Марк Черазини
Чужой против хищника

ПРОЛОГ

Северная Камбоджа, год 2000 до нашей эры

Первые лучи солнечного света пронзили густую завесу сплетенных ветвей. В этот же миг, щебетом встречая утреннюю зарю, с этих ветвей взлетели птицы. Их алые крылья пятнали бледное небо, пока они проносились мимо серых граней массивной каменной пирамиды. Повсюду воздух буквально дрожал от непрестанного рокота водопада, сбегающего по уступам высокого утеса и далеко внизу разбивающегося о зубчатые камни.

На самом дне джунглей, там, где густая растительность приглушала шум воды, влажное рыло образовало проход между ветками и стеблями. Листья зашевелились, посылая ворчливый шелест вдоль заросшей тропы. Дикий кабан понюхал воздух, прислушался и с довольным хрюканьем вырвался из подлеска на прогалину.

Помахивая коротким крючковатым хвостиком, кабан просеменил по ковру изо мха к роще древних деревьев. Там он энергично обнюхал сырую зловонную почву. У корявого основания гигантского ствола животное застыло. Затем пятнистая шкура возбужденно задрожала, а передние копыта стали энергично рыть мягкую черную почву, разбрасывая по зеленому мху кусочки земляных грибков и клубки корчащихся червей. Наконец, удовлетворенно похрюкивая, кабан принялся пожирать свою добычу.

Позади жадно насыщающегося кабана листва снова раздвинулись, но на сей раз почти беззвучно. Пара грязно-карих глаз вглядывалась сквозь просвет в ветках в подергивающуюся шкуру дикого зверя. Затем Фунан, охотник, поднял изукрашенное краской лицо к небу. Точно так же, как до этого кабан, он понюхал воздух и прислушался.

Высоко наверху тараторили мартышки, Единственная птица испустила крик, но вовсе не оглашая тревогу. По нижним ветвям прыгали и что-то бормотали большие древесные обезьяны, осыпая веточками и листвой землю. Еще ниже по прохладной, влажной почве ползали насекомые. Их стрекот и гудение разносились сквозь длинные, клубящиеся наслоения тумана.

Фунан улыбнулся. Вместе с соплеменниками он терпеливо преследовал свою добычу. Очень скоро настанет время для решающего удара. Но еще не сейчас. Только удостоверившись в соблюдении всех необходимых условий, бронзовой от загара рукой Фунан даст знак своим людям.

Точно тени, выскользнув из подлеска, братья-близнецы Фан Ши и Пол Ши с обеих сторон пододвинулись к Фунану. Как и их вожак, они сжимали в руках деревянные копья с наконечниками из отшлифованного обсидиана. Замаскированные для охоты, их лица и торсы были измазаны темным пеплом, раскрашены бурой и зеленой грязью. Стебли с листвой обвивали их ноги и руки, увенчивали головы.

Бедра охотников украшали сыромятные ремни, на которых, для демонстрации, висели трофеи предыдущих охот – черепа, кости, ряды острых зубов и кривых клыков, прежде принадлежавших дюжине разных видов животных. На шнурках на шеях болтались клочки пуха и меха, кусочки кварца – магические амулеты, которым надлежало сделать охоту удачной.

Когда над ним задул ветерок, Фунан погладил сушеный хвост мартышки у себя на груди и еще раз понюхал воздух. Он ясно чуял кабана, растительность и реку в отдалении, но больше ничего. Однако напряжение изводило охотника, и его люди тоже нервничали.

Еще никогда не доводилось им охотиться так близко к священному храму. Хотя джунгли вокруг каменной пирамиды буквально кишели добычей, охотники всегда сторонились ее окрестностей.

Фунан знал, что сущее безрассудство с его стороны промышлять рядом с местом столь священным. На самом деле охоту прямо сейчас следовало закончить, но он рассудил иначе, давая знак последнему члену отряда.

Настоящий гигант по имени Ява, пригнувшись, двинулся вперед, затем нырнул за густые заросли волокнистой лозы. Длинное копье в его здоровенной руке казалось крошечным, а с кожаного ремня на бедро свисал массивный каменный топор. Как и все остальные, Ява был замаскирован грязью и растительностью; на поясе у него болтались зубы медведя и кусок кости крупного камышового кота. На могучей груди охотника все еще красовались багровые шрамы от яростного поединка с этим котом.

