Карен Прайор
Несущие ветер

НЕСУЩИЕ ВЕТЕР

Моему отцу, Филипу Уайли, которому я рассказывала все эти истории посвящается

Моряки с восторгом приветствуют их появление. Полные веселья, они всегда летят по ветру с пенистого гребня на пенистый гребень. Это молодцы, несущие ветер. Говорят, что они приносят удачу. И если вы при виде этих ликующих рыб сумеете удержаться от троекратного «ура», то да смилуются над вами небеса; ибо, значит, нет в вас благого духа радости и игры.

Герман Мелвилл, «Моби Дик»

ДЕЛЬФИНЬИ ПРОБЛЕМЫ
(вместо предисловия)

О дельфинах написано немало, но книге Карен Прайор в этой литературе принадлежит особое место. Это записки дрессировщицы, которая властью обстоятельств и благодаря собственной незаурядности становится исследователем в самом высоком смысле слова. Автор с первых же страниц вводит нас в обширный круг проблем и, рассказывая, как начинала совершенно незнакомое для себя дело, шаг за шагом вместе с читателем решает их.

Книга «Несущие ветер» в своем роде уникальна, поскольку Прайор в живой и занимательной форме знакомит читателя с основами дрессировки животных, а ведь секретами своего мастерства делятся лишь немногие профессиональные дрессировщики! Да что там дрессировка, даже методы отлова дельфинов, способы их адаптации к условиям неволи, профилактика заболеваний и лечение дельфинов долгое время были профессиональной тайной. Автор словно говорит: «Чудеса дрессировки? Ну что вы, это же так просто…» И читатель узнает, как это делается, а также и то, что надо твердо помнить правила дрессировки, не бояться трудностей, любить свое дело и учиться, думать, пробовать варианты, снова думать – на работе, дома, на прогулке – везде и всегда!

– Как это увлекательно! Но до чего же это трудно!

И еще одна важная особенность – Карен Прайор любит дельфинов (как и других животных), она очень наблюдательна и великолепно владеет словом, а потому читатель узнает множество интересного о дельфинах, живых, настоящих дельфинах – у каждого свой характер, свои особенности и привычки, и на страницах книги они живут нормальной дельфиньей жизнью, то удивляя, то радуя, то огорчая человека.

Наконец, в книге Прайор показана та атмосфера шестидесятых годов, когда американские гидроакустики, лингвисты, философы, специалисты по гидродинамике и военные предпринимали настойчивые попытки разгадать дельфиньи «секреты». Автор знакомит нас с известными американскими учеными – Кеннетом Норрисом, Джоном Лилли, Грегори Бейтсоном и другими. Прайор решительно выступает против попыток использовать дельфинов в военных целях, подтрунивает над секретностью работ военно-морского ведомства, высмеивает журналистов, которые из опытов по эхолокационному различению дельфинами разных металлов тут же сделали сенсацию, превратив этих животных в сверхоружие для уничтожения вражеских подводных лодок. Куда полезней и гуманней использовать способности этих морских млекопитающих быстро плавать, глубоко нырять и прекрасно ориентироваться, чтобы сделать их настоящими помощниками в мирном освоении Океана. И Прайор демонстрирует в экспериментах именно это.

Насколько умны дельфины? Есть ли у них речь? Автор высказывает свои суждения и по этим проблемам, интригующим всех, кто работает с дельфинами. Меня, в частности, всегда поражала в этих зверях удивительная жажда нового, беспредельная способность находить разнообразные занятия – исследовать новые предметы, превращать в игрушку все, что попадает в бассейн, ну а если нет ничего, то играть водой! Дельфин изо всех сил старается обратить на себя внимание человека, может подолгу всматриваться в пульсирующий луч ни экране осциллографа. Порой программу экспериментов, рассчитанную на неделю, дельфин осиливал за один опыт и начинал метаться по бассейну, требуя продолжения, а мы – мы были не готовы. Счастливые минуты – полное взаимопонимание с животным и горькие минуты – дальше продвинуться не можем по собственной вине! Удивительно трудно, оказывается, придумать опыты, которые дали бы «решающие доказательства» достаточно высокого уровня развития дельфинов. Члену-корреспонденту АН СССР Л.В. Крушинскому удалось доказать, что дельфин обладает элементарной рассудочной деятельностью, поскольку способен мгновенно решать логическую задачу. Но только ли элементарной?

Наиболее распространено представление, что по умственному развитию дельфин занимает место где-то между собакой и шимпанзе. Но это весьма условно, поскольку все подобные шкалы оценок несовершенны. Действительно, дельфины обладают огромным мозгом, но его нельзя сравнивать с мозгом наземных млекопитающих, так как его высшие отделы устроены иначе. Дельфин способен быстро обучаться, он наделен превосходной памятью, мгновенно реагирует на любое изменение во внешней среде. Его мозг постоянно бодрствует (не знает сна в нашем понимании, поскольку его полушария спят попеременно) и отличается по строению новой коры от всех других млекопитающих. Так как же решать вопрос, умен дельфин или нет? Безусловно умен, но можно ли указать, какое место по развитию интеллекта он занимает среди других животных? Мы пока еще слишком мало знаем. Ведь это, собственно говоря, мозг жителя другой планеты – планеты Океан!

Особое внимание давно уже привлекает проблема языка у дельфинов. В начале шестидесятых годов многие американские ученые были убеждены, что дельфины обладают сложной коммуникативной системой. Десять лет спустя американцы потеряли интерес к изучению этой проблемы, придя к выводу, что многочисленные свисты дельфинов являются всего лишь индивидуальными опознавательными сигналами – позывными, которые, кроме того, передают и степень эмоционального возбуждения. Однако некоторые наши ученые, наоборот, считают, что система дельфиньих свистов на редкость сложна и может быть отнесена к системе открытого типа, такой же, как и у человека, позволяющей передавать неограниченный объем информации. До сих пор это обосновано лишь теоретически, «решающий эксперимент» еще не поставлен, а потому возникает вопрос: «А знают ли сами дельфины, что они способны „говорить“ о чем угодно?»

Во всех этих экспериментах и расчетах во внимание принимались только свисты, а коротким импульсам, так называемым щелчкам, и их сериям приписывалась лишь функция эхолокации. Может быть, это грубейшая ошибка? В настоящее время уже установлено, что по тончайшим оттенкам эха дельфины узнают самые различные предметы, причем это акустическое восприятие настолько детально, что сравнимо с нашим «видением». Кроме того, их система генерации сигналов столь совершенная, что с легкостью позволяет копировать практически любые сигналы. Может быть, тут и следует искать разгадку дельфиньего способа общения? Логично предположить, что, имитируя щелчками эхо, дельфины могут воспроизводить те или иные акустические образы. Согласитесь, что это непривычный для нас, но совсем не плохой способ общения. Расшифровка пока еще загадочного «языка» дельфинов – сложная и волнующая проблема, которая ждет своих открытий!

Анатомия, некоторые аспекты физиологии, сенсорика дельфинов изучены весьма обстоятельно, а вот поведению этих животных внимания уделялось меньше. Не умаляя заслуг других ученых, я хотел бы подчеркнуть, что Карен Прайор не только наблюдала и описывала, как ведут себя дельфины, но и ставила опыты, экспериментировала, и ее работы в этом направлении внесли важный вклад в понимание биологии этих морских млекопитающих. Естественно, возникает вопрос, насколько исчерпывающи наблюдения, полученные в бассейне, и можно ли сделать из них выводы, приложимые к дельфинам в море – это новая страница в их изучении, область, которая сейчас начала бурно развиваться, но в книге отражены лишь первые шаги в этом направлении.

Мы расстаемся с Карен Прайор, когда она оставила работу с дельфинами, но пройдет всего несколько лет, и дельфины снова властно позовут ее, на этот раз в открытый океан. Карен Прайор примет активное участие в программе работ по изучению поведения дельфинов в сетях, в которые они попадали и гибли в огромных количествах (до четырехсот тысяч в год) при ловле тунцов. И вновь самоотверженность, наблюдательность и знания победили – были найдены пути для спасения дельфинов: переделаны орудия лова, изменена техника промысла.

Наконец, надо отметить, что эта книга будет интересна и полезна читателям самого разного возраста и подготовки. Одни найдут в ней взволнованный рассказ о буднях и праздниках научной работы, другие – тонкие наблюдения за поведением людей и животных, третьи узнают, как рождался дельфиний цирк на Гавайях, побывают на его представлениях. А те, кто любит животных, работает с ними или держит их у себя дома, получат практическое пособие, которое поможет им глубже понять поведение своих питомцев и объяснит, как можно добиваться полного взаимодействия с попугаем, собакой или аквариумными рыбками.

В заключение хочу сказать, что исследование дельфинов – крайне трудная и сложная область морской биологии, где каждый новый шаг дается очень дорогой ценой, но игра стоит свеч, так как без этих усилий нам не понять закономерностей эволюции жизни в Океане и не избежать непоправимых ошибок при его освоении.

В.М. Белькович, доктор биологических наук

ПРЕДИСЛОВИЕ К АМЕРИКАНСКОМУ ИЗДАНИЮ

Карен Прайор, урожденная Уайли, восемь лет профессионально занималась дрессировкой дельфинов в парке «Жизнь моря» (Sea Life Park) на мысе Макапуу гавайского острова Оаху.

Она с детства принадлежала к тем, кто ощущает неизъяснимую первозданную радость, просто наблюдая животных, и благодаря этому научилась интуитивно понимать их поведение в целом, как систему.

Бесспорно, об определенных частях этой системы можно получить представление путем лабораторных экспериментов. Можно, не касаясь биологии животного в целом, исследовать только его способность к научению. Например, с достаточным успехом исследовала некоторую часть, или «подсистему», живых организмов бихевиористская школа в психологии. Можно, наоборот, поведение животных рассматривать, как часть функционального единого целого, включающего все виды животных, растений и микроорганизмов, живущих и взаимодействующих в одном месте. Такие системы называют экосистемами, а изучающую их науку – экологией.

Между экологическим и бихевиористским подходами к поведению животного существуют всевозможные промежуточные градации. У каждого ученого есть свобода, хочет ли он исследовать работу нервной системы мухи или экологию целого континента. В принципе научные исследования самых малых и самых больших систем живого вполне равноправны и равно могут быть плодотворны. В этом смысле нет никакой разницы в ценности или точности, скажем между биохимией и экологией.

Однако само собой разумеется, что, изучая подсистему какого-либо живого организма, исследователь в то же время должен ощущать ее как часть более широкой системы. Некоторых исследователей поведения можно упрекнуть в том, что полностью сосредоточиваясь на процессе научения через поощрение и закрепление, они игнорируют организм как целое, хотя все остальное в нем не менее достойно рассмотрения, самые нетерпимые из них готовы объявить «ненаучными» любые попытки изучать поведение вне круга вопросов, связанных с поощрением и закреплением. Естественно, эта позиция ошибочна, так как она оставляет за пределами научного рассмотрения все то, что делает голубя голубем, крысу крысой, а человека человеком.

Этологи, с другой стороны, пытаются раскрыть поведение животных того или иного вида как сложную систему взаимодействий организма с внешней средой или – в еще более широком плане – как экологию вида в целом. Однако, хотя этология по самой своей сути изучает присущее данному виду поведение как единую систему, а поведение, возникающее благодаря научению, бесспорно, составляет неотъемлемую часть этой системы, этологи более склонны интересоваться филогенетически запрограммированными формами поведения животных данного вида, чем процессом обучения. Во всяком случае мне практически не известны этологи, которые в своих этологических изысканиях применяли бы весь арсенал методик, разработанных бихевиористской школой для исследования процесса обучения.

Тем не менее одно исключение из этого правила существует и есть один этолог, который сделал именно это, причем с удивительным успехом. Это Карен Прайор. То умение извлекать радость просто из соприкосновения с животными, которое, как я уже говорил, является необходимым условием объективного наблюдения, делает ее прирожденным этологом. А острый аналитический ум, унаследованный от отца, Филипа Уайли, позволяет ей делать верные выводы из наблюдений. По воле судьбы – и к большой удаче для науки – ей пришлось заняться дрессировкой дельфинов. Она применила поразительно тонкие методы скиннеровского научения, чтобы контролировать и формировать поведение своих дельфинов, и те в результате начали выполнять на редкость эффектные цирковые номера. Кеннет Норрис, величайший из ныне живущих специалистов по поведению китообразных, с уважением и восхищением называет ее несравненным дрессировщиком.

Однако главное в ее книге – то, что свой талант она употребила не просто на достижение чудес дрессировки. Нет, она использовала традиционные дрессировочные приемы для установления контакта со своими дельфинами. Она сознательно использовала скиннеровские методики как средство общения с животными.

Становится ясно (одни воспринимают это с изумлением, другие – как нечто само собой разумеющееся), что животным нравится учиться и что активная роль в оперантном научении принадлежит не столько экспериментатору, сколько объекту эксперимента. История о дельфине, который учит своего учителя тому, как надо учить, не только забавна, но и чрезвычайно полезна для тех, кто исследует формы общения. Рассказ Карен Прайор о том, как она училась дрессировать дельфинов, вскрывает самую суть процесса оперантного научения и показывает, как искомое поведение может быть «сформировано» и приведено под стимульный контроль. Собственно говоря, этой книгой можно пользоваться (и, я надеюсь, будут пользоваться!) как руководством по обучению животных вообще и скиннеровскому научению в частности.

Однако величайшая ценность этой книги заключается в следующем: она показывает этолога, использующего все тонкости научения не как самоцель и не для того, чтобы изучать только поощрение и закрепление, но как орудие для обретения знаний о животном в целом. Карен Прайор нигде не поддается модным теориям, утверждающим, будто высокоразвитые животные вроде дельфинов или собак не обладают субъективным опытом и эмоциями, близкими к нашим собственным. Она нисколько не скрывает своего убеждения, что они обладают всем этим, и в своей книге описывает взаимодействие двух видов живых существ, которых при всей их непохожести объединяет способность испытывать удовольствие и боль – способность, составляющая суть нашего сознания и души, чем бы они ни были. Однако Карен Прайор не преуменьшает различия между человеком и дельфином. Ее наблюдения неопровержимо доказывают, что россказни о чуть ли не сверхчеловеческом уме дельфинов, о наличии у них прямо-таки синтаксической речи – короче говоря, об их интеллектуальном превосходстве над человеком – представляют собой чистейшей воды выдумки или, в лучшем случае, самообман пристрастных наблюдателей. Но, как часто бывает в подобных случаях, правда оказывается куда более увлекательной и прекрасной, чем мифы, сплетенные вокруг этого животного. В безыскусном повествовании Карен Прайор есть по-настоящему трогательные эпизоды. В одном месте у меня на глаза чуть не навернулись слезы. Самка дельфина явно мучилась (я сознательно употребляю здесь это слово) из-за того, что не могла справиться с предложенной ей задачей. Когда же она с помощью дрессировщика вдруг разобралась в том, что от нее требуется, она сделала то, что до сих пор не наблюдалось ни разу – подплыла к своей дрессировщице и погладила ее грудным плавником. Такой дружелюбный жест обычен между дельфинами, но не известно другого случая, когда эта ласка адресовалась бы человеку.

Наибольшее впечатление производит глава «Творческие дельфины», которая, бесспорно, наиболее важна и с научной точки зрения. В двух экспериментах дельфины были выдрессированы ожидать поощрения, когда они изобретали совершенно новый элемент поведения. Осмысление того факта, что вознаграждаться будет не какое-то данное движение или система движений, но движение – любое движение, – которое никогда прежде не поощрялось, требует совершенно неожиданной для животного степени абстрактного мышления.

Нет никаких сомнений, что эта книга имеет огромное научное значение. Однако я подчеркиваю это прежде, чем указать на остальные ее достоинства, только потому, что у некоторых читателей сложилось ошибочное убеждение, будто работы, ценные с научной точки зрения, всегда скучно читать. О книге Карен Прайор этого никак не скажешь. Ее с начала и до конца пронизывает тонкий юмор, а местами она вызывает не только веселую улыбку, но и громкий смех. Как я уже говорил, она рассказывает о взаимоотношениях дельфинов и людей, и именно эти последние сплошь и рядом попадают в смешное положение. Очень забавно читать, как дельфины нередко умудрялись приводить поведение своих дрессировщиков под стимульный контроль, научившись демонстрировать требуемые движения тогда, когда хотели извлечь из этого выгоду, и тем самым ловя людей в их собственную ловушку. Но еще забавнее глава, посвященная заезжим ученым.

