль до конца. После спектакля Бриджит подходила к нему. «Сегодня опять болела спина?» – Физиотерапевт пытался убедить его отдохнуть несколько недель, но ему всегда было некогда. Отдых был для него пыткой. Он ведь танцовщик, а танцовщик живет на сцене. Здесь нет другого выбора.

Через три месяца ему исполнится тридцать лет, и он знает, что это значит – стремительный закат карьеры. Конечно, есть еще возможность заниматься хореографией – ему повезло, что у него к этому обнаружился талант. Но танец был его первой и единственной любовью, настоящей страстью. И вот он заперт в комнате, находящейся неизвестно где, без какой-либо возможности двигаться…

У него украли последние мгновения, остававшиеся ему для танца.

Уже несколько часов было темно, когда открылась дверь и кто-то зажег все лампочки. Он зажмурился от неожиданно резкого, яркого света, быстро заморгал, пытаясь привыкнуть к нему. Нет, незачем смотреть по сторонам, он устал от всего этого. Взгляд его опустился на тыльную сторону правой ладони, на то место, куда вонзилась игла. Там темнело вокруг вены небольшое пятно желтовато-лилового цвета, оно еще немного побаливало.

Позади послышались шаги, отдававшиеся в досках пола. Он чувствовал себя нестерпимо беззащитным, лежа ничком на животе, и с трудом сдержал желание – возникшее внезапно, на уровне инстинкта – взглянуть через плечо. Наконец в поле зрения, медленно сужая его, попала приближающаяся женщина. На ней были короткие кожаные шорты, кружевной атласный лифчик и высокие узкие черные сапоги, вместо привычного капюшона лицо прикрывала резиновая маска, обтягивающая всю голову целиком – только щели для глаз и рта. Маска была черного цвета с матово-серым оттенком, что придавало неестественный ярко-красный цвет губам. От женщины пахло дорогими духами и алкоголем, с ощутимой примесью никотина.

– Хорошо проводишь вечер? – его сарказм был приглушен вынужденным шепотом – после крика еще саднило горло.

– Ты тут шумел, – сказала женщина.

Это была та самая, которая насмехалась над ним. «Мы хотим, чтобы ты мастурбировал для нас. Не так уж много мы просим». И это она сняла с себя одежду, соблазняя его. У нее было тело, типичное для реклам в бульварных газетенках и порнографических журналов: молодое, подтянутое, с большой грудью. Сейчас ему не хотелось смотреть на нее.

– Ты тут кричал. – В ее голосе звучала жесткость.

Он повернул голову так, чтобы правая щека лежала на подушке, а взгляд был направлен вровень с полом. Тем не менее от заметил что-то в ее левой руке. Что-то вроде жгута плеток с пряжками на концах. Он нервно сглотнул.

– Ты огорчил мою подругу, – сказала женщина.

Она пересекла комнату по диагонали, пока снова не оказалась в поле его зрения. Вернее, перед его глазами был носок ее сапога – начищенная до блеска качественная кожа, а также острый высокий каблук.

Ее голос посуровел:

– Ты огорчил мою подругу.

– Я просто задал вопрос, – сказал он. – А она не захотела отвечать.

– И поэтому ты начал вопить…

Вдруг терпение его кончилось. С самого начала у него было такое чувство, что, встреть он эту женщину при обычных жизненных обстоятельствах, на равных, она бы ему не понравилась. Эта ее резкость, спесь, манера унижать…

– Да, я начал кричать, ну и что? – огрызнулся он.

Она отступила назад, оперлась о стену, заложив руки за спину. Казалось, она изучает его.

У нее были тонкие руки, тяжелая грудь – что еще он видел тогда? Бледная полоска незагорелой кожи по линии бикини, вспомнил он, и маленький шрам в форме монеты на левом бедре. Во всем остальном ее тело было безупречно, тело, о котором могут мечтать некоторые мужчины. Он решил, что она на год или два моложе его. Ей лет двадцать семь – двадцать восемь.

Пока он мысленно представлял ее, она отошла от стены и прошла мимо него к двери. Уходит, что ли? Послышалось какое-то слабое металлическое звяканье. Прежде чем он успел посмотреть через плечо, она появилась справа от него. Интересно, что это она держит в руке? Теперь он понял. Спереди к ее кожаным шортам был пристегнут искусственный член, с удивительной точностью воспроизводящий все натуральное мужское хозяйство в деталях – мошонку с выпуклыми венами и прочим…

– Знаешь, мне всегда хотелось попробовать, каково это, – медленно произнесла женщина.

Она откинулась назад, потом подалась всем телом к нему, потом снова изогнулась назад… В ее движениях сквозило жуткое бесстыдство.

– Приятные ощущения, – сказала она. И улыбнулась одними губами, в глазах застыл холод.

Его голова покоилась на подушке, во рту он ощущал ужасную горечь. Как хотелось забыться сном!

– Наше терпение небезгранично, – продолжала она, – мы, конечно, входим в твое положение, но до определенного предела… как бы это сказать – пока ты не вынуждаешь нас тебя наказывать.

– Я не буду больше кричать. – пробормотал он, – я обещаю.

– А, теперь ты запел по-другому. Но ты уже опоздал со своими обещаниями, понятно? Как собака, завидевшая палку.

Он почувствовал холодный комок страха в желудке, в районе солнечного сплетения, тяжелым камнем он давил на него изнутри.

