# Затески к дому своему

Леонид Леонтьевич Кокоулин

Новая повесть известного писателя Леонида Кокоулина, автора романов «Колымский котлован», «В ожидании счастливой встречи», «Пашня», «Подруга», «Огонь и воды», детской книги «Андрейка», – о русском крестьянине, вековом его умении жить в ладу с природой, людьми, со своей совестью. Юный сибиряк Гриша Смолянинов идет с отцом на зимний промысел, исподволь перенимает от него не только навыка трудной и полной радости жизни в таинственной и неповторимой Прибайкальской тайге, но еще и особое восприятие красоты. Запоминаются десятки удивительных в своей точности и конкретности подробностей охотничьего быта. Западают в душу неторопкие разговоры отца и сына о корнях своего крестьянского рода, о смысле жизни. И возникают между отцом и сыном доверие и дружба, и ведут затески к домашнему очагу, к духовному единению.

## Леонид Леонтьевич Кокоулин. Затески к дому своему


Гриша спал в эту ночь тревожно. То и дело вслушивался, посапывает ли отец. И, казалось, только закрыл глаза – открыл, отец уже сидит за столом, ножницами подравнивает усы. Мать хлопочет около печи. Вкусно пахнет жареным луком.

Гриша штаны, рубашку надернул, хлестко прошлепал босыми ногами по чистому холодному полу. Кинул пригоршню воды из рукомойника на один глаз, на другой, промокнул подолом рубахи и за, ичиги. Сунул ногу, а там хрусткая теплая стелька из сена.

– Ловчее, Григорий, портянку подматывай, не торопись. – Мать, улыбаясь, поставила на стол скворчащую сковородку. – Придвигайся, Анисим. – Отец накинул на гвоздь ножницы и снова сел за стол.

Отец Гриши делал все основательно: не спеша выбирал косточки из рыбы, не спеша, вкусно причмокивая, пил чай на брусничных веточках. Гриша же, торопясь, обжигался чаем и вскочил из-за стола первый.

– Как же это вы, мужики, без лыж-то пойдете? – сокрушалась мать. – Выбухает снег, потонете. Не шуточное ведь дело…

Анисим допил чай, поднялся, обнял ее за плечи.

– На тот случай, Евдокия, стружок беру, лыжи выстругаем, сани загнем да и сохатого впряжем. Так, что ли, сын?!

– Ну, папань? – Григорий стоял с котомкой за плечами, с ружьем, на поясе поблескивал нож, как у заправского охотника.

– Ты, мать, не провожай нас.

– Я до уголочка, – накинула платок Евдокия, – присядем на дорожку. – Она примостилась на краешек скамейки. Сел и Анисим. Нехотя подсел к отцу Гриша. Посидели молча минуту.

– Ну с Богом! – Евдокия трижды перекрестила мужа, сына, поцеловала их. – Сохрани и убереги их, Господи, – попросила Евдокия Николая Угодника, кланяясь углу, где висела икона. Она так просила, словно провожала своих на ратное дело, а не на охоту в соседний лес.

Утренняя прохлада после жарко натопленной печи остужала. За домами, в конце улицы, слышно было, как тяжело вздыхал Байкал, похрумкивающие легкой порошей удалялись шаги Евдокии. Вот и они стихли. Только вздыхал по-прежнему Байкал. Анисим радовался, что никто им не закудыкал дорогу. Он был суеверен и не раз возвращался с полпути, если слышал ненавистное: «Куда собрался, Анисим?» А тут, уже на выходе из поселка к лесу, вывернулся дед Витоха. Дом его стоял крайним, дальше заступал лес, и к нему вела одна наезженная, набитая конем дорога.

– Ты почто, Анисим Шмолянинов, мечаша? – окликнул охотника дед Витоха.

Анисим умерил шаг.

– С чего ты взял? – спросил он деда Витоху.

– Далеконько навоштрилша? – оглядел дед Витоха охотников. – Никак в партизаны?..

– Да вот решили с сыном побегать по долам, по горам. Поглядеть лес, что в ем нынче творится… – исчерпывающе разобъяснил старику Анисим. Григорий нетерпеливо топтался.

– Я бы тоша за милую душу убешал, – поддержал дед Витоха. – Да как-то не принято у наш по чернотропью, поперед народа, забегать в тайгу.

Дед Витоха собрал в усмешке лицо.

– Ты бы, Шмолянинов… – дед Витоха разглядывал Григория, будто не узнал. – Мальчишку-то швоего отдал бы мне, а шам и чаши, болтайша в рашпадках? – И воззрился на Анисима – что на это скажет краснодеревщик?

– Забирай и Сашку, и Машку… И еще кого там, – с поддельной готовностью согласился Анисим.

– Ты пошто такой-то ерепеништый? Лыш-то ш шабой не нешешь? А ну как навалит под шамое горло, тогда как? – повернул на другое дед Витоха.

– А никак, – лишь бы отвязаться, недовольно сказал Анисим. – Возьмем да поплывем по снегу, как по воде… Так, сын?

– Побредем, – вскинул Григорий голову, но дед Витоха нахлобучил ему шапку на глаза.

– Мы-то раньше, как? Ш горшка – и на тропу, охотой добывали пропитание, кормилишь. Это теперь у мамки на пирошки прошят. – И дед Витоха сплюнул на обочину дороги. – А ты шними, шними, Анисим, понягу, плечи-то еше намнет тайга.

– Так бы ты, дед Витоха, – не выдержал Анисим, – сказал, какой у тебя заглавный вопрос. Все одно мы возвертаться не собираемся, так что…

– Шкашу, – пообещал старик. – Значит, не зайдешь, Анисим Федорович, – запоздало пригласил в избу дед Витоха. – Тогда побудь еще, я шчаш. – Дед Витоха вынес лыжи.

– Бери, Шмолянинов.

Анисим повертел в руках – хорошей работы лыжи, с сохатиными камусами, вернул:

– Не возьму.

– Пошто так-то? От души ведь…

– Не возьму, дед Витоха, вот и весь сказ.

– Н-да! А капкан вожмешь?

– Посмотреть надо. – Анисим снял горбовик, помог развьючиться Григорию. Дед Витоха легкой трусцой сбегал в свою ограду, принес капкан.

Капкан был с большими дугами и сильной стальной пружиной. Анисим сразу определил – на волка.

Анисим возился с капканом, дед Витоха рассказывал:

– Был я вот таким, – показал он на Гришу, – годов шемьдешят тому назад. Помню, отец мой привез из города капкан на медведя, капкан этот и шейчаш где-то валяется под навешом. Тогда шо вшей округи шбежалишь шмотреть капкан – чудно было всем, как он поймает жверя. А в ту пору шатун навадился к нам – варначил жверь напропалую, шарил зимовья, то лошадь, то корову сгробаштает. Шаберутся мужики скараулить жверя, а жверь как в воду канет. Нет его. И нет. Пошидят в шкрадках, только ражайдутся, а он тут – ровно за углом поштоял. Вот и решили тогда капкан жаиметь. Так вот я и говорю.

Анисим, не переставая возиться с капканом, слушал деда Витоху, – интересно, чем дело кончилось.

– Так вот, – повторил дед Витоха, – жначит, отец, царство ему небесное, – и мелконько перекрестился, – и привез из города капкан. Мы ш такими же, как я, ребятишками выволокли этот капкан на шередку ограды, отняли от шаней оглоблю и этой оглоблей отжали дуги, шарядили капкан. А любопытштво, шутка шкажать… Лежит капкан с рашкрытой пастью пошередке двора. Взял я палку, и давай тыкать в подшледник в тарелочку капкана. Друшки мои тоже нош шуют – охота поглядеть, как шработает пружина. И шработала, перед шамым ношом жахлопнулись дужки. Чуть бы опушти кто голову – отрубило бы по шамую шею…

– Понятна, дед Витоха, твоя наука, – складывая дуги капкана, сказал Анисим.

– Погоди, Анисим, – остановил его дед Витоха, – не пихай в швой мешок, провоняет, не подойдет к капкану зверь. Шбегаю, принесу чистый мешок.

– Досказал бы, дедушка, – попросил Гриша, – как поймали медведя…

– Не в ем дело, – уже с дороги ответил дед, – шам не шунь голову.

Дед Витоха вскоре же вернулся с чистым холщовым мешком. Анисим засунул в него капкан.

В мешок дед Витоха кинул еще бело-серый, величиной с кулак, камень.

– Сахар, что ли? – поинтересовался Анисим.

– Шахар, – засмеялся дед Витоха, – ишь чего жахотел. Ижвешка. Жаваришь – и выбели капкан.

«Мудро, – подумал Анисим, – и железо скроет, и запахи отобьет».

– Волка, паря, добыть, – как бы прочел дед Витоха мысли Анисима, – не вшякому охотнику фартит. Хитрее жверя нет. Хошь на лишу и грешат, а куда ей до волка, – помогая навьючить Анисиму горбовик, возвеличивал зверя дед Витоха.

Солнце замельтешило сквозь ветки и озарило лес.

– Ну, пора, – поторопил дед Витоха Анисима. – С Богом!

И еще какое-то время он шел рядом с Анисимом.

– Поднимитешь на первый уштуп горы, одна тропа на развилке побежит влево под уклон, вы по ней не ходите. Она приведет ваш куда не надо, на Курумкан. Другая полезет вправо, вы ее держитесь. На Шанталык речку. По затешкам штупайте. Глаза-то, Анисим, при шебе держи! – прокричал дед Витоха уже вслед.

Радостно залаяли собаки. Дед Витоха вернулся к себе в ограду, определил Гриша. «Дал бы Музгарку, бежал бы пес сейчас рядом, – представил он. – Ну, если жалко деду Музгарку, Буяна бы дал, Дамку или Верного. И просить нечего, не даст», – решил Гриша.

– Папань! – подбирая ногу, крикнул в спину отцу Гриша. – Ты почему не взял лыжи?

– Не повернулась душа, сын, – укорачивая шаги, отозвался Анисим, – не усидит дед.

– Не усидит, – согласился Гриша.


Плотный, стрельчатый, с темной насупленной кроной лес обступал со всех сторон. Стояла холодная сумеречная темь, будто в погреб входили, пахло грибной прелью и сладким настоем трав. На замшелых старых пнях висели рясные ветки брусники. Гриша половчее поправил на плече одностволку, чтобы не била прикладом по пяткам. Под лямку подсунул выношенную шапчонку, обнажив в испарине светло-русую кудрявую голову. Отец шел впереди, отбеливая со спины холщовым мешком. Дорога втягивалась в гору, и лес светлел, а когда тропа повернула и пошла косогором, идти стало еще труднее. Котомка тянула на один бок. Гриша ружье снял с плеча и понес его наперевес.

Анисим остановился перевести дыхание.

– В атаку идешь, – подбодрил сына. – Дай понесу, – протянул руку.

– Я сам.

– Ну, ну… – отпустил Анисим ствол.

Косогор выровнялся, забирая в подъем. Лес был чист, под ногой с хрустом садился прихваченный крепким заморозком мох, щетинилась прошлогодняя ломкая хвоя, и все кругом сверкало в спокойном ожидании.