У этой книги есть и другие достоинства, которые отнюдь не уступают уже перечисленным, хотя я и называю их под конец: искренняя и горячая любовь ко всем живым существам, глубокое ощущение их красоты и в сочетании с этим непоколебимая и лишенная сентиментальности преданность научной истине.

Лауреат Нобелевской премии, профессор Конрад Лоренц

1. Как это начиналось

Восемь лет – с 1963 по 1971 год – свой хлеб насущный я зарабатывала в основном дрессировкой дельфинов.

Не знаю, как должен выглядеть настоящий дрессировщик дельфинов, но уж конечно не так, как я. Почти все люди – и особенно дрессировщики дельфинов, принадлежащие к сильному полу, – убеждены, что это мужская работа. Мои соседи в самолетах выпрямляются на сиденье и переспрашивают: «Что-что? Чем вы занимаетесь?!» А участники телевикторины «Угадай профессию» разобрались со мной, только использовав все десять вопросов – да и то лишь после очень прозрачного намека.

Мне и в голову не приходило, что я стану дрессировщиком дельфинов. В 1960 году мы с моим мужем Тэпом Прайором, специалистом по морской биологии, тогда еще аспирантом, жили на Гавайях, куда попали по воле командования морской пехоты. У нас было трое маленьких детей, и я писала книгу о грудном вскармливании («Как кормить своего маленького». – Харпер энд Роу, 1963) Мы разводили фазанов, чтобы Тэп мог окончить аспирантуру при Гавайском университете.

Тэп изучал акул. Нигде на Гавайях не было бассейна, достаточно просторного для содержания крупных акул. Поэтому Тэпу, чтобы вести исследования, пришлось целое лето прожить в южной части Тихого океана, на атолле Эниветок, где такие бассейны имелись. Разлука была очень тяжела для нас обоих.

Нам уже случалось видеть коммерческие демонстрационные бассейны, получившие название океанариумов, – и самый первый, «Морскую студию» во Флориде, и второй, «Маринленд» построенный в Калифорнии. А нельзя ли зоологу вести работу с крупными морскими животными в одном из этих океанариумов? Когда Тэп был демобилизован из морской пехоты и нам оплатили проезд домой, мы побывали в «Морской студии», в «Маринленде», в «Морском аквариуме» в Майами, и приуныли. Представления перед публикой и частные научные исследования не слишком-то сочетались между собой. Опыты иногда плохо сказывались на номерах, а ученые, работающие в таких океанариумах, сердито рассказывали о том, как бесценных подопытных животных забирали для выступлений именно тогда, когда эксперимент наконец налаживался.

И Тэп решил построить океанариум на Гавайях. Вернее, два океанариума, стенка к стенке: один – демонстрационный для зрителей (Гавайям очень пригодилась бы такая приманка для туристов), другой – для научной работы.

Денег у нас не было. Мы жили на пособие, положенное демобилизованным, и на доход от фазаньей фермы. Чтобы построить модель океанариума, мы взяли в Гавайском банке заем в пятьсот долларов. Утренняя газета поместила на первой странице фотографию модели, любезно разрекламировав замысел Тэпа, и осуществление проекта началось.

Три года спустя, когда в прошлом остались тысячи фазанов, сотни писем и десятки поездок Тэпа на материк, идея начала обретать реальность. На пустынном берегу, где еще совсем недавно росли только колючие кусты, мечта Тэпа воплощалась в жизнь. Там воздвигался Гавайский океанариум – наш океанариум, спланированный биологами, а не дельцами. Научно-исследовательский океанариум, снабжаемый водой вместе с демонстрационным и снабжающий дрессировщиков творческими, оригинальными, подлинно научными идеями, оставался пока на чертежных досках. Тэп нашел вкладчиков, финансировавших демонстрационный океанариум, а кроме того, он нашел ученых для научно-исследовательского института.

Виднейшим среди них был доктор Кеннет С. Норрис, бывший куратор «Маринленда», профессор Калифорнийского университета. Кен знал все, что было известно (в то время) о дельфинах, а нам настоятельно требовался такой специалист, потому что представления в океанариумах без дельфинов немыслимы. Кен, кроме того, был знатоком рыб и пресмыкающихся, биологом с мировым именем, а главное – удивительно творческим человеком с поразительно живым воображением. Ему понравилась идея Тэпа, и он с самого начала помогал в разработке планов.

Первое сооружение в парке «Жизнь моря» было новшеством: дрессировочный отдел, закрытый для посторонних и предназначенный исключительно для содержания и дрессировки диких дельфинов. Тэп договорился, что дельфинов нам будет поставлять Жорж Жильбер, наполовину француз, наполовину гаваец, опытный рыбак и прекрасный натуралист, который и прежде занимался их ловлей. И мы уже получили восемь животных, принадлежащих к трем разным видам.

Кен Норрис нашел нам консультанта по дрессировке дельфинов, психолога Рона Тернера: он раньше работал с Кеном в программе изучения дельфинов и был специалистом по малоизвестному тогда скиннеровскому оперантному научению – направлению теории обучения, очень облегчившему дрессировку животных.

Рон написал для нас краткие инструкции, как дрессировать дельфинов. Предположительно любой неглупый человек мог с их помощью добиться желаемых результатов. Тэп подыскал трех таких людей, и они принялись готовить дельфинов для выступления перед публикой.

До назначенного дня открытия парка «Жизнь моря» оставалось три месяца, и тут вспыхнула паника. Бульдозеры рыли котлованы для огромных водоемов, росли стены зданий, началась предварительная продажа билетов – и ни одного дрессированного дельфина! Выяснилось, что дрессируемые дельфины тем временем выдрессировали своих дрессировщиков давать им рыбу даром.

Тэп позвонил в Калифорнию Кену Норрису. Довольно с него науки, теорий и специалистов-консультантов – ему срочно нужен хороший дрессировщик дельфинов, причем такой, который не запросит слишком дорого. Где его найти?

– Ну, а ваша жена? Чего уж лучше?

Я? Я с интересом следила за осуществлением проекта. Я перепечатывала деловые письма, угощала обедами заезжих вкладчиков и, до того как был достроен дрессировочный отдел, принимала живое участие в водворении первых четырех дельфинов в пластмассовый плавательный бассейн у нас на заднем дворе. Но что я знала о дельфинах?

Правда, о дрессировке я кое-что знала. У меня был изумительный пес, веймаранская легавая по кличке Гас, которого я водила в собачью школу, а потом на собачьи выставки и получала призы. Затем отец Тэпа подарил внучатам уэльского пони, а у пони родился жеребеночек Эхо, и жеребеночек вырос, и его надо было приручить и приучить работать. Я заказала по почте необходимую сбрую, привязала молодого конька к забору, проштудировала статью «сбруя» в Британской энциклопедии, принялась так и эдак накидывать на жеребчика сбрую, пока не добилась соответствия с иллюстрацией, и мало-помалу научила младшего пони возить тележку.

Вряд ли это можно было считать солидной подготовкой к дрессировке дельфинов. Однако мы всегда слушались советов Кена Норриса, а он сказал, что у меня все должно получиться, если я как следует изучу инструкции Рона.

После этого звонка я засела за инструкции. Рон Тернер писал тяжеловесно, не жалея научной терминологии, и мне почти сразу стало ясно, почему дрессировщики, которых нанял Тэп, предпочли не углубляться в подобное пособие. Однако суть его была страшно увлекательной: правила, научные законы, лежащие в основе дрессировки. И тут я вдруг поняла, почему у меня с Гасом не ладились упражнения с поноской. И почему Эхо дергал головой влево, когда поворачивал направо. Я начала понимать механизмы дрессировки и твердо уверовала, что с помощью этой изящной упорядоченной системы, носящей название «оперантного научения», можно приучить любое животное совершать любые действия, на которые оно физически способно.

Впервые в жизни я провела бессонную ночь, раздумывая над тем, что значит стать служащей у собственного мужа. И как повлияет на моих малышей, если их мать будет работать. И к каким последствиям приведет открытие парка «Жизнь моря» без приличного представления с дельфинами. И до чего интересно будет применить инструкции Рона на практике и посмотреть, как теория воплощается в жизнь.

Я согласилась. На условии, что буду работать только четыре часа в день (ха-ха!) и сразу же уйду, едва представление наладится и меня смогут заменить другие (ха-ха-ха!). Я и не подозревала, что берусь за одно из самых важных дел в моей жизни.

Когда Тэп только начал разрабатывать проект парка «Жизнь моря», видный профессор Гавайского университета, специалист по морской биологии, указал, что идея океанариума с дрессированными дельфинами на Гавайях совершенно беспочвенна, поскольку вокруг наших островов почти нет дельфинов. «Гавайские воды теперь крайне бедны китообразными», – заявил он. (Китообразные – это все киты и все дельфины.)

В биологии утверждение, что такое-то животное там-то не водится, не так уж редко означает, что его в этих местах просто до сих пор никто не искал. В гавайских водах встречаются тысячи дельфинов разных видов, да и киты тоже. Со временем мы обнаружили там по меньшей мере тринадцать видов китообразных. Представители девяти из них многие годы постоянно содержались в наших бассейнах. Уже первые животные, которых я дрессировала, принадлежали к трем разным видам, и я работала словно бы с тремя совершенно разными породами собак.

В морях и реках Земли водится свыше тридцати видов дельфинов[1]. Первые четыре животных, пойманные Жоржем и некоторое время жившие у меня на заднем дворе, были «вертуны» – вертящиеся продельфины. Они принадлежали к роду продельфинов (Stenella) и оказались природными гавайцами, местным подвидом Stenella longirostris Hawaiiensis (гавайский длиннорылый дельфин). Вертящиеся продельфины – прелестные небольшие животные, вдвое меньше Флиппера[2], героя серии телевизионных фильмов, и весят около 45 килограммов. У них изящные узкие тела, длинные тонкие клювы[3] и большие кроткие карие глаза. Спина у них глянцевито-серая, а брюхо нежно-розовое. Название «вертящиеся» они получили из-за манеры выпрыгивать из воды, вертясь вокруг своей оси как волчки. В первый день, когда я вышла на работу, у нас было четыре вертуна: Меле (что значит по-гавайски «песня»), Моки (уменьшительное мужское имя), Акамаи («умница») и Хаоле (гавайское прозвище европейцев – окраска у Хаоле была необычно бледная). До сих пор дельфины этого вида никогда в неволе не содержались.

Затем Жорж поймал несколько афалин. Во всех океанариумах на материке обычно демонстрируются атлантические афалины (Tursiops truncatus). Наши были тихоокеанскими афалинами (Tursiops gilli).

Они гораздо крупнее маленьких вертунов и крупнее своих атлантических родичей, однако уступают им в ловкости и гибкости.

Когда я приступила к дрессировке, у нас были две афалины – самцы Кане и Макуа. Это были крупные животные, длиной около трех метров, весом не меньше 180 килограммов, сплошь серые, с короткими толстыми клювами, хитрыми глазками, множеством крепких конических зубов и с очень твердыми взглядами на жизнь.

Дрессировочный отдел состоял из деревянного домика, двора с плотно утрамбованным песком и трех бассейнов, которые были соединены между собой так, чтобы животных можно было перегонять из бассейна в бассейн, открывая деревянные дверцы. Вертуны находились в одном бассейне, афалины – в другом, а третий в мой первый рабочий день занимали еще два животных из рода Stenella, но они явно не принадлежали к виду вертящихся продельфинов. Они были несколько крупнее вертунов, с крючковатыми спинными плавниками и более короткими толстыми клювами. Окрашены они были в горошек. По серо-графитной спине и бледно-серому брюху от носа до хвоста они были щедро усыпаны крапинами – светлыми на темно-сером фоне и темными на светло-сером. Научное наименование они имеют только латинское – Stenella attenuata, а потому вслед за Жоржем мы стали называть их просто «кико», что по-гавайски значит «пятнышки».

У нас в штате было три дрессировщика: Крис Варес, Гэри Андерсон и Дотти Сэмсон. Крис и Гэри, дюжие белокурые великаны лет двадцати с небольшим, закадычные друзья, увлекались своей работой и очень хотели, чтобы парк «Жизнь моря» оправдал все надежды. Дотти, стройная рыжая учительница, на несколько лет старше их, была веселой, спокойной и очень любила животных. Все трое не только дрессировали дельфинов, но и чистили бассейны, ежедневно выламывали рыбу из морозильников, лечили заболевших животных, убирали помещение и дирижировали толпами любопытных посетителей. Крис жил в домике, где были душ и крохотная кухня, и приглядывал за животными по ночам.

Не знаю, как дрессировщики отнеслись к тому, что им навязали в руководители жену начальства, но держались они со мной очень мило, и мы сразу сработались. Не исключено, что они даже испытали некоторое облегчение: с дельфинами у них не заладилось, и, возможно, они были рады подсказкам. Ну, а если и я встану в тупик, так во всяком случае голову снимут с меня, а не с них.

Я сразу же ввела несколько основных правил, перечисленных Роном. Работать животным предстояло за пищевое поощрение, а наевшись, они могли отказаться от дальнейших усилий, и потому необходимо было выяснить, сколько каждый дельфин с аппетитом съедает за день, и затем тщательно отвешивать этот дневной рацион, строго им ограничиваясь. (Чтобы вырвать у конторы 40 долларов на весы, мне пришлось выдержать мой первый финансовый бой.) Далее, необходимо регулярно вести подробные записи, чтобы следить за здоровьем животных, за количеством съеденного корма и ходом обучения. Я запретила прерывать дрессировку и допускать посетителей к бассейнам – мы построили небольшую трибуну, и посетители могли наблюдать за нашей работой с достаточно далекого расстояния.

Инструкции рекомендовали проводить дрессировку каждого животного без перерывов по нескольку часов, так что оно мало-помалу наедалось досыта. Мне это показалось странным. Я вспомнила, что Гас и Эхо за два-три коротких сеанса усваивали больше, чем за один длинный, а к тому же короткие сеансы менее утомительны и для дрессировщика. Мы решили проводить в день три сеанса дрессировки, разделив их возможно более длинными интервалами.

Требование дрессировать каждое животное по отдельности также казалось неудобным и ненужным. Мы решили заниматься со всеми вертунами сразу, а также с парой кико, и только афалин дрессировать индивидуально. Дотги и Крис получили вертунов, Крис и Гэри – двух афалин, а я взяла на себя кико, которые были нервными, упрямыми, «не поддающимися дрессировке» животными и пока вообще ничему не научились.

Остальные дельфины кое-что уже освоили. Вертуны поняли, что получают рыбу каждый раз, когда вертятся в воздухе. Сперва они проделывали это просто так, играя между собой (главньм образом по ночам), но теперь начали выпрыгивать из воды и вертеться, едва дрессировщик подходил к бассейну с ведром рыбы. Афалины по собственной охоте играли с мячом и до половины высовывались из воды, чтобы взять рыбу из руки. Макуа, кроме того, учился звонить в колокол, нажимая носом на панель под водой.

Макуа покорял посетителей, поворачиваясь на спину и подставляя свое широкое серое брюхо, чтобы его почесали. Кроме того, и ему и Кане как будто нравилось, когда после сеанса мы прыгали к ним в бассейн освежиться. Они подплывали к нам, позволяли обнять себя за внушительные талии или ухватиться за спинной плавник и катали нас по бассейну.

Кожа у дельфинов на ощупь упругая и гладкая, как надутая автомобильная камера. Макуа и Кане были словно две большие резиновые игрушки, только живые, теплые, самостоятельные, с сердцами, ровно и сильно бьющимися внутри, – две живые игрушки, которые смотрели на нас спокойными веселыми глазами.

Кане, к несчастью, покалечился и потому не мог выступать перед публикой. Вскоре после поимки он не то прыгнул, не то нечаянно упал из наполненного бассейна в пустой – случай крайне редкий, так как дельфины прекрасно соображают, куда не надо прыгать. Возможно, при ударе о бетонный пол он повредил мышцы бока, но, как бы то ни было, его хвост навсегда изогнулся влево. Боли это как будто ему не причиняло, но выглядел хвост некрасиво и двигался Кане довольно неуклюже. Выпустить искалеченное животное в океан мы, конечно, не могли, и потому он считался инвалидом, на первых порах составлял компанию Макуа, а в дальнейшем должен был стать тренировочным животным для новых дрессировщиков.