– Я же сказал, что больше этого не повторится. – он пытался подобрать слова. – Мне очень жаль, что твоя подруга огорчилась, я не думал, что она такая чувствительная.

Женщина присела перед ним на корточки и вытащила из кармана маленькую бутылочку. Это оказалось оливковое масло, сделанное в Италии. На ярлыке стояло: Extra Virgin.

– Очень мило, ты не находишь? – сказала она.

Он непонимающе смотрел на нее.

– Тебе так будет приятнее, – ухмыльнулась она, – конечно, я полагаю это у тебя в первый раз.

Комок страха медленно перекатился из желудка вниз живота. Он резко дернул за кольца наручников, но только содрал кожу на запястьях.

– Не так уж это ужасно. Ты, может, даже получишь удовольствие.

Она вытащила подушку у него из-под головы и, свернув ее пополам, подсунула ему под живот, так чтобы приподнять ягодицы. Он смотрел на кирпичную стену справа. Вдруг фокус его зрения поменялся – он увидел свое отражение в металлическом кольце на правой руке. Вернее, всего лишь правый глаз, который был похож на глаз, принадлежащий кому угодно, но только не ему.

Женщина расположилась сзади, между его ног.

– Мне всегда хотелось попробовать это, – прошептала она. Он закричал, как только почувствовал, что искусственный член входит в него.

– Если хочешь, можешь сопротивляться, – снова прошептала женщина.

Она обхватила его бедра обеими руками и вошла в него еще глубже. В узкой полоске металла на его руке отражался жалкий глаз незнакомого ему человека.

– Ты ведь знаешь, кто ты есть, правда? – спросила она. – Ты – пизда.

Она выпрямилась, расстегнула лифчик, отбросила его на резиновый коврик и снова склонилась к нему – он чувствовал ее дыхание на шее, от нее пахло сигаретами, духами и алкоголем.

Соски ее грудей ритмично касались его спины в такт ее движению.

– Пизда, – шептала она ему в ухо.

И повторяла это снова и снова в ритме движений… После, уже когда она ослабила кольца на его руках и он смог повернуться на бок, она опять заговорила с ним:

– Тот вопрос, который ты задавал… В общем, ответ на него – нет. Мы с тобой еще не закончили. Отнюдь нет, – она помолчала. – Я правильно выразилась? – Скорее не кончили. Хм… Как-то странно звучит.

Тем же вечером, когда дверь снова открылась, он невольно напрягся. Он уже выучил эту последовательность звуков – скрип поворачиваемой дверной ручки, щелчок замка, скрип петель… Для него это значило, что опять что-то будет происходить – что-то, чего невозможно ни избежать, ни предвидеть. Он лежал без движения, с ощущением жжения в чреслах, весь мокрый. Сквозь слегка прикрытые веки он наблюдал, как одна из женщин приглушила свет. Он вздохнул с облегчением, так как на протяжении многих часов нестерпимо яркое освещение, казалось, проникало через закрытые веки внугрь головы, мучая его. Никуда не возможно было спрятаться, даже внутрь себя.

Он видел, как две женщины направляются к нему, в руках у них был таз с горячей водой и стоика белых мягких полотенец. Они опустились на колени по обе стороны от него. Из таза поднимался пар. Одна из женщин намочила и отжала полотенце… Потекла прозрачная струйка воды…

Он дернулся, как только они прикоснулись к нему, и одна из них пробормотала что-то по-голландски – очевидно, пытаясь приободрить и успокоить его. Его смутила эта неожиданная забота. Опять он подумал о том, что среди женщин нет согласия, что действия одной из них могут вызвать неодобрение других, что между ними существуют разногласия, которые он еще не научился обращать в свою пользу.

По сути, после сегодняшнего унижения он ни на что не чувствовал себя способным. Им овладела апатия. Ему слишком хорошо запомнилось испытанное им ощущение – не столько насилия, сколько ощущение случившего с ним оргазма. Оргазма, в котором он не принимал участия, к которому он не стремился, автономная реакция его тела. Это было как присутствие на уроке, во время которого ему объяснили значение слова «беспомощность».

«Ты, может, даже получишь удовольствие».

Какой же циничной была эта женщина! Какой порочной! Он бы никогда не назвал это удовольствием, хотя и осознавал, что имела место определенная физическая реакция в виде пульсации, прошедшей вдоль его пениса, пульсации, которую он почему-то визуально представил себе в виде колец. Это был ненормальный оргазм, потому что он был спровоцирован изнутри, и в какой-то момент он испытал любопытное, хотя и неприятное ощущение задержки: как будто он эякулировал, и в то же время сто сперма находилась внутри, еще не выплеснувшись. Именно в тот момент женщина что-то прошептала ему на ухо, он не помнил, что это было, но, несомненно, какая-нибудь очередная насмешка.

Он разглядывал женщин по обеим сторонам от него – одна с блестящими, слегка опухшими суставами пальцев, другая с темным лаком на ногтях, которые казались черными. Хотя они обмывали его с обычной тщательностью и смирением, он уловил некоторую надломленность, настороженность, даже обиду. Он нарушил правила. Был агрессивен. Понимая, что лучше не провоцировать их, он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, притворяясь спящим. Он пытался дать телу отдых от напряжения. Пытался ни о чем не думать…

Наконец женщины покинули его. Он дождался, пока они выключат свет и закроют за собой дверь, и только тогда открыл глаза. И вдруг увидел комнату по-другому – искусственное пространство, декорация, что-то вроде сцены. Для него это было знакомой обстановкой с единственным отличием – он не имел здесь права голоса. Оставалось представить себе, что ему предложили исполнить роль в спектакле, который неизвестно когда закончится. Если он хочет выжить, ему необходимо воспринимать ситуацию как проверку характера, выдержки.

