Маргарет Пембертон
Йоркширская роза

Глава 1

– Ты только взгляни на это, Рози! – с чисто йоркширской гордостью произнес Лоренс Сагден, одной рукой обняв хрупкие плечики своей дочери, а другой обводя широким жестом справа налево открывающийся перед ними вид. – Перед нами почти весь Брэдфорд. Вон фабрика Листера. – Он показал на дымящую высоченную фабричную трубу, которая возвышалась над целым морем труб более скромного размера. – Это самая высокая фабричная труба в стране, а верхушка у нее такая широкая, что, говорят, по ней может проехать человек в телеге, запряженной лошадью.

Роуз засмеялась. Ей было двенадцать лет, и сколько она себя помнила, отец рассказывал ей эту историю о лошади и телеге. Она ответила ему, как отвечала всегда:

– Сначала этому человеку пришлось бы втащить туда лошадь с телегой.

Было 5 мая 1908 года, и они с отцом стояли на вершине холма на дальней окраине города. Фабрика Листера находилась ближе всех другшх фабрик города к стандартному домику, в котором они жили, и Роуз впервые увидела ее с такого далекого расстояния.

– А вон и труба фабрики Драммонда, – продолжал отец, – и труба фабрики Черного Дайка, и Уайтхедс. И кафедральный собор внизу, на самом дне чаши.

Смех снова зажурчал в горле у Роуз. Отец иногда очень забавно описывал разные вещи, но насчет чаши был прав. Холмы вокруг города с подступающими к ним болотами как бы заключили Брэдфорд в огромную дымящуюся чашу.

– А вон и фабрика Латтеруорта, – сказал отец, и рука его крепче сжала плечо Роуз.

Девочка накрыла его руку своей. Ее отец был главным художником по гобеленовым тканям у Латтеруорта. Таким положением можно было гордиться. Художники по гобеленовым тканям – это не то что простые фабричные рабочие, ткачи или прядильщики. Чтобы стать таким художником, нужен настоящий талант. А главный художник на такой большой фабрике, как у Латтеруорта, должен был обладать большим талантом.

Ремень, на котором висела на плече у отца большая камера фотоаппарата «Кодак», немного сполз; собственно, из-за этой камеры они и отправились на экскурсию к дальней окраине города. Лоренс поправил ремень и продолжал:

– Видела ты когда-нибудь подобную картину, Рози? Все эти трубы, изрыгающие дым, всю эту силу и энергию? Брэдфорд, может, и грязный город, но он и могучий город. И посмотри: многие трубы совсем особенные. У Листера труба квадратная с декоративными рифлями на каждой стороне, причем третья сторона украшена фронтоном с фальшивыми арочными окнами, как на итальянских колокольнях.

И снова послышался негромкий гортанный смех Роуз. Только ее отец замечает красоту и силу в фабриках Брэдфорда – красоту и силу там, где другие люди видят только грязь и сажу. Она и сама восхищалась величественными пропорциями некоторых городских фабрик. Той же фабрики Листера. Или, из преданности отцу, фабрики Латтеруорта. Но больше всего ей нравилась фабрика, которую отец не называл.

Она принадлежала Риммингтону.

Находилась она рядом с фабрикой Листера, и оттого труба ее казалась маленькой. На самом деле она вовсе не маленькая. Ее поставили в 1865 году, и в ней целых двести футов. Роуз знала ее высоту в точности, потому что еще маленькой девочкой старалась как можно больше узнать о фабрике Риммингтона. То была не просто еще одна фабрика. Она принадлежала Калебу Риммингтону и представлялась Роуз особенной. Потому что Калеб Риммингтон, которого она ни разу в жизни не видела, был ее дедушкой.

– Думаю, нам с тобой пора домой, малышка, – сказал отец, убирая руку с плеч девочки и поднимая складной треножник. – Я сделал несколько прекрасных снимков города. Возможно, их поместят в «Йоркшир обсервер».

Роуз надеялась на это. Она знала, как много значат для отца его успехи в фотографии. Отец считал фотографирование искусством и гордился своими снимками не меньше, чем картинами, которые иногда продавал.

Они начали спускаться с великолепной обзорной площадки к далекой отсюда трамвайной остановке, и Роуз, все еще поглощенная своими размышлениями о Риммингтоне, вдруг спросила:

– Если бы дедушка Риммингтон не поссорился с мамой, когда вы с ней поженились, ты был бы главным художником на фабрике у него, а не у Латтеруорта?

Красивое, словно у классической греческой статуи, лицо Лоренса Сагдена напряглось, но он ответил голосом беззаботным и безразличным, как всегда в тех случаях, когда ему приходилось говорить о Калебе Риммингтоне:

– Как тебе сказать, Рози? Кто может это знать? Роуз понимала, что ему не хочется вести разговор об этом, но если она не станет спрашивать, как она вообще что-нибудь узнает?

– Ты думаешь, дедушка Риммингтон хоть немного интересуется нами? – спросила она, когда показались дома, возле которых была трамвайная остановка. – Может, он жалеет, что поссорился с мамой, когда вы с ней поженились?

Сагден вздохнул. Недоумение Роуз по поводу того, почему дед не общается ни с ней, ни с Ноуэлом и Ниной, он понимал, но как ей объяснить это? Не мог же он сказать, что ее дед – упрямый деспот, который вбил себе в голову, что дочь унизила и себя, и своего отца браком с его наемным служащим, в то время как ее ожидал куда более высокий удел в замужестве с одним из уже намеченных для нее женихов. Что он вычеркнул дочь из своей жизни и не изменит своего решения.

– Невозможно угадать, что думают другие люди, Рози, и почему они совершают поступки, которые кажутся совершенно необъяснимыми.

Наклонив голову, Лоренс глянул в полные огорчения глаза дочери, и сердце у него сжалось. У него трое горячо любимых детей, но эта девочка, его младший ребенок, была воистину дитя его сердца. В отличие от своей старшей сестры Нины, которая уже в четырнадцать лет обещала стать головокружительной красавицей, Роуз не унаследовала классические черты отца. Ее огненно-рыжие «риммингтоновские» волосы никак нельзя было назвать тициановскими, глаза цвета шоколадных ирисок казались чересчур большими, веснушчатый нос чересчур коротким, а рот чересчур широким. Но с первой же секунды, когда новорожденную положили ему на руки и Лоренс встретил ее несфокусированный, как у китайца, взгляд, сердце его было отдано этой малютке.

В первые годы ее жизни Лоренс нередко подумывал, не вызвано ли это особое чувство к дочери пониманием того, что, не обладая таким оружием, как красота, она окажется легкоранимой, чего не могло произойти ни с ее братом, ни с сестрой.

Предмет их теперешнего разговора огорчил его, но уголки губ Лоренса тронула легкая улыбка. Если подобные мысли приходили ему в голову, пока Роуз была совсем маленькой, то они нимало не подтвердились в дальнейшем. Открытая и веселая девочка не отличалась себялюбием, была необычайно общительной и совсем не завидовала комплиментам, которых удостаивалась ее старшая сестра за красивый овал лица, опушенные густыми ресницами зеленовато-голубые глаза и золотистые волосы.

Улыбка Лоренса сделалась более определенной. Роуз обладала качеством, более редким, чем физическая красота. Способностью быть счастливой и делать счастливыми других – как и Лиззи, ее мать. Вот почему при виде ее опечаленных глаз так болезненно сжалось у него сердце.

Черт бы побрал его тестя! Деньги и фабрика отца ничего не значили для Лиззи, но его привязанность имела для нее очень большое значение. И, как видно, для одной из дочерей Лоренса тоже.

– Твой дедушка Риммингтон не одобрял желания твоей мамы выйти за меня замуж, – проговорил он наконец, рассудив, что дочка уже большая и пора ей узнать правду.

– Потому что ты был бедным?

Лоренс отмахнулся от кружившей вокруг него пчелы.

– Бедность – понятие относительное, Рози. В глазах твоего дедушки Риммингтона я, несомненно, был бедным. Но по сравнению с многими и многими молодыми мужчинами я был вполне обеспечен. Я жил в доме, в котором была уборная во дворе только для своих. И я никогда не ходил босиком. Я выиграл конкурс на стипендию для обучения в средней школе. Никто из тех, кто получил хорошее образование, не может считать себя бедным.

Роуз слушала отца в полном молчании минуту или две. Она знала, как высоко ее отец ценит образованность, и старалась учиться так, чтобы он ею гордился. Но не для того, чтобы превратиться в «синий чулок». Она хотела стать художником по гобеленовым тканям, как и он. И намерена была этого добиться.

– Если дедушка Риммингтон не хотел, чтобы мама вышла за тебя, – заговорила она, пользуясь возможностью обсудить тему, которая до сих пор была запретной, – то за кого же он хотел ее выдать замуж?

Лоренс стиснул зубы. Разговор зашел далеко, но прервать его было уже невозможно, придется дойти до конца.

– За того, кто был равен ему своим положением в обществе, – ответил он, стараясь, чтобы горькие чувства по отношению к отцу жены не прозвучали у него в голосе. – Твой прадедушка Риммингтон был человеком, который, как говорится, сам себя сделал, Рози, а твой дедушка пожелал иметь титулованного зятя, пускай даже титул его был всего-навсего «сэр такой-то».

Роуз сморщила нос, не в силах представить, чтобы ее мама вышла за кого-нибудь другого, а не за ее отца.

– Тогда мама стала бы леди? – спросила она, толком не понимая, что это значит.

Они подошли совсем близко к остановке, на которой уже стоял трамвай, готовый вот-вот отправиться вниз, в центр города, но отец не ускорил шаги, чтобы успеть на него. Вместо этого он остановился и серьезно посмотрел на дочь.

– Не обманывай себя, полагая, будто титул сам по себе может кого-то сделать джентльменом или леди, – произнес он таким тоном, который, как уже знала Роуз, означал, что он говорит очень-очень серьезно. – Так не бывает. Это требует гораздо большего. Нужны хорошие манеры, доброе отношение к людям и любовь ко всему прекрасному и хорошему. Твоей маме не нужно было выходить замуж за баронета, чтобы стать леди. Она и есть леди. И она была бы ею, даже если бы родилась в самом бедном из фабричных коттеджей Листера или Латтеруорта.

Роуз кивнула. Она отлично понимала, что ее мать – настоящая леди. Так говорили все. Джонни, молочник. Мистер Джейбз, который доставлял им уголь. Мистер Тодд, директор начальной школы, их сосед. Миссис Мел-лор, их соседка напротив, а она редко о ком говорила доброе слово.

Когда они, держась за руки, снова двинулись к остановке, она спросила задумчиво:

– Скажи, как ты думаешь, дети маминого брата понимают, что она настоящая леди?

То был обходный путь к тому, чтобы заговорить о дяде и двоюродных братьях и сестре, но Роуз никогда с ними не встречалась и не знала, как это сделать иначе.

– Дети твоего дяди? – Отец посмотрел на Роуз с удивлением. – Разумеется, они знают, что твоя мама настоящая леди. Она их тетя и единственная родственница, если не считать тебя, Нины и Ноуэла. То, что дедушка Риммингтон наложил запрет на отношения между Уолтером и твоей мамой, а также между детьми Уолтера и тобой, Ниной и Ноуэлом, не меняет дела ни на йоту. – Лоренс с минуту помолчал и добавил с некоторым смущением: – Ты, малышка, иногда задаешь непростые вопросы. В следующий раз вдруг захочешь узнать, как пишется слово «Константинополь».

Несмотря на свои тяжелые мысли, Роуз не удержалась от улыбки. «Константинополем» они дома называли игру в слова, и девочка знала, как пишется это слово, чуть ли не с трех лет.

На остановке никого не было, кроме них двоих, трамвай отправился в путь по крутой дороге к подножию холма несколько минут назад. Они уютно устроились в приятной тени под навесом, и Роуз опять принялась за свое.

– Ты с ними виделся? – с любопытством спросила она. – Они знают все о нас? Знают, как нас зовут?

Лоренс пригладил большим и указательным пальцами аккуратно подстриженные усы. Следовало ожидать, что Роуз проявит интерес к своим кузенам и кузине.

Нина его проявляла, но ее интересовал прежде всего образ жизни дядиной семьи. «У них очень большой дом? – спрашивала она. – У них есть горничные? Кузина Лотти ходит в школу или у нее есть гувернантка?» Понимая, что вопросов у Роуз не перечесть и что разговор на эту тему продолжится по меньшей мере до того, как придет следующий трамвай, Лоренс решил проявить терпение.

– Я не видел их очень-очень давно, – сказал он и мог бы добавить: «Со дня похорон твоей бабушки», но не сделал этого. – Я уверен, что они знают ваши имена. Так же, как и вы знаете, как их зовут.

Роуз достала из кармана своего льняного платья в белую и голубую клеточку мятный леденец, стерла с него налипшие соринки и сунула в рот.

– А кто старше, Уильям или Гарри? – спросила она с глубокой заинтересованностью.

Лоренс поставил громоздкий футляр с камерой и треножник на пол между ног. Рассказывать дочери о ее кузенах и кузине было не так неприятно, как говорить о дедушке Риммингтоне.

– Уильям старший из них, – ответил он, доставая из кармана куртки свою трубку и залезая в другой карман за жестянкой с табаком. – Ему теперь должно исполниться семнадцать. Гарри на год моложе, они с Ноуэлом ровесники. А Лотти немного моложе Нины и немного старше тебя.

– Значит, ей тринадцать, – медленно проговорила Роуз, которая в эту минуту гадала, унаследовала ли Лотти такие же «риммингтоновские» рыжие волосы, как у нее самой, или они у нее сияющие тициановские, как у Нины. – Скажи мне, папа, Уильям и Гарри занимаются рисованием и музыкой, как наш Ноуэл? – задала она следующий вопрос.