Не замеченная Явой, у его ног достигала своей убийственной кульминации другая охота. Красноватая с серо-зеленым ящерка и черный рогатый жук сцепились в смертельной схватке на дне джунглей, в свою очередь не замечая гиганта, в чьей тени они сражались. Когда Фунан резко рубанул рукой, Ява выступил из своего укрытия, бурой мозолистой пяткой превращая в разноцветную кашу и ящерку, и жука.

Проскользнув сквозь заросли, Ява выдвинулся на свою позицию сбоку от кабана. Там он издал громкий звук, подражая крику красно-зеленой птицы, что населяла эти места. Тогда из своих укрытий поднялись Фунан и братья Ши. Тонкий слой тумана хватал их за ноги, пока они осторожно двигались вперед.

Фунан шел первым. Скоро он окажется достаточно близко, чтобы нанести смертельный удар с первого же броска, или же мощный зверь порвет его клыками в случае промаха. В мимолетном спазме мышцы его задрожали, а сердце бешено заколотилось. Затем, так же внезапно, напряжение испарилось, и охотника охватило холодное спокойствие.

Поднимая копье, Фунан уже собрался было прицелиться, но тут все пошло наперекосяк. Рыло кабана, черное от грязи, резко вскинулось и стало нюхать воздух. Подергивая ушами, зверь нервно хрюкнул.

Фунан даже вздохнуть не отваживался. Позади него Фан и Пол застыли на полушаге. Но затем муха загудела у него над головой, и Фунан, словно по команде, вскинул копье. Однако не успел он его швырнуть, как испуганный кабан уже нырнул под бревно и исчез в кустах. Эхо панического бегства на миг помедлило, затем растворилось в воздухе.

Фунан в недоумении посмотрел на Яву. Они все сделали верно, и все же что-то спугнуло добычу. Позади вожака озадаченные Фан и Пол опустили копья.

А потом все звуки в джунглях внезапно затихли. Все птицы, все насекомые словно бы погрузились в безмолвие. Только далекий шум падающей воды проникал сквозь густую растительность. Собственный пульс теперь казался Фунану громоподобным. Он настороженно оглядел прогалину, но ничего не увидел. Фан и Пол снова подняли копья, готовые напасть. Но на кого?

Тут с громким треском черный, похожий на кнут придаток вылетел из подлеска, мгновенно оплетая ноги Фана Ши. Даже не успев испустить тревожный вскрик, охотник скрылся в кустах, и лишь подрагивающие листья были свидетелями неистового рывка.

Пол Ши замахнулся копьем, полный решимости отомстить за брата. Но копье тут же оказалось вырвано из руки охотника. Беспомощно дрыгая ногами, он буквально пролетел по прогалине и вслед за братом исчез в кустах. Только уже скрывшись из вида, Пол вскрикнул – раз, другой, третий. А дальше последовал дикий, страдальческий вой.

Жуткие вопли Пола мигом лишили отваги остальных. Ява нырнул в подлесок, а мгновение спустя за ним последовал Фунан.

Как и кабан до него, Ява слепо вилял меж толстых деревьев, начисто позабыв о тропе. Лоза назойливо хватала его за руки. Стремясь двигаться как можно быстрее, охотник бросил копье. Страх гнал его вперед.

Совсем запыхавшись, Ява вылетел на прогалину под куполом из сплетенной лозы и привалился к стволу могучего дерева. Пошире расставив ноги, охотник тяжело дышал и изо всех сил старался различить звуки погони. Но услышал он только то, как Фунан проламывается сквозь хлещущие его джунгли. И ничего больше.

Внезапно с дерева упала черная бесформенная тень. На миг припав к земле после падения, крупный насекомоподобный зверь затем поднялся и повернулся к Яве. Охотник по-собачьи заскулил и сделал шаг назад. Рука его машинально потянулась к свисающему с сыромятного ремня каменному топору. Но времени сражаться уже не оставалось – пришло время умирать. Последнее, что отпечаталось в голове у Явы, – это острые зубы и скрежещущая пасть, горячая слюна и красная кровь.