Несомненно, это будет самым трудным испытанием в его жизни.

Он проснулся среди ночи, вверху по стеклу люка барабанил дождь. Он знает имена женщин! Непонятным образом это знание пришло к нему. Он даже не задумывался над выбором имен. Они просто были. Готовые к употреблению.

Первое – Астрид. Так зовут самую высокую из женщин, ту, с американским акцентом и телом фотомодели. С самого начала он почувствовал в ней недоброжелательность. Именно от нее исходила опасность. И это подтвердилось. К тому же, когда она разделась перед ним, а он не смог должным образом отреагировать на нее, это ее оскорбило и усилило враждебность по отношению к нему. Враждебность, которую она полностью выплеснула на него той ночью, когда физически унизила его. Заявив, что наказывает его, она проявила такую свирепость, которая не соответствовала обиде, якобы нанесенной ее подруге. Имя Астрид подходит ей. Оно красиво, как и сама она, но в то же время от него несет холодом и бессердечием. Оно почти означает НЕСЧАСТЬЕ.

Следующее имя – Гертруд. Это имя может означать силу и лидерство, оно идеально подходит для женщины с белыми руками и ногтями, накрашенными темным лаком. Она в первый же день установила правила поведения. Она говорила больше всех и носила такие туфли, которые носят женщины-полицейские. Не исключено, что именно она разработала план его похищения; у нее есть все необходимые качества лидера – четкость, авторитарность, отвага. Кажется, что она несколько старше остальных, хотя это только догадка, основанная на тембре ее голоса и на манере двигаться по комнате. Так это или нет, но он готов поспорить, что именно она принимает все основные решения.

Третье, и последнее имя – Мод. С одной стороны, в нем есть что-то уютное, зависимое; в другой – что-то тяжелое, неуклюжее, какая-то косность. Оно для этой женщины с обгрызенными ногтями как невод, накапливающий всякий уродующий ее хлам. В конце концов, это она выполняет здесь всю черную работу. Она кормит, моет, бреет его, водит в туалет. Она покладиста и ни на что не жалуется. В ней чувствуется еще и некоторая наивность, которая не противоречит имени Мод. Она редко открывает рот, а если что-нибудь говорит, то остальные считают ее слова забавными. «Потому что мы любим тебя. Потому что ты красив». А однажды он проснулся и обнаружил ее – это могла быть только она – лежащей рядом с ним в темноте, она прижималась к нему, ища близости и утешения…

Дождь все еще шел, покрывая стекло люка серебряными брызгами.

Гертруд, Астрид, Мод…

Имена оказались очень подходящими, подразумевающими иерархию, секретный заговор, в котором каждой женщине отводилась определенная роль. В то же время каждое из имен заканчивалось на букву «д» – как будто их скрепляла общая основа. Это звено, объединяющее имена, к тому же являлось намеком на какое-то сложное переплетение отношений между самими женщинами, суть которых ему пока не удавалось разгадать. Лежа в этом их тайнике, он вдруг подумал: неприкрытая враждебность к нему Астрид, почти мазохистская угнетенность Мод… А Гертруд?… Можно предположить, что все три женщины в чем-то ущербны. Каждая по-своему. Может, эта ущербность свела их вместе?

Сейчас его сердце громко колотилось. Он повернул лицо к кольцу, держащему его правую кисть, и подмигнул сам себе правым глазом, который отразился в узкой полоске стали.

Еще долго он не мог уснуть.

Они пришли рано утром, когда в комнате было темно из-за низких туч, а окошко люка у него над головой дрожало от раскатов грома. Они вошли и встали прямо перед ним, все трое, в своих обычных плащах с капюшонами. Он ухмыльнулся помимо воли – они и не подозревали о том, что он дал им имена. Он открыл для себя новый вид силы – несомненно скромный, не идущий в сравнение с их властью, но тем не менее представляющий для него определенную ценность. Из-за того, что они ничего об этом не знали, женщины казались не такими уж и опасными.

– Ты хорошо себя сегодня чувствуешь? – спросила Астрид. Он продолжал улыбаться, не отвечая.

Вперед вышла Гертруд, сказала, что у них есть к нему предложение. Если он согласится, то его наградят. Он взглянул на нее, представляя ее вздернутый нос, чувствительную кожу. Что еще за награду они придумали? Свобода? Это вряд ли. Но он все равно не в том положении, в котором можно торговаться.

– Что за предложение? – спросил он.

Она объяснила, что завтра ночью предстоит банкет, и они решили, что он должен принять в нем участие. Более того, все действие будет происходить вокруг него – в буквальном смысле. Вместо того чтобы расставить блюда на столе, они разложат все угощения на его обнаженном теле. Гости рассядутся вокруг него на подушках. Чудесная идея, не правда ли? Просто дар вдохновения.