Чем выше взбиралась тропа, тем больше выпрямлялись и ярче высвечивали проникающие сквозь крону лучи солнца. На буграх кипела вишневым соком брусника.

В низинах, словно выплеснули чернила, искрилась голубика. Легкой синевой дымил подсад ельника. Ковали распадок дятлы, высвистывали рябчики, выпархивали из-под ног кедровки и неистово орали на деревьях.

Легко и глубоко дышалось настоянным на почках и снегах воздухом.

Мелькнул на дереве зверек, и Гриша замер, потом бросился к дереву – обошел, разглядывая, но, кроме кусочка светлого неба в просвете темных крон кедров, ничего не увидел. Хватился – отца не видно. В какую сторону идти? Услышал легкий треск сучьев – кинулся по следу догонять. Мох был глубок и мягок, нога проваливалась по самое колено. Не только бежать, идти тяжело. Делаешь шаг широкий, а получается меньше воробьиного. Наконец Гриша увидел отца.

Анисим шуровал палкой в дупле.

– Ты чего, папань, нашел? – подбегая, спросил Гриша.

– Показалось, кто-то выглянул из дупла, а кто – не скажу.

Дупло было небольшое, едва пролезал кулак на месте выломленного сучка в сухом, со сломанной макушкой кедре. И дупло от земли было с метр, не больше. Анисим потянул носом воздух возле дупла.

– Живым духом пахнет.

– Соболь? Вот бы мамке на воротник.

– На портянки к празднику, – определил Анисим. – Снег покажет, кто в тереме живет, скорее всего белка, – сделал он вывод.

– Давай заметим место, на обратном пути посмотрим, – предложил Гриша.

– Правильно мыслишь, сын. – Анисим достал из-за опояски топор, сделал затески. – Примечай, сломанная макушка – раз, если стоять лицом к солнцу, справа прижим – горы – два, – показал Анисим на двурогую скалу.

И они пошли дальше по чернотропью. Пока поднимались на вторую террасу горы, выкачали пота не один ушат.

– Здесь теплее, – заметил Гриша.

– Ближе к солнцу, – так и должно быть, по кустарникам видно. Не успели заморозки сжечь.

Редкие среди кедрачей березки еще кудрявились буро-зеленой листвой. Анисим остановился, привалившись горбовиком к стволу дерева. Так было легче и удобнее стоять – отдыхали ноги. Дальше еще круче дыбился подъем, гора была почти отвесной.

– Штурмовать будем или обойдем? – спросил Анисим, разглядывая перед собой обнаженные корневища, оплетающие склон. Они сползали сверху вниз.

– Как только держатся на такой круче деревья? – удивился Гриша. Он посмотрел в распадок, из которого только что вышли. Распадок дышал сизой студенистой изморозью. А над головой стыли в жутковато величественной неподвижности отроги Хамар-Дабана.

– Рукой можно дотянуться, – сказал Гриша.

– Ноги протянешь, а до макушки не достанешь, только кажется – близко. А вот затески, – показал Анисим, – значит, на верном пути…

Придерживаясь за корни и ветки деревьев, отец и сын полезли на второй уступ горы. Прежде чем поставить ногу или подтянуться за ветку, вначале им надо было осмотреться, убедиться, выдержит ли их камень, ветка, тогда и подтягиваться. Если по нечаянности скользнет нога, лучше припасть к земле, а если под ногой осыпь пошла, следует руками держаться за корневища.

Анисим, скосив глаза, следил, как ловко и сноровисто продвигается Гриша. Поднялись на выступ – упали в мох, отдышались. Осмотрелись. Лес на уступе казался еще ядренее. К могучим кедрам вплелись не менее могучие лиственницы, они и разрядили глухую крону, высветили на земле и ягодники, и мхи, и пеньки, и валежины замшелые, и дремучие заросли отяжелевшей синей жимолости. Гриша сорвал продолговатую синюю тяжелую ягоду с голубым налетом, положил в рот и скривился – горькая, горько-сладкая.

– Попробуй, папань, не такая, как у нас на Сплавной.

Анисим сдоил с куста горсть и кинул в рот.

– Терпкая! – И стал листом бадана стирать с ладони ярко-кровяной подтек сока от раздавленной ягоды. Прислушался. То ли в голове шумело, то ли вода.

– Ты ничего не слышишь, сын? – спросил Анисим. – Где-то булькает, а не разберу где.

– Пошли поищем, – с готовностью отозвался Гриша.

Набитая зверем тропа, петляя между деревьями, привела к говорливому и холодному до ломоты в руках ручью. Гриша жадно припал к воде.

– Ну и как? – снимая котомку и тоже пристраиваясь к ручью, спросил Анисим.

– Колет, – продыхнул Гриша. – Если бы не бурхатил, и не догадаешься, что бьет вода.

– Не заклинит горло-то у тебя? – забеспокоился Анисим.

– Не-е, – отдышался Гриша. – У меня горло луженое.

Анисим вспомнил: на лесосеке они «остывали» в ледяных ручьях, и никакая хворь не брала.

– А не бросить ли нам, сын, здесь якорь? Место – залюбуешься. И огляд хороший. И кедрач какой стоит, и вода вот. Чем не место? – вертел головой Анисим.

– Неплохое место, – согласился Гриша по-взрослому. – Поискать, так и не хуже можно встретить…

– Тут и зверь был, свежий след вот, – Анисим ощупал оттиск копыта, – горячий еще…

– Ну-у, – удивился Гриша. – А ружье не заряженное. А если бы застали зверя?

– Куда бы мы с мясом? Давай ружье, – протянул Анисим руку.

– Ты только, папань, смотри в оба. Ладно?!.

Анисим с Гришей обошли плотный, словно городьба, мелкий лиственничек, обогнули каменный выступ горы и вошли в ровный, как свечки, сосняк. Мох был до того светел и глубок, что тут же хотелось упасть в него лицом и лежать, раскинув руки. Но Анисим шел ровным, неспешным шагом, и Гриша поспевал за ним, не оглядываясь.

Тропа постепенно стиралась и теперь лишь угадывалась по приметам не столь очевидным. Чем ближе подбирались к перевалу, тем заметнее редел и срезался уступами лес. Все чаще попадались куреня разлапистого зеленого с голубым отливом стланика, а на самом хребте горы стланики лежали навзничь, обсыпанные мелкой смоляной шишкой.

– Ничего себе забрались! – восхитился Гриша.

– А как насчет перекусить? – Анисим обернулся и замер. Перед ними далеко внизу ослепительной голубизной сверкал Байкал. А до самой кромки воды черненым серебром стелилась тайга. – Вот где обиталище души человеческой, – засмотревшись, выдохнул Анисим. – Вот оно сотворение Господне…

– А учитель физкультуры нам говорил, что Бога нет, – с настойчивой робостью возразил Гриша. Он вспомнил, как учитель жег иконы и приговаривал: «Смотрите, и ничего мне за это. Был бы бог – наказал»…

– Бог и покарал твоего учителя – отнял у него разум, – возразил Анисим. – Вот и ходит он по домам, ищет душу свою.

Гриша верил отцу, его слова западали в сердце. Они стояли и молчали, и было так хорошо. А когда Гриша поднял глаза, на выступе скалы замер рогач.

– Папань, – прошептал Гриша, показывая на зверя.

Изюбр, подобрав ноги, тут же исчез в зарослях кедрача.

– Что же не стрелял? – упавшим голосом спросил Гриша.

Анисим опустился на валежину.

– Мне как-то и в голову не пришло.

– Зачем мы тогда тут?

Анисим пожевал хвоинку.

– Оглох я от стука, сын. Тишины душа просит, – виновато признался Анисим. Гриша и сам в отцовском цехе не знал, куда деться от бочкотарного грохота. Звук этот налетал со всех сторон, валился с потолка, грохот шел через руки, проникал в грудную клетку и там с треском рушил перегородки, отыскивая себе место. А не найдя, словно пузыри, лопался, истошно гудел в груди, переполняя ее и вытесняя все остальное.

Гриша и сейчас слышал, как еще живет в нем надрывающий силы звук.

Вот и отец выдавливает из себя глухоту.

– Ты чего, папань, как из-за реки кричишь? Я же рядом стою.

– И правда, тишину хочу перекричать. А вот что вспомнилось. Да ты садись, – похлопал он по валежине. – Мы с твоим прадедом, моим дедом Аверьяном, бывало, промышляем, а ему в ту пору уже много годов значилось и на ухо он тужел. Сидим иной раз у костра, я ему рассказываю – кричу, а он тихонечко возьмет и скажет: «Ты чего, Анисим?.. Я же и так слышу, внучек, – всегда хорошо в лесу слышу».

– В Сплавной, что ли?

– Да нет, Гриша, дома, в Сибири. На Сплавную мы тебя вот таким привезли, – показал Анисим. – С метр от земли.

– Расскажи, папань, чего никогда не рассказывал…

– Расскажу. Как не рассказать, жили-были… А теперь бы в самый раз поковырять в зубах, – взялся за мешок Анисим.

– Я давно хочу, да молчу, – признался Гриша.

Анисим достал из мешка по сухарику и спохватился:

– Без примочки-то какая еда?

– А я похрумкаю, – занес Гриша руку над сухарем.

– Бери, бери, – разрешил Анисим.

Гриша взял сухарь, подождал, пока отец навьючит мешок, и они пошли дальше.

Если по мху идти тяжело, то по каменной наброске еще хуже. Рваный камень не дает ступить, и так навывертываешь ноги, что к вечеру не знаешь, куда их деть.

Поднялись на каменную гриву, и здесь тайга как бы разламывалась, один склон убегал на юго-запад, другой опускался на северо-восток.

– Папань, булькает вода, слышишь? – Гриша опустился на колени, приложил ухо к замшелой плитке, потом сдвинул ее, пригнулся, послушал, и они двинулись к размашистому куреню стланика.

– Может, у того куста ручей, – предположил Анисим.

Вдруг из куста выскочили одна, другая, третья белка и, поставив фонтанчиками хвосты, ушли в камни. Вокруг валялись просверленные мелкие стланиковые шишки. Порхали крикливые и нахальные кедровки. Гриша продрался сквозь ветки, ручья не оказалось. Перед ним открылся пугающий своей бездонностью глубокий распадок. Гриша поглядел, определяя, в какой стороне их поселок, и увидел грибы, нанизанные на сучках.

– Папань, – позвал он, – ты только глянь, сколько грибов!

– Вижу, сын, – из зарослей откликнулся Анисим. – Можно и попользоваться беличьими запасами.

Анисим подошел к Грише, снял гриб, разломил и понюхал его.

– Похлебка будет отменная! – мечтательно сказал Анисим.

Гриша тоже сдернул с сухого сучка гриб и раскусил.

– Настоящий, папань.

– Белка ненастоящий заготавливать не станет. – Анисим снимал и укладывал в шапку грибы. Вдруг перед глазами Гриши словно чиркнули по стволу дерева спичкой, мелькнул красный хвост.