Как ни дружелюбно вели себя афалины, Крис и Гэри предупредили меня, что они способны проявить норов. Особенно Макуа, который, рассердившись во время дрессировки, нередко тыкал дрессировщика в ладонь или локоть твердым клювом, разевал пасть, показывая четыре ряда острых почти сантиметровой длины зубов, и угрожающе мотал головой. Кроме того, он раза два вполне сознательно выбил ведро с рыбой из рук дрессировщика в воду.

Вертуны, в противоположность афалинам, никогда не угрожали и не нападали. Если они были чем-то недовольны, то просто уплывали. Дотти сумела завоевать их доверие. Она часто плавала с ними, играла, гладила их, и все они, кроме Моки, полностью «привыкли к рукам». Они подплывали, чтобы их погладили, и даже без всякого страха позволяли хватать себя и поднимать над водой.

Два кико, Хоку («звезда») и Кико («пятнышко»), так и не стали по-настоящему ручными. Со временем они научились терпеть прикосновения, но сами никогда не просили погладить их и явно предпочитали, чтобы их оставляли в покое.

Но приручение – это одно, а дрессировка – совсем другое. Нам необходимо было как можно скорее применить новую систему научения, изложенную в инструкциях Рона.

Выработка классических условных рефлексов – процесс бессознательный. Животное, возможно даже не замечая этого, реагирует на раздражитель (или стимул) из-за последствий, наступление которых возвещает раздражитель. Так, при звуке звонка у собаки выделяется слюна, потому что вслед за звонком она получает пищу. Оперантное научение строится на совершенно ином принципе. Животное выучивается тому, что желанный раздражитель, например корм, следует за каким-то его действием. Инициатива принадлежит ему.

Животным это, по-видимому, нравится. По-моему, они получают удовольствие от того, что в результате своих действий обеспечивают себе что-то приятное. Многие номера из нашего репертуара опирались на такие элементы поведения, которые животное демонстрировало самостоятельно, а мы поощряли (или «закрепляли») их кормом, пока оно не начинало нарочно повторять их для того, чтобы мы дали ему еще рыбы, и, мне кажется, по крайней мере какие-то свои действия дельфины демонстрировали именно в надежде на новое поощрение.

Первым решающим этапом, согласно инструкциям Рона, было закрепление сигнала «сейчас получишь корм». Очень важно дать понять животному, что именно вам нравится в его действиях. Если дельфин выпрыгнет из воды, а вы бросите ему рыбу и будете повторять это при каждом прыжке, он очень скоро научится прыгать намерено. Однако рыба, естественно, попадает в рот дельфина только после завершения прыжка, и для него остается неясным, что, собственно, вам понравилось в его прыжке – высота, фонтан брызг при входе в воду, место, где он выпрыгнул, или что-то другое. Если он решит, что в счет идет все, нежелательные движения закрепятся, и вам уже никогда не удастся добиться от него четкого исполнения того, чего вы хотели. Или же животное кое-как разберется методом проб и ошибок, но нужный вам элемент поведения так и не будет закреплен в достаточной степени.

Цирковые дрессировщики выходят из положения, поправляя животное физическим воздействием с помощью поводка, уздечки или хлыста до тех пор, пока не отработают номер, но нам, разумеется, этот метод не подходил.

Инструкции указывали, что нам следует закрепить определенный сигнал, который означал бы «сейчас получишь корм». Тогда мы сможем с помощью этого сигнала закреплять нужные движения как раз в тот момент, когда животное делает то, что требуется. Рон рекомендовал полицейский свисток, пронзительный звук которого дельфины слышат и над водой и под водой. К тому же его трудно с чем-нибудь спутать, а дрессировщик при этом способен реагировать почти мгновенно: ведь свистнуть можно гораздо быстрее, чем, например, нажать пальцем на кнопку звонка.

Стоит животным усвоить смысл свистка, и его уже можно использовать для выделения любых действий в тот самый миг, когда они производятся. Так, можно каждый раз поощрять за прыжок в высшей его точке, тем самым увеличивая вероятность того, что животное будет стремиться прыгать все выше. Можно закрепить самый незначительный элемент поведения, свистя, например, каждый раз, когда животное поворачивает влево, – в результате оно уже через несколько минут начнет описывать небольшой круг против часовой стрелки.

Этот процесс называется «формированием». Закрепляя те или иные элементы поведения по точно разработанному плану, можно «сформировать» очень сложные системы поведения и даже добиться действий, которые животное само никогда совершать не стало бы, например забрасывать мяч в корзину или стоять в воде головой вниз, помахивая хвостом в воздухе. Естественные элементы поведения животных и те, которые мы могли сформировать, открывали перед нами очень широкий выбор возможных номеров.

В первую очередь дрессировщик должен убедиться, что все животные правильно реагируют на свисток. Рон подробно объяснил, как этого добиться. День-два нам следовало скармливать животным их рацион, не пытаясь поощрять их за что-либо, а только каждый раз сопровождать свистком появление рыбы. Затем, отсчитывая секунды, мы должны были свистеть чуть-чуть раньше, чем давать рыбу, и очень постепенно увеличивать интервал, пока животное не привыкнет твердо ассоциировать свист с получением пищи, даже если пищу в тот момент оно и не получает.

Я начала работу с моей парой кико – самцом Хоку и самкой Кико. У Хоку, кроме крапин, на боках были еще две диагональные серые полоски – красивые и, по-видимому, обычные отметины.

Хоку и Кико были не просто двумя дельфинами одного вида, живущими в одном бассейне. Они были парой, любящей парой, и разлучить их могла в буквальном смысле только смерть. Они плавали вместе, ели вместе, работали вместе. Плавая, они почти всегда «держались за руки», то есть их грудные плавники соприкасались. Плавники касались друг друга все время, поднимались ли дельфины дышать, переворачивались ли, плыли быстро или медленно. Хоку был настоящим рыцарем: он всегда старался заслонить Кико от возможной опасности, а если рыба падала между ними, неизменно уступал ее Кико.

Кормили мы наших дельфинов корюшкой, которую привозят замороженной с Тихоокеанского побережья США. В отличие от гавайских рыб корюшка всегда имелась на складах – дешевая, питательная, мелкая. В день кико способен съесть около четырех с половиной килограммов корюшки – примерно сотню рыбешек, а это обеспечивает дрессировщику более чем достаточное количество материала для пищевого поощрения, так что можно не резать рыбу на куски (занятие довольно противное). Теперь мы стали делить дневной рацион каждого животного на три порции, чтобы они привыкли есть по расписанию: каждый сеанс дрессировки мы начинали в строго назначенный час, чтобы у животных возникало приятное ощущение «скоро будут кормить», которое облегчало работу с ними.

Даже такая простая задача, как приучение к свистку, для дрессировщика оказалась очень нелегкой. Надо было добиться, чтобы свисток означал только «сейчас получишь корм». И вот стоишь у бассейна, кидаешь рыбу и напряженно думаешь: «Не свисти через одинаковые интервалы – например, едва они покончат с последней рыбкой. Не то они начнут ожидать свистка через правильные интервалы и будут испытывать разочарование, если он не раздастся, или же не обратят на него внимания, если он раздастся не тогда, когда они его ждут. Не свисти чаще, если они плывут к тебе или смотрят на тебя, а варьируй – пусть они слышат свисток то в одном месте бассейна, то в другом, то когда плывут, то когда неподвижны, чтобы у них не возникла привычка болтаться перед тобой или проделывать еще что-нибудь, что потом тебя не устроит. Следи, чтобы рыба не летела через одно и то же время после свистка и чтобы она не падала в одно и то же место бассейна или прямо перед дельфином, а то как бы он не начал ожидать этого и не перестал „верить“ свистку, если рыба не появится точно в тот момент и именно там, где он привык ее получать».

Просто поразительно, как легко у нас самих вырабатываются привычки. Я обнаружила, что только с большим напряжением удерживаю в памяти все необходимые вариации. Кроме того, поскольку я работала с двумя животными, мне приходилось бросать одновременно по меньшей мере две рыбешки, и вначале это у меня получалось плохо. Однако на второй день я сама получила поощрение. Свисток предшествовал падению рыбешки то на полсекунды, а то и на четыре-пять секунд, и, услышав его, Хоку и Кико явно настораживались и принимались искать корм. Вот эта их реакция и была моим поощрением. «Ага! Они слышат свисток, они уже поняли, что он означает. Между нами установился контакт». Первый барьер был преодолен.

Тем временем Дотти, Крис и Гэри проделывали то же самое с остальными дельфинами. Естественно, иногда мы невольно действовали синхронно, и свистки раздавались над всеми тремя бассейнами одновременно. Избежать этого мы не могли, а поэтому не стали и пытаться. Пусть животные сами разберутся, что для них имеет значение только свисток, раздающийся с борта их собственного бассейна. И действительно, дельфины, у которых поразительно чуткий слух, вскоре уловили разницу. Правда, порой свисток у одного бассейна вызывал оживление и в остальных двух, но, поскольку рыба не появлялась, животные тотчас успокаивались. Когда приучение к свистку закончилось и мы твердо знали, что каждый дельфин понимает смысл этого сигнала, настала пора разработать программу дрессировки – завершить то, что было начато, а затем составить и отработать репертуар из различных элементов поведения, так чтобы ряд интересных номеров сложился в целое представление. Но какое представление? Времени на длительные раздумья у меня не было.

Планирование представления дельфинов – это такая задача, решению которой может помочь неосведомленность. Если не знаешь, что делали прежде, у тебя нет соблазна копировать и подражать. Если не знаешь, чего возможно добиться, тебя не ограничивают мысли о том, чего добиться невозможно.

Кен Норрис часто поругивал обычные представления с дельфинами, состоящие словно цирковая программа из отдельных ничем не связанных между собой номеров. Мы решили, что представления в парке «Жизнь моря» следует сделать тематическими, построить вокруг какой-нибудь сюжетной линии, когда каждый трюк оправдывается логической причиной.

Тэп создал в Парке две «арены» для представлений – Бухту Китобойца и Театр Океанической Науки, причем каждая уже подсказывала свою тему. Бухта Китобойца представляла собой обширный водоем под открытым небом, откуда открывался великолепный вид на океан и два прибрежных островка. Здесь представление следовало сделать сугубо гавайским, с упором на роль океана в жизни островного народа и на историческое значение китобойного промысла для Гавайев. Собственно говоря, Театр Океанической Науки представлял собой не здание, а крышу над круглым стеклянным бассейном, на три четверти окруженным трибунами: так сказать, подводный театр с круглой стеной. И опять-таки между задней бетонной стеной бассейна и крышей открывался вид на темную океанскую синеву. Тут темой должны были стать биология дельфинов и их изучение. Удастся ли создать два совершенно разных представления всего с семью животными?

Как-то утром я проехала на велосипеде через строительный участок и села на склоне над Бухтой Китобойца, там, где скоро должны были подняться трибуны на тысячу человек. Передо мной простиралась бетонная чаша неправильной формы длиной около 100 и шириной около 30 метров. В левом ее конце располагался искусственный островок, а поперек правого протянулись опоры, предназначавшиеся для установки модели китобойного судна со всеми мачтами и такелажем, выполненной в масштабе 5:8. Судно послужит площадкой, с которой дрессировщики будут вести представление. На борт также предполагалось допускать и зрителей, чтобы они могли наблюдать животных через иллюминаторы под палубой.

Конечно, Бухта Китобойца – самое место для вертунов. Во-первых, они – подлинно гавайские дельфины. Кроме того, эффектное верчение будет смотреться куда лучше на фоне неба, чем под крышей Театра Океанической Науки. Я сидела среди воображаемых зрителей и смотрела на мою будущую сцену. Уж очень она большая. Конечно, можно использовать островок слева и корабль справа, но основное действие должно развертываться в середине, на водной площадке почти тридцатиметровой ширины. В Театре Океанической Науки мне потребуются кико и по крайней мере одна афалина. Смогу ли я заполнить Бухту Китобойца четырьмя маленькими вертунами?

Цвет… Поможет цвет. Хорошенькая гавайская девушка в ярком бикини, с цветками в волосах. Кротких вертунов безусловно удастся приучить плавать и играть с ней… Ничего подобного еще нигде не показывали. Скажем, она нырнет с борта корабля и поплывет к островку в сопровождении дельфинов. Таким образом будет использована вся сцена. Дельфины пусть завертятся все вместе, приветствуя ее: их совместное верчение тоже заполнит большое пространство. И они многое могут делать согласованно словно кордебалет.

Вот так родились два из трех основных элементов представления в Бухте Китобойца: девушка и согласованно работающие вертуны. Третий элемент – номера с одной малой касаткой или даже с несколькими – придется отложить, пока Жорж не начнет ловить касаток.

Следовательно, нам, кроме верчения, требуется еще несколько отработанных элементов поведения, в выполнении которых от животных можно было бы добиться синхронности. Тут я вспомнила еще один свойственный вертунам прыжок, который мы могли бы закрепить – кувырок через хвост. Потом вертикальная поза, балансировка на хвосте, наполовину высунувшись из воды. Получится что-то вроде гавайской хулы. Может быть, нам удастся приучить дельфинов носить во время этого танца «леи» – традиционные цветочные гирлянды. И наконец, глядя на пустой котлован и воображая, что он полон воды и вертунов, я вспомнила, как они, гоняясь в игре друг за другом, часто вылетают из воды в типичном для всего их семейства прыжке, который иногда даже так и называют «дельфинированием». Одиночное животное в таком прыжке выглядит хотя и красиво, но не особенно эффектно, но вот если эту изящную дугу одновременно опишут пятеро…

Ну, а придумать сюжет, объединяющий эти номера, можно будет и потом. Во всяком случае, я уже знала, чего нам следует добиваться от наших животных. Представление в Театре Океанической Науки вырисовывалось более четко. За бетонной задней стенкой стеклянного демонстрационного бассейна находились два подсобных бассейна, а у нас были дельфины двух видов – кико и афалина. Можно будет устроить научную демонстрацию в двух отделениях – по одному на каждый вид, – используя те элементы поведения, которые будут выглядеть особенно интересно в стеклянном бассейне.

Дельфин, как заметил однажды Кен Норрис, обитает на грани между водой и воздухом. Дельфин должен часто подниматься на поверхность, чтобы дышать, а потому живет там, где вода соприкасается с воздухом. Наш уникальный стеклянный бассейн позволял максимально обыграть этот факт. Впервые зрители смогут одновременно следить за тем, что происходит под водой и над водой, наблюдать не только прыжок, но и предшествующий ему стремительный подводный рывок и завершение дуги тоже уже под водой. Огромные стеклянные пластины, ценой по несколько тысяч долларов каждая, из которых были собраны стенки бассейна, устанавливались в максимально узких вертикальных опорах, причем мы обошлись без какого-либо крепления по верхнему краю. Воздух, вода и стекло смыкались там самым удовлетворительным для зрелищных целей образом. При хорошей прозрачности – а ее мы, конечно, сумеем добиться – бассейн будет похож на огромный голубой зал.

Благодаря изобретательности архитектора и правильному размещению сидений поверхность воды в бассейне была хорошо видна отовсюду, кроме двух самых нижних рядов. Поперек задней стенки и вокруг подсобных бассейнов позади нее тянулась бетонная галерея, расчлененная кольцом мощных колонн, поддерживавших крышу. Эта галерея и поверхность воды в бассейне образовывали сценическую площадку, где находились дрессировщики и где можно было развернуть дополнительное действие. Приподнятая в середине крыша имела форму раковины или шатра. Тэп предусмотрел выступающую над бассейном дрессировочную площадку, которую можно было опускать к самой воде или поднимать под крышу. А нельзя ли добиться от дельфинов, чтобы они прыгали под самый потолок? Что же, попробуем.

Силач Макуа был наиболее подходящим кандидатом в рекордсмены по прыжкам в высоту, и ему предстояло стать первой звездой нашего Театра Океанической Науки.

Тэп и Кен обязательно хотели продемонстрировать эхолокацию дельфинов: Кен много занимался исследованиями сонара – сенсорной системы, которая позволяет этим животным обнаруживать предметы в воде при помощи звука, а не зрения. Для такой демонстрации тоже, больше всего подходила спокойная бесстрашная афалина. Надо будет придумать, как закрывать Макуа глаза; тогда зрители смогут сквозь стекло наблюдать, как он без помощи зрения находит брошенные в бассейн предметы, или панель колокола, или еще какой-нибудь объект. Несомненно, отработкой таких номеров следовало заняться в первую очередь.