Прежде чем он смог как-то отреагировать на ее слова, Гертруд сообщила, что во все время обеда его лицо будет скрыто под колпаком. Ясно, что он не должен видеть гостей – это одна причина, а еще – его инкогнито будет сохранено. Гости просто увидят перед собой красивого мужчину – прекрасного незнакомца.

Мод что-то пробормотала, но Гертруд проигнорировала ее. Его ноги останутся прикованными, продолжала она, но руки будут свободны. Однако он не должен ни приподниматься, ни говорить, по крайней мере без особой необходимости. Конечно же, он должен молчать, иначе все испортит.

– Если ты вдруг заговоришь, то будут иметь место последствия.

Ему не захотелось уточнять, какие последствия могут возникнуть.

– А награда? – спросил он.

– Об этом поговорим после… – Гертруд помедлила. – Мы можем положиться на тебя?

Он медленно кивнул.

– Правда? – переспросила она. – Мы ожидаем в гости очень важных для нас людей.

– А что, у меня есть выбор? – хмыкнул он.

В ту ночь ему приснилось, что Мило, танцор их труппы, умер. Во сне он ехал на автобусе по какой-то незнакомой местности. Наверное, он был на гастролях. Позади него сидели Вивьен и Кармела и обсуждали, как это печально, что Мило умер. Он повернулся к ним и сказал, что ничего не слышал о его смерти, неужели это правда?

– О да, – сказала Вивьен, ее ресницы были мокрыми от слез. У него просто остановилось сердце.

– Но я видел его только в эту пятницу…

– Это случилось так неожиданно, – сказала Вивьен. Она обняла Кармел, которая начала рыдать.

Он откинулся на спинку сиденья и стал смотреть в окно. Автобус сбавил скорость. Сейчас они ехали в горах, вокруг были роскошные зеленые холмы, затянутые туманной дымкой… Перед его глазами всплыл Мило – с болезненно бледным лицом, с подтянутой, мускулистой фигурой. Он вспомнил, как Мило изображал боли в желудке во время утренних репетиций – в труппе его прозвали Милодрама, – и все равно, несмотря на свою немочь (мнимую или реальную), несмотря на маленький рост, Мило мог делать прыжки выше, чем кто-либо другой, он мог заставить пространство расколоться… Ему вспомнилось, как однажды в ресторане Буэнос-Айреса Мило выпил три бокала шампанского, а потом блестяще станцевал с Фернандой танго-экспромт. Когда танец закончился, все посетители ресторана встали и устроили им бурю оваций. Малыш Мило мертв…

Проснувшись, он лежал тихо, объятый мучительной тревогой, хотя и понимал, что это всего лишь сон. Тем не менее его не оставляло ощущение, что сон этот вещий, предсказывавший жуткую реальность в будущем и одновременно странным образом уже казавшийся реальностью или даже воспоминанием. От этого ощущения он еще острее осознал, что у него отняли. Большинство людей не имеют представления о внутреннем мире танцовщика – насколько он хрупок, интимен и целен; это мир внутри мира, там есть все, что нужно – работа, дружба, страсть, смех, любовь. Это был мир, в котором он жил с четырнадцати лет, а теперь его вырвали из него и этот мир продолжает существовать без его участия. Ему ничего не известно о том, что там происходит, он погружен в одиночество, жуткое одиночество. Сон выявил это ощущение яснее, чем любые слова и действия трех женщин. Он пытался снова и снова прокрутить свое сновидение в голове, стараясь вспомнить все детали того путешествия, все слова из разговора, пока дверная ручка не повернулась и в комнату не вошла женщина, которую он назвал Мод.

Она опустилась на колени рядом с ним. – Тебе плохо?

– Я видел плохой сон, – ответил он.

– Ты можешь мне рассказать, если хочешь… Он отрицательно покачал головой: – Нет.

– Ну, – сказала она, – мне очень жаль, что ты видел плохой сон.

Может, из-за ее несовершенного английского или из-за того, что она пыталась проявить сочувствие к нему, в этот момент он четко представил себе, как она выглядит. У нее круглое, с кулачок, лицо – о таком говорят: одни щеки. Лоб и подбородок совсем незаметны. Когда ей что-то кажется забавным, она щурится, как кошка, и поджимает губы. Наверное, она долго не состарится, может, не состарится совсем.

Он позволил ей почистить себе зубы, умыть себя, отвести в туалет. Вид клейма «Сфинкс» вызвал у него привычную усмешку. Когда они вернулись в комнату, она принесла ему завтрак. Ему начали давать на завтрак еду, к которой он привык: например, кукурузные хлопья и фрукты, а потом две или три чашки травяного чая.

Почти сразу же после еды началась подготовка к банкету. Пока шли приготовления, он лежал с завязанными глазами, прислушиваясь к разговору женщин, который они вели на голландском языке. То и дело они окликали его, как будто хотели разделить с ним свое приподнятое настроение, но он никак не мог выйти из тоскливого забытья, в которое впал после сегодняшнего сна.

Когда через час с его глаз сняли повязку, он обнаружил, что находится внутри какой-то конструкции, напоминающий тент, которая была сооружена из роскошных пурпурных, фиолетовых и золотистых тканей и уставлена тропическими растениями. Пол был застелен шелком ручной работы с разбросанными на нем кожаными подушками, отделанными бархатом, стеклярусом и замшей. Как будто он перенесся во владения берберов высоко в Атласских горах.

– Ну? – спросила Гертруд. – Как тебе все это?