Секунды спустя Фунан выбрался на ту же самую тенистую прогалину и сразу увидел, как Ява беспомощно болтает ногами, пока что-то утягивает его наверх, к куполу из лозы.

Алый дождь орошал землю, и теплые капли попали на Фунана. По-прежнему крепко сжимая копье, вожак охотников осмотрел ветви у себя над головой, выискивая там Яву.

Но тот бесследно исчез.

Тогда Фунан с копьем наготове внимательно оглядел окрестности. Он стоял под сводом древних деревьев с толстыми стволами. Самое крупное из этих деревьев покрывала блестящая черная кора. Отчаянно стараясь обрести спокойствие, Фунан прервал тревожное сопение и прислушался, не приближается ли враг. И только тогда охотник различил позади себя чавкающий звук словно бы рвущейся плоти. Он резко развернулся. Копье у него над головой как будто само стремилось в полет.

Леденея от ужаса, Фунан наблюдал за тем, как темная, маслянистая кора приходит в движение, быстро отлепляясь от ствола. Со смачным хлопком бесформенная масса выпустила конечности. Затем появилась продолговатая голова, придаток, покрытый поблескивающей, почти прозрачной кожей. Костяной хвост из отдельных сегментов развернулся, и с ветви на землю с хлюпающим, глухим шлепком упала корчащаяся мерзость.

Стрекоча, точно жуткое гигантское насекомое, тварь выпрямилась во весь свой непомерный рост и неуклюже заковыляла к съежившемуся от страха охотнику. Скрежещущая пасть раскрылась, обнажая длинное жилистое жвало, увенчанное еще одним щелкающим, сочащимся ядовитой слюной ротовым отверстием.

Позабыв про оружие, Фунан попытался сбежать. Но тут же в панике споткнулся о сплетение лозы. Нога взлетела вверх, и Фунан крепко ударился о землю. Копье выпало из его онемевшего кулака. Затем самый могучий охотник своего племени свернулся в жалкий клубок и стал ждать, когда смерть призовет его к себе. Он точно знал, что все это – расплата за вторжение на священную землю вокруг Храма Богов.

Горячая слюна упала Фунану на щеку и обожгла кожу. Стрекочущая пасть щелкнула у самой его глотки, и убийственная тень, черная, как сама смерть, нависла над ним, готовая ударить. Но тут случилось нечто совсем поразительное.

Из джунглей появилось еще одно порождение мрака.

Сперва Фунан увидел это существо просто как смутное пятно – все вокруг словно бы начинало мерцать от его продвижения. Везде, где вышагивал этот призрак, джунгли менялись и растекались. Затем, точно слепящая вспышка, фигура стремительно промчалась по прогалине и обрушилась на черного монстра у горла Фунана, зубодробительным ударом пробивая сегментированный панцирь и отшвыривая врага в сторону.

Экзоскелет черного монстра затрещал после удара о землю, и Фунан заметил, что пластины панциря у горла твари оказались пронзены и разбиты. Фонтаны едкой зеленой крови забили из раны черного монстра, обильно поливая ветви, листья и лозу. Все, на что попадала ядовитая жидкость, тут же начинало дымиться и гореть. Обжигающие капли попали и на Фунана. Охотник стал кататься по траве и выть от невыносимой боли.

Фантом навис над поверженным на землю охотником и застыл. Когда же Фунан оторвал руки от лица и посмотрел, из призрачного пятна уже образовалось нечто плотное – безумный кошмар, что казался на треть человеком, на треть рептилией и на треть демоническим зверем. Фантом стоял на двух толстых, как бревна, ногах. Чудовище его было чешуйчатым, а широкое лицо покрывала металлическая маска. Глаза варвара горели из-под этой маски, и взгляда этих глаз Фунан отчаянно пытался избежать.

Затем фантом миновал человека и гигантскими шагами направился к черному монстру, все еще корчащемуся на земле. Фунан заворожено наблюдал, как призрак поднимает огромные руки. Потом, с резким и внезапным щелчком, из полоски на запястье существа вырвались три серебристых лезвия. Солнце засверкало на их бритвенно-острых концах. Фантом удовлетворенно крякнул и снова оглянулся на Фунана.