– Папань, давай ружье скорее! Шустрая такая белка, папань, красная…

– Огневка, – определил Анисим. – Значит, из сосновых лесов. – Не снимая ружья, Анисим походил вокруг дерева, зверька не увидел. – Так, говоришь, красная? – переспросил Анисим.

– Красная, папань, я такой отродясь не видел…

– По окраске зверька любой охотник скажет, в каком лесу он обитает.

– Разве бывает красный лес? – воззрился Гриша на отца. – Рябины краснеют и то, когда морозом ожгнет. Ну березы еще, и то не все.

– На Байкале есть красный лес. Особая порода сосны. Красивое дерево что снаружи, что изнутри, от комля до самой макушки ствол светится, словно солнцем облит. И сучьев на таком стволе нет, на самой макушке кисточка. И внутри дерево медово, а кора красная. Посмотришь – словно накалилась тайга. В таком лесу и живет белка-огневка.

Гриша повертел головой.

– Да не смотри, эта белка пришлая. В лиственничном лесу серебристый зверек обитает.

– Но тут же кедрач с лиственницами, – возразил Гриша. – Тогда какой здесь зверек?

– Серебристый. В чистых кедрачах – темно-бурый окрас с сединой, и хвост длинный – веером. Если зверек накроется хвостом, как одеялом, то и кончика носа не увидишь. Вот в ельниках совсем зверек темней, под стать лесу, по спинке у него ось с пепельным отливом. Байкальского ни с каким другим зверьком, Григорий, не перепутаешь, хоть белку, хоть соболя, по высокой головке меха сразу видно, откуда зверек.

– Была бы собака… – обшарив глазами деревья, укорил кого-то Гриша, – не упустили бы белку.

– Гавкать и мы могем, гав, гав, – подражая щенку, потявкал Анисим.

Ветки на макушке шевельнулись.

– Поднял, папань, верхом белка ушла. Честно, папань…

– Пусть. Не заблудится, – закинул за плечо Анисим ружье.

– Тоже скажешь, белка да заблудится в лесу.

В гору тянуть ношу, пусть не скоро, потихоньку, помаленьку – вытянешь, а вот по крутому спуску сходить – нужна сноровка, да еще какая. Оступился – не юзом, так и кувырком пойдешь. Бывает, охотник в одной стороне окажется, а торбу ищи в другой.

– Ты, папань, вот так, ступом, ступом сходи. Не хватайся за ветки – развернет…

Гриша уже внизу командует.

Он первым увидел в кустарниках голубые лоскутки воды и бегом к ней.

– Папань, вода! Но к берегу не подступиться – кочкарник, мокреть!

– И не надо.

Анисим приметил колодину, подшагнул к ней, поставил ружье, снял вьюк. Тут и костер будет! Он ножом подрезал мох и скатал его в рулон – оголил землю.

Гриша тем временем наломал со стволов отмершие нижние сучья, надергал с березки ветренки – сложил сучья шалашиком на приготовленное место, подсунул под шалашик бересты, чиркнул спичку, хоть и головка отстрелила в березовую ветренку, но все равно огонь высекла. Ярко вспыхнув, огонь увяз, замер, подгрызая веточки внутри шалашика, проглядывая красным глазком. «Ну, ну, милый, – уговаривал ласково Гриша, – не подкачай». И огонек послушался, перестрелил веточку. Сдвоился, строился, набирая силу. И уже, краснея от ярости и нетерпения, сладко прищелкивая, вовсю подъедал сухие ветки. А Гриша побежал с котелком по воду. Вернулся, на дужке его глухо позвякивала большая эмалированная кружка.

– А ботало это зачем? – спросил Анисим. – Тишину тревожить.

– Зверя, что ли? – переспросил Гриша.

– И зверя тоже. Без нужды чего ж трезвонить?

– Папань, горячий ключ из-под скалы бьет. На, пощупай, – подставил Гриша котелок. Анисим обхватил котелок ладонями.

– Теплый. Курорт откроем.

– Курорт? Что это такое? А вот уток на воде тьма.

– Ну, если курорт не знаешь, тогда птичник. Не улетели, что ли?

– Снялись, дали круг и снова упали в ручей.

Анисим пристроил на таган котелок, поправил костер, повернулся к сыну.

– По времени-то утка должна бы сняться, давно ей пора быть дома, в теплых краях.

– Скажешь, папань, тут им дом. В теплых краях они только пережидают здешнюю зиму. А так – где гнездятся, там и дом. У всех так.

– Так-то оно так, – поддержал Анисим вывод сына. Выходит Гриша прав. – Где родина, там и дом, где корни твои, там и родина, – перевел на себя разговор Анисим.

Птица хоть знает – придет весна и полетит она на родину, а у Анисима ни кола ни двора. А ведь он крестьянин по сути своей, исконный хлебороб, а уж тесать – это как бы вторая профессия, вспомогательная. Ведь кому-то и зачем-то понадобилось разорить кормильца и обречь его на мытарства. Какие бы революции ни происходили, какое бы общество ни приходило на смену, кормить-то его все равно надо. Революционеры тоже есть хотят – и получше кусочек. Цепляется мысль одна за другую и наматывает на свою лебедку. Ради какой справедливости изуродовали жизнь, опустошили душу? Сын отца за горло брал, брат брата на вилы вздевал. Разум-то человеку на что дан?

– Папань, ты чего? Котелок-то, смотри…

– Ах ты! – спохватился Анисим и, изловчившись, вытряхнул из шапки в кипяток грибы. Котелок фыркнул, сплюнул на угли пену, и сразу захватило грибным духом. – Прокипит – и готово. – Анисим помешал в котелке, отложил ложку на лист бадана. – Теперь можно скатерть-самобранку раскинуть.

– Заправляй солью, кидай лист да ставь вот сюда, – охлопал Гриша приготовленное место.

Хлебали из котелка деревянными ложками, подставляя сухарик, сухариком и прихрумкивали. Анисим дул на ложку и с потягом схлебывал. Гриша терял очередность, начинал частить, обжигался и, сконфуженный, дул на пустую ложку. Первым ложку отложил Анисим.

– Кто дохлебывает, тот и стол прибирает. Только не проскреби дырку, – предупредил он, видя как сын выскребывает дно котелка.

– Посуда любит чистоту, а охотник красоту, – срифмовал Гриша. – Я бы ел и ел.

– Аппетит охотника бодрит. – Анисим поднялся с колен, размял ноги. – Ополосни, Григорий, котелок да ставь на чай воду, а я надергаю брусники.

– А мне, папань, голубики, я ее люблю.

– На заказ дороже, сын.

– За ценой не постоим. – Гриша схватил котелок и побежал к ручью.

Анисим надергал в кружку моховой брусники. Она, как и моховая смородина, отличается от своей родни – ягоды. И на вкус она слаще и крупнее. Но главное свойство моховой брусники – не стареет. Возьми любую ягоду – чернику, голубику, смородину, жимолость, – осенью состарится. Мякоть перебродит в сок. А вот моховая брусника и осень, и зиму, и на другое лето лежит себе во мху молодая. Подними ветку – убедишься, ни одной морщинки. Попробуй, и вкус не потеряла. Больше ешь – больше хочется. Этой ягодой и живы птица и зверек, медведь и сохатый. Одним словом, моховая брусника – царь-ягода. Что бы ни говорили, в байкальской тайге ягода имеет свой вкус. Та же жимолость. На Колыме она сладкая, на Байкале горькая. Или голубика, что на Колыме, что в Якутии – без запаха. Байкальская – душистая. Занеси в дом корзину, сразу скажешь, что за ягода. А черника, костяника, кислица, облепиха, калина, малина – и говорить не приходится. Ну облепиху, скажем, не с чем сравнивать – ни на Колыме, ни в Якутии ее нет. На Байкале облепиха залепит берега речек, запахами дурманит – за версту слышно. Осенью поглядишь – просо рассыпанное. Ни с какой стороны не подступиться – издерешь одежонку. Когда уж речки льдом скует, вот тогда с метлой – смахивать с кустов на лед ягоду да в бурты гуртовать. Одни гуртуют, другие деревянными лопатами грузят в пестери, возят возами на лошадях и сваливают под навес. Зимой и кисель из облепихи, и на сок давят, и курицам и поросятам сыплют… А рябина, калина стоят на буграх – рдеют, полыхают, буйствуют огнем. Не знали, что с ней делать. Черемуха – другое дело: сушили и на муку мололи. Пироги с черемухой стряпали. Пирог с черемухой из русской печи, да запивать холодным из погреба молоком – объеденье. Но равной байкальской моховой бруснике нет на земле. И брать ее податливо – дои горстями. И в хранении неприхотлива. Ни сахара, ни особого ухода не требует. Засыпь в бочку – и в погреб. Нет погреба – в ящик и в чулан или на чердак. Прихватило морозом, встряхни ящик, а потом всю зиму бери россыпью. Зачерпнул ковшом или тарелкой – и на стол. Изморозью возьмется, будто засахарена. Хошь – в чай клади, хошь – ложкой вози, и усталость снимает, и хворь выгоняет. Особенно после баньки хорошо посидеть за столом. Пока ведерный самовар кланяется, раза два в сени за моховой брусникой сгоняешь. К слову сказать, и на Байкале не везде родится моховая – исключительно на заливных подземными ключами ягодниках – на мхах. Может, мхи дают ягоде медовый запах и вкус земляники. А про байкальскую землянику что сказать… Возьми в чулане с полки туес, в который брана ягода в третьем годе еще, понюхай, какой аромат. И все равно с моховой брусникой ни одной ягоде не тягаться.

– Папань, – позвал от костра Гриша, – котелок вскипел.

– Завари веточками смородины да оставь котелок, пусть стынет.

Анисим передал Грише пакет из листа бадана, полный голубики, и подсел к костру. Напились от души ароматного чаю, котомки навьючили и снова мять тропу.

– Скатится солнышко во-он за тот зубчик горы, – показал Анисим, – якорь бросим на ночевку.

Гриша непрочь был и у горячего ключа остаться, и утку добыть или на хариуса кинуть.

– Ты не заметил, сын, куда затески девались? – тяжело дыша, спросил Анисим, приостанавливаясь.

– Нет, – устало ответил Гриша.

– Дед Витоха колдовал здесь развилок, – с нарочитой веселостью пояснил Анисим. И развел руками: – А тут и развилок не значится, и речки не предвидится. Что ты на это скажешь, Григорий?

– Послушаем, может, ключ отзовется. – Гриша сдвинул на затылок шапку.

Постояли, послушали, сочилась тревожная тишина. В этой стороне Анисиму не доводилось бывать, а если человек в тайге не уверен, тем более к ночи день клонит, и начинает метаться, доброго не жди.

– А чего метаться? – ответил на свои мысли Анисим. – Мы и не предполагали на Шанталык. Тайга во-он какая, – окинул он взглядом вокруг, – где приглянется, там и бросим якорь. Так я говорю, сын?

– А солнце-то где? – показал Гриша на багровый закат.