Он не ожидал увидеть такой тщательно продуманной роскоши и сказал ей об этом, что явно ей понравилось.

День тянулся медленно. У него было странное ощущение, что его вовлекли в какую-то дикую забаву, что устраивают они ее все вчетвером… Вечером его отвели в туалет. И предупредили, что это его последнее посещение туалета до конца банкета. Они не могут позволить себе никаких сбоев, вечер должен пройти без сучка и задоринки.

По возвращении в комнату женщины накрыли резиновый коврик золотистой тканью, потом велели ему лечь на спину с вытянутыми по бокам руками и выпрямленными ногами – по стойке «смирно», только лежа. Через длинный узкий проем, оставленный между покрытием тента и полом, они начали расставлять на его теле разные яства. Между щиколоток положили сердцевины артишоков, сверху добавив маслины и оливки, а маринованные огурчики и лук разместили вдоль его икр, а далее выложили морковь, сельдерей, парниковые помидоры и зеленую стручковую фасоль. Колени послужили подставкой для ризотто из аспарагуса и креветок. Бедра были устланы салатными листьями с салатом из зелени с водяным крессом, вечерницей и цикорием. Все это уже было приправлено слабым раствором уксуса. Мошонку обложили кусочками жареных баклажанов и красного перца, украшенных белыми кружками репчатого лука и полукружьями дикого чеснока. Мягкие волосы лобка украшали морские деликатесы – тут были устрицы, креветки, моллюски, морские гребешки – все свежайшее, куплено только этим утром (так ему сообщили). На животе у него располагался запеченный целиком лосось, приправленный лимоном и петрушкой. В области солнечного сплетения разместились разнообразные соусы и приправы: горчица, хрен, майонез с чесноком, голландский соус к рыбе. Грудь украсили кружочками холодного мяса – салями, итальянская ветчина, говядина с черным перцем. Жареные перепела гнездились под мышками и на ключицах, а его плечи покрывала кольчуга из кусочков индейки, утки и телятины. Не менее часа ушло на то, чтобы расположить всю эту еду на его теле, и теперь на нем не осталось непокрытым ни дюйма. Хотя он и лежал совершенно обнаженный, но чувствовал себя странно одетым.

Мод вышла из комнаты и вернулась с двумя канделябрами, которые она осторожно поставила: один у его головы, а другой – в ногах. Все его тело, покрытое разнообразными яствами, переливалось в теплом золотистом свете.

– Пир, – сказала Гертруд, – настоящий пир.

– Произведение искусства, – сказала Астрид.

– Запомни, – сейчас Гертруд обращалась непосредственно к нему, – ты не должен издать ни звука. Только в случае крайней необходимости. Если тебе нужно будет пошевелиться, то делай это очень медленно. Никаких резких, неожиданных движений. Ясно?

Он покорно кивнул.

В этот момент где-то в глубине дома раздалась грубая трель звонка. Мод наклонилась и осторожно натянула ему на голову колпак, который был сшит из ткани, а вокруг шеи затягивался шнурком. Невольно он потянулся рукой к лицу.

– Тебе будет легко дышать, – сказала Гертруд.

– Да, – подтвердила Мод, – я сама опробовала его на себе.

Это был очень долгий вечер, который, казалось, никогда не кончится. Насколько он мог судить, всего собралось десять человек – семеро женщин и трое мужчин. Двое из мужчин были американцами, и оба свободно говорили по-голландски. На ком-то из гостей (очевидно, на женщине) были надеты браслеты из черепаховой кости или из янтаря – они громко постукивали друг о друга, когда скользили вверх или вниз по руке. Еще кто-то все время курил во время еды. Слева от себя он слышал регулярные щелчки зажигалки.

Сначала он чувствовал прикосновения по всему телу, пока гости пробовали разные блюда. Потом прикосновения почти прекратились, и каждый раз, когда кто-нибудь касался его, он вздрагивал. Странно, но к середине застолья он даже задремал. Может, на него так подействовала темнота в колпаке, а может, убаюкали голоса, звучавшие одновременно с разных сторон, журчание разговоров, содержание которых он до конца не понимал.

Его разбудил запах. Тяжелый, тошнотворный запах марихуаны. Говорил один из американцев – на этот раз по-английски.

– Ну и что у нас на десерт? – спросил американец Кто-то сдавленно рассмеялся, послышался звон стаканов.

Затем заговорила Астрид:

– Это сюрприз. Догадайся, какой.

– Насколько я вижу, на столе осталось только одно блюдо… Наверное, он сказал что-то очень остроумное, потому что все рассмеялись. Когда смех стих, наступила тишина, тишина предвкушения – мягкая и плотная, как бархат.

Он слышал, как кровь стучит у него в висках.

Теплая, скользкая (как будто смазанная маслом) рука дотронулась до его бедер. Тот же человек – или кто-то другой, – схватил его пенис, почему-то напрягшийся, и взял его в рот.

У него перехватило дыхание.

Потом он почувствовал чью-то руку у себя на предплечье – он был уверен, что рука женская. Хотя прикосновение и было легким, возможно, его никто и не заметил – он знал, что для него это предупреждение, напоминание. В то же время женщина давала ему понять, что нужно расслабиться и пусть все вдет своим чередом.

«Запомни, ты не должен издать ни звука».

Он глубоко, полной грудью, вздохнул. По ребрам потекла жидкая подлива, которая собралась в ложбинке между ключиц.