Охотник прикрыл ладонью глаза и воззвал ко всем своим предкам. Он просил милости у доброй дюжины племенных божеств, главных и второстепенных. И, к вящему изумлению Фунана, одно из этих божеств откликнулось на его мольбу.

Досадливо покачивая головой, словно убийство лежащего человека не стоило ни времени, ни усилий, Хищник опять повернулся к своей настоящей добыче.

Стрекочущий черный монстр, рваная рана на шее у которого все еще сочилась ядовитой зеленой кровью, прижался спиной к дереву. Хвост его неистово захлопал, а пасть до отказа раскрылась, пока монстр готовился к своей последней битве.

Хищник покрепче уперся ногами в землю, запрокинул голову и испустил свирепый вой, потрясший джунгли до основания. Потом он бросился на врага.

Фунан услышал, как рвется плоть и трещит хитиновый панцирь. Затем до него донеслись хлюпающие звуки, когда зеленая фосфоресцирующая кровь и едкая отрава начали расплескиваться по прогалине.

От столь небывалого сражения отчаянно затряслись ветви и закачались деревья. Пока джунгли вокруг него дымились и горели, беспомощный Фунан зачарованно наблюдал за тем, как два первобытных существа, чье внеземное происхождение было недоступно его пониманию, бьются не на жизнь, а на смерть.

ГЛАВА 1

Китобойная стоянка на острове Буве, Антарктика, 1904 год

В начале китобойного сезона 1904 года «Эмма» отплыла к берегам острова Буве с полным комплектом матросов, гарпунеров, шлюпок и оборудования для обработки жира – со всем необходимым для того, чтобы целый год убивать китов и извлекать их жир на антарктическом льду, прежде чем на следующий год вернуться обратно в Норвегию.

Новый шкипер и совладелец «Эммы» Свен Ниберг намеревался сделать свой первый и последний рейс в качестве китобоя прибыльным. Брат Свена, Бьерн, девятнадцать сезонов был капитаном «Эммы», но он умер от лихорадки на обратном пути в прошлом году, тем самым вынуждая брата взять на себя командование этим последним коммерческим предприятием по добыче китового жира компании из Осло «Братья Ниберг». Свен наконец-то вознамерился продать семейный бизнес тому, кто даст больше.

Рассвет нового столетия положил конец традиционному китобойному промыслу. Магнат Кристиан Кристенсен открыл современную обрабатывающую фабрику в Грютвике, которой, в конечном счете, предстояло вытеснить мелкие антарктические китобойные компании вроде «Братьев Ниберг» – тех людей, что следовали обычаям еще со времен викингов. Подобно охоте на тюленей, тому самому занятию, которое в 1870-х годах сделало состояния многим семьям, китобойный промысел становился теперь невыгодным предприятием. Сокращающееся поголовье стад китов и растущая конкуренция со стороны англичан и шотландцев – а в последнее время даже японцев – наряду с гигантскими конгломератами вроде корпорации Кристенсена постепенно сводили на нет эпоху самодостаточных, независимых китобоев.

И, тем не менее, Свен Ниберг намеревался еще на какое-то время сберечь «Братьев Ниберг» как жизнеспособную компанию по добыче китового жира. Это был единственный способ обеспечить выгодную продажу семейного бизнеса. И именно из этих соображений Свен предложил Карлу Йоханссену, самому опытному китобою в Осло, пост старшего помощника, а также пятипроцентную долю прибыли экспедиции. Если бы путешествие «Эммы» к Южному полюсу прошло удачно, Карл стал бы весьма состоятельным человеком.

Что же касалось Карла Йоханссена, то для него это предложение оказалось просто манной небесной. Китобой с двенадцати лет Йоханссен пережил двадцать семь сезонов во льдах и сохранил целыми и невредимыми конечности, пальцы рук и ног, – очень серьезное достижение там, где температура воздуха могла достигать пятидесяти градусов ниже нуля. По прошлым рейсам с братом Свена, Бьерном, Йоханссен также был знаком с компанией по обработке жира «Братьев Ниберг» на острове Буве, одной из самых дальних китобойных стоянок.