– Вижу, – сказал Анисим, – свалилось. Пора вить гнездо. Но без воды, как говорится, нет огня, а какая ночевка без костра? Сухоть стоит, такой осени не помнят старожили, – как бы убеждал себя Анисим. – В такую пору с огнем в лесу… полыхнет – и сам никуда не денешься – сгоришь.

Где-то в распадке заныла пищуха.

– Ну вот еще, занюнила, ворожит ненастье, – упрекнул пищуху Анисим. – А надо бы снежку. Давай-ка, Гриша, поищем затески, а заодно и воду приглядывай, ты по этой части везучий.

Пока искали затески, придавили сумерки, деревья стали растворяться, а тайга глохнуть. Грише хотелось присесть на валежину. Он видел, что и отец через силу тянет горбовик. Анисим перекинул ногу через колодину и сел, как в седло, в прохладный мягкий мох.

– Ну чем не кавалерист, только шпор и не хватает, – засмеялся он.

Гриша, вытянув утенком шею из-под котомки, подтянулся к Анисиму и привалился рядом.

– Кто нас гонит? – бодрился Анисим. – Распрягать коней. – И снял с плеча котомку, помог развьючиться Грише. От зыбкого закатного отсвета распадок распирало лесом и давило безбрежным спокойствием.

– Кажется, просвечивает. Не вода ли? – показал Анисим в наметившийся просвет сквозь деревья. – Ты посиди, а я обегу, осмотрю, не может того быть, чтобы не было воды.

Гриша слышал, как шумно и напористо продирался отец сквозь кустарник, отдаляясь, а скоро и совсем затих, словно под воду ушел.

Если бы не поползни, шуршавшие цепкими лапками по стволам деревьев, да не вертлявые пичужки на ветках, Гриша подумал бы, что один остался на всю неоглядную тайгу. Тянуло холодной сыростью. Его пробирал озноб. Гриша решил влезть на кедр, сбить шишек да заодно и поглядеть округу, может, увидит речку. Он присмотрел дерево, подошел и лягушонком подпрыгнул, обхватив руками и ногами дерево, достал первый сук, подтянулся, а дальше пошло, как по лестнице, чем выше, тем больше дух захватывало. Гриша топнул по суку, от содрогания шишки оборвались и глухо застучали о землю у рядом стоящих кедров. Гриша поднялся почти до самой макушки. Перед глазами, насколько можно было видеть, стоял лес, затонув по самые макушки в сиреневый дрожащий сумрак. Сколько Гриша не приглядывался, так воду он и не увидел. Не увидел и Байкала. «Может, смотрю в другую сторону», – подумал Гриша. И прислушался, не идет ли отец. Внизу лес пугал своей черной глубиной. Но Гриша превозмог себя, спустился и стал собирать шишки. Нащупает дырку во мху, сунет руку – а там увесистая, смолевая, холодная шишка.

Анисим ломил напропалую через колодины и чапыжник, и казалось ему – вот-вот он настигнет воду. Ветки больно хлестали по лицу, шуршали по стволам деревьев, и он заламывал их на тот случай, если собьется с пути и придется искать обратную дорогу. «Уж если нет ручья, хотя бы болотина». И вдруг взяло сомнение, в такую сушь какая болотина, он хотел уже повернуть назад, да за деревьями рядом увидел просвет, Анисим выскочил на небольшую поляну, вернее, редколесье. «Что за наваждение, который раз обмишуриваюсь». Анисим получше пригляделся, послышалось, что за кустами взбулькнуло. Продрался сквозь кустарник: повалены деревья, вывороты, как приведения, маячат, а дальше опять стена темного леса. «Тьфу ты!.. Нечистая сила водит, – сплюнул с досады Анисим, – убиться можно». И тут охватила Анисима тревога. Оставил парня. Кажется, уже и обратной дороги не разглядеть. Сколько уж упорол?..

Гриша сидел на колодине, разгоряченный лазаньем на кедр. Сырость студила его плечи, колковатый озноб доставал до костей. Холодный и сырой туман белесо полз из распадка и топил колодину. Гриша встал на колодину, приподнялся на цыпочках, словно хотел заглянуть в завтрашний день. С неба все еще проникал слабый отсвет на землю, и там, куда не достал туман, хромовой кожей блестели листья бадана, а черные вывороты деревьев, казалось, ожили и шевелились. Гриша, затаив дыхание, вслушивался. «Может, заблудился папаня?» – пронзительно саданула мысль. Гриша спрыгнул с валежины и бросился собирать сучья, сшибать трухлявые пеньки и носить их к валежине. И никак не мог унять слезы.

– Папань! – крикнул он, а получился писк – горло село. Гриша набрал побольше воздуха и снова крикнул: – Папань!

«Ань», – откликнулось над головой в отрогах гор. Густая липкая темень настолько сгустилась, что и небо потухло, и листья бадана, и кустарники, и деревья стали слитно черной стеной.

Гриша прижался теснее к колодине, как будто хотел в нее втиснуться, и превратился в слух. Пугая тишину, скрипуче прокричала ночная птица. Гриша через силу давил подступившее рыдание.

Анисим в сотый раз приказывал себе не дергаться, не пороть горячку. Бывало, и рядом в двух шагах от зимовья ночевали люди. В тайге ведь как? Не заготовил вовремя дров – топором грейся, нет воды – и так ладно…

«Напугается сын – вот беда». Анисим отдышался, постоял, послушал и опять на ощупь пошел по заломам держать направление. И спотыкался, и падал, обдирал в кровь лицо. «Так тебе и надо, старый мерин», – ругал себя Анисим и, не чувствуя ни боли, ни усталости, не шел, а бежал и только удивлялся – куда упорол, упорол так упорол.

Гриша вдруг услышал потрескивание сучьев и, сглатывая слезы, вскочил с валежины. И когда осторожный треск прошел мимо, Гриша, перестав дышать, снова услышал, как ломаются и потрескивают сучья, но уже в другой стороне. Так осторожно и быстро мог идти только зверь. «Может, папаню задрал медведь», – резануло по сердцу Гришу. Он лихорадочно нашарил у колодины ружье, взвел курок и замер. Сколько простоял Гриша, не чувствуя тяжести ружья, неизвестно. Наконец, он положил к ногам ружье и, сложив онемевшие ладони у рта, крикнул:

– Папань, а папань?!

«Ань, ань», – отозвалось эхо за спиной. «Заблудился папаня», – пронзила Гришу догадка. Он схватил ружье, поднял и нажал на пусковой крючок. Курок сухо треснул, словно переломился карандаш. Осечка. Гриша отжал откидную планку, переломил ствол и сунул палец в патронник. Он был холодный и пустой. Гриша неверной рукой достал спички, припал на колено к куче хвороста и уже собрался чиркнуть, но тут какая-то невидимая сила отвела руку Гриши. Гриша выронил из рук спички и опустился на землю. Сел на мох и никак не мог протолкнуть в груди воздух. «Боженька, сделай так, чтобы нашелся папаня!» Гриша вспомнил молитву, которой учила его мать, и не услышал, как за деревьями, совсем рядом, спросил нетерпеливый чужой голос:

– Ты где, сын?!.

– Да здесь я, – крикнул шепотом Гриша.

Анисим, тяжело дыша, подошел.

– Можно и без воды, – наконец сказал он.

– Чего же не отзывался? – сглотнул слезы Гриша.

Анисим молчал. Он устал, и ноги не держали его.

– Пожуем сухарика, – из темноты сказал Анисим, – да посидим спина к спине, подремлем. Скоро уже будет светать. – Гриша слышал, как отец нашарил мешок. – На охоте ведь как? – опять подал голос Анисим. – Бывало, и на березе охотник ночь просидит, чтобы волки не съели. А тут вон какая перина, – похлопал по колодине Анисим.

– Папань, заряди ружье, а? – шепотом попросил Гриша.

– Только между нами, – взялся за ружье Анисим, – а то подслушает медведь.

Как хорошо, что отец нашелся.

– Господи, – вздохнул, подражая матери, Гриша. – Пулю вгоняй, папань, – окрепшим уже голосом попросил он. Радуясь, что темно и отец не видит его слез. А то подумал бы, что испугался как маленький.

– Пулю, говоришь, – клацнул Анисим ружьем.

– Папань, выйдем из тайги, сговорю деда Витоху, чтобы уступил щенка от Дамки. Ты не против?

– Не против, – теплым и родным голосом соглашается Анисим.

– Он, кажется, лагушок под рыжики заказывал, не помнишь, папань?

– Заикался как-то, но ничего определенного не сказал.

– Можно напомнить, чо здесь такого, договориться.

– Как-то не принято набиваться мастеру, – рассудил Анисим, – разве по такому случаю…

– Доплатить можно, – горячо подхватил Гриша, – постараюсь отфуговать, не нахвалится.

Анисим хмыкнул.

– Что-то не упомню, чтобы в нашем роду хвастуны были.

Гришу от этих слов обдало жаром. Он и не хотел, а так вышло, слово есть слово, вылетело… Гриша и сам не любит хвастунов, как теперь выходить из положения? Как доказать, что он и совсем не хвастун?

– Давай-ка, сын, под крыло, – позвал Анисим Гришу, – теплее будет. А чего мы как вербованные? – Анисим вынул из мешка носки. – Надевай, сын. – На ощупь пихнул он Грише носки. – Переобувайся. Пусть ноги отдыхают. – Анисим влез в валенки и сразу почувствовал блаженное тепло. – Ну вот, другой коленкор, – притопнул Анисим, – вспомнишь добрым словом мать.

Анисим с одного бока поставил ружье, так, чтобы протянул руку – и достал, с другого усадил Гришу, прикрыл его куцей полой фуфайки. И почувствовал, как вместе с теплом от Гриши передается и щемящая, и успокаивающая благодать. Усталость пошла на убыль, они пригрелись, и сон их сморил.

Словно прибой, шумел лес, должно быть, наверху гулял ветер, а может быть, этот шум доносился с Байкала. Анисим и Байкал увидел: черный с фиолетовым гребнем над поверхностью воды. Рядом кто-то захлопал крыльями.

То ли глухарь, то ли еще какая птица упала с дерева. Анисим закрыл глаза и сквозь дрему услышал, как филин просит шубу. «И нам бы не помешала шубенка», – поежился Анисим. И снова сон властно захватил его. И увидел Анисим Байкал, а сквозь дрему услышал трубный зов изюбря, песню в четыре колена.

Тайга то затихала, то шум ее усиливался, вырастал из распадка, тяжело вздымался на перевал и, перевалившись, замирал с другой стороны хребта. И Анисим увидел себя на высоком носу Селенгинки. Он плыл и высматривал затески, по ним и плыть ему дальше.

Проснулся Анисим от озноба. Рассвет шел по макушкам, стволам деревьев, но еще не коснулся ни кустарников, ни папоротников. Они были густо заштрихованы инеем и тускло отсвечивали.

Анисим попробовал встать, но ноги не слушались – залубенели. Сидя на колодине, он тихо поворочался с боку на бок, чтобы не разбудить сына, размял спину. Гриша почмокал губами. «Собаку зовет, – с нежностью подумал Анисим, – надо сговорить деда Витоху». Анисим накрыл своей фуфайкой Гришу, встал с валежины, через силу присел раз, другой. Суставы, словно заржавевшие дверные петли, со скрипом отжались, стало легче.