Ей ужасно хотелось познакомиться с ними, встречаться, быть одной семьей, вместе проводить Рождество и дни рождения, вместе ездить на пикники на Шипли-Глен и Бейлдон-Мур.

Лоренс набил трубку табаком.

– У Риммингтонов нет художественных дарований, – сухо проговорил он. – Ты и Ноуэл унаследовали эти способности по линии Сагденов. Риммингтоны наделены физической активностью. Один из твоих двоюродных дедушек погиб, сражаясь с зулусами. Другой эмигрировал в Канаду и стал охотником-траппером.

– А дедушка стал шерстяным бароном?

Девочка произнесла это с оттенком гордости, и Лоренс слегка нахмурился.

– Он предпочитает думать о себе именно так, – ответил он, раскуривая трубку; ему не хотелось, чтобы дочь хоть чем-то восхищалась в бездушном деспоте, который едва не разрушил их жизнь.

Вдали показался трамвай, и отец с дочерью встали со скамейки.

– Я собираюсь навестить дедушку Риммингтона, когда вырасту, – решительным тоном заявила Роуз. – Хочет он познакомиться со мной или нет, я все равно намерена познакомиться с ним.

Лоренс крепко стиснул зубами трубку. Ничего себе результат откровенного разговора! Когда Роуз начнет его расспрашивать о деде и вообще о риммингтоновской семье в следующий раз, стоит быть поосторожнее. При одной мысли о том, что Роуз, или Нина, или Ноуэл переступят порог помпезного дома Калеба Риммингтона, волосы на затылке у Лоренса вставали дыбом. Он и Лиззи так настрадались от бурных столкновений с ее отцом, что хватит на всю оставшуюся жизнь, – и больше не надо.

– Не думаю, что это такая уж хорошая мысль, малышка, – сказал он, когда они уже вошли в трамвай. – Более того, я считаю ее очень и очень плохой.

– Па не сказал, почему он считает эту мысль плохой? – спросил Ноуэл, сосредоточенно сдвинув брови – он как раз в это время наносил клей на какое-то сложное соединение в модели моноплана.

Это было после чая, и они все втроем сидели в гостиной. В отличие от всех других гостиных, в каких им доводилось бывать, эта-не была чинной и неудобной комнатой, предназначенной только для приема гостей. Если становилось холодновато, на каминной решетке тотчас зажигали уголь. За стеклянными дверцами шкафа из орехового дерева книги соперничали за место с драгоценными безделушками. У одной из стен стояло настоящее бродвудское фортепиано[1], верх которого был заставлен фотографиями в серебряных рамках. В нише у широкого окна находился стол красного дерева, накрытый свисающей до полу светло-коричневой плюшевой скатертью с бахромой. Именно на этом столе и занимался своей кропотливой работой Ноуэл: причудливые кусочки бальсового дерева[2] с пазами были аккуратно разложены на листе газеты, чтобы клей не попал на плюшевую скатерть.

– Разумеется, не сказал, – нетерпеливо опередила Нина ответ Роуз. – Это просто чудо, что он даже упомянул дедушку Риммингтона по имени. Мама ни за что бы этого не сделала. Я бессчетное количество раз пыталась хоть что-то вытянуть из нее, но это все равно что пытаться извлечь кровь из камня. Совершенно невозможно.

Она приняла более удобное положение в кресле, стоящем между столом и открытым окном, заботливо убедившись при этом, что в процессе перемещения ее темно-синее, длиной до самых лодыжек, платье с передником не помялось.

За окном в тщательно ухоженном саду исходили дивным ароматом белые розы: куст «Жанна д'Арк» был весь покрыт каскадами молочно-белых цветов, а у самого окна сияли бело-розовым светом стебли «Фелисите Пармантье».

– Это просто ошеломляет, – продолжала Нина, взяв в руку оправленный в слоновую кость полисуар для ногтей, который лежал до этого у нее на коленях. – Как мы все понимаем, дедушка Риммингтон мог бы поинтересоваться нами хотя бы так же, как мы интересуемся им. – Нина принялась энергично полировать ногти; два тяжелых черепаховых гребня удерживали ее великолепные волосы. – Подумать только, как изменилась бы наша жизнь, если бы мы поддерживали с ним хорошие отношения! Мы бы разъезжали на автомобилях. Может, ездили бы за фаницу! Когда Ноуэлу исполнилось бы на будущий год восемнадцать, он мог бы уехать изучать искусство в Париж или во Флоренцию, а я…

Но прежде чем она успела начать перечисление множества материальных преимуществ, какие лично ей принесли бы тесные семейные отношения с дедушкой Риммингтоном, Роуз заметила неодобрительно:

– Это совсем не те причины, по которым хотелось бы установить дружеские отношения с маминой семьей. Настоящая причина другая. Они наши кровные родственники, причем единственные, в этом все дело.

– Ах, ну конечно, это само собой разумеется, – согласилась Нина таким тоном, словно о столь очевидном поводе не стоило и упоминать. – Но подумай, как было бы чудесно, если бы нас часто приглашали в Крэг-Сайд. Такой большой дом – просто замечательное место для званых вечеров и танцев. Пари держу, что у них есть бальный зал, и зимний сад, и…

– Это всего лишь дом шерстяного барона в Илкли, а не курзал в Блэкпуле[3], – сухо произнес Ноуэл, поднося к свету почти законченную модель моноплана, на котором Луи Блерио[4] перелетел через Ла-Манш. – А поскольку дядя Уолтер овдовел, вряд ли они там много занимаются танцами. Да и возраст у наших кузенов не совсем для этого подходящий, как мне кажется. Уильям только на год старше меня, а Гарри и Шарлотте четырнадцать и пятнадцать или пятнадцать и шестнадцать, не знаю точно.

– Па сказал, что Гарри шестнадцать, как тебе, а Шарлотта немного моложе Нины и немного старше меня, – сказала Роуз, обрадованная тем, что Ноуэл обуздал экзотические полеты фантазий Нины. – Только он называл ее не Шарлоттой, а Лотти.

Ноуэл положил моноплан на стол и откинул темно-рыжую прядь спутанных волос, упавшую ему на глаза.

– Значит, ма и па как-то общаются с Риммингтона-ми, иначе откуда бы па узнал, что Шарлотту называют Лотти?

Замечание было проницательное, но прозвучало совершенно безразлично. Ноуэл за несколько лет собрал немало сведений о родственниках и давно уже пришел к выводу, что все они мещане, настоящие филистеры. Обладая большим состоянием, ни дед Ноуэла по матери, ни дядя не покровительствовали искусствам. С точки зрения Ноуэла, это было непостижимое упущение. Впрочем, помолчав, Ноуэл спросил с нескрываемым любопытством:

– Па не говорил, интересуется ли Уильям искусством, настоящим или прикладным? Он мог бы поступить в технический колледж в Брэдфорде или в школу искусств в Лидсе.

Роуз сидела на кожаном пуфике. Она подтянула к нему ноги и обхватила руками колени, накрытые подолом платья.

– Па говорил, что никто из Риммингтонов не обладает художественными способностями. Он их назвал людьми физической активности. Один из наших двоюродных дедушек погиб в сражении с зулусами, а другой эмигрировал в Канаду и стал охотником-траппером. Я думаю, это значит, что Уильям станет военным, или исследователем, или кем-нибудь еще более замечательным.

Ноуэл пренебрежительно фыркнул, а Нина проговорила мечтательно:

– Мне кажется, офицеры выглядят очень красиво. А кузен Уильям красив? Он будет очень богатым, когда дедушка Риммингтон умрет.

– Ты что, забыла о дяде Уолтере? – сердито произнес Ноуэл и повернулся к Нине вместе со стулом, на котором сидел у стола. Ветерок занес лепесток «Фелисите Пармантье» в открытое окно, и тот опустился Ноуэлу на волосы. – Кузен Уильям не станет хозяином фабрики до тех пор, пока не умрет его отец, а этого, надеюсь, не случится еще долгие и долгие годы.

– Но все эти годы он будет наследником, – с ударением на последнем слове заявила практичная Нина. – А наследники всегда могут брать в долг сколько угодно денег.

Роуз ощутила вспышку раздражения. Почему Нина такая корыстная? Мама и отец совсем не такие, и Ноуэл, конечно, тоже.

– Ты слишком много думаешь о деньгах, – упрекнула она сестру, представив, насколько был бы огорчен отец, услышав рассуждения Нины. – А сейчас уже время пить какао, но ма ушла на женское собрание в церкви, и приготовить его должен кто-нибудь из нас. И это буду не я, потому что я это делала в прошлый раз, когда ма тоже уходила.

– Па тоже нет дома, – сказал Ноуэл, когда Нина неохотно поднялась с кресла. – Он сегодня вечером ведет занятия в институте механики. Значит, какао надо готовить на троих, и, по-жа-луй-ста, Нина, свари его на молоке, а не на воде. Если я чего не терплю, так это жидкого и водянистого какао.

Направляясь через комнату к двери, Нина испустила шумный страдальческий вздох.

– Пари держу, что Лотти не приходится обслуживать Гарри и Уильяма, – сказала она вполне, впрочем, беззлобно. – Пари держу, что кузине Лотти стоит только позвонить в колокольчик, как тут же примчится горничная, готовая к услугам.

– Может, и так, но я держу пари, что у нее нет в саду французских роз, – парировала Роуз, глядя, как Ноуэл выпутывает из волос бледно-розовый лепесток. – Ни у кого в саду нет столько роз, сколько ма насажала у нас.

Ноуэл улыбнулся:

– У них нет кое-чего еще, Рози. Художественных способностей. Благодаря папе мы все ими обладаем, даже Нина.

Нина задержалась в дверях, явно намереваясь оставить за собой последнее слово.

– Я хотела бы, чтобы мои способности получили подкрепление в виде хоть небольшого количества семейных денег, – упрямо произнесла она. – Достаточного, чтобы я могла поехать в Париж изучать искусство моды. Или в Рим…

Ноуэл с диким воплем запустил в нее подушкой. Нина расхохоталась и захлопнула за собой дверь.

– Ты забыл попросить ее принести шоколадных бисквитов, – сказала Роуз, для которой бурные стычки брата с сестрой не были новостью. – Мне хочется, чтобы Нина перестала повторять, как много денег у Риммингтонов и как мало их у нас. Па это не нравится. Он говорит, что это ложное представление о подлинных ценностях. Он от этого страдает.

– Правда? – Ноуэл встал, подошел к Роуз и уселся рядом с ней на потертый пуфик. Ласково обнял худенькие плечи сестры. – В таком случае я всерьез поговорю с ней об этом. Совершенно ни к чему, чтобы па волновался из-за такого недостойного предмета. Подумаешь, Риммингтоны! Чепуха все это, и не более того. Куда вы с ним сегодня ходили фотографировать город? На холм Одсэл? Или в Куинсбери?

– На Одсэл. – Теперь, когда Ноуэл пообещал ей серьезно поговорить с Ниной, она воспрянула духом. – Послушай, ты знал, что труба фабрики Листера украшена фронтоном с фальшивыми арочными окнами, как на итальянских колокольнях? Ведь Рим в Италии, верно? Как ты думаешь, похожи колокольни в Риме на трубу фабрики Листера?

Ноуэл громко рассмеялся:

– Блестящая мысль! Хотел бы я верить, что это так и есть, Рози, но что-то сомневаюсь. – Все еще смеясь, он крепче прижал к себе сестру. – Поскольку из Брид-лингтона и Файли, куда мы пока что только и можем добраться, Рима не увидишь, нам этого не узнать. Ты не хочешь перед сном поиграть в гальму[5]? Самое время, только не обдумывай каждый ход так, словно от этого зависит твоя жизнь.

– Рим? Летом? – Тринадцатилетняя Лотти Риммин-гтон, одетая во все белое, начиная с широкой ленты в волосах и кончая красивыми белыми туфельками, недоверчиво уставилась на своего отца. – Никто не ездит в Рим летом, папа. Даже я это знаю.

Уолтер не сомневался, что она знает. Несмотря на белоснежный ангельский наряд, Лотти была настоящей маленькой женщиной и стала ею с тех пор, как научилась ходить и говорить.

Стоя спиной к камину из итальянского мрамора, он приосанился, стараясь выглядеть, как подобает отцу, наделенному всей полнотой родительской власти. Он не мог понять, от кого его единственная дочь унаследовала эту непоколебимую самоуверенность. Разумеется, не от него. Уолтера до сих пор прошибал холодный пот при воспоминании о том, как отец подавлял его волю, когда он был ребенком. И продолжал подавлять, когда он стал взрослым.

Заложив руки за спину, Уолтер крепко стиснул их. Молодым человеком он хотел записаться в армию. Это стремление деспотичный отец пресек немедленно и бесповоротно.

– Армия?! – гремел первый среди шерстяных баронов Брэдфорда, и его бычья шея все сильнее багровела с каждым словом. – Армия – это для вторых сыновей мелких джентри[6]! Риммингтоны не имеют никакого отношения к мелким джентри! Мы – это деньги, парень! И ты не второй сын! Ты мой единственный сын. Наследник самой большой и самой доходной фабрики в этой чертовой стране, и тебе, черт побери, надо прежде всего научиться управлять ею!

То же самое произошло, когда Уолтер влюбился и захотел жениться.

– Рамсден? Рамсден? – Калеб пришел в такую ярость, что его йоркширский выговор хоть лопатой разгребай – ни одного нормального слова. – Да кто, понимаешь, они такие, Рамсдены твои в своей халупе? Ты женишься на барышне своего класса и своего полета, малый, а Полли Рамсден – пустое место!