Макуа уже обучался звонить в колокол, тыкая носом в панель. Это можно будет использовать для демонстрации эхолокации, а также методов дрессировки или же для излюбленного циркового «арифметического» трюка, когда животное якобы складывает или вычитает цифры, а ответ сообщает (в данном случае) числом ударов. Будет интересно проделать этот трюк, а потом повторить его и раскрыть секрет, наглядно объяснив зрителям, как дрессировщик подает животному сигнал, когда надо начать и кончить «отсчет».

Макуа иногда прыгал довольно неуклюже и с оглушительным всплеском плюхался в воду – возможно, что-нибудь удастся извлечь и из этого? Нужно будет внимательно наблюдать за его естественным поведением, чтобы наметить другие элементы, которые могли бы пригодиться для представления.

Ну, и еще одно: нам ведь необходим говорящий дельфин, верно? В природе они издают два типа звуков: эхолокационное щелканье вроде «рэт-тэ-тэт-тэт» и тонкий свист, служащий для общения примерно так же, как квохтанье у кур или лай, повизгивание и рычание у собак – набор отдельных звуков, передающих эмоциональное состояние[4]. Эти звуки издаются под водой, а в воздухе практически не слышны. Во всяком случае, для человека.

Однако дельфин способен издавать и звуки, слышимые в воздухе. Надо добиться, чтобы он держал голову над водой и выпускал воздух из дыхала с шумом, который поддается варьированию – от подобия басистого лая до воплей и визга. Что если удастся приучить Макуа высовывать голову и говорить «алоха»?

Ну, а как использовать Хоку и Кико? Они составляют изящный контраст Макуа и будут работать в паре. Прыгать через обруч, поднятый в воздух? А как продемонстрировать их ловкость и быстроту под водой? Я представила себе систему обручей, подвешенных вертикально и горизонтально в прозрачном голубом зале – кико кружат между ними, проносятся сквозь них, выписывают сложные петли. А что если добиться, чтобы они описывали круги по бассейну со всей скоростью, на какую способны? В любом случае это будет красиво и послужит наглядной иллюстрацией к рассказу о биологии дельфинов и о их жизни в природных условиях.

Я посмотрела на линию, где поверхность воды сомкнется со стеклом, и вдруг поняла, каким прекрасным зрелищем может быть пологий прыжок двух дельфинов у самого стекла. Ну, а если продолжить такие прыжки по всему периметру бассейна? Тогда Хоку и Кико будут описывать дугу в воздухе поперек одной стеклянной панели, затем под водой поперек следующей, еще одна дуга в воздухе, еще одна под водой – и так вокруг всего бассейна, прошнуровывая поверхность непрерывной волнистой линией. Мне показалось, что это будет удивительно красиво.

Я поднялась по лестнице на галерею у задней стенки бассейна и принялась считать. Если в каждом углу (бассейн имел форму шестиугольника) установить металлический стержень перпендикулярно стенке бассейна на высоте около метра над водой, то получим шесть прыжков через каждые пять метров. Именно то, что требуется.

И в заключение – игра с мячом. Макуа, Хоку и Кико, конечно, научатся толкать мяч. Можно будет устроить настоящий матч по водному поло – встречу между Tursiops и Stenella. Ворота установить слева и справа, игрок, забивший гол, получает в награду рыбку. Идея выглядела вполне осуществимой (однако мы столкнулись с огромной трудностью, которую обнаружили, только когда дрессировка почти завершилась: дельфины отнеслись к игре слишком серьезно).

Мне сразу стало ясно, насколько важно, чтобы животные послушно выплывали из подсобных бассейнов и также послушно возвращались в них. Следовательно, в первую очередь необходимо научить животных Театра Океанической Науки проплывать через дверцы точно по команде. Этот элемент поведения надо будет отрабатывать дополнительно каждый день, пока мы не убедимся, что он прочно закреплен.

Итак, программа представления более или менее наметилась, и мы могли взяться за дрессировку всерьез. До дня открытия оставалось примерно три месяца. И девять десятых того, что мне теперь известно о дрессировке, я узнала за эти три месяца.

2. Формирование

Хоку и Кико приучились к свистку. Они научились и еще кое-чему. Сквозь дверцу они проплывали вполне охотно, привыкнув к этому в дни чистки бассейна, и им нравилось играть с мячом, толкая его носом. С помощью свистка я научила их толкать мяч ко мне. Животным это, по-видимому, доставляло удовольствие, и игра с мячом теперь всегда позволяла завершать сеанс дрессировки пусть маленьким, но успехом.

Первым серьезньм заданием в программе были прыжки через шесть барьеров в Театре Океанической Науки. Прежде всего, разумеется, следовало научить животных перепрыгивать через один барьер. Хоку и Кико помещались в продолговатом бассейне, где они весь день плавали взад и вперед, и я начала с того, что опустила веревку в воду с одного борта, протянула ее по дну и вытащила второй конец на противоположный борт. Я рассчитывала, что они будут проплывать над ней, а я стану закреплять это действие, пока они не начнут проделывать его нарочно, после чего веревку можно будет мало-помалу поднимать, и в конце концов им придется через нее перепрыгивать.

Однако, заметив на дне бассейна неизвестный предмет, Хоку и Кико не пожелали плавать над ним. Пусть между ними и веревкой было два с половиной метра, пусть она оставалась неподвижно – они видели в ней ловушку для кико. Целый день они кружили в одном конце бассейна – в том, где они находились, когда веревка была опущена на дно.

Я испробовала все, что только приходило мне в голову: поощряла их, когда они приближались к веревке, подманивала их рыбой, вела игру в мяч так, чтобы заставить их случайно переплыть через веревку, бросала рыбу в другой конец бассейна. Безрезультатно. Если рыба падала по ту сторону веревки, они обходились без рыбы, если мяч отлетал в дальний конец бассейна, игра на этом кончалась – или мне самой приходилось возвращать мяч на их половину.

С ума сойти! Чтобы научиться прыгать через барьер, они должны были сначала переплыть через веревку – иначе что же я буду поощрять и закреплять? А ждать, пока они к ней привыкнут, мы не могли – вдруг им на это потребуется не один день? Доводить же их голодом до такого состояния, чтобы при виде корма они забыли про страх, мне не хотелось.

В конце концов я сама дошла до такого состояния, что схватила алюминиевый шезлонг, стоявший возле бассейна и швырнула его в воду рядом с упрямой парочкой. Безобидный шезлонг, несомненно, должен был напугать их больше, чем веревка на дне.

И действительно, Хоку и Кико в ужасе мотнулись через веревку в другой конец бассейна, а я в этот момент свистнула и бросила несколько рыбешек, съесть которых страх им отнюдь не помешал.

В результате теперь на дне бассейна, пугая моих дельфинов, покоился шезлонг. На глубине двух с половиной метров. Мне пришлось пойти в раздевалку, надеть купальник, нырнуть в бассейн и вытащить шезлонг, а Хоку и Кико тем временем нервно кружили по ту сторону веревки.

Во второй раз у меня хватило ума привязать к шезлонгу веревку, чтобы больше не нырять за ним. Снова я швырнула его поближе к дельфинам, и снова Хоку и Кико метнулись в свой спасительный угол, проплыли над веревкой и получили за это вознаграждение.

В третий раз они пронеслись над веревкой, едва заметили, что я поднимаю шезлонг. Шезлонги, возможно, и имеют привычку закусывать дельфинами, но, во всяком случае, веревка на дне бассейна не подпрыгнула и не схватила их. Ее безобидность была установлена. Они вновь начали спокойно плавать из конца в конец бассейна. Еще несколько поощрений – и они уже принялись нарочно проноситься над веревкой: хватали рыбу, тут же поворачивали назад и, миновав веревку, оглядывались в ожидании новой порции рыбешек.

Когда они совсем успокоились, я «установила для них режим». Это крайне важное правило дрессировки, о котором часто забывают. Животные чему-то научились: они усвоили, что проплыть над веревкой – значит получить рыбу. Теперь им предстояло усвоить, что иногда они получат рыбу, только проплыв над веревкой два или три раза. В первый раз, когда они проплыли над веревкой, а свистка не последовало, это как будто сбило их с толку: уж не ослышались ли они? Не слишком охотно они попробовали еще раз. Полный успех! Вот он, свисток! Еще попытка – опять нет свистка. Уже с большей уверенностью они быстро повторили требуемое движение по собственной инициативе. «Все в порядке, понимаешь? Если свистка нет, скорее плыви через веревку опять: может, тогда ты его услышишь».

Даже от недавно пойманных и еще напуганных животных можно на протяжении единственного короткого сеанса дрессировки добиться того, чтобы они за одно поощрение с удовольствием повторили два и больше раз только что освоенный поведенческий элемент. Как и с приучением к свистку, это стало для меня чем-то вроде шахматной партии. Следуя инструкциям Рона, я придерживалась варьируемого режима – иногда поощряла первый проплыв над веревкой, иногда каждый второй, иногда оставляла без поощрения три проплыва, иногда поощряла несколько проплывов подряд. В конце концов животные уже с охотой снова и снова проплывали над веревкой, даже если им приходилось проделывать это по три-четыре раза, прежде чем они получали поощрение.

Варьируемый режим, как ни странно, оказывается куда более действенным, чем неизменный. Если бы Хоку и Кико в течение часа проплывали над веревкой и получали рыбу, проплывали над веревкой и получали рыбу, проплывали над веревкой… им это могло бы надоесть или просто стало бы лень. А если бы они на таком режиме вдруг вовсе перестали получать рыбу – ну, например, я решила бы, что им пора проплывать над веревкой одновременно, – то в раздражении могли и вовсе отказаться работать. И новый поведенческий элемент «угас» бы.

Рон Тернер как-то объяснил мне это следующим образом. Если ваша машина до сих пор всегда заводилась с одного поворота ключа, но в один прекрасный день вы повернули ключ, а она не завелась, то после двух-трех раз вы прекратите свои попытки, решив, что в машине что-то разладилось. Поведенческий элемент поворачивания ключа угас бы у вас очень быстро. Если же, наоборот, у вас был бы старый драндулет, который всегда заводился туго, вы вертели бы ключ и жали на педаль газа минут двадцать, прежде чем наконец бросили бы стараться и начали бы искать другую причину. Во втором случае вы находились бы на длительном варьируемом режиме. Вот такого рода упорство я и хотела выработать у Хоку и Кико.

После того как варьируемый режим мягко и постепенно был закреплен, Хоку и Кико торопились проплыть над веревкой, едва я появлялась у бассейна с ведром рыбы в руке, так как знали, что могут сразу же получить поощрение. А если рыба перед ними не падала, они продолжали быстро и азартно плавать над веревкой в надежде, что следующий раз окажется удачным. Кроме того, я могла добавить азарта, время от времени поощряя их двойной порцией рыбы – главным призом. По правде говоря, у меня появилась привычка всегда завершать сеанс дрессировки «выдачей главного приза», вероятно под воздействием неосознанной антропоморфической идеи, будто это смягчает разочарование из-за того, что сеанс вдруг кончается.

Именно варьируемые поощрения составляют соблазн игральных автоматов и рулетки. И в дрессировке установление варьируемого режима абсолютно необходимо, если вы хотите, не теряя разгона, перейти к более сложному обучению.

И вот, установив такой режим, я подняла веревку на полтора метра над дном. Теперь у Хоку и Кико появилась возможность ошибаться. Вначале случалось, что робость брала верх, и, уже находясь над веревкой, они поворачивали и бросались назад. Иногда они проплывали под ней. Поощрение же они получали, только проплыв над ней полностью. Однако они уже усвоили старую школьную пропись: ежели не вышло сразу, пробуй, пробуй еще раз. Поэтому я могла, не обескураживая их, закреплять с помощью поощрения только те поведенческие элементы, какие мне требовались.

Через два-три сеанса мои кико перестали делать ошибки, я подняла веревку на поверхность, и они очень мило через нее перепрыгивали. Не возникло никаких сложностей и когда я подвела под веревку алюминиевый прут длиной 1,2 метра – точно такой же, как барьеры, которые им вскоре предстояло брать в Театре Океанической Науки, – а затем вовсе убрала веревку, так что теперь они прыгали через прут.

Однако и эта простая задача потребовала отработки множества частностей. Дельфины должны были прыгать через барьер, а не за его концом. Кроме того, мне было нужно, чтобы они прыгали рядом, не опережая друг друга, почти бок о бок. И прыгали только в одном направлении – слева направо. Все это надо было выделить, а затем отработать с помощью варьируемого режима. Каждый момент приходилось решать как отдельную задачу. Стоило лишить животных поощрения из-за того, что они прыгнули чуть в сторону от барьера, а затем не поощрить их, потому что они, хотя и прыгнули через барьер, но не совсем одновременно, как сразу же возникала катастрофическая путаница. Но было очень трудно все время себя одергивать и ограничиваться чем-то одним.

Впрочем, такая отработка могла идти и очень быстро. Иногда за один сеанс удавалось покончить с двумя-тремя шероховатостями, но было абсолютно необходимо все время точно представлять себе полную картину и не поддаваться искушению с помощью одного поощрения выправить сразу несколько отдельных моментов.

Новая кардинальная трудность, с которой неизбежно сталкивается каждый дрессировщик дельфинов, возникла, когда настало время поднять прут над водой. Пока прут лежал на поверхности воды, Хоку и Кико очень лихо преодолевали его высоким прыжком. Я подняла прут над водой на какие-то жалкие пять сантиметров – и они наотрез отказались прыгать. Что же делать?

По-видимому, проблема заключалась в восприятии. Предмет, находящийся в воде, дельфин не только видит, но и воспринимает с помощью эхолокации. Предмет, поднятый над водой, насколько нам известно, уже не доступен эхолокации и выглядит совсем иначе, раздробленный на части движением и блеском той грани, где вода смыкается с воздухом. На этом этапе следует, не торопясь, потрать несколько сеансов, во время которых объект находится над самой поверхностью, то видимый для дельфинов, когда их движения поднимают волну, то невидимый для них, когда вода успокаивается. Дельфины в это время учатся оценивать место и высоту прыжка по памяти, высовывая голову из воды и глядя на прут в воздухе, прежде чем брать разгон к нему. Вероятно, они выучиваются смотреть вверх сквозь поверхность воды примерно так же, как рыбаки выучиваются видеть рыбу, гладя вниз сквозь ту же самую поверхность. В сущности, это очень трудная задача, и просто поразительно, как хорошо справляются с ней животные.

Так вот: я установила прут над самой поверхностью, где Хоку и Кико могли иногда его видеть. По-видимому, они решили, что способны справиться с такой трудностью: во всяком случае, они несколько раз прыгнули, хотя и довольно неуклюже.

Тут мне пришлось отбросить все уже закрепленные критерии – прыгайте изящно, бок о бок, в нужном месте, и отрабатывать новый – прыгайте через прут, даже если он висит в воздухе. Когда этот новый аспект задачи был твердо усвоен, я опять начала настаивать на выполнении всех прежних требований и за гораздо более короткое время, чем ушло на первоначальную дрессировку, вновь добилась красивого совместного прыжка, но уже над барьером в воздухе.

Я назвала этот прием «возвращением в детский сад», и он прочно вошел в систему нашей дрессировки. При возникновении каких-то новых трудностей, например при начале работы в незнакомом бассейне, все прежние закрепленные требования совершенства на время отбрасывались (иногда на день-два, иногда всего лишь на часть одного сеанса дрессировки), пока животное не осваивалось с непривычными условиями.

Строгий дрессировщик, который отвергает «возвращение в детский сад», попусту тратит время и вызывает лишние стрессы, пытаясь с самого начала добиться совершенства, тогда как оно без труда вернется, едва животное свыкнется с нововведением. Я десятки раз наблюдала то же самое и у людей. Например, в репетиционном зале певцы и музыканты добились полной безупречности исполнения, а во время первой репетиции на сцене их то и дело одергивают за грубые ошибки. Но ведь они занимают другие места, стоят на лестницах, облачены в тяжелые костюмы, в лицо им светят мощные прожекторы. И люди, и дельфины сталкиваются тут с одной и той же проблемой. Это «синдром нового бассейна», и справиться с ним можно, смягчив на первых порах требования и «вернувшись в детский сад». В конечном счете это только экономит время.