– Вот и смазал шарниры, – негромко подбодрил себя Анисим.

Он взял ружье, постоял какое-то время, соображая, в какой стороне упал глухарь. «Как бы не так, с ночи меня ждет», – подсмеялся над собой Анисим. Поставил на место ружье и пошел посмотреть затески.

Под ногой ломко оседал мох, оставляя глубокий след. Анисим от скорой ходьбы в гору разогрелся. Лес стоял, не шелохнувшись, и ждал восхода солнца. Не вспомнить, какой по счету встречает он восход солнца, и каждый раз волнуется. Сердце замирает и переполняется радостью, как бывает лишь при желанной встрече с любимой. Весь мир с тобой, и ты со всем миром. И нет, и не может быть в эту минуту душевного разлада. Единение. Анисим не мог оторвать взгляда от восходящего солнца. Тьма и свет, как они друг с другом ладят! Возможно, сколько света, столько и тьмы. Сколько добра, столько и зла. Анисим привалился к стволу дерева и позабыл о затесках. Выходит – Бог свое, а черт свое, вот и уравновешивают природу. «Если свет создан Богом, то и тьма божественна?» – задает себе вопрос Анисим.

– В Бога веруешь, значит, и черта признаешь. – Анисим любил с собой поговорить – тайга приучила. Бывало, и дома начнет сам с собой рассуждать. Евдокия пугалась, а он ее успокаивает: «Приятно поговорить с умным человеком», – и погладит себя по голове. Евдокия засмеется, как в девках, – заливисто, беззаботно.

Солнце брызнуло в глаза ярким золотым лучом, и Анисим услышал ликование леса, щебетание птиц, засверкала тайга, как белозубая улыбка Евдокии.

Анисим спохватился. Гриша проснулся… Он поспешно своим следом вернулся на стоянку. Гриши на месте не оказалось. Котомки тут, фуфайка на колодине, а сына нет. Анисим переобулся в настывшие за ночь и холодящие ноги бродни и негромко позвал:

– Гриша! Сын! В прятки играть будем?! – Но увидел, что на месте нет ружья, и направился по Гришиному следу. Не прошел он и ста метров, как обнаружил след росомахи. Анисим скрадом двинулся по нему. С макушек деревьев уже сошла позолота, черная крона леса по всему распадку светилась и сверкала радужными всполохами. Совсем рядом грохнул выстрел. Гулко разорвало густой, настоянный на смоле воздух, эхо прокатилось по гребню горы и, застревая в распадке, еще долго урчало. Анисим кинулся на выстрел.

– Ты кого, сын?

– Медведя, кого еще, – не сразу отозвался Гриша. – Вон за тем кустом был. – Анисим осмотрел куст.

– Убежала шуба, – с сожалением сказал он.

– Зацепил я его, папань. Надо идти по следу, – готово предложил Гриша.

– Не угнаться за росомахой.

– Росомаха? – переспросил Гриша. – А я думал, медведь. Лапа во! Смотри.

– Серьезный зверь. Похитрее медведя. – И, скосив глаза на ружье, спросил сына: – Бьет-то как?

– В ухе зазвенело. Садануло…

– Неплохое ружье.

– Давай выстрелим в затеску, проверим, как ляжет пуля.

– Подвернется случай, пристреляем, а так чего палить… Как еще эта росомаха наши котомки ночью не распотрошила, – с запозданием забеспокоился Анисим. – Пакостливая животина, спасу нет. – Анисим взял ружье из рук Гриши, ствол еще теплым был, перезарядил, ружье вернул. – Поднимемся на взгорок да вернемся, – предложил Анисим. И они пошли рядом.

– Ты, папань, начал про росомаху, доскажи.

– А, пакость, она и есть пакость. Помню, на лесосеке дело было, повадилась к нам росомаха, так хватили мы с ней мурцовки. Не через дверь, так через окно, а то и через трубу проникнет в зимовье. Решили мы изловить пакостника. Поручили это дело мне. Каких я только ловушек ни придумывал, – продолжал Анисим, – не могу поймать и все. Ребята уж надо мной подсмеиваются, не заодно ли мы со зверем. Однажды попала мне на глаза фляга, компот в ней студили. Дай, думаю, насторожу эту флягу.

– Да ну? – загорелись глаза у Гриши. – Неужто во флягу залезла?

– Залезла, – засмеялся Анисим. – Размочил я урюк и приклеил на дно фляги, чтобы не вытряхнула. Оставил флягу у порога в зимовье, а сам пошел сеть потрясти. Сижу, выбираю рыбу, слышу, гремит. Ага, думаю, клюнула голубушка. Прибегаю к зимовью, так и есть: кружит зверь с флягой на голове. А у меня и аркан на тот случай приготовлен. Заарканил росомаху…

– А потом?

– Потом? Всыпали горячих и отпустили, думали, больше не придет.

– Пришла?

– Была. Да еще в отместку, что ли, и продукты съела, и постели в мелкие клочья изодрала, – закончил рассказ Анисим. – А денек-то, Гриша, а? Воздух-то звенит. Повернем, однако, переобуемся да побежим. – Вернулись к колодине. Гриша снял носки, сунул их в мешок, подвернул портянки, натянул бродни, но идти не торопился.

– Папань, а ты не рассказал, каких горячих присудили росомахе. Пороли?

– Всыпали…

– Надо было приручить. Чего ж бить-то. Хоть и зверь, а отомстит…

– Мстить-то за что? Кто кому должен мстить? Она же первая пакостить стала.

– Тогда квиты, – сделал вывод Гриша. – Вы ей горячих, а она вам постели – спите на голых досках.

– Так и вышло, – согласился Анисим. – Спасибо этому дому. – Анисим поклонился колодине.

Гриша навьючил котомку, взял ружье, и снова в путь. Ружье Грише показалось легче и сподручнее, чем вчера, но простить себе промаха он не мог.

Гриша старался вспомнить: видал ли он мушку, когда целился? То, что ружье плясало, – это он отчетливо помнит. Из рогатки бы не промахнулся. За двадцать пять шагов консервную банку Гриша сшибает, это подтвердят ребята, а вот из ружья ему не приходилось стрелять, если не считать то далекое, как казалось Грише, время, когда они жили на Сплавной. Тогда капитан буксира разрешил ему нажать на курок из своих рук. «Интересно, расскажет папаня дома, как я промазал?» Гриша сбавил шаг, прищурил левый глаз, пальцем стал прицеливаться в деревья и увидел старую оплывшую смолой затеску, а когда спохватился, отец уже ушел далеко вперед и поджидал его.

– Туда затески пошли, – показал Гриша на узкое горло распадка.

– А я так усомнился идти в эту щель, но раз туда затески – перекладываем руль.

Распадок обузился и уперся в голую скалу.

– Ну вот и второй перевал вершим, – высматривая на скале что-то, сказал Анисим. – Похоже, за этой скалой, под спуском, речка. Надо, Гриша, сводить тебя ранней весной на скалы. Кругом снег глубокий, а пригретая на солнце скала овсы выбросила, подснежники, как цыплята, в расщелинах сидят. Это ведь только издали кажется: скала, как щепка, – голая. А как штрихует ее зверобой – росписи по камню! Это надо, сын, видеть. Другой раз подойдешь к скале, приглядишься и глазам не поверишь – кабарга как будто приклеилась к скале. И как она умудряется так удержаться? Или козла обнаружишь. Глазом не поведет, как на картинке. Что там козел, – увлекся Анисим воспоминанием, – изюбр вытянет шею и замрет. И ты стоишь, боишься перевести дыхание. Красоту ровно кто в сердце поселил.

Ты как думаешь, сын, какой стороной ловчее обходить скалу? – Анисим вернулся в сегодняшний день, но Гриша еще оставался в мире сказочных козлов, кабарги, изюбра.

– А зачем он туда спустился? – невпопад спрашивает Гриша.

– Изюбр? – догадывается Анисим. – Как зачем? Зверобой достает. Трава потому и называется зверобоем. Я и сам сколько раз задумывался, что в этой траве заключено. Бьется зверь, а лезет за ней.

– Надо же, – вздыхает Гриша. Ему жалко зверей. – Козлы тоже разбиваются?

– Козлы? – переспросил Анисим. – Козлы и снежные бараны падают на рога, как кошки на ноги, рога пружинят, и звери остаются невредимыми.

– А у изюбря тоже ведь рога, да еще какие…

– Э-э, – не дослушав Гришу, перебивает Анисим, – в это время изюбр пуще глаза бережет свои рога. Если обломит рог – истечет кровью. Потом кровь затвердеет, окаменеет, а вся сила у него в рогах. Соперника, как на вилы, берет. Это осенью, а весной упаси Боже сковырнуть кожицу на рогах, она там нежная, пушистая, ворс как на бархате.

Гриша всегда считал, что рога – кость. Вон у теленка с наперсток еще, а крепкие – хоть гвозди забивай.

– Давай посидим маленько, – не снимая котомки, предложил Анисим и притулился к камню. – Ты скажи, такой кустище – и несет на голове. И что удивительно, пока зверь живой – рога стоят, стоит ему пасть – рога обмякли, на глазах потекли. Где тут собака зарыта?

– Дед Витоха добывал пантачей, а насчет рогов не говорил.

– Н-да. Пантача добыть – не шутка, панты сохранить – вот работа. А то или кровь упустишь, или проквасишь рога.

– А ты, папань, добывал?

– Приходилось.

– Рассказал бы, а?

Анисим поглядел на солнце.

– Если только в двух словах. Как панты «варить». А на изюбря мы с тобой еще сбегаем… Скажем, добыл пантача, сразу рога перевязываешь в нескольких местах, делаешь скрутки-колбаски. В это время котелок с соленым раствором кипит, колбаски опускаешь в раствор. Но тут надо чутье иметь, чтобы не переварить. Опустил колбаску – на счет раз, два, три – вынул. Остудил, снова макнул в раствор так, чтобы верхний слой рога законсервировался, а внутри него оставалась живая кровь. Как соль на бархатной шерстке выступит, так и колбаски подвешиваешь проветрить на ветерок в тени. День-два повисят, если погода сухая – готовы панты. Тогда можно колбаски завертывать в чистую холщовую тряпочку так, чтобы никакое насекомое не проникло, особенно зеленой мухи бойся.

– Ну, а если погоды нет? – поинтересовался Гриша.

– Над костром, вернее, над углями делаешь навес, развешиваешь колбаски, тогда уж руку не убираешь с них.

– Папань, а куда деваешь пантовую кровь из кружки?

– В рот. Так все охотники делают.

– А ты пробовал? Вкусно?

– Ничего. Другой раз валишься с ног от усталости, глотнул – откуда и силы взялись. Еще бы сто верст отмахал.

– Да ну! – восхитился Гриша. – Вот бы достать, а? Глотнешь, силы прибавятся, и с ребятами снова в бой. Мы бы им дали.