Тем временем гости по очереди прикладывались к нему. Некоторые из них были довольно грубы. Он чувствовал прикосновение колючей бороды, небритого подбородка, зубов. Другие были осторожны и почтительны – осмеливались на прикосновения почти неощутимые. Невесомая бабочка, опускающаяся на лепесток. Когда она взлетала, он представлял, что следует за ней, мимо огромных пестрых пятен цветов, вверх, в воздух, где она игриво трепещет крылышками, подхваченная легким порывом ветра.

Когда женщины наконец сняли с него колпак, он увидел, что освещение под тентом тусклое и какое-то интимное – оно исходило от почти догоревших свечей. Тем не менее после долгих часов сплошной темноты он сначала почти ослеп. Он разглядывал себя из-под прищуренных век: потемневшие листья салата прилипли к ногам, прозрачные, похожие на водоросли моллюски, запутались в лобковых волосах. Все тело покрывали пятна от соусов, соков, следы слюны. Он выглядел как выброшенный на неведомый морской берег обломок корабля. Почему-то у него все болело, как будто его на самом деле швыряло в море на скалы.

Справа от него стояла Гертруд, привалившись к стене. Руки сложены под грудью, на голове черный конусообразный капюшон, на руке выше локтя – браслет из чеканного серебра. Больше на ней ничего не было. По обнаженному телу скользили тени от догоравших свечей. В первый раз ему было позволено увидеть ее. Она выглядела крепко сбитой, но статной. Плечи той же ширины, что и бедра. Казалось, что у нее нет талии. Хотя форма грудей была слегка приплюснутой, это не портило общего впечатления от фигуры, в которой, казалось, нет ничего лишнего. Она напомнила ему древнегреческие статуи, поддерживающие крыши храмов – кариатиды. Это впечатление было для него неожиданным. По ее движениям в одежде можно было предположить, что ее тело тяжелее, «мясистее». Слева от него находилась Астрид. Она лежала на боку, на горе из шикарных подушек, подпирая рукой голову. Она тоже была обнаженной, только лицо прикрывала та же матово-черная резиновая маска, которая была на ней в ту ночь, когда она надругалась над ним. Она курила сигарету, средний палец левой руки украшало кольцо с шипами длиной в дюйм. Он нигде не видел Мод. Интересно, где она. Наверное, моет посуду внизу.

– Вечер имел успех, – сказала Астрид, глубоко вдыхая дым сигареты.

– Это триумф, – подтвердила Гертруд, – настоящий триумф.

– Особенно хорош был десерт… Обе женщины рассмеялись.

Он перевел взгляд с одной на другую. Хотя по возрасту они и были близки – по крайней мере ближе, чем он предполагал, у Гертруд кожа была анемично бледной, в то время как у Астрид кожа светилась, как драгоценность. У Астрид была аккуратная голова круглой формы с коротко стриженными волосами. Под маской угадывались правильные черты лица. Может, Гертруд тайно завидует тому, как выглядит Астрид? Может, поэтому им нужна Мод, которая оттеняет обеих, отвлекает их внимание на себя и дает им повод для подтрунивания. Интересно, как женщины ведут себя друг с другом, когда они одни. Дверь, ведущая из комнаты в другие помещения, была для него волшебной дверью в фантастический мир – как только женщины входили туда, они как бы дематериализовывались, становились невидимыми, переходили в другое измерение.

– Ты хорошо себя вел, – сказала Астрид, изучая кончик сигареты.

– Ты вел себя безупречно, – согласилась с ней Гертруд. – И мы хотим тебя за это наградить.

Она подошла к нему, повиливая бедрами, ее груди вызывающе подрагивали. К собственному изумлению, он почувствовал начинающуюся эрекцию. Казалось, она ничего не заметила – а если и заметила, то не подала виду. Вблизи он разглядел, что у нее красные глаза, наверное, она была пьяна.

– Что бы ты хотел? – спросила она.

– Конечно, в пределах разумного, – прозвучал из-за ее спины голос Астрид.

Когда он взглянул на Гертруд, то ему показалось, что воздух перед ним заколебался. Сначала он не понял, что это было, но потом увидел волос, который выскользнул из-под капюшона Гертруд – один-единственный волос, плавно опустившийся между ними на золотистую ткань подстилки. Волос (который проплыл так близко от его лица, что он не сразу разобрал, что это такое), упавший всего в нескольких дюймах от его локтя. Разглядывая его, он увидел, что волос рыжего цвета, слегка волнистый, длиной в палец.

Гертруд, казалось, ничего не заметила.

– Скажи мне, что бы тебе хотелось, – проговорила она, обдавая его винными парами, – что бы ты хотел получить в награду…

– Отпустите меня, – сказал он. Она отвернулась.

– Нет, это не вариант.

– В пределах разумного, – напомнила Астрид, гася сигарету.

Он все смотрел на рыжий волос – ключ к тайне, свидетельство, вещественное доказательство. Сколько времени он провел в заточении в этой комнате? Пять дней? Шесть? Он уже потерял счет времени. Его привели сюда днем в понедельник. Может, уже наступило воскресенье? Он перевел взгляд на свое тело, которое, казалось, ему уже не принадлежит. Он почти физически ощущал, как его тело теряет упругость. Тело было единственным его календарем, показателем времени, которое измерялось для него в единицах атрофированных мышц, убытков, унижения. Он почувствовал, как у него от отвращения сжалось горло.