Несколько лет тому назад, в 1897 году, Карл Йоханссен решил было навсегда распрощаться с морем. Поддавшись на уговоры брата и соблазнившись якобы легким заработком в Северной Калифорнии, Карл быстро промотал там свои скудные сбережения, после чего перебрался на Аляску, надеясь разбогатеть во время золотой лихорадки. Вынужденный из-за отчаянного финансового положения вернуться к китобойному промыслу, он уже готов был завербоваться на одно из судов Кристенсена за ничтожные полпроцента – и как раз в этот момент Свен Ниберг сделал ему предложение. Должность старпома заодно с солидной пятипроцентной долей стала вторым счастливым шансом Карла перед предположительно обеспеченной отставкой.

Разумеется, Карлу за эти деньги предстояло потрудиться на совесть. Равнодушный к морю, Свен Ниберг не провел даже одного-единственного сезона на антарктическом льду. К счастью, все долгие двенадцать месяцев тяжкого труда Свен вел себя достаточно мудро и во всех ситуациях внимательно прислушивался к советам Карла. Под попечительством опытного гарпунера младший из братьев Ниберг выучился секретам китовой охоты, которыми он сам по себе овладевал бы многие годы. В результате охота получилось невероятно удачной, и за сезон «Эмма» привела на буксире в бухточку острова Буве свыше трехсот китовых туш – кашалотов, синих китов, малых полосатиков и других их сородичей следовало разрубить и передать для извлечения жира.

Именно во время этого грязного и неприятного процесса, когда люди подолгу находились на открытом воздухе, перенося груз к возвышающемуся над бухтой массивному чугунному резервуару, китобои увидели в небе странные огни, вовсе не похожие на южное полярное сияние, к которому они уже давно привыкли.

Над пиком Ликке и более высоким, в тысячу метров высотой, пиком Олафа, что отбрасывал тень на здание компании по добыче жира, будто виднелись на небе сполохи от далеко расположенных пушек, а здесь, на льду, слышались взрывы. Затем странное красноватое сияние появилось на горизонте, озаряя непрестанные сумерки светом тысячи костров. Он плясал багрянцем на льду и придавал нездоровый оттенок миллионам китовых костей, что загрязняли берег. Часто – хотя и не всегда – появление этих зловещих огней сопровождалось дрожанием, исходившим откуда-то из глубин.

Хотя вулканическая активность не была здесь чем-то необычным – однажды, в 1896 году, часть острова даже была уничтожена извержением вулкана, – это дрожание не на шутку нервировало китобоев, которые так или иначе до весенней оттепели прочно застряли на острове Буве. А потому после нескольких дней этих странных явлений, пытаясь успокоить страхи китобоев и выяснить причину загадочной пиротехнической демонстрации, Карл повел команду матросов прочь от ветхих деревянных строений у бухты на ледник, который покрывал пятьдесят квадратных миль острова.

На просторной мерзлой равнине они обнаружили крупный металлический объект наподобие гроба, изготовленного по спецзаказу для некоего гиганта. Объект был скован льдом посреди большой воронки. Сладкая серебристая поверхность гроба имела форму пули без каких-либо заметных стыков или отверстий. На металле имелась очень странная гравировка – причудливые письмена, которые ни один китобой не смог ни прочесть, ни определить принадлежность. Хотя металлический гроб казался полым, никто не смог догадаться, как его открыть и что у него внутри.

Карл Йоханссен подумал, что лучше всего оставить эту штуковину в покое, однако в данном конкретном случае шкипер принял иное решение. Капитан Ниберг отчаянно старался изыскать еще какой-либо способ сделать рейс прибыльным, а потому приказал погрузить объект на сани и при помощи собачьей упряжки приволочь его в лагерь. Для выполнения капитанского желания потребовалось пять человек, пятнадцать собак и целый день, но, в конечном счете, сияющий металлический гроб нашел свое место на складе среди бочонков с китовым жиром, ожидавших погрузки в трюм корабля. Всего через несколько недель умеренная температура должна была освободить «Эмму» из ледяной тюрьмы замерзшей бухты. Затем команда должна была вернуться обратно в Норвегию и потребовать вознаграждение за долгих двенадцать месяцев тяжкого труда.