Гнев охватывал Уолтера даже много лет спустя, когда он вспоминал эту сцену. Калеб здорово заблуждался насчет класса и полета в своих суждениях о Полли. Да, ее семья не занимала того общественного положения, к которому в свое время с таким голодным рвением пробивался его отец, но что касается хороших манер и красоты, тут она была птицей самого высокого полета. И что сделал он, как поступил, столкнувшись с такой проблемой? Он поступил так, как поступал всегда. Бесхребетно склонился перед неумолимой волей отца и оставил Полли.

Он мучился стыдом и раскаянием. Полли, конечно, вышла замуж за другого – за ткача с фабрики Листера, но не раньше, чем женился Уолтер.

Уолтер тяжело вздохнул и, забыв о том, что дочь смотрит на него с легким нетерпением, вгляделся в длинный тоннель годов, вспоминая.

Вот Лиззи не была бесхребетной. Она не совершала таких ошибок, какие совершал он. Когда Уолтер подумал о сестре, разгладились глубокие морщины, что шли от углов его губ к подбородку. Полюбив Лоренса Сагде-на, Лиззи не позволила Калебу запугать себя яростными разглагольствованиями. Поставленная перед выбором, связать свою жизнь с любимым человеком или продолжать радоваться доброму отношению отца и тем благам, которые это отношение приносило, она предпочла то, за что отец в мстительной злобе предрекал ей нищенское существование с Лоренсом.

Намек на улыбку тронул губы Уолтера. Пылкие надежды отца не оправдались. Лоренс Сагден оказался достаточно талантливым и трудолюбивым и уже в первые годы брака обеспечил скромный и удобный дом для своей жены и семьи. Их соседом на Джесмонд-авеню с одной стороны был директор местной школы, а с другой – врач. Что касается любимого словечка отца «класс», то Лоренс Сагден обладал непринужденными и безупречными манерами прирожденного джентльмена.

Улыбка Уолтера стала шире. Речь Лоренса ничем не выдавала того, что он родился и вырос в фабричном коттедже, а вот едва Калеб, особенно в ярости, раскрывал рот, становилось ясно, каковы его корни.

– О чем ты думаешь, папа? – спросила Лотти, наконец утратив терпение. – Все еще о Риме? Если так…

– Я думал о твоей тете Элизабет, – с неожиданной откровенностью ответил Уолтер. – Я думал о том, как мне недостает ее общества.

«И не только сейчас, в эту самую минуту, – подумал он с тяжелым сердцем. – Мне его недоставало двадцать лет. С той самой минуты, как я позволил, чтобы мне запретили встречаться с ней».

– О тете Элизабет? – Лотти мигом забыла о Риме. – О тете Элизабет, о которой дедушка запрещает нам говорить, а она живет в грязном фабричном коттедже?

– Она не живет в фабричном коттедже! – выкрикнул Уолтер, настолько изумив Лотти, что у нее отвисла челюсть. Она уставилась на отца, не веря своим ушам. Ведь он никогда ни на кого не повышал голос до крика. – Она живет в большом новом семейном доме в самой красивой части города!

– Тогда почему мы ее не навещаем? – спросила Лотти, быстро, как всегда, взяв себя в руки. – Ведь у нас нет других родственников, кого мы могли бы навещать, и…

– А если бы твоя тетя Элизабет жила в фабричном коттедже, он ни в коем случае не был бы грязным, – с жаром продолжал Уолтер. – Он был бы таким же опрятным, как, между прочим, и многие, многие другие фабричные коттеджи.

Лотти ужасно захотелось, чтобы Уильям и Гарри были сейчас в комнате. Она ни разу не видела отца таким возбужденным.

– И запомните, юная леди, что ваши собственные корни достаточно близки к существованию в «грязном коттедже». Риммингтоны не всегда жили в Крэг-Сайде. Ваш прадедушка родился в Торнтоне, в доме с земляным полом, и за водой там ходили на ближний ручей.

Глаза Лотти цвета еще не распустившихся полевых колокольчиков едва не вылезли из орбит.

– А когда твой прадедушка заложил первый камень в фундамент своей первой фабрики, он и не подумал о нищенских условиях, в которых жили его рабочие, – витийствовал Уолтер, сам удивляясь тому, что впервые произносит подобные речи. – И дедушка твой об этом не думал, когда одобрял план теперешней своей фабрики. Другие владельцы фабрик приняли это во внимание. Тай-тус Солт выстроил в Солтере поселок для своих рабочих. Жилые дома, школы, молитвенные здания, институт и многое другое. То, что должны были сделать Риммингтоны, но не сделали. Стыд и позор нам за это, вечный позор!

Лотти продолжала ошеломленно смотреть на него, застыв на месте. Ее отец, оказывается, радикал, как Уильям! Кто бы мог об этом догадаться? Уж конечно, не Уильям, который давно научился тому, что в Крэг-Сай-де ему следует держать при себе свои социалистические воззрения. Рассказать ли отцу, что его семнадцатилетний сын – тайный сторонник лейбористской партии и к тому же одобряет движение суфражисток[7]? Она помнила, как дед говорил, и не раз, о том, что его преемником в управлении фабрикой должен стать Уильям, а не Уолтер. Одно неосторожное слово отца о политических симпатиях Уильяма в присутствии дедушки – и неприятностей не миновать.

Высказав то, о чем он думал годами, Уолтер умолк. В огромной гостиной воцарилась тишина, только и слышно было, как тикают французские позолоченные часы на мраморной каминной полке. Уолтер сощурил глаза.

Отлично представляя ход его мыслей, Лотти проговорила с трогательной серьезностью:

– Не беспокойся, папа, я не расскажу дедушке про то, чего мы должны вечно стыдиться, как ты считаешь. – Она немного помолчала и задумчиво покачала головой. – Тайтус Солт стал сэром Тайтусом, верно? За то, что построил поселок для рабочих? И дедушка мог бы получить такой титул, если бы сделал что-нибудь подобное?

Уолтер не ответил. Ему просто необходимо было выпить бренди, но он не мог себе этого позволить в десять утра, да еще в присутствии дочери. Понимая, что вел себя в полном несоответствии с собственным характером, и не зная, чему это приписать, – уж не инфлюэнца ли у него начинается? – он прошел мимо Лотти и покинул гостиную.

– Он сказал, что ему недостает общества тети Элизабет и что она вовсе не живет в грязном фабричном коттедже, – рассказывала Лотти своим завороженным слушателям, когда все они расположились на лужайке после оживленной игры в крокет. – И он сказал, что не все фабричные коттеджи грязные, хотя откуда ему знать?

Гарри убрал влажную после игры прядь темных волос, упавшую ему на лоб.

– Может, папа тайно посещает бедных? – предположил он, явно забавляясь.

– А еще папа сказал, что наш прадедушка родился в коттедже, обитатели которого за водой ходили на ручей. И когда прадедушка подрдзжился деньгами и начал строить свою первую фабрику…

Уильям перекатился на живот.

– Если прадедушка Риммингтон родился в такой бедности, – перебил он сестру, – то каким образом он разжился деньгами? Я всегда хотел до этого докопаться, но у меня ничего не вышло. Если…

– Если ты еще раз перебьешь меня, – сердито заявила Лотти, – то я что-нибудь забуду. О чем я говорила?

– О том, что прадедушка начал строить свою первую фабрику, – напомнил Гарри.

– Да, и когда прадедушка строил свою первую фабрику, он не позаботился о жилых домах для своих рабочих, – продолжила Лотти, – а дедушка, когда строил свою фабрику, тоже этого не сделал, и папа сказал, что для нас это вечный позор.

Брови Гарри взлетели на лоб так высоко, что скрылись под волосами. Уильям смотрел на сестру с недоверием.

– Но самое обидное, – снова заговорила Лотти с глубоким огорчением, – что если бы они, прадедушка и дедушка, позаботились о своих рабочих, как сделал Тай-тус Солт, то король, наверное, посвятил бы их в рыцари, и я тогда была бы леди Шарлотта Риммингтон, а не просто мисс Риммингтон.

Услышав столь простодушное и откровенное объяснение истинной причины ее недовольства, Гарри разразился смехом. Уильям неодобрительно выпятил губы.

Заметив это, Лотти тут же решила защитить себя:

– И тогда по всему Брэдфорду стояли бы статуи прадедушки и дедушки, как сейчас стоят статуи Тайтуса Солта, и, пожалуйста, Уильям, не вздумай говорить мне, что тебе бы это не понравилось.

– Не вздумаю, – совершенно искренне ответил Уильям, – но причины моего одобрения были бы совершенно иными, чем твои.

Прежде чем Лотти успела выразить свое возмущение, Гарри сказал:

– А тебе известно, что у тети Элизабет и ее мужа трое детей, две девочки и мальчик? Не странно ли, что у нас есть двоюродные сестры и брат, с которыми мы даже не знакомы? Я хотел бы узнать, какие они. Интересно, понравились бы мы им?

Это не занимало Лотти. Она вспомнила кое-что еще из сказанного отцом, и это «кое-что» начисто вытеснило у нее из головы последующий разговор с ним. Она выпрямилась и объявила в счастливом самоупоении:

– Папа сказал еще одну вещь. Вы просто не поверите! В следующем месяце он повезет нас за границу. Он возьмет нас в Рим!

Глава 2

Прекрасным майским утром 1910 года Лиззи Сагден стояла на парадном крыльце своего дома в повязанном вокруг талии чистом, без единого пятнышка, фартуке; рукава ее малинового полотняного платья, длинного, до самых лодыжек, были аккуратно закатаны до локтей.

– Роуз! Роуз! – звала она, поглядывая то в одну, то в другую сторону вдоль мощенной булыжником улицы, надеясь увидеть приметную рыжеволосую голову дочери.

– Ты зря теряешь время, мама, – окликнула ее из комнаты, в которую открывалась входная дверь, Нина, сильно повзрослевшая в свои шестнадцать лет. – Она ушла час назад вместе с Дженни Уилкинсон.

Нина держала перед собой альбом для набросков, чтобы лучше оценить только что нарисованное ею изображение платья для прогулок. Оставить его прямым до самого подола или сделать юбку пошире и со свободными складками?

Решив, что прямая юбка будет выглядеть элегантнее, а шелковый кант, которым отделаны ворот и длинные рукава, эффектнее, если, чтобы подчеркнуть талию, сделать от середины плеч два параллельных шва до подола, Нина заговорила с некоторым раздражением:

– Не понимаю, чего ради Роуз проводит столько времени с девчонкой из фабричного коттеджа. Еще подцепит там гнид. – Нина брезгливо передернула плечами с выражением почти что королевского величия на физиономии. – И заразит всех нас.

Лиззи оставила попытки зазвать Роуз домой, повернулась спиной к улице и произнесла с необычной для нее резкостью:

– Хватит вам, мисс ваше высочество: мать Дженни до замужества звалась Полли Рамсден, и Роуз не подцепит гнид или чего-нибудь еще от детей Полли.

Нина забыла о своей дилемме – сделать платье для прогулок синим, как море, с отделкой изумрудно-зеленого цвета или сиреневым с темно-лиловым кантом.

– Что ты можешь знать о семье, которая живет на фабричных задворках, мама? – спросила она, обращаясь, как всегда, к матери так, как – она была в этом уверена – обращалась к своей избалованная и самоуверенная кузина Лотти.

– Тебя это не касается, – ответила Лиззи, решая в эту минуту, что, если она хочет поговорить с Роуз о полученном нынче утром письме, в котором сообщалось, что девочку с сентября этого года принимают в Брэдфордскую школу искусств, надо самой пойти и поискать дочь.

Припомнились ей и те далекие времена, когда ее брат был влюблен в Полли Рамсден, самую красивую девушку-ткачиху из всех, что работали в огромном ткацком цехе Риммингтонов.

Лиззи сняла фартук. Риммингтоны… С чего это они вспомнились ей сейчас – ведь она давным-давно приучила себя не думать о них. Может, потому, что знала о честолюбивом замысле Роуз стать главным художником по гобеленовым тканям на их фабрике?

– Ты приглядывай за кухней, Нина, – сказала она дочери, надевая широкополую шляпу из черной соломки. – В духовке торт с кремом, я не хочу, чтобы мускатный орех пригорел.

Лиззи повернулась и вышла из дома на короткую дорожку, ведущую к улице. И она, и Лоренс прекрасно понимали, что мечта Роуз неосуществима. Каким бы выдающимся ни был ее талант, она не переступит порог фабрики Риммингтонов ни в какой должности, не говоря уже о той, которую доверяли исключительно мужчинам. Женщина-художник – дело неслыханное, но, может быть, управляющий Латтеруорта позволит Лоренсу дать ей работу.

Лиззи шла теперь по чистой, респектабельной улице, направляясь к проезжей дороге. Рукава ее платья были аккуратно застегнуты на запястьях, а не закатаны до локтей, как дома. Она совершала сейчас поступок вполне бессмысленный и понимала это. Новость о приеме Роуз в художественную школу могла подождать до тех пор, пока голод не пригонит девчонку домой. И все же… за все годы, прожитые вместе с Лоренсом на Джесмонд-авеню, Лиззи ни разу не проходила по проезжей дороге, которая отделяла их часть города от длинных улиц, застроенных темными от фабричной копоти коттеджами. Эти улицы тянулись до подножия холма на окраине, и оттуда к центру города текла речка.

Последние два года Лиззи знала, что Роуз познакомилась во время прогулки в близком от них Листер-парке и подружилась с девочкой из коттеджей, чья овдовевшая мать работала ткачихой у Риммингтона. Звали ее Полли.

Теперь, осторожно пробираясь по дороге, то и дело сторонясь телег с мусором и увертываясь от омнибусов, которые тянули такие же клячи, Лиззи думала, узнает ли ее Полли Уилкинсон, урожденная Рамсден, которую так любил ее брат, что хотел на ней жениться.