– Ну должно ведь быть что-то, чего бы тебе хотелось, – продолжала Гертруд.

Его легкие были забиты пылью. Он едва мог дышать.

– Мне необходимо движение, – сказа;! он. – Мне нужен свежий воздух.

Когда на следующее утро женщины вошли в комнату, он сразу уловил напряжение, которое обычно сопровождает неразрешенный спор. Наверное, они спорили по поводу его просьбы. В их движениях сквозила некая скованность. Он мог видеть под колыханием плащей их локти, бедра, пальцы рук. Следя за тем, как они подходили и выстраивались перед ним, он думал о том, как мог бы представить их движения в хореографии танца. Какую музыку можно было бы подобрать? Звучание резкого диссонанса, передающего их настроение, или медленная, нежная мелодия как элемент иронии?

После того как его руки и ноги были закованы, женщины помогли ему встать. Мод надела ему на голову капюшон. Вернее, колпак – тот самый который ему надевали прошлой ночью, он пах мясом, вином и сигаретным дымом. Его повели к двери. Он, должно быть, выглядел как человек, идущий на эшафот.

– Это и есть моя награда? – спросил он.

Им почему-то овладели необычная легкость и игривое настроение. Ему трудно было удержаться от шутливого тона, на который женщины совсем не реагировали.

Они вышли из белой комнаты в коридор. Он знал, что слева – туалет, а впереди, футах в пятнадцати, находится вторая дверь. Этим его познания заканчивались. Он ничего не мог видеть, а все посторонние звуки заглушались бренчанием цепей на руках и ногах при малейшем его движении. Из-за капюшона он не чувствовал свежие запахи. Нужно вычеркнуть из памяти все, что связано со вчерашним банкетом. Труднее всего было почему-то избавиться от застрявших в памяти запахов. Они прошли через вторую дверь и попали в помещение, казавшееся довольно просторным. Наверное, площадка между этажами. Уже что-то новое.

Они свернули налево, прошли шагов десять, повернули направо и остановились. Одна из женщин предупредила его, что начинаются ступеньки лестницы. Он осторожно вытянул ногу, как будто пробуя температуру воды. Кожей рук он почувствовал дуновение прохладного воздуха. Это ощущение наводило на мысль о сыром подвале. Казалось, что пахнет штукатуркой – запах, который у него всегда ассоциировался с новыми домами, но лестница оказалась широкой и крутой, что говорило о том, что дом этот старый. Хотя женщины и подстраховывали его с двух сторон, ему удобнее было спускаться боком, как на лыжах. Он прошел один лестничный пролет и начал одолевать следующий. Одна из женщин поддерживала его под руку.

Наконец они достигли первого этажа. У него под ногами уже не было коврового покрытия. Наверное, плитка или бетон, догадался он. Вниз на одну ступеньку, несколько шагов, еще ступенька, опять прошли немного. Одна из женщин повернула ключ в замке и толкнула дверь, которая с трудом поддалась, и вот они на свежем воздухе…

Даже через капюшон первый вздох вызвал у него прилив приятного возбуждения. Он уже забыл, что воздух может быть таким насыщенным. Он пах ветром и дождем, землей, черноземом, горьковатым соком растений. Еще он ощущал запах плесени, которым пахнут рамы парника, запах ржавых заклепок на ручке садовой лейки. Потом до него донеслось теплое, песчаное дуновение – очевидно, от кирпичной стены. Помимо всех этих запахов, он различал слабые, но разнообразные запахи города: велосипедные шины, вода в каналах, маринованная сельдь, электрические трамвайные кабели, пиво, разлитое у входа в бар, – и вдалеке, на самой границе обоняния, едкие соленые брызги волн Северного моря, которые бились о берег. Он стоял у двери и дышал. Просто дышал.

– Хороший сад, – произнес он через некоторое время.

Это была, конечно, только догадка, но по застывшему молчанию женщин он понял, что она верна. Он улыбнулся под покровом колпака. Вдруг он почувствовал себя остроумным и веселым. Несмотря на цепи, на то что он был в руках этой странной троицы, он чувствовал себя хозяином положения. Он покачал головой:

– Знаете, я думаю, вы сделали ошибку.

Молчание женщин затянулось, он как будто говорил сам с собой, находясь совсем один. В то же время он ощущал, как они обмениваются напряженными взглядами.

– Вам не следовало выпускать меня из той комнаты, – он еще раз вздохнул полной грудью, почувствовав, как воздух наполняет легкие до краев. – Вы слишком хороша ко мне относитесь, слишком добры ко мне, – поймав себя на неприкрытой иронии, он добавил: – Я хочу сказать, что это такой риск…

Он подался вперед. Никто его не остановил. Не было произнесено ни слова. Он понял, что стоит на траве. Так приятно было ощущать под ногами ее упругость, то, как трава слегка поддавалась под его ступнями. Трава была мокрой – он чувствовал это через тонкую подошву туфель. Вдруг откуда-то справа послышался звук тормозящего поезда. Всего за два квартала отсюда, ну от силы – три.

– Во-первых, – продолжал он, – вы не заткнули мне рот, а ведь я могу позвать на помощь, и как знать, может, кто-нибудь откликнется.

– А ты собираешься звать на помощь? – это был голос Астрид, бесстрастный и в то же время угрожающий.