Когда прут поднялся над водой, а Хоку и Кико начали прыгать как следует и по нескольку раз за каждое поощрение (все тот же спасительный варьируемый режим!), я ввела новый критерий: прыгайте через прут в любом месте бассейна, где бы я его ни установила. А затем еще один: прыгайте через прут, даже если он поднят над водой на четверть метра, на полметра, на метр. Теперь нужно было добиться, чтобы они брали несколько барьеров. Но прежде, согласно инструкциям Рона, мне предстояло научить их перепрыгивать через единственный прут только по команде. И вновь пришлось вернуться к инструкциям, чтобы выяснить, как этого добиться.

Гэри и Крис тем временем работали с афалинами для второго отделения программы в Театре Океанической Науки. Оба дельфина учились играть с мячом и высовываться из воды, чтобы брать протянутую рыбу, хотя бедняга Кане из-за своего изогнутого хвоста не мог высунуться достаточно высоко. Макуа обучался нажимать носом на рычаг: простой поведенческий элемент, который, однако, можно использовать для самых разнообразных номеров – игры на барабане, зажигания света и так далее. Мы хотели, чтобы Макуа «бил рынду», то есть звонил в корабельный колокол, подвешенный у верхнего конца рычага в довольно несуразном сооружении на борту бассейна, которое сконструировала я и, надо признаться, не слишком удачно.

Бассейны были прекрасно приспособлены для дрессировки. В отличие от плавательных бассейнов они были подняты выше уровня пола, так что их борт находился примерно на высоте живота дрессировщика. В результате мы могли опускать руки в воду не нагибаясь – в полной мере я оценила это удобство, когда увидела, как в других океанариумах, где бассейны полностью углублены в пол, дрессировщикам приходилось работать, по часу не вставая с колен.

Научить дельфина нажимать на рычаг как будто бы очень простая задача на формирование. Достаточно поощрять движения головой в нужную сторону, отбирая наиболее энергичные из них до тех пор, пока животное не начнет нажимать носом на рычаг с необходимой силой. Гэри, однако, уже три недели тщетно пытался научить Макуа звонить в колокол. Дельфин укрепился в ошибке, которая выводила Гэри из себя. Он подплывал все ближе и ближе к панели, на которую ему полагалось нажать, так что уже почти невозможно было различить просвет между его носом и панелью, и тем не менее он к ней не прикасался! Гэри не выдерживал и поддавался естественному соблазну ухватить Макуа за нос и подтолкнуть его к панели. В таких случаях Макуа обычно с надеждой поворачивал голову к толкающей руке. Если же Гэри пытался подтолкнуть его туловище, Макуа, весьма ревниво относившийся к своим правам и достоинству, сам его толкал, отодвигаясь назад. Он был гораздо сильнее человека и, повиснув в воде, казался неподвижным и неподатливым как скала.

Как-то утром я следила за Гэри во время дрессировки и ломала голову над этой загадкой, пока наконец не наткнулась на ее решение. Гэри в увлечении свистел, поощряя Макуа в ту секунду, когда ему казалось, что дельфин вот-вот нажмет на панель. Таким образом Гэри раз за разом закреплял у Макуа элемент поведения, который можно описать так: «Пусть Гэри думает, будто я намерен нажать на панель». Вдвоем они создали настоящий шедевр на тему «чуть-чуть не считается».

Чтобы исправить это, потребовалось около десяти минут. При всей неподвижности Макуа, когда он повисал в миллиметре от панели, течение в бассейне порой увлекало его вперед на этот миллиметр. Я посоветовала Гэри прикрыть панель ладонью, чтобы ощущать даже самое слабое прикосновение к ней. Теперь он получил возможность поощрять только прикосновения. Почти сразу же Макуа принялся нарочно тыкаться в ладонь Гэри – поведенческий элемент, который очень быстро перешел в нажимы на панель независимо от того, прикрывала ее ладонь или нет.

Теперь Гэри мог перейти к поощрению каждого второго нажима, потом третьего, и вскоре Макуа уже нажимал на панель по нескольку раз за каждое поощрение. Так как он был теперь на варьируемом режиме и толкал панель часто и энергично, дрессировщик мог отбирать только те толчки, которые были достаточно сильными, чтобы приводить в действие механизм, заставляющий звонить колокол. К обеду звон колокола Макуа разносился по всему Парку.

Однажды Тэп, плавая с Жоржем на его судне, увидел, как дикий кико несколько раз взмыл в воздух, переворачиваясь на лету. Это были изумительно красивые прыжки, и Тэп тут же представил себе, как они будут выглядеть на обширном пространстве Бухты Китобойца. Поскольку Хоку и Кико предназначались для представлений в Театре Океанической Науки, я согласилась на поимку еще одного-двух кико для Бухты Китобойца. Их можно будет дрессировать Вместе с вертунами в ожидании, чтобы они продемонстрировали прыжок, который видел Тэп.

Первой была поймана неполовозрелая самка, которую Жорж назвал Леи («цветочная гирлянда»). Леи была очень милой кико, еще маленькой, хотя и с полным набором зубов. По-видимому, она только-только перестала сосать мать. Пятен у нее на коже почти не было – только цепочка вокруг шеи, чем и объяснялась ее кличка. Но с возрастом она получила полный узор.

Леи была типичным сорванцом-подростком. Вертуны сразу ее пригрели, хотя она их весьма допекала. Вдруг помчится к Хаоле, вожаку стада, и случайно толкнет его как неуклюжий ребенок. А за Меле она плавала как пришитая, мешая ей вести обычную светскую жизнь. Очень быстро она стала удивительно ручной – только она из всех наших кико спокойно позволяла себя гладить. Ела она хорошо и почти сразу же научилась работать за рыбу.

Вертунами занимались Дотай и Крис. Они старались поставить верчение под контроль, учили животных стоять на хвостах, точно танцуя хулу, добивались четких совместных прыжков, а, кроме того, пытались надеть на вертунов пластмассовые леи – но тщетно.

Отрабатывать этот последний элемент поведения со всей группой было нельзя. Приходилось формировать поведение каждого отдельного животного индивидуально, приучая его сначала приближаться к леи, потом засовывать в нее клюв, задирать голову так, чтобы леи сползала на шею, когда животное становилось на хвост и «танцевало хулу», и наконец выскальзывать из леи назад, чтобы дрессировщик мог подхватить гирлянду.

Вертуны боятся незнакомых предметов не меньше, чем кико, и они возненавидели яркие, колючие пластмассовые леи. Дни шли, а работа с леи не давала никаких результатов: все до единого вертуны бунтовали, едва гирлянда прикасалась к их коже. Однако Леи, малышка кико, полюбила играть с леи и, не пробыв в неволе и месяца, уже научилась ее носить. Выглядела она в леи очаровательно: розовые цветы очень ей шли.

Все было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство: выскользнув из гирлянды, Леи предпочитала зацепить ее плавником и носиться по бассейну, играя в любимую игру всех Stenella «Ну-ка, отними!». Найдя что-нибудь нестрашное, вроде водоросли или обрывка веревки, они часами возятся с такой игрушкой: таскают ее на плавнике, дают ей соскользнуть и ловко подцепляют хвостом, толкают носом и утаскивают друг у друга в стремительных выпадах и погоне.

Но когда отнимать надо было колючую цветочную гирлянду, вертуны отказывались играть с Леи, и она доводила нас до исступления, затевая игру с дрессировщиками: подплывала соблазнительно близко с леи на грудном плавнике и в последнюю секунду ловко увертывалась от протянутой руки. А отобрать гирлянду было необходимо: она могла рассыпаться и забить решетку сточных труб или – того хуже – засорить желудок какого-нибудь из дельфинов. Ведь даже робкий вертун вполне мог схватить зубами и случайно проглотить оторвавшийся пластмассовый цветок.

Пришлось ввести первое в нашей практике наказание – «тайм-аут», как назвал его Рон Тернер. Когда Леи отказывалась вернуть гирлянду, дрессировщик хватал ведро с рыбой и решительным шагом уходил от бассейна на три минуты. Это, естественно, лишало игру всякого интереса. После нескольких тайм-аутов мы убедились, что теперь на Леи можно положиться: она тут же притаскивала гирлянду, едва дрессировщик опускал руку в воду, что означало «отдай». Лишиться гирлянды было легче, чем отказаться от сеанса дрессировки.

Леи быстро научилась всему, чему научились до нее вертуны, но вертеться в воздухе она не умела. Это было выше ее возможностей, а потому, когда остальные взлетали в воздух, она только старательно подскакивала и проделывала что-то вроде сальто. Она была редкая глупышка. Начало сеанса или поощрение для нее одной вызывало у нее припадок восторга: она принималась метаться по бассейну, плескаться и мешать другим. Оставалось только надеяться, что с возрастом она немного угомонится.

В конце концов почти всю дрессировку вертунов Дотти взяла на себя. Крис тоже занимался с ними, но эта работа выматывала его и злила. Надо было не только следить за пятью дельфинами, но и точно учитывать, на какой стадии находится каждый из них в отработке каждого элемента поведения. «Хаоле вертится хорошо – пора перевести его на варьируемый режим и поощрять каждое второе или третье верчение, Моки не вертелся со среды – давать ему рыбу за каждое верчение, Меле обленилась – поощрять верчение только в самом высоком прыжке».

Свисток, конечно, слышали все животные, и мы должны были показывать им, кто именно заслужил этот свисток, – показывать, давая этому дельфину рыбу или, наоборот, не давая другому. А они непрерывно плавали, крали рыбу друг у друга, и все это сбивало с толку дрессировщика, да и животных тоже, хотя они и делали некоторые успехи.

Вполне возможно, и даже желательно, во время одного сеанса отрабатывать несколько разных элементов поведения, если вы только сумеете найти способ, как это сделать. Мы установили вышку с площадкой у борта большого бассейна примерно в трех метрах над водой. Предназначалась она для того, чтобы учить дельфинов прыгать за рыбой вертикально вверх, но заодно оказалась прекрасным приспособлением для дрессировки вертунов. Оттуда за ними было легче следить и легче бросать рыбу именно тому животному, которое заслужило поощрение. Дотти, кроме того, использовала ее и для варьирования хода дрессировки. Например, она начинала отработку верчения с вышки, потом спускалась и у борта отрабатывала хулу и ношение леи, затем возвращалась на вышку и некоторое время высматривала что-нибудь новое. Животные приспособились к такому распорядку, и это очень пригодилось, когда пришло время учить их выполнять разные движения по разным командам.

Первым естественным движением, которое решила закрепить Дотти, был кувырок через хвост. Она начала поощрять животное, проделавшее такой кувырок. Говорила ли она по телефону или чистила ящик из-под рыбы, она все время поглядывала на бассейн вертунов, и стоило кому-нибудь из них перекувырнуться, как она свистела с того места, где стояла, к ближайшему ведру с рыбой и вознаграждала одного из вертунов с тихой надеждой, что перекувырнулся именно он. Мы все помогали ей, когда могли. Для этого требовалось весь день разгуливать со свистком в зубах и рыбешкой в кармане и, кроме того, уметь узнавать вертуна во время кувырка и потом, в воде, чтобы бросить рыбу именно ему. В конце концов мы очень в этом поднаторели.

Хлопки хвостом по воде еще один обычный элемент поведения, который Дотти выделила и закрепила. Хлопки заметно различаются по характеру: легкий шлепок означает нетерпение или раздражение и может повторяться несколько раз. Сильный удар «блям!», далеко разносящийся и в воде, и в воздухе, – сигнал тревоги. Стоит одному дельфину в море или бассейне сильно шлепнуть хвостом, и вся стая немедленно нырнет.

Наши вертуны иногда пошлепывали хвостом по воде в тех случаях, когда рассчитывали получить рыбу, – и не получали. Дотти начала закреплять этот элемент поведения, и вскоре вся компания вертунов с большим увлечением хлопала хвостом по воде, взбивая пену и производя страшный шум. Выглядело это очень забавно.

Мы задумали добиться того, чтобы они хлопали хвостами, описывая друг за другом круги по бассейну. Каким образом нам удастся воспроизвести это движение в Бухте Китобойца, где не будет круглой стенки, чтобы указывать животным направление, мы не знали. Однако за поразительно короткое время дельфины научились двигаться в своем маленьком бассейне по кругу аккуратной вереницей носом к хвосту плывущего впереди. Они держали интервалы, образуя правильное кольцо, и если кто-нибудь запаздывал, потому что, например, доедал рыбу, когда начиналось хлопанье, он тут же высматривал разрыв в кольце и стремительно туда кидался – совершенно как человек, торопящийся занять свое место в хороводе.

Групповое дельфинирование тоже сулило большой успех. Дотги начала поощрять Акамаи за простые пологие прыжки. Остальные животные, слыша свисток, но не получая рыбы, начали следить за тем, что делает Акамаи. Довольно скоро Хаоле набрал скорость и прыгнул рядом с Акамаи, точно сдублировав его прыжок. И получил за это поощрение. Затем и остальные один за другим сообразили, что от них требуется. (Последней, разумеется, была Леи, которая дольше всех прыгала то слишком рано, то слишком поздно, то в противоположном направлении.) Чтобы вся группа прыгала одновременно и параллельно, требовалось постоянное неусыпное внимание: когда животные завершали прыжок и расплывались в разные стороны, надо было держать ухо востро, чтобы не бросить рыбу тому, кто поленился или напутал.

В эти дни Жорж доставил нам еще одного кико, сильного красивого самца, получившего кличку Кахили – так назывались церемониальные опахала из перьев, которые в старину держали по бокам сиденья племенного вождя.

Чтобы Кахили побыстрее привык к новой обстановке и начал есть, мы посадили его к сородичам – Хоку и Кико. Он с самого начала чувствовал себя прекрасно и вскоре уже совсем освоился и ел с аппетитом.

Плавая возле Хоку и Кико, Кахили выглядел настоящим красавцем. В группе, предназначенной для Бухты Китобойца, большой прыжок кико можно было отрабатывать с Леи (если она даст нам эту возможность); так, может быть, оставить Кахили для Театра Океанической Науки? Если совместный прыжок двух дельфинов через барьер красив, то совместный прыжок трех дельфинов должен быть еще красивее!

Мы приучили Кахили к свистку и уже дрессировали его вместе с остальными кико играть в мяч, проплывать через дверцу, прыгать по сигналу и брать барьеры. Ни мяча, ни барьеров Кахили не боялся, так как видел, что Хоку и Кико относятся к ним спокойно. Зато он боялся Хоку.

Мне и в голову не пришло, что Кахили может оказаться непрошеным гостем. Наши вертуны образовывали пары и плавали вдвоем, но нередко они образовывали и трио Хаоле был вожаком и признанным покровителем единственной самки – Меле; однако исключительных прав на нее он не предъявлял. Хотя настоящее спаривание мы наблюдали редко, половые игры были частым явлением и в них принимали участие все животные, причем иногда одни самцы, – собственно говоря, в таких играх дельфинов совершенно не интересовало, кто есть кто. А потому я полагала, что кико не менее терпимы и Кахили прекрасно уживется с Хоку и Кико. Но я ошиблась.

Хотя Кахили был крупнее Хоку, его сразу же поставили на место. Ему не дозволялось плавать рядом с Хоку и уж тем более рядом с Кико. Он вынужден был смиренно следовать сзади. Ему было трудно демонстрировать элементы поведения и еще труднее получать за них награду – Хоку перехватывал его рыбу. И Хоку, и Кико презрительно били его хвостами или спинными плавниками, если он мешал им, когда они работали. Струи пузырьков, вырывавшиеся из дыхала Кико в такие минуты, позволяли нам догадываться, как часто на Кахили обрушивалась дельфинья брань.

Но, может быть, Кахили будет работать увереннее, когда получше разберется в том, что от него требуется? Мы перевели его в бассейн Макуа и Кане (они полностью его игнорировали) и начали дрессировать. Крис научил его переплывать через веревку, затем перепрыгивать через нее и, наконец, прыгать через съемный прут. Теперь, когда рядом не было Хоку и Кико, которые им помыкали, Кахили работал очень усердно. Собственно говоря, он был на редкость хорош и скоро уже перепрыгивал через прут почти в двух метрах над водой.

Когда Кахили вошел во вкус и многому научился, я снова перевела его к Хоку с Кико и предложила всем троим перепрыгнуть барьер одновременно. О да, Кахили прыгнул. Но только Хоку и Кико прыгнули безупречно и бок о бок, а Кахили хотя и взлетел в воздух одновременно с ними, но далеко в стороне, робко и виновато изогнувшись, словно прося прощения за то, что посмел прыгнуть через принадлежащий Хоку барьер, когда барьер потребовался самому Хоку. А услышав свисток, Кахили метнулся в угол и смиренно ждал там, пока Хоку и Кико не съели всю рыбу.