Собственно говоря, нет оснований полагать, что узнает. Они виделись всего раз, когда Уолтер, желая, чтобы хоть один член их семьи одобрил девушку, которую он надеялся сделать своей женой, познакомил их в маленьком кафе возле Форстер-сквер, в центре города.

Лиззи прошла уже полпути по скверно замощенной дороге, вдоль которой теснились один к другому фабричные коттеджи, и бедность их обитателей становилась все очевиднее с каждым шагом. На улице шумно резвились босоногие ребятишки. Лишь у немногих счастливчиков были на ногах деревянные башмаки. Каменные ступеньки у входных дверей были, однако, чистыми, хорошо выскобленными, а через улицу были протянуты многочисленные веревки, на которых сушилось выстиранное белье, обдуваемое летним ветерком.

– Вы не знаете, в каком доме живут Уилкинсоны? – спросила Лиззи у женщины, стоящей на пороге одной из многих распахнутых настежь дверей.

Женщина опиралась всем своим весом на притолоку, скрестив на пышной груди толстые руки.

– Ну и что, если знаю? – ответила она вопросом на вопрос, окинув Лиззи взглядом с головы до ног и как бы оценивая ее простое и практичное повседневное платье и аккуратные ботинки.

– Я ищу свою дочь. Она подружка Дженни Уилкин-сон.

Женщина слегка пошевелилась, в глазах у нее вспыхнули искорки любопытства.

– Вы что, ма этого бесенка с забавной рожицей и морковными волосами?

Лиззи, распознав по такому вполне точному описанию одну из своих горячо любимых дочерей, кивнула.

Любопытство в глазах у женщины сделалось более явным.

– Уилкинсоны живут позади номера двадцать шестого, – сказала она, указав подбородком в сторону дома, отстоящего от ее собственного еще на два. – Только имейте в виду: Полли Уилкинсон у нас много мнит о себе. У нее в молодости был богатый ухажер, если верно то, что мы слышали.

Лиззи не сделала и двух шагов по темному крытому переходу, ведущему к дому позади номера двадцать шестого, как услышала топот бегущих ног и звонкий девичий смех. Секундой позже белокурая девочка в простом ситцевом платье, преследуемая Роуз по пятам, выбежала из прохода на узкую улицу.

Она замерла на месте, неожиданно увидев незнакомку. Роуз налетела на нее-сзади, и глаза у нее сделались круглыми, как у обезьянки.

– Мама? Откуда ты?.. Как ты узнала?..

– Ты принята в Брэдфордскую школу искусств, детка.

Роуз задохнулась, потом обогнула свою подружку и бросилась Лиззи на шею:

– О, как это чудесно, ма! Просто невероятное чудо!

Лиззи обняла ее. Если что и чудесно, так это художественный талант, которым судьба наградила всех ее детей. Ноуэл в свои восемнадцать лет не проявил ни малейшего интереса к приложению своих способностей в мире коммерции, – но решил искать славы и удачи как свободный художник. Нина горела желанием стать художницей-модисткой, работать в одном из больших центров моды в Лондоне, Париже или Риме. А Роуз… Роуз хотела пойти по стопам Лоренса. Придумывать рисунки для тканей – шерстяных и гобеленовых, такие рисунки, благодаря которым фабрика, на которой она стала бы работать, попала в не слишком многочисленную лигу всемирно известных.

Стремления Роуз были наиболее скромными по сравнению с амбициями брата и сестры, но именно ее стремления потребуют от нее всю энергию, до капельки, всю твердость и упорство ее воли.

С сияющим лицом и блестящими глазами Роуз обратилась к матери:

– Ты не против того, что я пришла к Дженни? Обычно я у нее не бываю. Мы встречаемся в Листер-парке, когда она заканчивает работу, а у меня кончаются уроки в школе. Дженни работает на фабрике с четырнадцати лет и…

– Да замолчи ты, дурочка, – сказала Дженни, нервно хихикая и краснея до корней волос. – Твоей маме ни к чему знать об этом.

Лиззи смотрела в ясные, умные глаза Дженни, гадая, работает ли она именно на фабрике Риммингтона и знает ли, что старший Риммингтон – дедушка Роуз.

– Дженни! – Голос Полли Уилкинсон и ее быстрые, легкие шаги эхом отозвались в узком проходе. – Я приготовила для вас обеих хлеб с соусом от жаркого, идите скорей, пока он не засох.

Она вышла на улицу, залитую солнечным светом, и улыбнулась Лиззи:

– Рада познакомиться. Вы мама Роуз? Я только что…

Голос ее замер.

Лиззи догадалась по выражению ее лица, что Полли ее узнала, но не верит своим глазам. Элизабет Риммингтон в повседневном полотняном платье и простенькой соломенной шляпке? Здесь, в фабричном поселке? Она явно не могла этому поверить.

– Это я, Полли, – проговорила Лиззи, подходя к ней ближе и не думая о том, выглядит ли она в своем скромном наряде так же стильно, как выглядела когда-то мисс Элизабет Риммингтон, единственная дочь самого богатого человека в Брэдфорде. – Я теперь миссис Сагден. Мой муж работает у Латтеруорта, и мы живем недалеко отсюда, по другую сторону Толлер-лейн.

Полли ухватилась за горло огрубевшими от работы руками.

– Я понимала, что Роуз – девочка из более высокого круга, но никак не думала… Даже вообразить не могла…

– Есть у вас кипяток наготове? – спросила Лиззи, сообразив, что лучшее средство вывести Полли из затруднительного положения – чашка свежего чаю за дружеской беседой. – Если есть, я бы охотно выпила чаю. У меня все в горле пересохло.

Полли вдруг рассмеялась – почти так же, как ее дочка несколько минут назад.

– Прекрасно, миссис Сагден. Заходите в дом и выпьем с вами чайку в память о старых временах.

Обе женщины двинулись по крытому проходу. Роуз и Дженни уставились друг на друга. Обе были уже достаточно взрослыми, чтобы понимать, что их дружба не совсем обычна, но могут ли подружиться их матери?

– Интересно, знает ли па? – сказала Роуз – Старшая сестра не знает и за миллион лет не поверила бы этому!

– Я, разумеется, не одобряю этого, дорогая, – сказал Лоренс Сагден в тот же вечер, когда они с Лиззи сидели в приятной прохладе в саду за домом. – Я вовсе не хочу, чтобы Роуз выбирала себе друзей на основании того, где они живут или не живут, однако я всю жизнь работал во имя того, чтобы избавиться от нищеты фабричных коттеджей, и никак не ожидал, что кто-то из моих детей зачастит туда.

Лиззи взяла руку мужа в свою, давая тем самым знать, что понимает его. Ее импульсивное желание посетить Полли Уилкинсон теперь уже не казалось ей особенно разумным, так же как и присутствие Роуз в том доме. Тем не менее она не слишком сожалела о своем поступке. Полли понравилась ей с первой минуты их знакомства, и, если бы Уолтер имел смелость последовать своей сердечной склонности и женился на ней, Лиззи была бы рада такой невестке.

– Не думаю, что эта дружба продолжится после того, как Роуз начнет заниматься в школе искусств, – успокоила она мужа. – Кстати, завтра я собираюсь взять Роуз с собой в магазин, чтобы купить новую папку для рисунков и набор кистей. Нина хочет пойти с нами.

Лоренс улыбнулся:

– Не сомневаюсь, что Нина питает надежду приобрести кое-что и для себя, когда с вашими покупками будет кончено. – Он ласково пожал руку Лиззи. – Ты не возражаешь, любовь моя, если я посижу здесь подольше и покурю?

– Нисколько. Мне еще нужно погладить несколько вещей, – ответила Лиззи и встала.

Аромат «ночных красавиц» и роз наполнял вечерний сад. Лиззи направилась в кухню. На ступеньках крыльца повернулась и посмотрела на мужа. Он являл собой картину полного удовлетворения – трубка в руке, голубой дымок от нее подымается в воздух, словом, человек в мире с самим собой и всем светом.

– Ну а теперь, когда мы все купили, можем мы где-нибудь напиться чаю с бисквитами? – спросила Нина у Лиззи, когда они втроем, вместе с Роуз, которая несла завернутую в коричневую оберточную бумагу новую папку для рисунков и набор кистей, шли по Маркет-стрит в центре города.

Эта улица находилась на самом дне чаши, которую представлял собой Брэдфорд, и была одной из немногих в городе ровной, без неудобных крутых подъемов. По ней двигались запряженные лошадьми фургоны, рессорные экипажи, омнибусы вперемешку с велосипедами и немногими автомобилями. Справа сияли красиво оформленные витрины самого большого в городе универсального магазина «Браун и Мафф». В одной из витрин Нина увидела голубое платье для прогулок, украшенное по вороту кружевным фишю. Оно не было и на четверть столь же стильно, как платья, нарисованные ею накануне.

– Я слишком устала, чтобы подниматься по Айвгейт к Киркгейт, – сказала Лиззи, имея в виду крытый рынок, где они обычно останавливались попить чаю. – По случаю того, что Роуз, как и вы с Ноуэлом, поступает в школу искусств, выпьем-ка сегодня чаю у «Брауна и Маффа».

Нина едва не замурлыкала от восторга. Чай у «Брауна и Маффа»! Почти неслыханное удовольствие! Там подают пирожные с кремом, а не какие-то убогие бисквиты. И подают на тарелочках, накрытых салфеточками. А есть пирожные нужно особыми маленькими серебряными вилочками.

– А можно нам будет зайти в отдел модной одежды? – спросила Нина, когда Лиззи уже направлялась к импозантному главному входу в магазин.

Лиззи кивнула: она и сама не прочь была взглянуть на этот отдел, хотя и не могла себе позволить купить там что-нибудь. Зарплата, которую Лоренс получал у Латтеруорта, была немалой, но не настолько большой, чтобы покупать модную одежду у «Брауна и Маффа», тем более теперь, когда им приходится обучать троих талантливых и с большими амбициями детей.

Она уже собиралась сказать «да» в ответ на просьбу Нины, как вдруг у тротуара на противоположной стороне улицы остановился большой автомобиль голубовато-зеленого цвета с верхом из светло-коричневой кожи. Появление этого чуда породило невероятную суету: водители более привычных средств передвижения пытались подобраться поближе, чтобы получше разглядеть машину; запряженная в легкий экипаж лошадь шарахнулась в сторону в панике; пешеходы по обеим сторонам улицы останавливались поглазеть.

Лиззи тоже остановилась. Она не видела свою племянницу и племянников уже восемь лет, со дня похорон матери, но узнала их легко. Темноволосый Уильям был такой же высокий и сухощавый, как его отец. Гарри, еще более темноволосый, широкоплечий, был сложен атлетически и производил впечатление сильного молодого человека. Пожалуй, только Лотти, у которой из-под белой соломенной шляпы струились по спине почти до самой талии очень светлые, словно крашеные, волосы, она узнала не без труда.

– Кто они? – прошипела Нина, когда трио двинулось по мостовой через улицу ко входу в магазин.

Лиззи, обрадованная тем, что Нина, годами собиравшая вырезки из местных газет, посвященные родственникам, не узнала их, промолчала.

Роуз и Нина из любопытства сделали несколько шагов к «Брауну и Маффу», а Лиззи тем временем отступила назад и слегка опустила широкие поля своей лучшей шляпы, чтобы они прикрывали лицо. Ни к чему, чтобы племянники увидели ее, хотя вряд ли они ее узнали бы. На всякий случай стоит поостеречься.

Ее охватило сожаление. Она бы предпочла быть в добрых отношениях с ними. В свои девятнадцать лет Уильям в точности напоминал Уолтера в этом возрасте, вплоть до некоторой неловкости и неуверенности в себе. Зато его младшему брату подобная неловкость совершенно не свойственна. Лиззи это показалось немного забавным, несмотря на все ее смущение. С чего это у Гарри столь самоуверенный вид? Это так заметно, что даже кажется вульгарным. Что касается скромно одетой Лотти… Лиззи умела составить представление о характере человека по, казалось бы, незначительной мелочи, а сейчас она хорошо разглядела упрямо вздернутый подбородок Лотти. Любопытно, каким образом ее запуганный брат ухитряется держать в руках двух своих младших отпрысков?

Роуз подошла уже совсем близко к дверям в магазин и попробовала перехватить поудобнее свой громоздкий пакет. Чего дожидаются Нина и мать? Чего ради пропускать других вперед себя только потому, что они приехали на большом автомобиле? Что, если они тоже хотят попасть в кафе у «Брауна и Маффа», а там всего один свободный столик?

Роуз шагнула вперед, намереваясь войти раньше девицы с волосами какого-то мышиного цвета. Девица, удивленная, не успела вовремя остановиться. Произошло неизбежное столкновение, и сверток с драгоценной новой папкой для рисунков выпал у Роуз из рук.

Как в тумане она услышала досадливое восклицание Нины, потом довольно резкий ответ незнакомки, а потом сочувственный вопрос старшего молодого человека:

– С тобой все в порядке, сестренка?

Не обращая на них внимания, Роуз нагнулась поднять свой сверток, но младший из молодых людей опередил ее.

– Вот он, – сказал он с легкой улыбкой, и они посмотрели друг на друга, еще не распрямившись. – Сверток немного помялся, но я уверен, что внутри все цело и не испачкалось.

Прядь темных, почти черных волос упала ему на лоб, и юноша казался сейчас очень славным, ничуть не похожим на заносчивого типа, который недавно вышел из невероятно дорогого автомобиля.

В эту минуту до них донесся нетерпеливый оклик девицы:

– Идем же, Гарри!

Без всякой видимой причины Роуз улыбнулась Гарри. Его сестра обращалась к нему в том же тоне, в каком к Роуз нередко обращалась Нина.