Анисим с Гришей поднялись еще выше. С трех сторон обступили их скалы. Над головой трехглавый зубец. «Это и есть «Три брата», – догадался Анисим. Туча с синим острым краем наползла на одного «брата» и обезглавила его.

– Пойдем правее, – предложил Анисим, – кажется, есть за что зацепиться, тропа вроде наметилась.

Грише было все равно. Он шел и мечтал. Вот бы нацедить крови. Принести домой, глотнуть из бутылочки, вызвать на поединок Степана Виткова – и на лопатки р-ра-з.

– Ты чего, сын, застрял?

Анисим уже на первый уступ поднялся. Гриша рванул вперед, помогая руками, обошел отца и влез на замшелый, похожий на сундук, камень.

– Есть порох, – подбодрил Гришу Анисим, – никак пантов хватил, а?

– Хватил, папаня, – признался Гриша.

– Тогда вперед.

Они оказались на широкой, вполне доступной полке в скале, она как бы для хода и сотворена природой: спирально, уступами лезет на скалу. На такой тропе лучше не оглядываться и не смотреть вниз. Ощупай ногой и твердо ставь ее. Спружинил, сделал шажок, снова нащупай уступчик и так маленькими шажками одолевай. Чем ближе перевал, тем сильнее завихряется тропа. Скала как бы опрокидывается, и тропа, втягиваясь в узкую прорезь между «братьями», тоже идет на конус.

– Ну еще маленько поднажмем, и на пупке скалы…

– Папань, а ты можешь сказать, почему у кошки глаза горят?

– Ночью, что ли? Чего это ты?

– Нет, ты скажи. У коровы не горят, а у кошки – как лампочки светятся.

– Кошке ночью мышей ловить, а корове зачем свет готовое сено жевать, – отдышавшись, пояснил Анисим.

– Да не к этому я. Не знаешь, так и скажи.

– Не знаю, – согласился Анисим.

– А я знаю. У кошки шерсть вырабатывает электрический ток. И передает на глаза. Гладил кошку?

– Чесал, сыплются искры. Сейчас придумал насчет электричества?..

Анисим вытянул горбовик на перевал, высвободил руки из лямок, опустил его на землю. Гриша подошел к отцу, тоже сбросил вьюк и огляделся.

Синим морем перед ними лежала тайга. А скалы, словно корабли на якорях, проступали в этом море. На дне распадка, из которого они только что поднялись, виднелись пролежины смятой осоки и коросты перестоявшего хвоща. А по опушке, у подножья скалы, полыхала рябина, выступы горели шиповником.

– Благодать-то какая, встань-ка рядом. – Анисим поклонился Создателю и широко перекрестился, раскланиваясь на все четыре стороны. Поклонился и Гриша, больше из уважения к отцу, и застеснялся.

– На такую красоту с усердием молись, сын, – заметил Анисим.

Так и стояли они вдвоем. Большой и маленький.

– Папань, по сухарику бы, а?

– А кто нам запретит роскошничать, – встрепенулся Анисим, – спроворим. – Он взялся за мешок, выбрал коричневый, с золотистой корочкой сухарь и подал Грише.

– Без приварка и до овина день в три длины. Ну это так, присказка, впору обед стряпать.

– Сам же говорил, без воды какая стоянка.

– Я и сейчас от своих слов не отопрусь, – вдел руки в лямки Анисим. – Привал куда ни шло, а вот стоянка без воды, что вшивому без бани.

– Скажешь, папань.

– Ну ты определи.

– Могу. Рыбаку без речки что охотнику без собаки.

Гриша еще окинул глазом редкие прогнутые в стволе сосенки, стланик; кустарники венчиком окаймляли скалистый пик. Анисим уже встал на тропу, Гриша вьюном между камней, только горбовик мелькает.

– Папань! – закричал Гриша. – Смотри, мельтешит… Речка!

Анисим повеселел. Речка оказалась сажени в две. Она обессиленно шумела на шиверах, была прозрачна, сверкала обледеневшими, торчавшими из воды торосами. Солнце едва не доставало изрезанной зубчатой горы на горизонте.

Гриша горбовик долой и схватился за нож вырезать удилище.

– Ставь, папань, воду на уху.

– Хорошо, Григорий, – снимая заплечник, согласился Анисим. – Только как насчет крючка? – спросил он.

Гриша сдернул с головы шапку, отогнул козырек.

– На, смотри.

Действительно, под козырьком цепко держались два крючка с мушками, под кобылку.

– Запасливый мужик, – одобрил Анисим.

Гриша схватил под рыбу котелок, но Анисим придержал его вопросом.

– Может, заварухи сотворим, а? Рыбу еще надо чистить, под нее мешок нужен.

Анисим разобрал Гришину котомку, накинул лямку ему на шею, так что горловина пришлась под правую руку.

– Ну, чем не рыбак, – осмотрел отец сына. – А я поставлю таган, костер разведу, трапезню сооружу, – поискал Анисим глазами место, где сподручнее будет обосноваться.

Гриша вырезал черемуховое прогонистое удилище, посвистал им, привязал на леску крючок и пошел к реке.

Закраек взялся льдом. Было видно, что вода идет на убыль. Берег словно из-под стеклянного козырька смотрел на мальчика.

Сколько Гриша ни закидывал удочку, но не мог достать до заветного места. «Забрести бы, да только мочить бродни». Гриша попробовал стать на лед, пытаясь дотянуться удилищем. Удилище он вырезал длинное, но удержать сырой черемуховый ствол и обеими руками не смог. Осталось забраться на камень. Гриша ступил на край закрайка, тот обломился, и Гриша по колено скользнул в воду. Обломки льда подхватило течением и понесло на стремнину. Гриша стоял в воде и не знал, что делать. Все равно ноги уже вымочил, да и вода не так уж обожгла под коленками. Гриша сделал шаг, другой… Камень был скользкий, обледенелый. Тугое стремительное течение срывало и придавливало его к камню. Гриша скользнул по камню животом, и течение сразу отпустило. Он встал на колено, удерживаясь на руках, поднял ногу, вылил из бродня воду, почувствовал, как обожгло под рубашкой, захолодило живот. Из другого бродня вылил воду. Встал на колени. Посмотрел на берег. Из кустов белой веревкой висел от костра дым. «Хорошо, что папаня не увидел». На ноги Гриша встал осторожно. «Ну теперь держись», – сказал он себе. Закинул удочку, и не успела мушка коснуться воды, как удилище подернуло. С потягом на себя Гриша подсек удилище, в воздухе, растопырив плавники, радужно сверкал хариус.

– Папань! – не удержался Гриша. – Смотри, морсовик! – потряс он над головой рыбиной.

И показывать не надо. Анисим знает – хариус-морсовик, темный с золотистыми заклепками, от маленькой головки с крутых боков до хвоста. Обычный речной хариус – с крапинками на боках, с зеленоватым маленьким плавником на спине. Морсовик, если свой руль поставит, то в ладонь, красные перепонки просвечивают на солнце. Анисим не раз видел, как морсовик идет на икромет и берет водопады, тогда плавник, словно парус, держит морсовика. И не свалить его никакому течению. Перед водопадом морсовик берет разгон. Плавник из воды стоит веером. Анисим не раз слышал, как трещоткой стрекочут плавники морсовика, когда он схватывает воздуха на самом водопаде.

Морсовик – рыба сильная, он поднимается на нерест под самые ледники, где берут начало речки. Анисим хотел пойти посмотреть Гришин улов, да в котелке закипела вода. Он бросил щепоть соли, сдвинул котелок с огня. Из кружки тоненькой струйкой ссыпал муку, помешивая ложкой. Мука загустела, еще две, три минуты попыхтел котелок – и заваруха готова. Анисим достал из мешка бутылку, выдернул зубами пробку и набулькал в ложку янтарного рыбьего жира. Заправил заваруху, и потек запах копченой рыбы.

– Гриша-а! К столу-у, – позвал Анисим.

– Счас, папань.

«Ну, теперь не дозовешься». – Анисим взял топор, срубил сушину, откряжевал чурку, расколол ее и вытесал две плахи – одну, на рогульках, приспособил для стола, из другой сделал лавку. Отставил от огня котелок.

– Гриша, похлебка стынет!

– Папань, начинай… Я счас…

– Да оставь ты этого тайменя на вечерний клев.

Анисим вышел на берег и увидел сына. Тот сидел на обледенелом камне, как полярник на дрейфующей льдине. Вокруг бурлила ломкая вода. «Как же он туда попал?.. Скользнут ноги, удернет под перекат». Анисим, не раздумывая, забрел и, как Гриша ни брыкался, снял его вместе с уловом. У костра помог стянуть бродни. И тогда рассмотрел улов.

– Есть рыба в речке, – определил Анисим. – Если и дальше так пойдет, придется коптильный завод ставить.

У Гриши от штанов валил пар. Отходили и ныли ноги, колотила мелкая дрожь. Он готов был лечь в костер. Анисим положил на стол ложки, поставил кружки, горку сухарей выложил и тогда снял с котелка рушник, Гриша потянул носом, оторвался от костра – и за ложку.

– Да ты садись, – похлопал Анисим по строганой плахе. – Стоя-то кто ест. – Сам примостился на валежину с другого конца стола, убрал из-под руки соль и тогда зачерпнул и осторожно через стол понес ложку, подул на нее, схлебнул.

Гриша непослушной рукой поддел светлый мучной кисель, протянул дном ложки о край котелка, чтобы не делать дороги, приклонился над котелком, схлебнул, не чувствуя вкуса.

– Пришлось бы рыбака сдалбливать с камня, – выговорил Анисим сыну.

Они ели, соблюдая очередность, а когда ложки хватили дна, Анисим отложил свою. И на этот раз котелок скреб Гриша.

– Ты его выверни, – посоветовал Анисим.

– Чулком, что ли? – принял шутку Гриша.

– Хоть чулком, хоть рукавицей, только чтобы насладиться, – пропел Анисим, из-под ладони рассматривая лес, речку.

– А место, Григорий, тут отрадное.

Гриша бренчал котелком.

– Чего молчишь?

– Смотря к чему ты клонишь.

– Как к чему? Столбить место, крепость ставить. А то ведь как бывает? Ломишь, ломишь через тайгу другой раз и все не найдешь места по себе. То берег сырой – не глянется, то лес выморочный, то речка не в ту сторону бежит. А тут, погляди, и кедрач сподручный: хоть орех бить, хоть дом рубить. И дрова вот – сушины, – покивал в другую сторону Анисим, словно пересчитал сушняк. – Плесо, – повернулся Анисим лицом к речке, – только не разберу, скалы там… у тебя глаза поострее, – показал Анисим вверх по течению речки.

– Скалы, папань, отвесно падают, – с котелком в руке встал рядом Гриша.

– Ну так чем тебе не подходит?

– Я не сказал. Если бы плот соорудить. Можно было бы зайти под перекат. Наверняка таймень стоит.

– Зимовье ставить – так во-он на том уступчике, – показал Анисим в прижим реки, откуда начинал вздыматься скалистый берег.

Гриша увидел ровную площадку, и от нее по одну сторону выполаживалась к реке лесистая гора, в другую – в глубокий скалистый распадок втягивалась через плесо речка. И подход к площадке был доступным, светлым и от реки и от леса.