Безнадежно! Я не могла придумать способа, как превратить Кахили из отщепенца в равноправного члена дельфиньего общества – разве что хорошенько отдубасить Хоку и Кико за их чванство, но это вряд ли помогло бы. А потому решено было перевести Кахили к вертунам для выступлений в Бухте Китобойца.

Бассейны были расположены так, что в день уборки мы сначала переводили вертунов к афалинам, а затем афалин к кико, спуская воду и приводя бассейны в порядок поочередно. Таким образом, Леи и вертуны еще ни разу не видели Кахили.

С переводом Кахили в другой бассейн мы решили не мудрить: мы с Дотти прижмем его сетью к стенке бассейна, а Крис и Гэри вытащат его, перенесут к бассейну вертунов и бросят туда. Кахили не пытался вырваться, и все прошло быстро и гладко.

Бух! Вертуны метнулись во все стороны. Кто этот чужак? Нет, кто этот неотразимый красавец? Едва Кахили поплыл, осматривая свое новое жилище, как Меле и Леи кинулись к нему и в буквальном смысле слова смиренно простерлись перед ним. Они легли у него на пути боком или даже почти брюхом вверх, так что ему пришлось легонько их оттолкнуть, чтобы плыть дальше. Он вежливо погладил самок клювом, после чего они приняли обычное положение, подплыли к нему вплотную с обоих бочков и стали поглаживать его грудными плавниками, подниматься и опускаться вместе с ним, дышать точно в такт с ним (высший знак полного единения у дельфинов) а сзади с любопытством, но почтительно следовали вертуны-самцы. Кахили, бедный изгой Кахили, стал царем!

Кахили, наверное, чувствовал себя великолепно. Он много лет оставался доминирующим самцом группы, выступавшей в Бухте Китобойца. Он мог выбирать, с кем плавать (разумеется, Леи, принадлежавшая к одному с ним виду стала его фавориткой после того, как достигла половой зрелости). Он мог отнимать рыбу у кого хотел. Он мог гонять и бранить других, а его никто не гонял. А во время дрессировки он всегда занимал самую выгодную позицию – напротив ведра с рыбой.

Но Хаоле чувствовал себя далеко не так великолепно. Низложенный в мгновение ока, даже без драки, он два дня пребывал в глубочайшем унынии, почти не брал корма и держался в стороне от остальных. Он просто дрейфовал, высунув из воды морду. Выглядел он жертвой несправедливой судьбы (а возможно, и ощущал себя точно делец после биржевого краха).

Своего статуса он полностью не утратил, и с ним по-прежнему считались, а так как во время дрессировки он часто первым понимал, что от них требуется, остальные следили за ним и подражали ему. По отношению к людям он остался самым дружелюбным из вертунов. Просто он уже не был вожаком, и я подозреваю, что жизнь для него так никогда и не стала прежней.

Кахили быстро освоил все, что уже делали вертуны, хотя, как и у Леи, верчение у него толком не получалось. Быстрота, с какой он научился прыгать через прут, показала, что он мог бы стать прекрасным материалом для индивидуального формирования, однако в Бухте Китобойца мы могли использовать его только как члена группы (между прочим, он так и не продемонстрировал того эффектного прыжка, который Тэп наблюдал у дикого кико, – и не только он, но и ни один из кико, каких нам приходилось дрессировать). Кахили выполнял то, что от него требовалось, но больше уже никогда особенно рьяно не работал: если дрессировщик не давал ему рыбы, он всегда мог отобрать ее у кого-нибудь другого.

Казалось бы, присутствие в группе тирана и грабителя должно было неблагоприятно сказываться на дрессировке. Ничего подобного. Кахили его доминирующее положение безусловно мешало, но не его жертвам. Когда их рыбу крали – а точнее, конфисковывали, поскольку Кахили действовал не исподтишка, а открыто, пуская в ход угрозу, – они работали еще усерднее, чтобы получить новое вознаграждение.

Следуя правилам формирования, можно в буквальном смысле слова любое животное обучить любым действиям, на которые оно способно физически и эмоционально. Для этого необходимо только сообразить, как разбить элемент поведения, который вы намерены у него выработать, на достаточно простые составляющие, чтобы поочередно отрабатывать их. Именно так цирковые дрессировщики обучают слона стоять на одной ноге или тигра прыгать сквозь горящий обруч. У этого процесса есть пышное наименование – «последовательное приближение».

Формирование представляет собой сочетание искусства и науки. На науку опирается весь процесс: варьируемые режимы, усложнение требований по одному на каждом этапе, правильное закрепление. Те, кто занимается формированием поведения в силу своей профессии, иногда путем проб и ошибок вырабатывают в себе тонкое интуитивное понимание этого процесса. Мне доводилось наблюдать примеры великолепного формирования в работе футбольных тренеров, жокеев и дирижеров симфонических оркестров.

Искусство формирования и его прелесть заключены в умении придумать, какой новый элемент поведения можно сформировать, а затем способ, как его сформировать. Представить себе что-нибудь новое бывает очень трудно. Вот почему в цирковых номерах так редко удается увидеть по-настоящему оригинальный элемент поведения. Я на собственном опыте убедилась, насколько легче использовать стандартное поведение, например варьировать прыжки через барьер, чем разрабатывать что-то принципиально новое.

Но стоит кому-нибудь придумать такую новинку, и почти любой дрессировщик сумеет найти свой способ, как ее перенять. Мне и в голову не пришло бы, что можно мчаться на двух дельфинах, как на водных лыжах, но когда в Сан-Диего, в океанариуме «Мир моря», изобретательный дрессировщик проделал это, мы смогли разработать сходный номер. Такое заимствование тоже способствует однообразию представлений с животными. Поскольку любой хороший дрессировщик способен воспроизвести любую оригинальную идею, придуманную кем-то другим, то дрессировщики, особенно цирковые, в своем стремлении к уникальности вынуждены отрабатывать с животными предельно трудные для них движения (вроде хождения по канату) в расчете на то, что другие предпочтут не тратить таких усилий на воспроизведение номера.

Пути к желанной цели могут быть самыми разными: вероятно, существует столько же способов формирования данного поведенческого элемента, сколько есть на свете дрессировщиков. Рецепт одного дрессировщика может быть совершенно не похож на рецепт другого. Вовсе не обязательно было учить Хоку и Кико прыгать через прут так, как это делала я. Другой человек мог бы, например, сначала приучить их высоко прыгать в определенном месте бассейна, а потом установил бы там прут. И заставить их переплывать через веревку можно было бы, перемещая веревку по дну под ними, а не гоняя их над ней.

Потомственные цирковые дрессировщики редко сознают это: их личный метод кажется им единственно возможным – вот так вы обучаете лошадь кланяться, вот так медведь начинает у вас ездить на велосипеде, – и они обычно ревниво скрывают свои рецепты формирования всех этих поведенческих элементов, передавая их от отца сыну как семейную тайну. Да, конечно, такие рецепты могут включать особые приемы, позволяющие экономить время и добиваться желаемого результата с минимальными усилиями. Чтобы научить собаку делать обратное сальто, ее обычно учат прыгать прямо вверх, а затем, пока она в воздухе, хлопают ее по заду, так что она полностью переворачивается, прежде чем приземлится на четыре лапы. Похвалы и пищевое поощрение помогают собаке избавиться от растерянности, и вскоре она уже прыгает и крутит обратное сальто, чтобы избежать хлопка. (Конечно, для этого номера нужна небольшая подвижная собака – фокстерьер, а не ньюфаундленд.)

Обратное сальто почти всегда формируется именно так. Внимательно понаблюдайте за исполнением этого номера, и вы почти наверное увидите, как дрессировщик резко дергает ладонью – уже не для того, чтобы хлопнуть собаку, а чтобы подать ей сигнал. Таков традиционный рецепт формирования этого поведенческого элемента, и однако не знающий его дрессировщик может найти немало других способов научить собаку крутить обратное сальто.

Интереснее всего была, пожалуй, отработка номера, которым мы занимались несколько лет спустя после открытия Парка. У нас были тогда две великолепные малые косатки – взрослые самки Макапуу (названная так по мысу, неподалеку от которого ее поймали) и Олело. Совершенно черные, безупречно обтекаемой формы, около четырех метров длиной, эти дельфины оказались редкостными акробатами – по высоте, разнообразию и ловкости прыжков они не уступали своим более мелким сородичам. Мне пришла в голову мысль, что они могли бы прыгать через веревку одновременно, но навстречу друг другу – так, чтобы их могучие тела на мгновение перекрещивались в воздухе. Сама по себе идея новой не была – мне случалось видеть, как подобным образом прыгали более мелкие дельфины, а также лошади без наездников, – но я решила, что в исполнении этих фотогеничных животных такой прыжок будет выглядеть особенно эффектно.

Я взяла на себя дрессировку Макапуу, которая уже выступала в Бухте Китобойца. Другая дрессировщица, англичанка Дженни Харрис, работала с Олело в одном из малых бассейнов. И она и я начали с того, что протянули веревку по дну и обучили своих подопечных переплывать над ней по команде, а затем постепенно поднимали веревку, пока животные не начали через нее перепрыгивать. Макапуу мы обучали прыгать справа налево, а Олело – слева направо. Затем мы перевели Олело в Бухту Китобойца (ей это страшно не понравилось, она злилась и дулась два дня).

Мы с Дженни начали индивидуальные сеансы дрессировки в Бухте Китобойца, занимаясь с нашими косатками по очереди: одна косатка оставалась рядом со своим дрессировщиком (мы называли это «занять позицию»), а вторая тем временем работала, и так продолжалось, пока обе они не научились безупречно прыгать в нужном направлении через веревку, натянутую метрах в полутора над водой в укромном уголке бассейна позади нашего китобойного судна.

Наконец мы решили, что косатки уже достаточно подготовлены для совместного прыжка. Мы обе подозвали своих животных к борту китобойца. Я подала Макапуу сигнал рукой, которому она привыкла подчиняться, а Дженни подала сигнал Олело. Косатки ринулись в противоположных направлениях, повернули, прыгнули через веревку – одна косатка слева, другая справа – и на скорости более тридцати километров в час при суммарном весе чуть ли не в полторы тонны столкнулись головами!

Ну конечно, во второй раз они прыгнуть отказались: «Нет уж, сударыня, только не я!» Пришлось полностью пересмотреть план дрессировки.

Мы вновь начали дрессировать их по отдельности. На этот раз я обучала Макапуу прыгать не только справа налево, но и у дальнего конца веревки, в двенадцати метрах от меня. На середине веревки я привязала тряпку, чтобы лучше определять расстояние и приучать косатку прыгать все ближе и ближе к дальнему концу веревки. Дженни учила Олело прыгать слева направо, но у ближнего конца веревки.

Недели через две, когда наши косатки успокоились и усвоили новые правила, мы снова попросили их прыгнуть одновременно, натянув веревку совсем низко над водой, чтобы задача была не слишком трудной. И вскоре они уже прыгали охотно, но на расстоянии добрых десяти метров друг от друга.

Все это потребовало много времени – на дрессировку мы могли отводить только несколько минут в день, поскольку косатки ежедневно участвовали в четырех-пяти представлениях, демонстрируя то, чему они уже научились.

Затем мы начали мало-помалу поднимать веревку, и наконец обе косатки уже перемахивали через нее в красивейшем трехметровом прыжке. Тогда, оставив концы веревки на трехметровой высоте, мы ослабили ее натяжение, так что в середине она заметно провисла. К этой идее мы пришли после долгих рассуждений и споров за бесчисленными чашками кофе и могли только надеяться, что она даст нужный результат.

И действительно, врожденное желание не тратить лишних сил заставило косаток все больше и больше сближаться, потому что обе, естественно, предпочитали прыгать там, где пониже. Вот так, «жульничая» и подбираясь к месту наибольшего провисания веревки, каждая научилась оценивать направление прыжка другой и придерживаться своей стороны по отношению к самой низкой точке. В конце концов они начали перекрещиваться в воздухе на расстоянии всего лишь нескольких сантиметров друг от друга. Тогда мы принялись вновь понемногу натягивать веревку, пока ее центр не оказался в тех же трех метрах над водой, что и концы. Так, мы получили то, чего добивались: два великолепных животных встречались в изумительном прыжке на трехметровой высоте над поверхностью воды, едва не задевая друг друга. По-моему, из всех номеров, которые нам удалось отработать, этот остается одним из самых эффектных.

Формировать элементы поведения очень интересно, но это лишь половина дела. Необходимо еще отработать сигналы, по которым животное узнавало бы, чего вы от него хотите и в какой момент. Психологи называют это «привести поведение под стимульный контроль». Это очень коварный и увлекательный процесс. Установив надежный стимульный контроль, вы тем самым вырабатываете что-то вроде общего «языка» с животным, причем не только одностороннего. Ваши действия и его реакции постепенно складываются в систему взаимного общения.

3. Сигналы

Я уже не помню, кто первый предложил эту идею – Рон Тернер, Тэп Прайор или Кен Норрис, но идея была замечательная: снабдить нас, дрессировщиков, подводным электронным оборудованием, чтобы мы могли контролировать поведение дельфинов с помощью звуковых сигналов.

Большинство представлений с дельфинами, как и с другими животными, ведется при помощи сигналов, которые дрессировщик подает движениями руки: протянутая рука означает, что надо двигаться в вертикальном положении, взмах влево – что надо прыгнуть сквозь обруч, и так далее.

Однако по ряду причин звуковые сигналы часто бывают во многих отношениях удобнее. Во-первых, дельфин руководствуется больше слухом, чем зрением, – звуки он различает лучше, чем жесты, и реагирует на них с большей легкостью. Во-вторых, чтобы увидеть движение руки, он должен смотреть на дрессировщика, звуковой же сигнал он воспринимает, чем бы ни был занят. В-третьих, жесты каждого дрессировщика неизбежно обладают определенным своеобразием, и животные настолько привыкают к особенностям сигналов своего постоянного дрессировщика, что на те же сигналы, если их подает кто-то другой, реагируют заметно хуже: в результате стоит основному дрессировщику заболеть или уехать отдыхать, и представление разваливается.

Мы решили, что звуки, механически производимые под водой, помимо других преимуществ будут всегда совершенно одинаковыми, а это позволит менять дрессировщиков без ущерба для представления, как только отрабатываемые элементы поведения достаточно закрепятся.

Электронная аппаратура, за немалую цену сконструированная местной фирмой, состояла из панели с кнопками, усилителей и трех переносных подводных излучателей звука, включавшихся нажимом педали. Каждая кнопка приводила в действие вибратор, издававший определенный звук – жужжание, пощелкивание, высокое или низкое гудение, пульсирующее гудение и так далее. Любой звук можно было передавать через любой излучатель звука. Кроме того, нажав одновременно на две-три кнопки, можно было создавать весьма прихотливые эффекты.

Эти звуки не имитировали звуков, производимых дельфинами, и не были на них похожи. Высота их была подобрана так, что они хорошо улавливались и легко различались человеческим слухом. Дельфины способны слышать гораздо более высокие звуки, недоступные человеку, и тоньше их различать, но нам требовались звуки, которые могли бы слышать и различать мы сами. Можно с ума сойти (как я убедилась позднее, во время научных экспериментов), когда битых полчаса подаешь дельфину звуковые сигналы, которых сама слышать не можешь, а он и в ус не дует, точно успел все на свете перезабыть, и вдруг выясняется, что сигнала вообще нет из-за каких-то технических неполадок (например, ты забыла включить аппаратуру) и дельфин тоже ничего не слышал. Кроме того, полезно иметь возможность, услышав сигнал сказать себе: «Ой, это же не сигнал верчения!», броситься к панели и нажать правильную кнопку.

У всех наших животных уже были выработаны элементы поведения, которые теперь следовало связать с определенными сигналами. Макуа должен был звонить в свой колокол по команде – и звонить до тех пор, пока не получит команду перестать. Кроме того, он научился прыгать так, чтобы падать на воду боком, поднимая фонтаны брызг. Китобои называют такой прыжок «плюханьем». Теперь Макуа надо было научиться, когда прыгать так, а главное, когда так не прыгать, то есть не плюхаться неожиданно возле борта, окатывая дрессировщика водой с ног до головы, – это нас совсем не устраивало.