– По крайней мере вы не пострадали, – сказал он, и глаза их, полные веселой насмешки, встретились, словно глаза соучастников. – Может, стоит развернуть пакет и проверить, не пострадала ли папка?

Он выпрямился, а Роуз, вдруг сообразив, что пешеходы, остановившиеся поглазеть на автомобиль, вот уже несколько минут пялятся на них, тоже распрямила спину и поспешила сказать:

– В этом нет необходимости. Я уверена, что все в порядке.

Старший молодой человек и девушка уже исчезли в элегантном интерьере магазина, а Нина решительно устремилась к Роуз. Гарри одарил Роуз последней, обезоруживающей улыбкой и последовал за своими спутниками.

– Так! – заговорила Нина с чувством глубокого негодования по поводу глупого поведения Роуз; впрочем, к негодованию примешивалась немалая доля зависти и разочарования, поскольку ей самой не удалось перемолвиться хоть словом с самым красивым, самым изысканным молодым человеком из всех, кого ей до сих пор приходилось встречать. – Ты поистине превзошла самое себя, Роуз! Так грубо налететь на людей! Что они должны были подумать о тебе?

Нина огляделась, ища глазами мать, и, когда Лиззи подошла к ним, обратилась к ней:

– Мама, ты не считаешь, что мы должны догнать их и попросить извинения за поведение Роуз? В конце концов, с его стороны было очень любезно поднять пакет, и он был… был…

Нина запнулась в полной растерянности. Не могла же она сказать матери, что он был самым красивым молодым человеком, какого она видела в жизни.

– …был очень заботлив, – закончила она еле слышно.

Лиззи, точно угадав чувства шестнадцатилетней дочери, ответила сухо:

– Я не считаю, что это необходимо, Нина. И полагаю, нам не следует пить чай у «Брауна и Маффа». Сейчас там полным-полно жен владельцев фабрик и их служащих. Лучше зайдем на рынок, я там, кстати, куплю на лотке ниток для шитья.

Разочарование Нины было столь велико, что она лишилась дара речи. Роуз, ни о чем не догадываясь, весело сказала, когда они подошли к началу круто поднимающейся вверх Айвгейт:

– Какой славный молодой человек, правда? Его зовут Гарри, так же, как одного из наших кузенов…

Нина остановилась как вкопанная, кровь отлила у нее от лица. Она вспомнила фотографии, напечатанные в «Йоркшир обсервер» года два назад, когда Риммингтоны вернулись из поездки в Италию. Кузены здорово повзрослели с тех пор, а Гарри стал намного красивее, и потому она не сообразила сразу, кто они такие. Но теперь-то все стало ясно. Доказательством служит хотя бы их примерный возраст. Уильяму девятнадцать или двадцать, Гарри восемнадцать, как Ноуэлу, а Лотти пятнадцать, она на год старше Роуз.

– Это были они! – хрипло выговорила она с таким видом, словно вот-вот упадет в обморок. – Наши родственники! – Нина устремила страдальческий взор на мать. – И ты их сразу узнала, ма, верно? Вот почему ты отошла в сторону, когда все уставились на них и на их автомобиль. Вот почему мы идем сейчас на рынок, а не сидим в кафе у «Брауна и Маффа».

Понимая, что Нина готова устроить на улице сцену похлеще той, что уже устроила Роуз, Лиззи неохотно признала:

– Да, это ваши двоюродные братья и сестра, я уверена, но не могли же мы представиться им прямо на улице, не так ли? И какой в этом смысл? Им с детства внушали, что они не должны с нами общаться ни при каких обстоятельствах, и, если бы мы назвали себя, это поставило бы в неловкое положение не только их, но и нас.

– Значит, этот молодой человек и был кузен Гарри? – спросила Роуз, широко раскрыв глаза. – Он очень мил! – Тут она вспомнила, как вскрикнула кузина Лотти, когда они столкнулись, и сочла нужным великодушно добавить: – Я уверена, что кузен Уильям и кузина Лотти тоже очень славные.

– Да уймись же ты, Роуз! – В голосе у Нины дрожали слезы. – Ты как малый ребенок, ничего не понимаешь!

– Не знаю, понимает ли Роуз, но я отлично понимаю, что не намерена торчать посреди Айвгейт, пока вы тут устраиваете спектакль для окружающих, – сказала Лиззи, у которой определенно сдали нервы. – Или мы сейчас же идем к рынку, или я просто уведу вас домой.

Она повернулась и быстро зашагала вверх по крутой улице. Слезы жгли Нине глаза. Как могла мать упустить такую возможность? Неужели она не понимает, что, познакомься они с родственниками прямо здесь, они бы сейчас сидели вместе с ними в кафе у «Брауна и Маффа» и пили чай? А потом могли бы покататься в шикарном автомобиле дедушки Риммингтона.

– Идем, Нина, – сказала Роуз, все еще зачарованная открытием, что молодой человек, с которым у нее возникло мгновенное взаимопонимание, оказался ее кузеном Гарри.

Отец был, безусловно, прав, когда говорил, что Рим-мингтоны – люди действия. Очень легко было представить кузена Гарри в военной форме и верхом на коне, или прокладывающим дорогу сквозь неизведанные джунгли, или поднимающимся на еще никем не покоренные бы меня. Но он вряд ли мог просить детей не рассказывать деду об этой встрече.

Лоренс в ответ только хмыкнул. Он до сих пор не мог уразуметь, почему Уолтер не воспротивился отцу много лет назад. Поступи он так, не потерял бы любимую девушку, на которой хотел жениться, и сохранил бы добрые отношения с сестрой. Помолчав, он заметил:

– Что касается твоего Уолтера, можно сказать одно: нет на свете людей более странных, чем родственники.

Лоренс ощутил благодарность судьбе за то, что никто из его собственных детей не унаследовал дядюшкину бесхребетность. Он крепче прижал к себе жену и коснулся губами ее волос.

– Пора спать, любовь моя. Я себя не слишком хорошо чувствую в эту погоду.

– Ужасная жара, – отозвалась Лиззи, размышляя, стоит ли рассказывать мужу об очевидной и мгновенной влюбленности Нины в Гарри. Она прогнала от себя эту мысль: беспокойный вопрос о быстро расцветающей женственности Нины может подождать до следующего дня. Она закрыла глаза, думая о том, как отнесся бы Гарри к тому открытию, что Роуз его двоюродная сестра. И как отнеслись бы к этому Уильям и Лотти. – Спокойной ночи, благослови тебя Бог, – сказала она Лоренсу, опечаленная тем, что ее дети и дети брата были лишены радости расти вместе, как любящие друзья.

– Он был очень вежливый… и, как тебе сказать… чем-то похожий на пирата, – сказала Роуз на следующее утро за завтраком в ответ на вопрос Ноуэла о Гарри. – Я не очень хорошо рассмотрела Уильяма и Лотти, горные вершины. Кузен Уильям произвел на нее совсем другое впечатление. Возможно, папа был не вполне прав и у кузена Уильяма натура артистическая и мечтательная, может, он чем-то похож на Ноуэла.

– Идем, – повторила она, так как они уже сильно отстали от Лиззи. – Не хочется возвращаться домой, даже не выпив чаю с бисквитами.

Нина так крепко сжала кулаки, что разошлись швы на ее коротких летних перчатках.

– Подумаешь, бисквиты! Радость для всякой деревенщины! – со злостью отозвалась она, употребив выражение, которое ей казалось самым уничижительным из всех известных бранных слов. – Неужели ты не понимаешь, что если мы знаем теперь, кто они такие, то они не знают, кто мы?

Роуз удивленно подняла брови.

– Но они узнают когда-нибудь, Нина, – возразила она с полной уверенностью. – И тогда кузен Гарри вспомнит, как он поднял мой пакет. Подожди немного и сама убедишься.

– Только представить, чем обернулось бы дело, если бы Уолтер был с ними, – задумчиво проговорил Лоренс, когда они с Лиззи уже устроились на ночь в своей удобной и мягкой кровати с медным изголовьем. – Я знаю, что он никогда не нарушал запрет отца, но в данных обстоятельствах, несомненно удивленный, он, может, и признал бы тебя.

– Не уверена, – сказала Лиззи, лежа в ласковых объятиях мужа; на ней была вышитая по вороту девственно белая, как у юной девушки, ночная рубашка. – Если бы он был один, без детей, он, само собой, узнал потому что не разговаривала с ними. Я разговаривала только с Гарри.

Нина разрезала ломтик хлеба с маслом на несколько узких полосок и разложила их на столе рядом с яйцом в яичной рюмке. Ночью она долго размышляла о двоюродных братьях и пришла к заключению, что Гарри, пожалуй, не так уж красив, как ей показалось с первого взгляда. Уильям, который в один прекрасный день унаследует и фабрику, и Крэг-Сайд, выглядит очень… изысканно. Все еще пребывая в задумчивости, Нина срезала верхушку яйца. Да, «изысканный» именно то слово. И чувствительный. В конечном счете в том, как Гарри бросился поднимать с мостовой пакет Роуз, было что-то немного вульгарное. И в том, что он оставался в нелепой позе, когда говорил с Роуз, тоже.

– Хочешь чашку чаю, папа? – спросила Роуз.

– Да, детка, – ответил Лоренс, проходя к кухонному столу.

Губы его были как-то странно поджаты. Он медлил сесть и слегка отшатнулся.

– Держись, па, – сказал Ноуэл, озабоченно глядя на отца.

Лоренс поднял руку к своему жестко накрахмаленному воротничку, словно хотел ослабить его, и проговорил с некоторым удивлением:

– Что-то мне нехорошо, сынок.

Все повернули к нему головы, а Лоренс повторил:

– Что-то мне совсем нехорошо.

Потом все они с ужасом, оставшимся в памяти на всю жизнь, увидели, как исказилось его лицо и он повалился прямо на стол, опрокидывая на пол кувшин с молоком, чайник, яйца, рюмки для яиц, ножи и посуду.

Глава 3

– Беги за врачом, Розй! – крикнул Ноуэл, вскочив на ноги.

Роуз услышала душераздирающий вопль Нины и крики матери: «Лоренс! Лоренс!» С мертвенно-белым лицом она бросилась к отцу, пытаясь удержать его, – он медленно и страшно сползал на пол в мешанину из пролитого горячего чая, разводов молока, пятен яичного желтка.

– Врача, Рози! – снова крикнул Ноуэл.

Секунду, долгую, словно вечность, Роуз не могла сдвинуться с места, а потом кинулась бежать так, как не бегала ни разу в жизни.

Доктор Тодд снял с шеи стетоскоп и уложил в футляр. Его пациент лежал на боку на диване в гостиной, накрытый легким одеялом. Даже с помощью Ноуэла и кого-то из соседей врач не мог бы перенести Лоренса в спальню, да и не хотел бы этого делать. Он был убежден, что комната, в которой протекает повседневная домашняя жизнь, гораздо более подходит для прикованного к постели больного, нежели полная изоляция в одной из спален наверху. Доктор Тодд не сомневался ни в малейшей степени, что Лоренсу Сагдену придется провести в постели долгое, очень долгое время.

Он обратился к Лиззи:

– Ваш муж, миссис Сагден, пострадал от сильного апоплексического удара. К нему постепенно вернется дар речи, но разговаривать так же свободно, как раньше, он уже никогда не сможет. Что касается правостороннего паралича… – врач грустно покачал головой, – он не сможет владеть ни рукой, ни ногой, ни даже кистью руки.

Укладывая футляр со стетоскопом во вместительный черный саквояж, доктор Тодд добавил:

– Ваш муж стал полным инвалидом, миссис Сагден. Мой вам совет: превратите эту комнату в его спальню. Поставьте кровать таким образом, чтобы он мог смотреть в окно и наблюдать за жизнью улицы.

Лиззи пошатнулась и ухватилась рукой за спинку кресла, чтобы не упасть. Она жалела, что доктор Тодд попросил ее о разговоре наедине – лучше бы дети были рядом с ней.

– Но Лоренсу всего сорок три года, доктор. Что будет с его работой? И с его талантом?

Рука Лиззи с побелевшими костяшками пальцев резко выделялась на коричневой кожаной обивке кресла. До этой минуты Лиззи чувствовала только всепоглощающее облегчение от того, что Лоренс остался жив, что он не умирает, что ей не придется провести остаток жизни без него, но теперь перед ней постепенно вырисовывалась картина того, что ее ожидает в будущем.

Глаза ее казались сейчас темными провалами на белом как мел лице.

– Мой муж художник, доктор! Он главный художник по тканям на фабрике Латтеруорта. Он должен, непременно должен владеть правой рукой!

Алан Тодд вздохнул и поднял свой потертый черный саквояж. Ну почему потрясение так подавляет способность мыслить здраво? Ведь он только что объяснил женщине, что ее муж получил такой сильный удар, после которого вряд ли сможет ходить. А она все еще во власти иллюзии, будто он когда-нибудь вернется к работе. Материальное положение семьи станет нелегким, однако, если дошедшие до него слухи верны, не таким тяжелым, как у многих других в подобной ситуации. В столь резко изменившихся к худшему обстоятельствах Калеб Риммингтон, несомненно, придет ей на помощь. К тому же у нее двое детей вполне рабочего возраста, а младшая дочь к этому возрасту приближается. Если двое старших станут работать на фабрике, Сагдены справятся с бедой. Врач сожалел о тех, кто не имел подобных преимуществ, о тех, для кого потеря способности работать означала полную нищету.

– Вы должны смириться с тем фактом, что дни работы для вашего мужа миновали, – прямо сказал он. – Я буду навещать его регулярно, это само собой разумеется, но главные заботы по уходу за больным лягут на вас и ваших дочерей. Давайте ему легко усваиваемую пищу, которую не надо пережевывать, первые два-три дня она должна быть совсем жидкой. Почаще его поворачивайте и следите за тем, чтобы его парализованные конечности находились в правильном положении.