Однако через считанные часы после того, как объект приволокли в лагерь, Карла Йоханссена сдернул с узкой койки чей-то дикий вопль. По ледяной улице Карл бросился к складу. Одна створка двери была приоткрыта, а другая сорвана с петель. В центре помещения Карл обнаружил четырех мертвецов. Причем не просто мертвецов – тела их были жутко истерзаны, головы отрублены, а позвоночники извлечены из плоти. Самым зловещим оказалось то, что странный гробообразный объект был теперь раскрыт и пуст. Внутри темного склада к запаху свежепролитой крови примешивалась вонь влажных рептилий.

Снова оказавшись на улице, дрожа от холода и пережитого кошмара, Карл обнаружил гигантские кровавые следы, ведущие от склада. Багровые отпечатки образовывали тропу прямиком к грубому деревянному строению, где спали матросы. Там, у самой двери, он заметил призрачную фигуру, мерцающую в морозном воздухе. Даже не успев поднять тревогу, Карл различил, как некая незримая сила в щепки разносит крепкую дверь и устремляется внутрь. Из строения тут же стали доноситься крики сначала изумления и паники, а потом страха и страдания. Раздался единственный выстрел, после чего отрубленная человеческая рука вылетела в дверь, все еще сжимая в кулаке пистолет.

И еще Карл увидел, как к окну подбегает матрос – тельняшка его была окровавлена, а на лице застыла гримаса дикого ужаса. Глаза парня встретились с взглядом Карла за долю секунды до того, как серебристое пятно разорвало его беззащитное горло. Ярко-алая артериальная кровь мгновенно залила стекло, и дальше Карл уже ничего не смог разглядеть.

Отчаянно сражаясь с охватившей его паникой, Карл понесся обратно к складу и стал искать там оружие – хоть что-нибудь для самообороны. Не найдя ничего подходящего, он решил спасаться бегством. Карл понимал, что покидать лагерь без какой-либо защиты от стихий было бы верной смертью. Однако, попытавшись снять куртки с мертвецов, он обнаружил, что вся их одежда порвана и пропитана кровью, которая в местных условиях мгновенно замерзла. Наконец Карл закутался в большой кусок грязного брезента и выбрался со склада через заднюю дверь, соскальзывая по ледяному склону, который вел к заваленному китовыми костями берегу. Там, среди скелетов кашалотов, малых полосатиков и им подобных, он предполагал скрываться до той поры, пока то, что появилось из серебристого гроба, не вернется к себе домой. А домом этим, по твердому убеждению Карла, был не иначе как ад.

Дрожание подо льдом пробудило Карла Йоханссена от глубокого сна без сновидений. Поскольку над головой здесь вечно висело сумеречное небо, Карл не смог понять, как долго он был без сознания. Однако покрывавший старпома брезент поблескивал от образовавшейся наледи, а его конечности наотрез отказывались повиноваться командам мозга. Более зловещим казалось то, что Карл даже не мог прочувствовать того холода, который проник в него, пока он находился без сознания. Вместо этого его словно бы окутывал расслабляющий кокон тепла – верный признак приближающейся смерти.

Собрав волю в кулак, Карл все-таки заставил себя встать. Без полярной куртки даже плотный брезент не мог как следует сохранять тепло его тела. Старпома мог бы спасти костер, но он не осмеливался его разжечь, боясь тем самым привлечь внимание незримого демона, что устроил жуткую бойню в лагере. И, раз уж на то пошло, жечь ему было просто нечего. По опыту Карл знал, что если в течение часа он не найдет источник тепла, то превратится в труп. За такой промежуток времени он даже не надеялся пересечь замерзшую бухту и добраться до корабля. Отсюда следовало, что он должен был вернуться в лагерь, полагаясь на то, что тварь, перебившая его команду, уже оттуда убралась.