Он ее проигнорировал.

– А еще кто-нибудь с верхнего этажа может меня увидеть, – он запрокинул голову, как бы глядя вверх, – и что они увидят? Трех женщин в черных плащах и мужчину с колпаком на голове, стоящих в сад} воскресным утром. Зрелище довольно странное, даже для Голландии.

– Сегодня не воскресенье, – сказала Гертруд. Он отмахнулся и от ее реплики.

– Ну, это незначительные детали. Я говорю отвлеченно, – он покачал головой. – Все это дает мне возможность воссоздать полную картину. Где я нахожусь. С кем имею дело.

Он повертел головой, как будто оглядываясь и видя, где стоит каждая из них. Он находился в приподнятом настроении, ощущая легкое головокружение. Наверное, это было воздействие кислорода после дней, проведенных взаперти, в духоте.

– Отведите меня к ослику, – попросил он, – спорю, что смогу приколоть ему хвост!

– К ослику? – спросила Астрид, – к какому еще ослику? Он рассмеялся над ней.

– На вашем месте я ни за что не вывел бы меня на улицу. Свежего воздуха ему захотелось! – он насмешливо фыркнул. – Кому нужен свежий воздух? Ну конечно, я совсем забыл! – Тут надо было хлопнуть себя по лбу, но у него связаны руки. – Вы любите меня, на все для меня готовы. – Он снова рассмеялся. – Вы считаете мое искусство замечательным.

Одна из женщин взяла его за руку – просто держала, не пытаясь никуда отвести.

– Знаете, вы все очень хорошо устроили, а потом взяли и испортили. Вы сбились в своей последовательности. Вы понимаете значение этого слова? Я не знаю, как оно звучит по-голландски. Наверное, ужасно. – Посмеиваясь про себя, он покачал головой. – Да, когда я находился в той комнате, все было под контролем. А теперь…

Заразив их умы этой мыслью, он надеялся, что, подобно вирусу, она укоренится и распространится в них, подрывая чувство безнаказанности.

– Пора возвращаться, – сказала Гертруд.

«У тебя рыжие волосы, – подумал он. – Я видел».

Чья-то рука подтолкнула его в спину по направлению к двери. В этом жесте он почувствовал резкость, раздражение, и обрадовался, что наконец сумел задеть женщин за живое.

– Вы, наверное, плохо меня слушали. До вас так и не дошло то, что я говорил.

Он позволил ввести себя внутрь и провести по коридору. Когда он уже поставил правую ногу на нижнюю ступень лестницы, собираясь подняться вверх, позади него раздался звонок.

– Это телефон, да? – спросил он. Женщины не ответили.

– Разве вы не возьмете трубку? Это может быть важный звонок.

Наверное, ему не нужно было так много говорить. Но им завладело неожиданное и неодолимое желание действовать, несмотря на оковы и колпак. В его крови кипел адреналин. Женщины считали, что оказывают ему услугу, выведя его на прогулку на несколько минут. Они считали, что этим наградили его за хорошее поведение. Какая чушь! Он устал от их высокомерия, снисходительности. Он хотел, чтобы они почувствовали себя в глупом положении. И если правильно понял их молчание в саду, то, кажется, преуспел. Интересно, отомстят ли они ему? Кто знает. Возможно, ему лучше было бы придержать свой язык. Просто постоять на воздухе бессловесным животным.

Он смотрел на квадрат белесого неба в окне люка. Погода была унылой. Но он все же живо помнил те мгновения, которые провел на улице, – запах травы после дождя, прикосновение к коже рук свежего весеннего ветерка – все это безжалостно напомнило ему о том, чего он лишился. Он стал думать о Бриджит и ощутил острую боль, которая гнездилась где-то в паху. Он думал о том, что последнее время они почти не занимались сексом, и ощутил что-то вроде раскаяния, хотя прекрасно знал, что такое случается у многих, особенно когда партнеры много работают и очень устают. Он помнил, как это было в самом начале, во время их первого совместного отпуска на Эльбе. Они остановились в маленькой семейной гостинице на окраине Портоферрайо. В их номере был высокий потолок и бледно-зеленый мраморный пол, на котором стояла старомодная двуспальная кровать с металлическим изголовьем и атласным розовым покрывалом. Над кроватью висела картина, изображающая цыганку в белой, спущенной с плеч блузе, с вызывающе поднятым подбородком. Бриджит сказала ему тогда, что эта комната напоминает ей квартиру ее тетушки Сесиль в Марселе, сумасшедшей старой девы. Он смотрел, как она открыла темно-зеленые ставни и, облокотившись на подоконник, загляделась на раскинувшийся внизу город; ее сильные стройные икры напряглись, обозначив выпуклые мышцы. Потом, когда они занимались любовью, посередине кровати образовалась щель, оказалось, что кровать не двуспальная, а составлена из двух односпальных. Фарфоровая лампа на тумбочке покачнулась и упала на пол, к их удивлению, не разбившись. Внизу все время кричала какая-то женщина. Мари! Марио! В конце концов они очутились на полу между кроватей, все еще лежа на розовом покрывале, будто в гамаке. Было без двадцати восемь июньского вечера, из ресторана внизу доносился звон ножей и вилок, жужжание мопеда с улицы смешивалось с бормотанием Бриджит: «Где я?»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Греческое вино с привкусом сосновой смолы.

Вернуться