Доктор Тодд взял свой хомбург.[8]

– В случае удара не существует каких-либо твердых и действенных правил, миссис Сагден. Если к больному хотя бы отчасти вернутся речь и способность двигаться – слава Богу, но о рисовании нечего и думать.

Он водрузил на голову свой хомбург, попрощался вежливым наклоном головы и вышел из комнаты и из дому.

Лиззи смотрела ему вслед, оцепенев от охватившего ее ужаса. На диване неподвижно лежал Лоренс, больше не тот полный жизни, стойкий и мужественный человек, каким она привыкла его видеть, а тяжело больной, неизлечимый инвалид, состарившийся прежде времени. Глаза его были закрыты, но Лиззи не знала, спит он или нет. Слышал ли он, что говорил доктор Тодд? И если не слышал, то где ей взять силы, чтобы довести все это до его сведения? Рыдания закипали у нее в горле. Ну почему, почему не пострадала левая сторона? Если бы парализовало левую руку, Лоренс еще мог бы рисовать и жизнь оставалась бы для него переносимой. А теперь…

Душевная боль, испытываемая ею, была невероятно мучительной. «Любовь моя, – прошептала она, опускаясь на колени возле Лоренса и взяв его неподвижную, безвольную руку в свою, – дорогой мой, любимый».

В дверь гостиной нервно постучали, и в комнату просунулась голова Ноуэла; лицо у него было почти такое же мертвенно-серое, как у отца.

– Мы слышали, как ушел доктор. Что он сказал? Папа выздоровеет? Не собирается ли он положить его в больницу?

Лиззи тяжело поднялась на ноги.

– Лучше нам поговорить на кухне, – сказала она, не желая обсуждать положение Лоренса в его безучастном присутствии.

Короткий переход в кухню показался ей целой вечностью, потому что она понимала, какое впечатление произведет на детей ее рассказ о безнадежном, бездеятельном будущем отца. Ничто в их доме не останется прежним. Мечты Ноуэла о творческой жизни свободного художника и страстное стремление Нины стать известной модисткой обратятся в пыль. Они должны будут оставить школу искусств и пойти работать, чтобы приносить в дом деньги.

Лиззи остановилась, ощутив острую боль в сердце. Ноуэл и Нина на одной из местных фабрик? Невыносимо думать об этом после того, как и она сама, и Лоренс поощряли честолюбивые замыслы сына и дочери. Ну а если они не пойдут на фабрику, какой у них выбор? Она же не может поступить на фабрику вместо них. Она уже слишком стара, чтобы начинать учиться прясть, ткать, связывать узлы и тому подобное, и к тому же ей нужно ухаживать за Лоренсом.

Едва она вошла в кухню, Нина и Роуз повернули к ней осунувшиеся, испуганные лица.

– Что сказал доктор? – дрожащим голосом спросила Нина. – Отца положат в больницу? Или…

Роуз подбежала к матери и обхватила ее обеими руками, успокаивая и успокаиваясь сама, и Лиззи крепко прижала девочку к себе, покачав головой в ответ на вопрос Нины.

– Нет, – проговорила она надтреснутым голосом. – Вашего отца не возьмут в больницу. – Ощутив, что Роуз расслабилась, и заметив чувство облегчения во взгляде Нины, она добавила: – Но это лишь потому, что больница ему не поможет, да и мы здесь, дома, особо ничем не поможем.

Роуз подняла голову и посмотрела на мать, ее светло-карие глаза вдруг стали почти черными от тревоги.

– Ма, можно я сейчас пойду и посижу с ним?

– Это апоплексия? – спросил Ноуэл. – У па апоплексический удар?

Лиззи кивнула.

Ноуэл, наверное, понимает, что это значит, но понимают ли Нина и Роуз?

Она села за кухонный стол и подождала, пока усядутся дети, прежде чем заговорить.

– Ваш отец нуждается в очень серьезном уходе.

– Я помогу ухаживать за ним! – Нина оживилась при этой мысли: в уходе за больным отцом ей чудилось нечто романтическое. Быть может, кузен Уильям услышит об этом и…

Лиззи крепко сжала руки. Нелегко сказать им то, что следует, но чем скорее сделать это, тем лучше.

– Удар поразил правую сторону, – начала она, но ее перебила Роуз.

– Ведь папа поправится, правда? – спросила она с надеждой. – Когда я растянула связку на запястье, мне было больно двигать рукой несколько лет, но опухоль сошла довольно скоро…

– Растяжение связки – это не инсульт, моя дорогая, – возразила дочери Лиззи, изо всех сил стараясь, чтобы голос у нее не дрожал. – С течением времени могут произойти улучшения, но доктор Тодд не думает, что ваш отец сможет говорить четко и ясно или… или… – Она стиснула руки еще сильнее, так что на них проступили синие вены, как это бывает у пожилых женщин. – Или ходить, даже при чьей-то помощи.

Ноуэл издал сдавленный крик. У Нины отвисла челюсть. Роуз не пошевелила ни одним мускулом и словно бы перестала дышать. Где-то громко тикали часы. Через окно доносился звук работающей газонокосилки.

– И вряд ли он сможет снова владеть правой рукой, – закончила Лиззи.

Часы пробили половину. Колесики газонокосилки с шумом проехались по гравиевой дорожке. Три бледных, ошеломленных лица уставились на Лиззи.

– Но па должен пользоваться правой рукой, – произнес Ноуэл таким тоном, словно ни мать, ни доктор Тодд не понимали самых очевидных вещей. – Ведь он художник. Ты сказала об этом доктору Тодду? То есть, я имею в виду, понимает ли это доктор Тодд?

Лиззи молчала. Она больше не могла говорить.

Медленно, с ужасающей определенностью в трех парах устремленных на нее глаз появилось осознание происшедшего.

– Нет! – дико закричал Ноуэл и вскочил на ноги с такой яростью, что стул о. прокинулся. – Господи Иисусе! Нет!

Такого в их доме не бывало. Но никто даже не вздрогнул. Нина сидела, зажав рот ладонью. У Роуз все черты ее подвижного личика словно обострились, оно казалось угловатым, кожа на скулах натянулась.

Лиззи провела рукой по глазам. Только бы не впасть в истерику… Должна ли она объяснить им, к каким последствиям приведет постигший Лоренса удар? Очевидно, что они еще не подумали о том, что значит для всех них неспособность отца работать. Ну а что, если она скажет сейчас об этом? Как отнесутся дети к мрачной реальности того, что ждет их в ближайшем будущем?

Ноуэл разрешил за нее эту дилемму. Повернувшись, он ринулся к задней двери и распахнул ее с такой силой, что едва не сорвал с петель. Через несколько секунд за ним со стуком захлопнулась калитка. Когда бешеный топот ног, бегущих по мощеному проходу, разделяющему зады усадеб на Джесмонд-авеню от задов усадеб на соседней улице, стих вдали, Нина разрыдалась.

Роуз, пошатнувшись, выпрямилась и произнесла ломким голосом:

– Я иду побыть с папой. Я буду молиться. Я буду молиться очень горячо и долго.

Лиззи кивнула, с благодарностью принимая передышку, которую дало ей внезапное бегство Ноуэла. Она тоже собиралась помолиться. И заняться после этого тем, чем ей ни разу не приходилось заниматься за время жизни замужем: открыть бюро и просмотреть бумаги по хозяйству и финансовые документы. Если Бог очень, очень добр к ним, то, может быть, состояние дел при разумном их ведении позволит семье выжить, не прибегая к таким мерам, как уход Ноуэла и Нины из школы искусств или, в худшем случае, уход кого-то одного из них.

Роуз сидела возле отца до тех пор, пока Лиззи не вошла в комнату с чашкой теплого молока, в котором плавали маленькие кусочки размоченного белого хлеба.

– Хочу попробовать покормить твоего папу, может, ему удастся проглотить хоть самую малость, – сказала она, усаживаясь на место возле дивана, с которого встала Роуз. – Не сходишь ли ты поискать Ноуэла?

Роуз кивнула и поспешила сообщить:

– Па не спит. Глаза у него открыты, и он пытается говорить, но лицо у него перекошено, и я не могу понять ни слова. – Голос у Роуз дрожал от сдерживаемых слез. – И каждый раз, как слова у него не получаются, у папы делаются испуганные глаза.

У Роуз тоже был испуганный вид. Лиззи почувствовала щемящую жалость к дочери.

– Все обойдется, Роуз, – сказала она, моля в душе Господа, чтобы слова ее сбылись. – Так или иначе мы справимся, а твой дорогой отец снова обретет возможность общаться с нами.

Роуз улыбнулась, хотя улыбка эта была робкой и неуверенной. Конечно, все обойдется. Да и как может быть иначе, если отец жив, а все они рядом с ним, маленькая, но дружная семья.

Роуз нашла Ноуэла на берегу речки. Он сидел, свесив руки между колен, на невысоком, поросшем травой берегу и невидящими глазами смотрел на быстро бегущую воду.

Роуз села рядом с братом. Еще совсем маленькими они любили плескаться в неглубокой речке – ее скорее можно было бы назвать ручьем – или играть на берегу. Совсем недалеко от того места, где они сейчас сидели, речка уходила под землю, но вскоре снова пробивалась на поверхность, бежала мимо фабрик и товарных складов и опять ныряла под землю. Так она и протекала под центром города, чтобы уже за его пределами проложить себе путь в большую реку Эр неподалеку от Шипли.

Все, кого Роуз знала, называли речку «вонючей канавой», и она не могла взять в толк, почему: здесь, у Бычьего брода, где они с Ноуэлом сидели, и дальше, к Торнтону и Аллертону, речка несла свои чистые воды среди нешироких полей, и по берегам ее цвели золотые калужницы и ноготки.

– Речка становится грязной, протекая мимо фабрик, – часто говорил Роуз отец. – Фабрики сбрасывают в нее отходы производства и делают это с тех пор, как были выстроены на берегу первые из них.

Фабрика Риммингтонов была построена не на берегу, и Роуз всегда этому радовалась. Она возненавидела бы ее, если бы она оказалась одной из тех, которые избавляются от всякой грязи таким отвратительным способом.

Ноуэл поднял небольшой камешек и бросил его в воду, и тогда Роуз сказала:

– Все постепенно наладится. Так говорит мама. Отец скоро снова станет общаться с нами так или иначе…

– Каким образом? – спросил Ноуэл с такой яростью, что Роуз вздрогнула. – На языке жестов? Или издавая непонятные звуки, как ребенок, который учится говорить? И какое имеет значение, что у него восстановится способность разговаривать, если он не сможет рисовать? Что значит все остальное, если он не сможет именно этого?

Роуз искоса, не поворачивая головы, с тревогой посмотрела на брата. Искусство значит для Ноуэла все, и он не в состоянии представить, что для отца это не совсем так. Во внезапном озарении Роуз осознала, что это и в самом деле не так. Лоренс страстно любил искусство, гордился своим талантом, но не подчинял искусству всего себя без остатка, как Ноуэл. Множество других вещей делало отца счастливым. Жена, мать его детей. Сами дети. Он любил посидеть в летние сумерки в саду, попыхивая своей трубочкой. Любил слушать местный духовой оркестр, когда тот играл в Листер-парке. Любил играть в шашки или гальму с ней или Ниной. Играть в шахматы с Ноуэлом.

И она сказала очень твердо и уверенно:

– Много других вещей будут иметь значение для па, они для него драгоценны. Мама. Ты и я. Нина.

Ноуэл застонал и запустил пятерню в свои и без того взлохмаченные волосы. Господи, сколько раз, вот как теперь, способность Роуз во всем находить положительные стороны доводила его прямо-таки до отчаяния!

– Почему для тебя все так просто, Рози? – спросил он, всей душой желая, чтобы так было и для него самого. – У тебя пропасть художественного таланта, но нет ни единой унции артистического темперамента.

Роуз пожала плечами. Она не была уверена, что хотела бы иметь артистический темперамент. Она всего лишь хотела работать с тканями и придумывать для них рисунки.

Роуз сорвала маргаритку и начала вертеть ее между пальцами.

– Па уже не сможет больше работать, да? – скорее утверждая, чем спрашивая, проговорила она. – А если он не сможет выходить из дома, нам нужно как можно больше времени проводить с ним, чтобы ему не было тоскливо.

Ноуэл сдвинул брови, пораженный внезапной мыслью. Она показалась ему смешной, и он поспешил выбросить ее из головы… Существуют страховые полисы, к тому же у матери скорее всего есть небольшое личное состояние.

– Я пошел домой, – сказал он, вскакивая на ноги. – У меня в самом разгаре работа над автопортретом. Потрясение, вызванное несчастьем с отцом, потребует внести изменения. Вряд ли я выгляжу сейчас так же, как раньше. А если даже и так, то я добиваюсь не просто физического сходства. Мне нужно передать душу…

Роуз осталась на месте. Ноуэл в ней не нуждается. Когда его обуревает творческая лихорадка, ему не нужен никто. Вот он решительно зашагал по траве к многолюдным улицам, которые спускались к речке, а она обхватила руками колени и сидела так, думая о том, что жизнь изменилась полностью и никогда уже не станет прежней.

Лиззи отодвинула свой стул от бюро красного дерева и чисто механическим, привычным движением подобрала выбившуюся из узла волос на макушке прядь и пристроила ее на место. Наверное, уже в пятый раз она просмотрела арендную книжку, чековую книжку и счета и пришла к неизбежному выводу, что жить как прежде без того жалованья, которое Лоренс получал у Латтеруорта, им не удастся. Арендная плата, казавшаяся раньше вполне разумной, теперь представлялась чудовищной. Цифры в чековой книжке Лоренса, вроде бы столь утешительные, выглядели почти смешно. В течение всей их совместной жизни Лоренс зарабатывал достаточно, чтобы обеспечить семье скромное, но безбедное существование, однако получаемый доход был не столь велик, чтобы делать сколько-нибудь серьезные сбережения. Лоренс не получит ни пенсии, ни выплаты по болезни.