На свинцовых ногах Карл пересек кладбище китов. Каждый шаг сопровождался хрустом осколков разбитых китовых костей. Наконец он добрался до склона, ведущего к лагерю наверху замерзлыми руками в синих венах и с черными пальцами, распухшими до размера сосисок, Карл вытянул себя с кладбища. Дальше он пополз по снегу и встал на ноги, только оказавшись под прикрытием строений.

Осторожно приблизившись к домику, где надеялся найти еду и тепло, Карл обнаружил там картину кровавой бойни. Сперва он заметил, что большинство окон в домике разбито, а скудный набор трав и овощей совершенно замерз. Затем разглядел на одном из уцелевших стекол отпечаток окровавленной ладони. И, наконец, перед ним предстало почти заледеневшее тело китобоя. Оно лежало в центре среди осколков стекла. Как и у тех трупов, которые Карл видел на складе, у этого не хватало головы и позвоночника.

Развернувшись, Карл двинулся по узкому проходу меж двух строений. В конце этого коридора он споткнулся о сани и рухнул прямо в груду собачьей упряжи.

Рычащая пасть клацнула прямо у него перед носом, и Карл отпрянул назад. Поводок бешеного пса до отказа натянулся за миг до того, как его клыки могли вцепиться старпому в глотку. С диким страхом в черных глазах пес взвыл и стал рваться на привязи.

Карл встал на ноги и поплелся к столовой. Плечо его само собой толкнуло дверь, и та с грохотом распахнулась. В очаге все еще горел огонь, масляные лампады светились, а булькающие котелки дымились и проливали свое содержимое на чугунную плиту. На длинных столах все было готово для трапезы, но столовая пустовала. Причем покидали ее, судя по всему, предельно быстро. Карл повернулся к двери, захлопнул ее за собой и заковылял к столу.

Он уже готов был рухнуть на грубый деревянный стул, как вдруг услышал у себя за спиной какой-то шум. Карл резко развернулся. Ему показалось, что по столовой метнулась черная фигура. Старпом стал осторожно приглядываться к теням.

И тут, с шипением и рычанием, и впрямь появилось нечто. Карл различил сочащиеся слюной челюсти и безглазую голову. Невольно попятившись, он споткнулся о скамью и упал. Затем, беспомощно мыча, старпом стал наблюдать за тем, как черный кошмар направляется прямо к нему. Длинный хвост твари, точно у злобной кошки, хлестал туда-сюда.

Карл пополз назад, не спуская глаз с порождения мрака. Наконец спина его уперлась в явно неподвижный объект. Медленно оглянувшись, Карл увидел, что над ним высится еще один демон. Человекоподобное существо было с ног до головы заковано в доспехи, а лицо его скрывала металлическая маска. Быстрым ударом тыльной стороны ладони гуманоидный монстр отшвырнул человека в сторону.

Врезавшись в стол, Карл почувствовал, что его ребра и кости отмороженной руки ломаются. Стоная от боли и близости неминуемой смерти, он забился в угол, где лег, на время позабытый, а два схожих кошмара тем временем начали отрывать друг от друга один кровавый кусок за другим.

ГЛАВА 2

Радиостанция спутниковой системы слежения и передачи данных «Вейланд индастриз», штат Нью-Мексико, настоящее время

Фальшиво насвистывая, Фрэнсис Ульбек по прозвищу Пятак дотронулся до своей бейсболки с надписью «Бостонские Красные Носки», адресуя жест скучающему охраннику, после чего махнул магнитной карточкой по считывающему устройству, набрал личный код и стал ждать допуска. Когда автоматические двери зашипели и раскрылись, Пятак пропихнул туда свою исполинскую тушу и побрел по тоннелю с регулируемым микроклиматом.

По другую сторону широких окон с тонированными стеклами, тянущихся по обе стороны этой бетонной трубы, под безжалостными атаками дневного солнца мерцала высокогорная пустыня штата Нью-Мексико. На песчаных равнинах и красно-бурых холмах раскинулся целый лес радарных тарелок, обращенных к небесам. Там, на дне пустыни, температура порой зашкаливала за сорок градусов при почти нулевом проценте влажности. Однако по эту сторону стекла и бетона температура составляла комфортные двадцать два.