Вертунам нужен был сигнал, чтобы вертеться, делать сальто, синхронно дельфинировать, хлопать хвостами и «танцевать хулу». Хоку и Кико требовался сигнал, чтобы прыгать через барьеры. Мы, дрессировщики, собрались все вместе, выбрали звук для каждой команды и соответствующим образом пометили кнопки на панели.

И вот, взяв, так сказать, инструкции Рона в одну руку и ведро рыбы в другую, мы принялись отрабатывать сигналы, начав с обучения вертунов вертеться по команде. Или, по выражению Рона, мы начали «приводить поведение под стимульный контроль».

Сперва вы берете рыбу, опускаете излучатель звука в воду, а педаль устанавливаете на дрессировочной площадке, идете в помещение, включаете аппаратуру, нажимаете нужную кнопку, возвращаетесь к бассейну, опускаете ухо в воду (поскольку в воздухе сигнал не слышен) и быстро нажимаете и отпускаете педаль, проверяя, возникает ли звук. Затем вы занимаете свое место на площадке, и дельфины, увидев вас и торопясь позавтракать, начинают вертеться. Один тут, другой там. Прыгают они высоко и вертятся энергично, потому что вы так сформировали этот элемент поведения, и вертятся по нескольку раз за одну рыбешку, поскольку вы в свое время ввели варьируемый режим.

Тут вы включаете звук на тридцать секунд и, пока они не истекут, поощряете свистом и рыбой каждое верчение каждого дельфина. Затем вы выключаете звук на тридцать секунд и, пока они в свою очередь не истекут, оставляете без всякого внимания даже самые эффектные верчения. После чего в инструкциях животные начинают вертеться чаще при включенном сигнале и реже при выключенном, пока верчение без сигнала не «погасится» вовсе, а стоит раздаться сигналу, и все животные вновь примутся энергично вертеться. Бессмысленный звук, который они игнорировали как «необусловленный стимул», обретает для них смысл, становится сигналом начинать верчение, «обусловленным стимулом».

В бассейне же – по крайней мере в нашем – вертуны при включенном сигнале крутились все реже, а вместо этого подплывали к излучателю и принимались его обследовать. Когда же сигнал выключался, у них начинался настоящий приступ верчения – они взметывались все выше, вертелись все быстрее, а затем, не получая поощрения, и вовсе переставали вертеться. Казалось, они как-то связывали звук сигнала с тем, что им то дают рыбу, то не дают, но не дают именно из-за него.

Нам пришлось опять поощрять и закреплять всякое верчение, пока они вновь не начали вертеться с увлечением, и лишь затем мы опять ввели звуковой сигнал. Только теперь мы держали его включенным гораздо дольше, чем выключенным. Однако мы по-прежнему замечали, что при включенном сигнале некоторые животные вертятся вяло и небрежно, а при выключенном – с полным блеском. В конце концов мы начали усматривать в таком поведении утешительный признак: животные все-таки замечают сигнал и, значит, скоро «уловят суть».

И когда это действительно произошло, ошибиться было невозможно. Первым разобрался Хаоле: после четырех-пяти сеансов дрессировки с сигналом он при включенном сигнале настораживался и сразу же начинал энергично вертеться. Остальные вскоре последовали его примеру. Возможно, некоторые освоились с сигналом, а другие просто начинали вертеться, когда вертелся Хаоле. Но как бы то ни было, мы получили надежное верчение по сигналу.

Теперь нам предстояло полностью и сознательно «угасить» верчение без сигнала. Тут большую пользу принес секундомер. Если дельфины десять секунд не вертелись, мы включали сигнал, давали им повертеться и поощряли их. Затем снова перерыв на десять секунд. Если кто-нибудь за это время вертелся, мы начинали отсчет заново, пока вновь не проходило десяти секунд без всякого верчения, так что можно было вновь включить сигнал. Мы словно бы использовали сигнал – возможность повертеться и получить рыбу – как поощрение за поведенческий элемент «ничего неделания в течение десяти секунд».

Постепенно этот период без верчения удавалось продлевать все больше и больше. Мы убедились, что поведенческий элемент можно считать практически «привязанным к сигналу», если на протяжении минуты животные не начинали вертеться по собственной инициативе в расчете получить поощрение. Тут уже можно твердо верить, что животные будут вертеться, услышав сигнальный звук, и не будут (во всяком случае, в надежде на рыбу), пока его не слышат.

Групповое дельфинирование по сигналу отрабатывалось таким же порядком. Несколько минут мы поощряли дельфинирование, пока не начинали прыгать все животные. Затем мы включили звуковой сигнал, совершенно не похожий на сигнал верчения. И что же произошло? Все дельфины завертелись. На этом этапе любой доносящийся из излучателя звук означал для них «вертись!».

Поскольку мы использовали непрерывный сигнал и поскольку он означал «продолжайте, пока сигнал не смолкнет», мы сообразили, что сигнальный звук можно использовать и для того, чтобы сообщать животным: «Нет, не то!». С нашей площадки было нетрудно определить, намерены ли животные дельфинировать все вместе или же рассыпаться по бассейну, чтобы начать вертеться. Включался сигнал дельфинирования, животные явно готовились вертеться, но, прежде чем они успевали выпрыгнуть из воды, дрессировщик выключал сигнал, и сбитые с толку дельфины начинали беспорядочно плавать. Снова раздавался сигнал, и если они делали хотя бы вялую попытку дельфинировать, сигнал продолжал звучать, они слышали свисток, а когда сигнал смолкал, уже уплетали рыбу.

Итак, дельфины научились вертеться по сигналу и не вертеться без сигнала. Теперь им предстояло научиться, дельфинировать по сигналу и не дельфинировать без сигнала, а кроме того, не вертеться по сигналу дельфинирования и не дельфинировать по сигналу верчения. Отработка «не делай!» столь же важна, как отработка «делай!». Я знавала немало дрессировщиков лошадей и собак, которые упускали из виду этот простой факт. Если вы можете с помощью сигнала вызвать определенный поведенческий элемент, это еще не значит, что вы полностью его контролируете. Необходимо, кроме того, добиться, чтобы животное не повторяло его по собственной инициативе, когда вам это не нужно. Лейтенант, чей взвод по его команде всегда бросается в атаку под огнем противника, тем не менее, плохой командир, если его взвод способен иногда броситься в атаку без всякой команды. Собственно говоря, маршировки и учения проводятся не только для того, чтобы поставить определенную систему поведения под стимульный контроль, но и для того, чтобы выработать твердую привычку – или даже, если хотите, умение – делать что-то по сигналу и не делать того же в отсутствие сигнала.

Дельфины способны на обобщения (как и многие другие животные). К тому времени, когда наша группа дельфинов научилась с достаточной степенью надежности вертеться по сигналу верчения и дельфинировать по сигналу дельфинирования, она усвоила еще и следующее: «по сигналу надо что-то делать», «без сигнала не надо делать ничего» и «по разным сигналам надо делать разное».

Потребовалось много дней, чтобы обучить вертунов первому сигналу, и много сеансов, чтобы был твердо усвоен второй сигнал. На усвоение третьего сигнала – звука для хлопанья хвостом – потребовалось одно утро. Животные приобрели необходимую «искушенность», и с этих пор всех членов группы было уже гораздо легче обучать не только подводным звуковым сигналам, но и жестам, и всяким другим командам.

Инструкции Рона подсказали нам еще одну тонкость – «лимит времени». Этот метод обеспечивает быструю, почти мгновенную реакцию. В первые дни, когда мы включали сигнал верчения, некоторые животные принимались вертеться только через десять-пятнадцать секунд, когда остальные уже кончили и ели свою рыбу. Поэтому мы начали со среднего времени (примерно пятнадцать секунд), которое требовалось, чтобы все животные завертелись, и включали сигнал только на пятнадцать секунд. Если, например, Моки ленился и в течение пятнадцати секунд так и не начинал вертеться, сигнал смолкал и дельфин оставался без рыбы.

Таймер помогал дрессировщику не жульничать: ведь очень трудно устоять перед искушением и не оставить сигнал включенным чуть дольше, если ты видишь, что лентяй вот-вот готов прыгнуть. Но стоит поддаться такому соблазну, и дело может кончиться тем, что твои животные выдрессируют тебя держать сигнал включенным все дольше и дольше.

Чувство времени у животных развито прекрасно, и вскоре все члены группы начали поторапливаться. Некоторые прыгали, едва раздавался сигнал, и во всяком случае до истечения пятнадцати секунд вертелись все остальные. Тогда мы сократили время звучания сигнала до двенадцати секунд. Вновь лежебоки оставались без рыбы. Вновь им приходилось поторапливаться. Мы убедились, что можем сократить лимит времени до минимального срока, какой необходим животному, чтобы оно физически успело выполнить требуемые движения. Когда начались представления, лимит времени на верчение в Бухте Китобойца составлял три секунды. Дрессировщик нажимал на педаль, и шестеро дельфинов в мгновение ока исчезали под водой, чтобы секунду спустя взлететь в воздух по всему бассейну. Это было очень эффектно. И загадочно, поскольку подводного сигнала зрители слышать не могли. Дрессировщик словно бы не отдает никакой команды, рассказчик продолжает рассказ, а дельфины внезапно в нужный момент проделывают свои трюки, и это повторяется снова и снова.

В Театре Океанической Науки мы объясняли и демонстрировали использование подводных звуковых сигналов, и тем не менее я постоянно слышала, как зрители на трибунах гадают, что за магическую власть мы имеем над животными в Бухте Китобойца. Как-то раз один психолог из Европы снисходительно объяснял своим соседям, что синхронности прыжков мы, конечно, добиваемся с помощью электрошока.

Со звуковой аппаратурой нам пришлось помучиться. В конце концов удалось сконструировать оборудование, которое, несмотря на сложность, было надежным и компактным, и мы научились пользоваться им ловко и с должной почтительностью. Но сначала! Ах, что происходило сначала! Аппаратура была громоздкой, таила в себе всяческие подвохи, а мы портили ее, как только могли.

В первую очередь мы обнаружили, что нажать на педаль включения подводного излучателя звука, когда он вынут из воды, – значит, сломать его; а починка обходилась в 40 долларов и требовала двух недель. Затем выяснилось, что главной панели противопоказана рыбья чешуя. Мелкие чешуйки корюшки имеют обыкновение становиться вездесущими – у нас у всех руки были сплошь ими облеплены (у всех, кроме Дотти, в которой воспитанность сочеталась с благоразумием, так что она работала в резиновых перчатках). Все выключатели и все дверные ручки в дрессировочном отделе обросли толстым слоем чешуи, и вскоре кнопки включения звуковых сигналов покрылись слоями крохотных чешуек, которые проникали внутрь панели и все там забивали. Позже, когда мы начали пользоваться кассетами с записью звуковых сигналов, положение еще более осложнилось.

Затем оказалось, что педали, хотя и прочные, тем не менее, способны ломаться, кроме того, от соленой воды, они становились электропроводными и били нас током. На горьком опыте мы убедились, что излучатель, оставленный на ночь в воде, выходит из строя, но тащить его каждое утро к бассейну, опускать вместе с кабелем в воду, а чтобы кабель не сползал, придавливать его на краю бассейна кирпичом – процедура на редкость нелепая. Гнезда для включения кабеля разбалтывались. Иногда кирпич соскальзывал, и излучатель, довольно-таки тяжелая штука, выдергивал штекер из гнезда и летел на дно. В довершение всего Макуа и Кане нравилось хватать излучатель за кабель и уплывать с ним.

Пришлось вызвать мастера из города и придумать металлические крепления, на которых можно было бы опускать излучатель в бассейн. В заключение мы должны были выслушать еще одну нотацию о том, что аппаратуру нужно уважать и прежде, чем за нее хвататься, следует отмывать руки от чешуи. Теперь все это кажется очевидным, и, наверное, нас ждало бы меньше сюрпризов, если бы мы лучше разбирались в технике, умели пользоваться инструментами и знали, как обращаться с чувствительными приборами, но тогда все это было для нас внове. А каждый раз, когда мы устраивали себе очередной сюрприз, мы теряли день, предназначенный для дрессировки.

И, тем не менее, сигнальная аппаратура стоила всех этих терзаний. Макуа быстро научился по одному сигналу звонить в колокол, а по другому – выпрыгивать из воды и «плюхаться». Хоку и Кико научились брать барьер по сигналу и не делать этого без сигнала. После этого я установила по пруту слева и справа от себя, включила сигнал, а когда они подплывали к первому пруту, не выключила его, и они сразу перепрыгнули через второй прут. Затем они научились брать три барьера, и я полностью уверовала в надежность контролирующих сигналов, как вдруг обнаружилось, что сигнал означает для них только «продолжай прыгать через барьеры», а вовсе не «прыгай сейчас»: они начинали прыжок точно через семнадцать с половиной секунд после предыдущего независимо от того, звучал сигнал или нет.

Это называется «инерционным поведением». Животное реагирует на какой-то побочный стимул, который никакого отношения к контролирующему сигналу не имеет, – в данном случае на интервал времени. Этот интервал столь четко запечатлелся у них скорее всего потому, что я сама, тоже бессознательно, привыкла к нему и включала сигнал примерно каждые семнадцать секунд, демонстрируя такое же инерционное поведение.[5]

Иногда инерционное поведение оказывается полезным. У каждого из вертунов складывалось впечатление, будто в определенном месте бассейна больше шансов получить рыбу. В результате, закончив совместное верчение, каждый мчался в свой собственный «счастливый угол» и там ожидал поощрения. Нам было все равно, куда они поплывут, но было легче поощрять тех, кого следовало, когда мы знали, что Кахили будет у дверцы, Меле – сбоку от него, Моки – справа от тебя. Хаоле – напротив, Акамаи – слева, а Леи будет метаться с одного места на другое как сумасшедшая. Инерционное возвращение животных к определенному месту служило дополнительным признаком, помогавшим определить, кто есть кто, и обучение оказывалось, так сказать, взаимным, поскольку дрессировщик обучался тому, что Моки будет вон там, а Кахили – вот тут. Случайность, но удобная для всех.[6]

Все шло отлично, и только с дрессировкой Макуа в наглазниках дело не ладилось. Для того чтобы он мог продемонстрировать свою способность к эхолокации, необходимо было чем-то закрыть ему глаза. Кен рекомендовал для этого резиновые чашки: такую чашку накладывают на глаз животного и прижимают, чтобы она плотно прилипла к коже. Мы долго возились с ними. Испробовали покупные чашки-присоски от автомобильного багажника, который устанавливают на крыше машины и возят на нем водные лыжи или доску для серфинга. (Предварительно мы обработали их, уменьшив толщину резины, чтобы она присасывалась не с такой силой.) Пробовали изготовлять присоски из силиконовой резины. Испытали заслонку из фибергласа, которая закрывала бы глаз животного, не прикасаясь к нему. На месте такую заслонку удерживали присоски, прикрепленные к голове животного чуть в стороне от глаза.

Но все было напрасно: Макуа категорически не желал, чтобы ему закрывали глаза. Стоило ему увидеть присоску в руках Криса или Гэри, как он начинал злиться, угрожающе показывал зубы и бил рылом. Он был действительно опасен, и дрессировщики имели полное право нервничать.

Я как руководитель была обязана найти выход из затруднения, в которое попали Крис и Гэри. Я передала им Хоку и Кико, уже успешно усвоивших несколько поведенческих элементов, а сама занялась афалинами.

Многолетние предварительные разговоры с теми, кто хотел бы работать у нас, научили меня спрашивать, приходилось ли им когда-нибудь подолгу соприкасаться с большими животными. Меня интересовал не опыт дрессировки, но привычка к виду внушительных зубов. Во всех нас что-то вздрагивает и сжимается при приближении зубастой пасти, и преодолеть это чувство можно, только изо дня в день привыкая к такому зрелищу. И неважно, как будущий дрессировщик приобрел эту привычку – играя с немецкой овчаркой, взнуздывая лошадь или ухаживая за коровами. В любом случае, если он имел дело с крупными животными, то останется спокоен, когда дельфин угрожающе защелкает зубами. Но дитя города, будь то недоучившийся школьник или дипломированный зоолог, почти наверное испуганно попятится от большого зверя, разинувшего пасть, и будет пугаться так часто и так явно, что начнет провоцировать животное на нахальное поведение.