Лиззи потерла пальцами виски, пытаясь уменьшить таким способом боль в глазах. Может, пустить жильца? Это означало бы, что либо она сама, либо Нина с Роуз должны перебраться в мансарду, а Ноуэл в результате лишится своей студии. И велика ли прибыль от жильца? Хватит ли этих денег, чтобы Нине и Ноуэлу не пришлось идти на фабрику? Кстати, на какую фабрику они могли бы устроиться? Уж конечно, не к Риммингтонам, она скорее умрет, чем допустит такое! Простые рабочие на фабрике у родного деда? Ни за что! Да и фабрика Латтеруорта не слишком подходит. Получить всего лишь место ткача там, где отец занимал столь видное положение?

Лиззи запрокинула голову и невидящими глазами уставилась на красивый лепной потолок. Существует только одно решение проблемы, которое избавило бы Ноуэла и Нину от необходимости поступать на фабрику. Но решение это столь кардинальное, что она не могла представить себе, как заговорит об этом с Ноуэлом и Ниной. Лиззи знала, что Роуз сразу поймет разумность такого решения и примет его искренне и без всякого неодобрения. Ноуэл, кстати, по зрелом размышлении осознав, что такое решение даст ему возможность заниматься изучением изящных искусств, наверное, тоже поймет. Но Нина… от нее нечего ждать понимания. Она будет ошеломлена, возмущена и так далее. У Лиззи ныло сердце при мысли о том, что любое предпринятое ею действие приведет к серьезным потрясениям. В конце концов, единственный выход для нее – поставить детей перед выбором. Ей оставалось уповать лишь на то, что, если дойдет до дела, решение их будет единодушным.

– Как тебе нравится такая идея для вечерней блузы? – спросила Нина в этот вечер Роуз, когда они вместе убирали со стола и мыли посуду. Мать в это время сидела в гостиной возле отца, а Ноуэл уединился в своей импровизированной студии. Нина передвинула к Роуз по столу свой эскиз. – Ее нужно надевать поверх юбки, покрой совершенно свободный, как у джиббы, по вороту и подолу отделка из тесьмы.

– А что такое джибба? – полюбопытствовала Роуз.

– Это такая одежда с широкими рукавами, ее носят на Среднем Востоке.

Роуз была поражена: да уж, что касается одежды, Нина знает все на свете.

– Ты сшила бы ее из шелка?

Нина покачала головой. Ее тициановские волосы густыми блестящими волнами падали на плечи, и казалось, она только что сошла с полотна Берн-Джонса.[9]

– Нет, – сказала Нина, забирая у Роуз эскиз и принимаясь рисовать отделку. – Из шифона. Ярко-розового цвета, это самое лучшее. Или… может быть, из шифона с рисунком. Розовое с оранжевым или розовое с пурпурным.

Роуз одобрительно кивнула. Ни одна из жен фабрикантов шерсти в радиусе пятидесяти миль от Брэдфорда не надела бы на себя нечто столь экзотическое, но клиентки, которых мечтала одевать Нина, не принадлежали к числу таких дам; это должны быть аристократки – из-итальянского либо французского высшего света, а может, даже из нью-йоркского.

Щелкнул язычок дверного замка, и в кухню вошла Лиззи.

– Сходи попроси Ноуэла спуститься, – обратилась она к Нине. – Я хочу кое-что сказать всем вам.

– Лучше бы отложить это на завтра, – ответила Нина, продолжая рисовать и не поднимая глаз. – Ты же знаешь, что Ноуэл терпеть не может, когда его отвлекают от работы, если она идет хорошо. А этот его последний автопортрет ему удается и…

– Я хочу, чтобы Ноуэл спустился сюда именно сейчас, – произнесла Лиззи таким необычным тоном, что Нина вздернула голову и посмотрела на мать с удивлением.

– Я сбегаю, – поспешила на помощь Роуз, вставая из-за стола.

Она ни разу не слышала, чтобы мать говорила вот так. Ни разу в жизни.

Прежде чем Нина успела возразить, Роуз выскочила из комнаты. Быть может, доктор Тодд приходил к отцу с визитом в их отсутствие? Быть может, он поставил другой диагноз? Быть может, отца все-таки заберут в больницу?

– Уходи, я занят, – при виде ее проворчал Ноуэл, стоя перед мольбертом в старой, перепачканной красками одежде, с палитрой в одной руке и кистью в другой.

– Тебя зовет мама, – сообщила Роуз, немного задыхаясь от быстрого подъема по крутой лестнице, ведущей в мансарду. – Я думаю, это касается папы, и думаю, это что-то важное. Мама показалась мне очень… взвинченной.

Ноуэл с нескрываемой досадой втянул в себя воздух сквозь зубы. Он очень любил мать, но считал, что она, как и все Риммингтоны, не понимает, что такое художник. Ей кажется, будто творческий порыв можно запросто прервать, остановить – все равно как воду в кране выключить. Неужели семья Ван Гога относилась к нему подобным образом? В таком случае неудивительно, что он сошел с ума.

– Я иду, – сказал Ноуэл, с трудом сдерживая раздражение и бросив на первое попавшееся более или менее свободное место палитру и кисть. – Хотя совершенно не представляю, что может быть настолько важным. Мы пришли к полному единодушию по поводу состояния па, не так ли? Мы прекрасно понимаем, что пройдет много времени, прежде чем наступит улучшение. Я считал, что, если закончу большую и серьезную работу, это встряхнет и подбодрит его.

– Разумеется, подбодрит, – сказала Роуз, спускаясь с громким топотом по накрытым грубым шерстяным половиком ступенькам следом за братом. – Па вовсе не утратил интерес к окружающему и уже не пугается от того, что пока не может произнести ничего внятного, только отдельные звуки. Ма ему объяснила, что он должен их произносить, а мы скоро научимся понимать их смысл. Ты, пока будешь внизу, посмотри эскиз, который нарисовала Нина. Прямо-таки одеяние из сказок «Тысячи и одной ночи».

Они влетели в кухню. У Ноуэла лицо и руки были в пятнах краски, а волосы в тех местах, где он касался их пальцами, слиплись и торчали дыбом.

– Роуз сказала, что ты хочешь поговорить со мной, – обратился он к матери, усаживаясь на деревянный кухонный стул и опираясь согнутыми локтями на низкую спинку.

– Я хочу поговорить со всеми вами. – Лиззи окинула взглядом своих так горячо любимых и таких талантливых детей. – Это нелегко, мои хорошие. Более того, это очень и очень трудно.

Нина положила листок со своим наброском на стол, удивленная более чем когда-либо. Ноуэл тем временем думал, способствует ли совершенно иное, более свободное наложение мазков на полотно, применяемое им теперь, передаче внутренних чувств в той степени, какой он добивался. Создает ли оно эффект непосредственной связи между объектом и его изображением. Быть может, нужен более резкий, интенсивный колорит…

– У нас попросту нет средств продолжать то же существование, что и прежде, – очень серьезно произнесла Лиззи, прерывая ход мыслей Ноуэла. – Оплата аренды за дом определенно выше наших нынешних возможностей, а нам еще нужны деньги для повседневных потребностей. Поскольку ваш отец не способен вернуться к работе…

Все трое смотрели нанее напряженно и сосредоточенно, ожидая услышать ее решение. Ноуэл подумал о страховом полисе, и мысли его снова вернулись к возможности использовать свободное наложение мазков для автопортрета. Изображение в этом случае станет даже более искаженным, зато внутренний мир объекта будет передан точнее и выразительнее.

«Сколько денег оставила маме по завещанию бабушка Риммингтон?» – подумала Нина, и ее мысли вернулись к замыслу восточного туалета. Не добавить ли к нему «гаремные» шальвары? Их, разумеется, следует надевать под юбку, из-под которой они будут лишь чуть видны.

«Если па не сможет работать, может, нам нужно это делать?» – подумала Роуз, и у нее свело мышцы живота. Ведь это значит, что ей не придется поступить в школу искусств, и тогда прощай все ее мечты.

– Поскольку ваш отец не способен вернуться к работе, – повторила Лиззи, сжимая руки так сильно, что у нее побелели костяшки пальцев, – нам придется коренным образом изменить всю нашу жизнь.

В ответ последовало молчание.

Первой заговорила Нина:

– Прости, мама, но я не совсем понимаю. Каким именно образом должны мы изменить нашу жизнь? Ясно, что отец нуждается в постоянном уходе, но…

– Мы должны сами пойти на работу, верно?

Это сказала Роуз. В ее голосе не было испуганного недоверия – только естественная озабоченность. В конце концов, если их отец не может работать, кто-то ведь должен делать это вместо него, но, конечно, не их мать, которая останется дома и будет ухаживать за отцом.

Ноуэл с яростным воплем вскочил с места и запустил руки в свои и без того взлохмаченные волосы.

– Ради Господа Бога, перестань городить вздор, Роуз! Если бы мама могла просто объяснить, как она представляет себе перемены в нашей жизни…

– Я это представляю себе так, что у нас недостаточно средств, чтобы вы могли продолжать обучение в школе искусств, и к тому же…

– Нет! – Нина с грохотом отодвинула от стола свой стул; глаза у нее были полны такого страха, что она казалась безумной. – Я ни за что не брошу школу искусств! Я не могу! – Голос у нее перешел в истерический визг. – Я собираюсь быть модельером одежды! Вы с отцом против этого не возражали, вы были с этим согласны! Разве я смогу стать модисткой, если мне придется работать в магазине…

На этом месте голос отказался служить ей. Жестом, явно заимствованным из греческой трагедии, она схватилась обеими руками за горло.

– Но ты же не намерена позволить мне работать в магазине? – продолжала она, когда к ней вернулась способность говорить. Зрачки у нее расширились настолько, что радужная оболочка была почти не видна. – Продавщицы зарабатывают очень мало, не так ли? Ты имеешь в виду, что я стану работать на фабрике, и Ноуэл тоже!

Ноуэл издал какой-то невнятный, задушенный звук. Роуз по-прежнему смотрела матери в глаза. Она была убеждена, что той есть еще что сказать им. Есть какая-то альтернатива. Наверное, есть…

– Но должны же существовать где-то какие-то деньги от Риммингтонов! – Голос у Ноуэла сделался неузнаваемым, хриплым от нескрываемого страха. – Я имею в виду, что, когда бабушка Риммингтон умерла, ты присутствовала на похоронах, правда, ма? Ведь ты и бабушка Риммингтон никогда не ссорились, верно? Бабушка должна была оставить тебе сколько-нибудь денег по завещанию.

Роуз ощутила, что Нина задержала дыхание, но это, по сути, было ни к чему. Достаточно глянуть на полное душевной муки лицо Лиззи, чтобы получить ответ на вопрос Ноуэла.

Лиззи устало покачала головой.

– Нет, Ноуэл, – сказала она, понимая, какой тяжелый удар наносит ему. – Моя мать за всю свою совместную жизнь с моим отцом ни разу не пошла против его воли. Не сделала она этого и при составлении завещания. Она не оставила мне ни денег, ни имущества.

Никто не произнес ни слова. Да и нечего было говорить. Нина заплакала. Роуз подошла ближе к Лиззи и взяла ее за руку. Наконец Ноуэл проговорил все тем же задушенным голосом:

– Но ведь должна же быть альтернатива! Непременно должна!

Лиззи крепче сжала руку Роуз.

– О да, альтернатива есть, – сказала она, понимая, что момент принять решение настал. – Если бы я стала шить на заказ и мы жили бы очень, очень скромно, мы, возможно, свели бы концы с концами, но только при условии, что нам бы не пришлось вносить высокую арендную плату за дом.

Ноуэл вытер тыльной стороной ладони капли пота со лба, признательный за отсрочку приговора, любую отсрочку, и не вдумываясь в то, что означает альтернатива неуплате высокой аренды за дом. Нина смотрела на мать непонимающими глазами. Как может быть снижена арендная плата? Даже ей известно, что такие выплаты никогда не уменьшаются, они постоянно увеличиваются.

Роуз моргнула. В ее глазах вспыхнул огонек понимания. Ну конечно же! И как это она сама не додумалась? Неясно, как отнесется к решению матери Ноуэл, но совершенно ясно, что Нине оно не понравится, если не сказать больше. Роуз сдвинула брови. Быть может, Нина примет это с меньшим возмущением, чем невозможность продолжать обучение в школе искусств. Последнее просто немыслимо – и не только для Нины. А тут есть свои преимущества. Жить они будут ближе к речке, к Бычьему броду и…

– Это значит, что мы должны переехать в другой дом, поменьше, – сказала Лиззи, прерывая беспорядочный бег размышлений Роуз, – и в другой район, менее приятный.

– Плевать на район! – заявил Ноуэл, снова запуская руки в волосы, но на сей раз с явным облегчением. – Я мог бы брать по вечерам и в уик-энд работу на дом и, возможно, давать частные уроки по искусству.

– Куда? – нервно спросила Нина, со страхом глядя на мать. – Куда мы должны переехать, чтобы сводить концы с концами? Этот наш район всего лишь более или менее приемлем. Да, здесь неплохо, и соседи у нас люди с приличным положением, но мы находимся в пределах видимости трубы фабрики Листера, а до задних дворов других фабрик можно камень добросить. Куда же нам, в конце концов, переезжать, где будет дешевле?