– Маманя бы когда собрались с Машей за ягодами. Сашка притопал бы…

– А я что говорю! – Анисиму все больше нравилось место. Он уже и лес высмотрел, а чего высматривать, глянул и вымерил, сколько и какого надо. Деревья свечами стоят. Правда, от реки разлапистый кедрач, но зато на склоне и лучшего не найдешь, и под гору катать сподручно.

– Так что, Гриша, – подытожил вслух Анисим, – будем якорь бросать. – И пошел к речке. Спуск был вымощен булыжником и отшлифован весенней водой, а между камнями в швах пророс и теперь переломился и сник стрельчатый и порыжевший дикий лук. Низко над водой берега залепила цветущая верба. «К добру ли, когда не ко времени», – подумал Анисим. Сколько раз он примечал, когда в долгую и теплую осень набухают почки, верба начинает цвести – хорошего не жди. По живому ударят морозы. И тогда застреляет кустарник, заухают деревья, застонет тайга – быть бескормице.

Гриша переобулся и догнал Анисима на берегу.

– Видишь, папаня, – показал он в русло реки, где с порога падала черная вода, – там омут. И где мырит и строгает пену обратное течение – улово. Там таймень. На плоту можно подойти.

– Таймень пусть постоит, мы еще до него доберемся, а вот заездок с этого берега можно отгородить, лоток поставить – с рыбой будем. Но рассиживаться не дело. – Анисим взглянул на небо. – Погода обманчива. Пока снега нет, мха надрать не мешало бы, камня на печку припасти… Да в два топора долго ли нам срубить хоромину? – повеселел Анисим.

– А ты уверен, папаня, что эта речка и есть Шанталык? Дед Витоха говорил, до нее три дня топать.

– Шанталык не Шанталык, а мы наперехват через ущелье сколько срезали верст?..

Грише и сказать нечего.

– Тогда пойдем дрова готовить, – повернул от речки Анисим.

Ветер шумел, не доставая земли. Тучи подрастали. Анисиму природа казалась живой. Он подмечал в ее настроении перепады и считал, что тон всему в ней задает небо. Какое небо – такой и лес. Небо – душа всего, от него и вода, и огонь, и леса, и его обитатели. Это они чутко внимают небу. Скажем, изюбр встал на отстой – ветру быть, белка опустила хвост – непогода и ненастье. Колонок за сутки до грозы из норы не выйдет. Да и рыба погоду чует. Окунь залег в траву или на глубину ушел и не реагирует на наживку – к шторму. Комар и тот чувствует погоду: перед дождем горячей смолой льнет. Кузнечик перед бурей обхватит лапками свою лошадиную голову и замрет на изнанке листа, хотя ни облачка на небе. Смотришь, через час-другой раскололось небо, загромыхало. Желна запросила «пить» – не днем, так ночью дождь прольется. Или бурундук высвистывает: «будет дождь», «будет дождь» – дождь зарядит. «Надо заготовить дров, да срочно соображать, куда бы голову спрятать на случай непогоды».

Анисим поднялся от берега, приглядел подходящее место, вошел под разлапистые кедры, как под крышу, не то что ветер, даже свет слабо проникал. Выбрал площадку под шалаш, обрубил кустарник, расчистил под костер место, подрубал и скатывал в рулон мох и все думал, как устроена природа.

Всю эту народную и лесную мудрость стремился Анисим передать сыну, благо слушатель он хороший да и вопросы задает по делу.

– Папань! Где ты?

Гриша подходит со своим топориком.

– А когда белковать пойдем?

– Мы и так в тайге, – не торопится с ответом Анисим. Ему жаль покидать мир таинственного. – Я вот думаю, шалаш или балаган ставить.

– А чем отличается шалаш от балагана?

– Как чем? Шалаш на скорую руку, три кола поставил на конус, сверху травой обложил или лапником, лапник под бок, котомку под голову – ночь коротай, дрожжи продавай. От ветра, от дождя или снега защитит. Балаган – уже из жердей, их покрывают корьем или травой. И стол, и нары, и печь, бывает, ставят, так что выбирай.

– Зимовье раздумал ставить?

– Пошто? И зимовье поставим. У костра не высидишь.

– Зимовье рубить, времени много надо, – решает Гриша, – на скорую руку если, то шалаш. Может, разделимся, а, папань? Я на берег.

– А стоит ли распылять силы, – засомневался Анисим. – Но если настаиваешь, так давай, – взялся Анисим за топор.

Гриша со своим топориком побежал на берег. Он высмотрел по вершине сухостоину: если свалить, раскряжевать, пожалуй, хватит на плот, на одного. Продрался сквозь кусты, ударил топориком по комлю – дерево зазвенело, отдался удар в руки. «Лиственница, – догадался Гриша, – куда такую на плот? Тяжелая». Гриша задумался. Валить ли? Может, на берегу поискать подходящее бревно. Гриша осмотрел спутанную и жесткую, как проволока, траву. Не найдя подходящего бревна или хотя бы подручного хлыста, выбежал к воде. Есть и около воды деревья, с корнями принесенные паводковой водой. Гриша потюкал топориком, без пилы не взять. Глянул на солнце. Забрался на карчу – посмотрел на отца. Тот уже и площадку очистил, и остов шалаша стоит треугольником. У Гриши заныло сердце: сколько времени топчусь без пользы. Вот-вот солнышко сядет. Гриша скатился с карчи. Он решил отрубить хотя бы вершину дерева, что прибило к берегу, хоть и сучьев на ней много, однако топорика не увидел.

Гриша по своему следу сбегал до сушины и обратно, поднял голову, топорик воткнут в карчу. Глянул на солнце, засуетился. Без пилы делать нечего, и клев пропускает. Он лихорадочно заработал топором, пытаясь сбить с этого дерева сучья, но сучья мореные пружинили, как железные. Гриша и фуфайку сбросил, и шапку – тюкал, тюкал топором, пока сумерки не спустились, тогда только направился к отцу. Анисим тесал бревно, неподалеку стоял шалаш, как копна, бревно выходило из-под топора гладенькое и белое, как яичко.

– Ты чего, папань, его так оглаживаешь? Кто его тут увидит? – Гриша пытался вопросом спрятать неловкость.

– Работай, сынок, всегда с душой, сердцем, и самому будет благостно, – не выпуская из рук топора, пояснил Анисим.

– Папань, возьмешь меня в напарники? Без пилы там худо.

– Становись рядом, теши. – Но, вскинув голову, спохватился: – Дров на ночевку, однако, надо… Да ужин приставлять засветло. Лучще кедровых дров не бывает, и дух от них отменный, и жар устойчивый, и не стреляют углем, не то что елка – бьет навылет.

Анисим и в тайге любил дрова по «калибру», аккуратные чурбаки, а не навалом хлысты, как чаще всего и кладут таежники. Анисим не любил такой костер.

А Грише уже хотелось нырнуть в шалаш и на постель из стланика. Но что скажет отец? Получалось, вроде отлынивал от дела. Теперь жалел Гриша, что решил быть сам по себе. Вдвоем бы и шалаш смастерили, и плот спустили на воду, и сейчас бы наверняка он тайменя выволок.

– Ну как, Гриша, тайменя подсек? – подает пилу Анисим. Он уже стоит на колене перед сухостоиной.

Гриша хватает пилу за ручку и тянет к себе.

– Да ты не дергай так, а то выдернешь пилу вместе с рукой.

Пила с легким шепотом вписалась в окружность ствола, а когда дерево расслабилось, Анисим вынул ее из реза.

– Встань, Гриша, мне за спину, – попросил Анисим. Он топором подсек сухостоину. Дерево, прочеркнув макушкой по закатному лиловому небу, хряснуло о землю, да так, что и речка, и горы, и распадок откликнулись троекратно.

– Ну вот, – воткнул в свежий срез топор Анисим. Откашлявшись, посмотрел как бы с сожалением на сухостоину. Она лежала острой иглой без сучьев и коры.

– Давай-ка еще маленько, зашли с вершины. – Анисим подал Грише конец пилы. «Вижить, вижить» – и отлетели первые чурки. А чем ближе к комлю продвигались пильщики, тем пила труднее грызла неподатливый комель. И как Гриша ни нажимал на пилу, дело не убыстрялось.

– На сегодня хватит, – сказал Анисим, когда отвалилась очередная чурка. – Теперь займемся извозом. – Анисим взвалил себе на плечо от комля первую чурку и с топором в руке пошел торить дорогу. Гриша попробовал вторую поднять, третью, четвертую – чурки не поддавались, только та, что у самой вершины, стронулась. Он поставил ее вначале на попа, а потом на плечо и почувствовал, как вдавились в мох и отяжелели ноги. Он слышал, как отец сбрасывал с плеча ношу и расчищал дорогу. По мху нелегко идти, а через валежины перешагивать еще труднее. Гриша старался не отставать от отца, но с каждым шагом чурка становилась все тяжелее, впору хоть бросай, но Гриша не бросил. Сделали первую ходку. Сумерки заштриховали лес, и только речка еще светилась на перекате.

– Уху стряпать или сухарницу? – спросил Анисим.

Гриша взял нож, котелок и побежал к реке, он знал, под какой камень положил отец его улов, сунул руку под камень – рыбы не оказалось. Гриша осмотрелся: может, не тот камень? Нет, тот. И ниша под ним вроде погребка, ведро рыбы войдет.

Гриша ощупал погребок.

– Папань, – крикнул он. – Ты куда убрал рыбу?

Топор перестал стучать.

– Как куда? Там должна быть.

– Нету.

Поленья отстучали; как видно, отец скидал их в кучу, и он появился на берегу.

– Правильно смотришь, – сказал он, подходя. – Этот камень. – Анисим встал перед камнем на колено и пошарил под ним, достал хвост. – Похоже, горностай попользовался, оставил нас без ухи, – предположил Анисим, высматривая следы. – Бегает зверек, – как бы одобрил Анисим.

– А может, соболь, папань? Или еще кто?

– Да не должно бы. Рядом стучали… Тогда, скорее всего, выдра… Утром разглядим. – Анисим зачерпнул в котелок воды, и они пошли к шалашу.

– Папань, а может, росомаха? – притушив голос, спросил Гриша.

– Рассвет покажет.

– Может, мне посидеть у камня с ружьем?

Анисим промолчал. Подошли к шалашу, он поджег приготовленные на костре дрова, повесил на таган котелок.

– Ночью-то кого увидишь? Послушать разве. Тогда костер гасить надо, – запоздало ответил он на просьбу Гриши.

Костер разгорался, отбросил темноту к шалашу, а за шалашом она изогнулась и затаилась черной кошкой.

– Кто же это мог быть? Если хвост у рыбины отгрыз, значит, небольшой зверь?.. А может, папань, правда выдра? Она любит рыбу.

– Что ей, мало свежей? – расставляя кружки, себе противоречил отец. – Но опять же голову съела – ее повадка.

– Вот бы хорошо добыть, – вдохновился Гриша.