Я решила отработать метод приучения к наглазникам с Кане, отделив его от Макуа на первые сеансы. Для начала надо было добиться, чтобы он держался передо мной неподвижно, высунув голову из воды, и позволял закрывать ему глаза ладонями – сначала один глаз, потом другой, потом оба. Никаких трудностей не возникло. Я поощряла его не только рыбой и свистом, но и поглаживанием, которое он очень любил. Теперь я вовсе отказывалась прикасаться к нему при обычных обстоятельствах, но энергично гладила и похлопывала после каждого свистка и перед тем, как бросить ему рыбу.

Затем я начала поощрять его за то, что он позволял мне прикасаться к нему чашкой-присоской. Я показала ему эту чашку, я слегка прижимала ее там и сям к его телу, время от времени вознаграждая его, пока он полностью с ней не освоился, – обычный метод дрессировки лошадей. Психологи называют это «ознакомлением».

И вот я прилепила чашку к его спине. Все насмарку! Кане кинулся прочь и заметался по всему бассейну, стараясь избавиться от отвратительной штуки, которая в него вцепилась. Наконец это ему удалось, и я вытащила чашку сачком. После этого он отплывал, едва увидев чашку-присоску.

Мне пришлось сменить метод дрессировки. Теперь я приучила Кане подолгу прижиматься рылом к моей правой руке, что бы я при этом ни делала левой. Я считала секунды, задерживая его в такой позе на десять секунд, на двадцать секунд, а свободной рукой трогала, тыкала и пощипывала его то там, то тут. Когда поведенческий элемент прижимания хорошо закрепился (мы называли его «занятием позиции» и научились использовать в самых разных целях), я начала свободной рукой прилеплять к его спине чашку-присоску и тут же ее отлеплять. Поскольку он научился «сохранять неподвижность, что бы ни происходило», то терпел и это. Затем мы очень быстро добились того, что я прилепляла чашку к любому месту на его теле (кроме головы) и Кане отплывал с ней, а потом возвращался, чтобы я ее сняла. Он убедился, что липучая штука безобидна и что я ее обязательно сниму.

Потребовалось только время, чтобы он смирился с тем, что чашка закрывает ему один глаз, и, когда мы достигли этой стадии, я переключилась на Макуа.

Едва Макуа увидел у меня присоску, как тут же устроил свой спектакль – начал тыкаться в руки и щелкать челюстями. Но и я кое-чему научилась у пса Гаса и жеребчика Эхо, которые тоже были смелыми, агрессивными животными. В первый раз, когда Макуа ударил меня по руке, я испугалась, рассердилась и ударила его в ответ по рылу. Причинить ему боль таким ударом я не могла, но мое намерение было совершенно очевидным, а чтобы у Макуа и вовсе не осталось сомнений, я громко крикнула «Нет!» и обеими ладонями хлопнула по воде.

Макуа ушел на метр под воду и выпустил большой пузырь воздуха. По-моему, дельфины поступают так, когда неожиданный поворот событий застает их врасплох, хотя и не пугает. Мне часто приходилось наблюдать, как животное проделывало это, заметив какое-нибудь изменение реквизита или внезапно «разобравшись» в требовании дрессировщика, которое долго оставалось ему непонятным. Однажды судно, на котором я плыла, чуть было не столкнулось с китом. Внезапно увидев судно почти рядом с собой, кит поспешно нырнул и выпустил огромный пузырь воздуха. В таких случаях мне всегда вспоминаются рассказы в картинках, где над головой персонажа болтается воздушный шар с десятком вопросительных и восклицательных знаков внутри.

После того как я дала ему сдачи, Макуа больше не пытался меня бить, но по-прежнему вертел головой, широко разевая пасть. И вот, когда он проделал это в очередной раз, я схватила ведро с рыбой и ушла, устроив ему за такую демонстрацию тайм-аут. Когда я вернулась, Макуа неторопливо плавал у стенки бассейна, и весь его вид говорил: «А что я такого сделал?». Вскоре он полностью прекратил свои угрозы.

Теперь его дрессировка пошла по тому же плану, что и с Кане. Скоро я могла закрывать ему оба глаза, пока он занимал позицию передо мной, и уже предвкушала, как он будет выполнять мои команды вслепую.

Макуа по-прежнему не испытывал ни малейшего удовольствия от того, что ему закрывали глаза – все равно чашками-присосками или заслонками. Как-то утром, когда его поведение стало особенно раздраженным и упрямым, он внезапно сделал сильный выдох, опустился на дно бассейна и замер там в неподвижности. Прошло тридцать секунд, прошла минута. Я перепугалась. Может быть, он издох? Выглядело это именно так. Я кинулась искать Криса, чтобы он помог мне поднять Макуа на поверхность. Заглянув в бассейн, Крис расхохотался.

– Макуа дуется, только и всего. Видите, он же следит за нами.

И действительно, сквозь толщу воды я различила маленький глаз Макуа, злоехидно на нас поглядывающий.

Крис объяснил мне, что не раз видел, как афалины, рассердившись, погружались на дно и затаивались. В первый раз он тоже решил, что животное издыхает, прыгнул за ним и вытащил на поверхность. А дельфин перевел дух и снова ушел на дно, еще больше вознегодовав на такое бесцеремонное обращение с ним. Крис вытаскивал его пять раз и только тогда сообразил, что дельфин уходит на дно нарочно.

Я не понимаю, какую пользу должна приносить такая форма поведения тихоокеанской афалине, которая большую часть своей жизни проводит над пятикилометровыми глубинами и вряд ли может опускаться на дно и лежать там всякий раз, когда у нее испортится настроение.[7] Тем не менее в наших бассейнах они проделывали это неоднократно.

А стоило Макуа лечь на дно, и я ничем не могла на него воздействовать. Тайм-ауты никакого впечатления не производили: ведь тайм-аут устраивал он сам, чтобы наказать меня! Мне же нечем было ему отплатить. Конечно, я могла взять длинный шест и тыкать в него, пока он не всплывет, но подобные приемы имеют один недостаток: дрессируемое животное приходит в ярость и становится еще упрямее, вынуждая вас усиливать наказание, чтобы добиться желаемого результата, – и вот вы уже пускаете в ход все более жестокие способы воздействия или попросту физическую расправу. Такова опасность, которой, в частности, чревато всякое негативное подкрепление. И я не желала втягиваться в такую цепь событий.

А потому я взяла инструкции Рона Тернера и принялась штудировать разделы, посвященные отучению. Как можно погасить поведенческий элемент, который вам мешает?

Можно за него наказывать. В данном случае – исключено.

Можно подождать, пока без поощрения или закрепления он не исчезнет сам собой. Но и это тут не годилось. Наглазники у меня в руках, при виде которых Макуа уходит на дно, – это и есть вполне действенное закрепление: он избегает работы в них, а только этого ему и нужно. Кроме того, он способен оставаться под водой (и оставался! по пяти минут, а ждать, когда он всплывет, – значило напрасно терять драгоценное время.

Можно ввести дополнительный поведенческий элемент, несовместимый с нежелательным, и выдрессировать животное делать что-то, чего нельзя делать, лежа на дне. Но ведь я как раз этим и пыталась заняться.

Слово «угасание» постоянно встречается там, где речь идет о стимульном контроле поведения. Когда поведение является ответом на сигнал, без сигнала оно угасает. Вот он – выход! Я приучу Макуа опускаться на дно по команде и оставаться там, пока звучит сигнал. Затем добьюсь, чтобы он не проделывал этого без сигнала, то есть чтобы это поведение угасло. И тогда, если мне не надо будет, чтобы он уходил на дно, я просто не подам ему сигнала.

В следующий же раз, едва Макуа лег на дно, я свистнула и бросила ему рыбу. Он выпустил большой недоуменный пузырь, поднялся на поверхность и съел рыбу. Мы вернулись к работе с наглазниками. А когда он опять разозлился и ушел на дно, я снова свистнула и снова поощрила его. На следующий день он то и дело опускался на дно, и я начала требовать определенного времени пребывания там, устраивая ему тайм-аут, если он всплывал слишком быстро. Вскоре я довела время лежания на дне до надежных тридцати секунд и подобрала для этого поведенческого элемента звуковой сигнал. Ему Макуа научился очень быстро, так как уже освоил два других звуковых сигнала – побуждающих его звонить в колокол и «плюхаться».

В конце концов произвольные погружения прекратились. Теперь Макуа несколько раз ложился на дно по команде в конце сеанса, а наглазники позволял надевать на себя с корректностью истинного джентльмена.

Уход на дно удалось использовать для забавного номера – не слишком оригинального, но всегда смешного. В стеклянном бассейне Театра Океанической Науки зрители видели Макуа и на воде и под водой. Когда он высовывал голову из воды перед площадкой, лектор объяснял, что дрессировщик попросил Макуа сделать то-то или то-то, но забыл добавить «пожалуйста». Тут незаметно для зрителей включался сигнал, Макуа опускался на дно хвостом вперед и лежал там, как воплощение оскорбленного достоинства, пока дрессировщик не «извинялся» и не отключал сигнал. Тогда Макуа весело взмывал на поверхность, а дрессировщик тайком вознаграждал его рыбешкой.

Предположение о наличии у дельфинов эхолокационного аппарата впервые высказал в 1945 году ловец, работавший для океанариума «Морская студия» во Флориде, который заметил, что атлантические афалины обнаруживают разрывы в его сетях и выскальзывают из них даже в самой мутной прибрежной воде.[8] Заинтересовавшись этим предположением, Уильям Шевилл и Барбара Лоуренс, научные сотрудники Вудс-Хола, поместили дельфина на лето в заводь с мутной соленой водой и начали проверять, действительно ли он способен «видеть», не пользуясь глазами. Видимость в заводи практически равнялась нулю – белый стандартный диск невозможно было различить уже в полуметре под водой. А дельфин не только плавал без всяких затруднений, но обнаруживал в воде предметы и даже с порядочного расстояния выбирал из нескольких кусков рыбы самый большой или находил среди предложенных ему рыб разных видов самую любимую.

Во время этих экспериментов гидрофон фиксировал издаваемые животным звуки – отрывистые скрипы, учащавшиеся, когда животное приближалось к предмету, и завершавшиеся взвизгиванием, словно дверь поворачивалась на ржавых петлях. Дальнейшие исследования профессора Уинтропа Н. Келлога, Кена Норриса, ученых военно-морского ведомства США и других[9] показали, что дельфин может посылать из своего лба направленный звуковой пучок, который отражается от всех предметов, находящихся впереди животного, создавая эхо. Животное, по-видимому, улавливает это эхо не ушами, а звукопроводящими каналами в нижней челюсти.[10] Отраженные звуковые импульсы складываются в его мозгу в своего рода мысленный образ предмета. Дельфин может определить расстояние до него, его величину, а также в значительной степени его форму и плотность. Благодаря сонару дельфин получает нечто вроде телевизионного изображения того, что находится впереди него.

Дельфина можно выдрессировать так, чтобы он с помощью своего эхолокационного аппарата находил на дне бассейна предметы величиной с пчелу. Он способен улавливать различия в размерах, столь незначительные, что нам определить их на глаз было бы очень трудно. Он способен различать предметы, сделанные из неодинакового материала, с такой тонкостью, что не спутает алюминиевый квадрат с латунным одинакового размера и толщины. Особенно хорошо он «видит» воздушные пузыри. Когда дельфин «смотрит» на плывущего человека, он, вероятно, воспринимает не столько очертания тела, сколько очертания легких и других заполненных воздухом полостей в нем.

Мы решили, что будет нетрудно продемонстрировать эту интересную способность, полностью закрыв животному глаза, а затем добившись, чтобы оно по сигналу находило рыбу, определяло предметы и избегало препятствий. Зрители смогут наблюдать, как дельфин производит головой сканирующие движения, пронизывая воду впереди звуковым лучом, точно человек, водящий перед собой в темноте лучом фонарика. Хороший гидрофон позволит зрителям услышать те эхолокационные звуки, которые доступны человеческому слуху, и заметить, что они становятся громче и резче по мере того, как животное приближается к объекту. Вот что нам хотелось показать в театре Океанической Науки.

Макуа пользовался своим сонаром без особого блеска. Возможно, условия для этого в бетонном бассейне совсем иные, чем в отрытом море. Прошел довольно большой срок, прежде чем Макуа привык отыскивать в наглазниках свой колокол и звонить в него, но в конце концов он это освоил, а кроме того, научился находить на дне мелкие предметы и возвращать их дрессировщику.

Со временем мы приучили к наглазникам дельфинов нескольких видов и они тоже демонстрировали перед публикой свою способность к эхолокации. Особенно отличался в этом Ола, молодой самец малой косатки. Он попал к нам уже после того, как мы установили в Театре Океанической Науки хорошие гидрофоны. Впрочем, Ола в любом случае был весьма громогласным животным. Когда он носился по бассейну, подхватывая носом медленно тонущие обручи и очень наглядно «сканируя» при их поисках дно, если не успевал собрать их еще в воде, зрители слышали каждый хлопок, щелчок и скрип.

Мне очень нравилось, как публика затаивала дыхание, пока животное, демонстрирующее эхолокацию, «высматривало» упавший на дно обруч. Когда, «увидев» обруч, оно устремлялось к нему, щелчки в гидрофоне становились все громче и громче, а затем внезапно смолкали, и животное ловко подцепляло обруч на нос. Зрители неизменно ахали и начинали аплодировать. Этот дружный вздох всегда меня радовал: значит, они поняли то, что видели и слышали!

Парк «Жизнь моря» рос и рос. Аквариум Гавайский Риф был почти готов, и Жорж отправился ловить для него рыб.

Когда аквариум наполнили водой, возникла очередная проблема: некоторые уплотнения протекали. И вода не просто сочилась, но била струями прямо поперек будущей галереи для публики. Пришлось спустить воду и заново герметизировать окна.

Тем временем вернулся Жорж с партией многоцветных рыб, обитающих на коралловых рифах, и их надо было куда-то поместить – не могли же они так и оставаться в цистернах для приманки на «Имуа». Мы использовали все аквариумы, ванны, фибергласовые баки и все мало-мальски подходящие вместилища вокруг Гавайского Рифа. Может быть, остальных пустить к дельфинам?

А что? Дельфины как-никак видели рыб и прежде, они не испугаются. И я не думала, что наши животные станут их есть: они же такие шипастые, с острыми плавниками, а к тому же почти все гораздо крупнее корюшки и мелкой макрели, излюбленного корма наших дельфинов.

Половину оставшихся рыб мы пустили в бассейн Макуа и Кане, а вторую половину – к Хоку и Кико. Рыбы мгновенно кинулись к сточным решеткам, дававшим хоть какое-то укрытие.

Макуа и Кане сказали «ньям-ньям-ньям» и в мгновение ока сожрали всех попавших к ним в бассейн обитательниц коралловых рифов. Хоку и Кико двое суток отказывались проплывать над сточными решетками с их новым населением.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Систематика зубатых китов (Odontoceti) на видовом уровне разработана недостаточно хорошо из-за того, что ряд видов описан всего по нескольким случайным находкам. Тем не менее к настоящему времени известно более 60 видов дельфиновых. – Здесь и далее примечания редактора.

Вернуться

2

Этот дельфин относился к виду афалина.

Вернуться

3

У всех дельфинов челюсти вытянуты вперед, но у одних видов это хорошо заметное образование – рострум, клюв (как у афалин, например, продельфинов), а у других – незаметное, так как прикрыто сверху лобным выступом (как у гринд, белух, морских свиней).

Вернуться

4

Исследователи не единодушны в такой узкой трактовке значения акустических сигналов дельфинов.

Вернуться

5

По классическим представлениям произошла выработка условного рефлекса «на время», так как дрессировщик не придерживался варьируемого режима.

Вернуться

6

Случайно только расположение дельфинов в бассейне в момент первого подкрепления, а далее у них образовался стойкий условный рефлекс «на место».

Вернуться

7

Реакция затаивания часто используется афалинами в море (например, когда их преследуют и окружают суда для отлова сетями), помогая переждать опасность и уйти от преследования.

Вернуться

8

Мысль о наличии у дельфинов способности к эхолокации принадлежит Артуру Макбрайду, куратору «Морской студии». Выдержки из его дневников 1947 года были опубликованы только после его смерти, в 1956 году.

Вернуться

9

Большой вклад в изучение эхолокации у дельфинов внесли советские ученые.

Вернуться

10

Эта точка зрения предлагается профессором Кеном Норрисом.

Вернуться