У Лиззи сжалось сердце. Она никогда не раскаивалась в том, что отказалась от жизни в роскоши ради брака с Лоренсом, однако тупое упорство отца, не желавшего признавать ее детей, причиняло ей постоянную боль. Ее дети росли в условиях, даже отдаленно не напоминавших условия жизни детей Уолтера, и, хотя Ноуэл относился к такому положению с видимым безразличием, а Роуз легко с этим мирилась, Нина тосковала о нарядах, путешествиях и обществу, доступных ее кузине Лотти, а для нее таких же недоступных, как луна на небе. Лиззи понимала, что для старшей дочери предлагаемый ей переезд хуже смерти.

Помедлив еще одну мучительную секунду, Лиззи ответила на полный ужаса вопрос Нины:

– В один из фабричных коттеджей. Есть один свободный рядом с Уилкинсонами, и управляющий сказал, что мы можем перебраться немедленно.

Глава 4

Позже, вспоминая о нескольких минутах, последовавших за этими словами матери, Роуз сочла их почти такими же тяжкими и страшными, как та минута, когда отец повалился без сознания на кухонный стол и тем самым превратил их жизни в нечто непредставимое ранее.

Ноуэл воспринял сказанное так, словно ушам своим не верил, но не успели его брови занять самое высокое положение на лбу, а челюсть отвиснуть ниже некуда, как глаза выразили пусть и неохотное, но все же согласие с предложением Лиззи. Он сможет продолжать свои занятия. Какое значение имеет, где он при этом будет жить, если исчезнет риск покалечить руки, работая на ткацком станке или крутильной машине?

Незабываемо отвратительной сделала эту минуту реакция Нины. Она не протестовала и даже вообще не говорила. Она пронзительно кричала.

Лиззи вскочила на ноги быстрым движением, не свойственным ее обычной врожденной фации. Схватив Нину за обе руки и одним рывком поставив на ноги, она закричала на нее так, как никогда себе не позволяла:

– Нина, прекрати! Перестань сию минуту! Сообрази, что подумает отец! Ты хочешь, чтобы у него случился еще один удар? Хочешь, чтобы все было хуже, чем есть?

– Я пойду к па и успокою его, – сказал Ноуэл, в голове у которого уже теснились соображения насчет того, как бы найти на окраине комнату, где он мог бы устроить себе мастерскую.

– Это будет не так плохо, Нина. – Роуз испытывала физическую боль при виде отчаянных страданий Нины, ей хотелось хоть немного утешить сестру. – Мама Дженни Уилкинсон такая славная, они с нашей ма уже подружились.

Нина не приняла утешения. Ошеломленная резким окриком матери, она перестала орать и заговорила, истерически всхлипывая и задыхаясь:

– Почему мы должны жить в фабричном коттедже для рабочих? Мы такие же Риммингтоны, как и Сагде-ны! Что они подумают о нас, когда узнают? Они больше никогда не захотят иметь с нами дело! Никогда, никогда, никогда!

– Как вижу, вы утратили способность трезво оценивать положение вещей, мисс! – Лиззи отпустила руки дочери и глубоко втянула в себя воздух, так что побелели краешки ее красиво вырезанных ноздрей. – Но поскольку, как я искренне надеюсь, ваши кузены не потеряли это качество, им вполне безразлично, где мы будем жить.

Нина замотала головой, волосы ее в полном беспорядке рассыпались по плечам. Ее мать ошибается. Она точно знала, что ее мать ошибается. И точно знала, что никогда не привыкнет жить в доме без ванной и уборной, по соседству с людьми, которые знать не знают, что такое модельер одежды. С людьми, которые носят сабо, а не туфли и шали вместо шляп и пальто.

– Это несправедливо! – еле слышно выговорила она, заливаясь слезами. – Не-спра-вед-ли-во!

Лиззи прекрасно понимала, что это несправедливо, как, впрочем, и многое другое. Несправедливо, что Лоренса поразил удар и он лишился возможности передвигаться без посторонней помощи и нормально разговаривать. Несправедливо, что, в то время как отец ее очень богат, она, попав в беду, не может обратиться к нему за помощью.

Вспышка гнева, вызванная собственным потрясением, прошла, и Лиззи привлекла к себе Нину, обняла ее и заговорила сочувственно:

– Это жизнь несправедлива, моя дорогая девочка. Никогда не была справедливой и не будет, поэтому все и каждый вынуждены считаться с обстоятельствами. – Она пригладила растрепавшиеся волосы Нины, словно та была малым ребенком, и добавила: – Мы обязаны сдерживать наши горестные чувства, детка, чтобы ваш отец не узнал о них, ведь он пострадал больше всех и это не поможет его выздоровлению. Ни капельки не поможет.

Нина притихла и теперь уже не плакала, а прерывисто дышала. Послышался скрип ступенек на лестнице, ведущей наверх, и Роуз, сообразив, что это значит, вышла из кухни. Ноуэл возвращался к своим краскам и кистям, и, стало быть, отец остался один. Проходя мимо лестницы в гостиную, она думала о том, как воспримет отец переезд из их скромного, но вполне приличного дома в фабричный коттедж, такой же, в котором он вырос и из которого так стремился вырваться.

– Полагаю, это милосердие Божие, что мистер Саг-ден не сознает, куда вы вынуждены перебраться.

Такие слова их соседки миссис Меллор, обращенные к Лиззи, Роуз услышала неделей позже, когда мать стояла у калитки, наблюдая за погрузкой вещей на повозку.

Лиззи как раз в это время проверяла, достаточно ли старых газет набили для безопасности в шкафчик с посудой, и ответила невозмутимо:

– Мой муж отчасти утратил свободу движений и речи, но голова у него в полном порядке, миссис Меллор, его умственные способности не пострадали. Он прекрасно знает, куда мы переезжаем, и рад, что соседями нашими будет семья, с которой Роуз и я давно уже дружны.

– Ах вот как?

В голосе у миссис Меллор прозвучало ироническое недоверие. Она ни на минуту не могла поверить, что элегантную Лиззи Сагден могло хоть что-то связывать с ее будущими новыми соседями. Это совершенно исключено! Социальная пропасть, разделяющая обитателей широкой, обсаженной деревьями Джесмонд-авеню и фабричных рабочих и им подобных личностей, населяющих узкие длинные улицы окраин, была для этого слишком глубока.

Роуз крепче обхватила тюк с постельными принадлежностями, который она несла, и сказала запальчиво:

– Дом, куда мы переезжаем, стоит рядом с домом моей лучшей подруги.

Миссис Меллор хмыкнула. Насколько Роуз могла судить, эту даму ничем нельзя было удивить. Миссис Меллор подавила искушение спросить Роуз, не будет ли правильнее сказать, что дом их друзей стоит позади того дома, куда они переезжают, а не рядом с ним, – Лиззи находилась неподалеку и услышала бы это. Миссис Меллор предпочла задать другой вопрос:

– А как твой бедный отец переберется в новый дом? Ведь он не в состоянии дойти туда пешком, верно?

Лиззи избавила дочь от необходимости отвечать. Она как раз закончила короткий разговор с сыном возчика, помогавшим отцу, отошла от него и, ступив на садовую дорожку, сказала:

– Доктор Тодд любезно предложил себя в качестве шофера и отвезет мужа в своем автомобиле. – Повернулась к Роуз и поторопила ее: – Не трать время зря и не занимайся разговорами, милая. Я хочу, чтобы стеганые одеяла и подушки положили на повозку до того, как погрузят кровати и матрасы.

Роуз послушно направилась к повозке со своим объемистым грузом, а миссис Меллор с брюзгливым и отчасти завистливым уважением наблюдала за тем, как Лиззи входит в свой наполовину опустевший дом. Скажите на милость, «в качестве шофера»! Да, Лиззи Саг-ден, разумеется, страдает от резкого поворота фортуны, но она нисколько не утратила привычного стиля. Миссис Меллор сложила руки под грудью и хмыкнула. Стильность, как Лиззи Сагден убедилась на горьком опыте, вещь хорошая, но не спасает от уплаты аренды и от необходимости перебираться на рабочую окраину. Лиззи Сагден может там распускать перышки на любой манер перед своими новыми соседями. Миссис Меллор снова хмыкнула. Она не хотела бы оказаться на месте Лиззи Сагден – даже за весь китайский чай.

– Мы готовы, миссус, – объявил час спустя возчик Альберт Поррит, ласково похлопав по морде свою лошадь; рукава его рубашки были высоко закатаны, поношенная фетровая шляпа сдвинута набок. – Вы, стало быть, переселяетесь в номер двадцать шесть по Бексайд-стрит, верно? Я не хотел бы сгрузить все ваше добро не там, где надо.

– Я бы тоже этого не хотела, – сказала Лиззи, с трудом сдерживая волнение.

Вот и наступила та самая минута. Все кончено. Но-уэл и доктор Тодд ценой невероятных усилий усадили Лоренса в машину доктора Тодда. Дом, в котором Лиззи жила с первых дней замужества, стоял пустой. Ничего не осталось, кроме роз в саду. Она в последний раз постояла у калитки, вдыхая их аромат.

На противоположной стороне улицы кто-то чуть отодвинул муслиновую занавеску и тотчас задернул, чтобы нельзя было разглядеть наблюдателя. Жаркий приступ негодования охватил Лиззи. Чего боятся соседи, которые долгие годы относились к ней с неизменной дружеской корректностью? Может, они считают, что беда, постигшая ее семью, заразительна? Как бы то ни было, никто не собирался выйти в сад перед домом, чтобы попрощаться.

Роуз взяла руку матери в свою.

– На Бексайд-стрит у нас будут настоящие друзья, – сказала она, безошибочно угадав мысли Лиззи. – Ты знаешь, что мистер Поррит тоже там живет? Может, он позволит мне поехать на телеге? Впереди вполне достаточно места.

Лиззи сжала руку девочки. Не самый достойный способ приехать в новый дом, но какое это имеет значение? Если Роуз хочется проехаться вот так, а мистер Поррит не станет возражать, то почему бы и нет?

Нина, сидя на заднем сиденье машины доктора Тодда и обхватив отца обеими руками, чтобы он сохранял полусидячее положение, отнюдь не склонна была проявить понимание.

– Что она собирается делать? – спросила она, и вся кровь отлила у нее от лица. – Как ты можешь позволить такое, мама? Люди подумают, что мы лудильщики!

– Люди могут думать все, что им заблагорассудится, – отрезала Лиззи, не желая вступать в разговор, который мог бы причинить душевную боль Лоренсу, и без того уже настрадавшемуся.

С джентльменской помощью доктора Тодда Лиззи уселась на переднее пассажирское сиденье, не в силах избавиться от ощущения дежа вю. Ей не впервые довелось повернуться спиной к прошлому. Когда-то она сделала это, чтобы добиться личного счастья; теперь поступала так, чтобы детям ее не пришлось пожертвовать своими стремлениями, которые, даст Бог, когда-нибудь осуществятся.

– Я полагаю, мы уже можем ехать, доктор Тодд, – произнесла Лиззи твердо, поправляя свою черную соломенную шляпу рукой в ажурной перчатке. – Ноуэл отправился вперед с ключом и отопрет дом, а мистер Поррит обещал, что первым делом сгрузит софу, чтобы Лоренс мог отдыхать, пока будут вносить остальные вещи.

Доктор Тодд ответил на это неодобрительным покашливанием. Он не привык принимать так близко к сердцу жизнь пациента, и данный опыт его не радовал – главным образом потому, что он не считал новое местожительство Сагденов приемлемым для этой семьи и не мог взять в толк, почему вместо этого нелепого переезда старшие дети Лоренса не нашли себе работу, которая компенсировала бы потерю жалованья отца семейства.

Альберт Поррит, не осведомленный о том факте, что вялый на вид молодой человек, который отправился вперед, чтобы отпереть дом, и бледная как смерть молодая девица, поддерживающая в машине больного отца, за всю свою жизнь ни одного дня не проработали за деньги, тем не менее был тоже несколько смущен. Ему довелось перевозить самые разные семьи и при самых разных обстоятельствах, но ни одна из них не воспринимала переезд так тяжело.

И говорили они как-то чудно. Собираются переезжать на фабричную окраину, а даже приветливая маленькая барышня, которая села на облучок между ним и его парнем, разговаривает прямо как высокопоставленная особа из Харрогита[10]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

То есть фортепиано фирмы «Бродвуд», основанной в Англии еще в 1728 г. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Вальсовое дерево растет в Южной Америке; у него очень легкая древесина, и местные индейцы с древних времен строили из этого дерева плоты. Кстати, именно из этого дерева был построен знаменитый плот «Кон-Тики» Тура Хейердала.

Вернуться

3

Блэкпул – один из популярных приморских курортов Великобритании.

Вернуться

4

Луи Блерио (1872—1936) – французский авиаконструктор и летчик. Автор книги допускает здесь анахронизм: первый перелет через Ла-Манш Блерио совершил в 1909 г.

Вернуться

5

Гальма – игра, во время которой каждый из двух партнеров занимает своими фишками угол на доске в клетку и, передвигая фишки по установленным правилам, старается первым занять угол противника.

Вернуться

6

Джентри – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство.

Вернуться

7

Суфражистки – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав; движение распространилось в конце XIX – начале XX в. в Великобритании, США и ряде других стран.

Вернуться

8

Хомбург – мужская фетровая шляпа с узкими, немного загнутыми вверх полями и продольной вмятиной на тулье.

Вернуться

9

Эдуард Берн-Джонс (1833—1898) – английский живописец, рисовальщик, мастер декоративно-прикладного искусства; принадлежал к числу прерафаэлитов – романтическому направлению в английском изобразительном искусстве, черпавшему вдохновение в возврате к образцам итальянского Возрождения.

Вернуться

10

Харрогит – фешенебельный курорт с минеральными водами в графстве Йоркшир.

Вернуться