– Кому что, а рыбаку поплавок, – усмехнулся Анисим. – Выдру добыть фарт надо… Осторожный зверь, без ловушки не подловишь.

Котелок зафыркал, отозвался шипением костер, и Анисим позвал Гришу за стол. Отсвет от костра метался по столу, выхватывая то котелок, то ложки, то кружки. Гриша разложил и положил в свою кружку сухари, а Анисим плеснул на них кипятком из котелка. Вкусно запахло прижаренным хлебом.

– По такому случаю, – Анисим положил перед Гришей белый комочек сахара величиной с наперсток.

– Хочешь, в сухарнину клади…

– Вприкуску. А тебе, папань?

– Я в сухарнину, – Анисим бросил свой кусочек, помешал ложкой в кружке.

– А я люблю голый сахар…

– Губа не дура, – посмеялся Анисим.

– Язык не дурак, – переиначил Гриша поговорку с сахаром за щекой.

Отужинали. Гриша из-за стола и взялся за топор – рубить от костра к речке мелкий кедрач.

– А это зачем? – поинтересовался Анисим.

– Чтобы видно было речку.

– Можно выйти да посмотреть. Без надобности зачем губить кедрач? Да и по ноге попасть легко при этом свете…

Гриша остановился.

– Да тут целый лес, – потыкал он в стороны топориком. – Рубить не перерубить.

– А разве после нас люди не будут жить? Ты не собираешься жениться?

Гриша опустил топорик.

– Я еще не дорос.

– Дорастешь. – Анисим вернулся к костру, за ним и Гриша. Придвинулись, чтобы хватило теплом от костра, сели за чурку. – Для того и я около тебя, чтобы ты мог расти. – Анисим нежно положил руку на плечо Гриши и, застеснявшись душевной сердечности, перевел разговор на другое. – Почему стланик держится на голых камнях?

– Не знаю.

– Потому и не падает, что весь курень от одного корня произрос. Не дают стланику упасть сородичи. К примеру, – нашел сравнение Анисим, – люди раньше держались дедовской крепью. Он был корень, от которого все произрастали, хоть и отделялись, а корней не рвали. Тут же рядом кустились. Не в тягость были и старые корни. Они скрепляли. Вот и я хочу, чтобы мой внук, Бог даст, увидел эту красоту, и пользовался ею, и приумножал ее. А если мы все будем прихоть свою тешить, то в два счета оголим берега. Вот и я хочу, – снова нажал Анисим на слово, – чтобы твой сын и внук здесь шишки сшибали. Ты-то невесту еще не присмотрел? Если не хочешь, не говори. Твой секрет.

– Наташку Пронину, что ли?

– Это что, бухгалтерши дочь?

Гриша покивал, а Анисим задумался.

– По себе дерево надо рубить. А то губы накрасит…

– Да не красит она, – вступился за Наташу Гриша, не дав договорить отцу.

В Баргузине никто из женщин губы не красил. Если отец вспомнил заезжего на завод бухгалтера-ревизора, так что ее считать. И то весь поселок сбежался глядеть. Бабы коров побросали, как были в обрядном, так, не переодевшись, ринулись на улицу.

– Наташа не красит, – повторил Гриша, подумав, что отец не расслышал.

– Дак я к слову, – как бы извинился Анисим. – Если девчонка глянется, береги и не давай в обиду.

– Я и так, – с живостью откликнулся Гриша.

– Дрался?

– С Витькой, – охотно ответил Гриша.

– Надо бойцовские качества проявлять, – поддержал Анисим. – Только с умом, а не без толку махать руками.

– Сам он к ней лип.

– Ну тебе виднее, – согласился Анисим.

Встал с чурки – размял спину.

– Кажется, на седало пора.

Анисим завалил на костер комлистую чурку, искры пчелиным роем хлынули из костра и, извиваясь, пропали в черном небе. Темнота прихлынула к костру.

– Сходи за кустик да полезем в берлогу, – сказал Анисим. Достал из мешка Грише носки, себе валенки. В шалаше остро пахло пригретым сладким лапником пихты и стланика. Ветки пружинили, щекотали лицо. Анисим уложил под головы мешки и подождал Гришу, тогда уж и улеглись.

– Не забыл, папаня, ружье?

– Да вот оно, – поворочался Анисим в тесном шалаше, высвобождая ствол ружья.


Грише показалось, что он только закрыл глаза, а уже рассвело. И костер обесцветился. Из шалаша хорошо видно. Над костром висит котелок. В шалаше на лапнике – как на перине. Ногам в носках холодновато, но можно вытянуть поближе к костру. Можно было бы и не вставать, отец не будит, да в брюхе скулит… «Все равно вставать, – решает Гриша. – Да и клев пропустил, не разбудил папаня…» Гриша высунул голову из шалаша, вытянулся к костру, посидел на корточках минуту, погрел перед собой руки, заглянул в котелок и сразу догадался – молоко ореховое. Поджимая ноги по холодному мху, зашел за шалаш. Отец стесывал пенек под ступу: толочь на молоко орех.

– Папань, доброе утро!

– И тебе, – поднял голову Анисим. У ног его горка вышелушенных шишек.

– Ты когда, папань, успел?

– Кто рано встает – тому Бог дает…

– А меня пошто не разбудил? – упрекнул отца Гриша.

– Таймень будил, – подзадорил Анисим, – хлестался под перекатом, а может, на плесе…

– Ну, папань…

– И я говорю… Утро-то подходящее, и червяков тебе добыл, – показал Анисим бело-желтых с черной головкой короедов.

– То, что надо, – вспыхнул благодарно Гриша, ссыпая из горсти в карман куцых, в гармошку червяков.

– Ты хоть обутки надерни, а то в носках убежишь, – напомнил Анисим.

Гриша с удочкой в руке продрался за кривую излучину к прижиму. Невысокий скалистый берег опускался отвесно в воду. Черное свивающее течение говорило о большой глубине. Гриша отметил, что за ночь лед прибавил и закраек остро стелился, но не доставал еще русла реки.

Блики слепили. Невысокое холодное солнце лежало по всей речке, казалось, она вытекала из солнца и разливалась по плесу. Гриша достал из шапки заветный крючок, насадил червяка и, поплевав, закинул удочку. Течение подхватило наживу, крутнуло в воронке и вынесло на стремнинку. Гриша, не отрываясь, смотрел на воду и видел, как, ломаясь, увеличивался в прозрачной воде короед. И тут словно сабля сверкнула на солнце. Гриша безошибочно определил по красным плавникам и хвосту – таймень. Рыбина промахнулась, не заглотнула наживку и ушла на глубину за черный камень.

Гриша поднял удилище и, насколько хватала рука – он стоял у самой кромки обрыва – забросил удочку ближе к камню. Не успела леска уйти на глубину, как удочку поддернуло. Вмиг удилище изогнулось в дугу. Гриша понял, что таймень уходит под лед. Не раздумывая, напряг силы, ему показалось – леска зазвенела. «Уйдет!» Гриша обеими руками пытался выхватить удилище, но леска чиркнула об острый закраек льда, и удилище, выстрелив, выпрямилось. На конце его болтался кусок лески. Гриша чуть не заплакал и пошел от берега к шалашу.

– Ну как, рыбак? – громко спросил отец, не отрываясь от топора.

Гриша показал удилище.

– Жалко, – вздохнул Анисим, – лишились орудия.

– Если бы с плота, выволок бы тайменя… – укорил себя Гриша.

– Если бы да кабы – в огороде росли бы грибы. Будем делать заездок… Рубить зимовье, а вначале – дрова.

– Прорва этих дров идет, – согласился Гриша. – Давай, папаня, железную дорогу проложим.

– Дрова возить, что ли? А на рельсы чего пустим? – принял игру Анисим.

– Жерди. Вот, – остукал Гриша тонкую прогонистую осину.

Анисим поплевал на руки, взялся за топор. Встрепенулась листьями, словно соскочила с пенька осина и, прошумев веником, легла по направлению раскряжеванной сухостоины. Гриша за топорик – и обрубать ветки, «тинь», «тинь» – отлетают сучья. Анисим прокладывает трассу, вместо шпал валежник, а то и чурку под «рельсу» подстраивает. Уложили дорогу по ширине чурки. Гриша прикинул и восхитился про себя отцом: прямо на костер смотрит путь. Закатили на «рельсы» чурку. Гриша катнул ее, и чурка покатилась под уклон, Гриша за ней, на ходу поправляет, чтобы не сошла с пути. Приходилось и притормаживать одну сторону чурки. Он скоро приспособился не упускать чурки с валежника – «рельсов», и «состав» прибывал на конечную станцию «Костер», не теряя «вагонов»-чурок.

Анисим встал и за стрелочника, и формировал состав, устанавливая чурки. Гриша возвращался «порожняком», забирал чурки и гнал их к костру. Потом они снова валили сухостоины, отмеряли «железнодорожной меркой» и разделывали сухостоину на «вагоны». «Паровозом» был комель – первая чурка, самая тяжелая.

– Может, разрешишь мне? – предложил Анисим, когда закатил на валежник толстый тяжелый чурбан.

– Тут, папань, не в силе дело, а в сметке, и главное, чтобы наш поезд не сошел с рельсов. Тут важно и скорость не потерять. Во-он, видишь, ложбина, – показал Гриша, – забуксуешь.

Анисим посмотрел – действительно вмятина. Вроде не было.

– Мох там, а ты не заметил, – подсказал Гриша.

– Ну что ж, давай рули, – сдался Анисим. – Посмотрю, поучусь…

– Век живи – век учись, – назидательно сказал Гриша. Он согнул в локтях руки и, упираясь ногами, толкнул от себя чурку. Чурка крутнулась, Гриша еще подналег, поддал и маленькими шажками побежал, раскручивая чурку.

В игру с чуркой Гриша вкладывал весь свой детский пыл и сознание того, что чурки нужно подкатить к костру. Анисим увидал, что сын притомился. Гудки «паровоза» все реже были слышны на «перегонах».

– Слушай, Григорий, – остановил он запыхавшегося сына. – Нужны приличные бревна на постройку зимовья, не подрядишься ли доставить? – предложил Анисим.

– Подумать надо.

– Сразу не скажешь, – согласился Анисим. – Серьезное дело по-серьезному и решать. Если три на четыре ставить зимовье, потребуется материал.

– А куда такое размахнул? Двенадцать квадратов?

– Делать – так с размахом. Можно бы и на скорую руку. Закопаться в землю, да сверху накатать два-три ряда, дыры заткнул – и готова берлога. На полусогнутых ходи в ней. – Анисим знал, что в зимовье «по-черному» нужда загоняла охотника. Тогда и под мох не выбирают. И углы зарубают так, что лишь бы не раскатились бревна. Потолок лапником из стланика или пихты закидают, снегом придавят. И каменка без трубы – в дверь топится. Нагрелись камни – «кутают» зимовье – выгребают угли из каменка и лаз затыкают лапником вместо двери. На лапник и ложатся. Ночь прокоротал… Выйдет из тайги такой охотник, сразу видно, в каком зимовье обитал. Чернее цыгана прокоптился.