Заприметив приближающегося нескладного, долговязого мужчину, Пятак ухмыльнулся:

– Кумпол, дружище. Уже уходишь? И даже на маэстро за работой не хочешь посмотреть?

– Смена кончилась, – хмуро ответил тот. В отличие от Пятака, чья голова казалась маловатой для его короткого округлого тела, основной характерной чертой фигуры Кумпола, очень смахивавшей на флагшток, был его непомерной величины череп – особенность весьма ироническая, учитывая его фамилию. Соответственно Рональд Кумпол был единственным сотрудником Центра телеметрии и контроля данных, у которого не имелось прозвища. По единодушному мнению всех остальных, уже одной фамилии Кумпол было более чем достаточно.

– Ну как, Кумпол… удалось тебе бракованную штуковину из авиационно-космического музея с той трижды проклятой орбиты переместить?

Кумпол устало кивнул.

Прикидываясь удивленным, Пятак заморгал.

– Ты хочешь сказать, этот реликт и впрямь на твои команды откликается?

– Брось, Пятак, ГО-7 не настолько стар.

– Кумпол, дружище, когда ГО-7 запускали, самым горячим телевизионным сериалом был «Полиция Майами», а домашнюю работу я шариковой ручкой на бумаге писал. – Он похлопал Кумпола по спине. – Ничего-ничего, не расстраивайся, шанс порулить настоящей спортивной машиной ты в свое время получишь – когда еще малость подрастешь.

Кумпол проигнорировал издевку. С его точки зрения, Фрэнсис Ульбек в основном двигался по жизни, проецируя на всех самодовольное превосходство, приправленное радостным пренебрежением. Еще давным-давно Кумпол решил относиться к подобному нетерпимому поведению как к генетическому дефекту – вроде заячьей губы или сухой руки.

– Эй, Пятак! Главное шоу в два часа дня, смотри, не забудь…

– Знаю-знаю! Лучше держи это при себе, приятель, – зашикал на него Пятак, бросая тревожный взгляд на камеру слежения под потолком.

– Ладно, пора идти. – Затем Кумпол обернулся и крикнул через плечо: – Удачного мониторинга!

Почесывая неказистую бородку, худо-бедно скрывавшую его двойной подбородок, Пятак продолжил передвижение по тоннелю, пока не добрался до второго блока автоматических дверей. За этим барьером хитрая система фильтрации, охлаждения и очистки дважды прогоняла через себя воздух, защищая компьютеры от песка, спор растений и обычной пыли. Сооруженное на двадцатиметровом бетонном фундаменте, здание станции настолько соответствовало требованиям защиты от землетрясений, насколько сейсмическая инженерия вообще могла к этому подойти. Звуконепроницаемые стены с надежной изоляцией заглушали завывания как ветра, так и койотов на луну.

За этими дверьми Центр телеметрии и контроля данных по всему периметру был оснащен компьютерами и укомплектован персоналом из доброй дюжины научных сотрудников и инженеров. Все они подняли головы, когда Пятак вошел в помещение. Он улыбнулся и помахал пухлой рукой.

– Привет, большой папаша уже здесь. Представление должно продолжаться!

Мерцая на стенах и настольных пультах, телевизионные экраны высокого разрешения в цифровом виде проецировали данные, собранные множеством радиолокационных спутников. Генерируемые радарной или микроволновой передачей, ультрафиолетовым светом, тепловым представлением образа или простым фотографическим оборудованием, эти данные собирались, хранились и сортировались компьютерами «Крей», ценой во многие миллионы долларов.

Пятак опять дотронулся до своей бейсболки, на сей раз адресуя жест доктору Лангеру. Диспетчер дневной смены нахмурился и повернулся к нему спиной.

Бросив кепочку на пульт, Пятак плюхнулся в застонавшее под его весом конторское кресло и, совершив полукруг, развернулся лицом к наисовременнейшему рабочему месту во всем комплексе. С одного лишь этого места можно было получить любые данные, собранные блоком сканеров «Большой орел». А что еще важнее, эргономичная клавиатура и джойстик центрального пульта управляли системой силовой установки спутника ПС-12.

Похрустывая суставами, Пятак опустошил свои карманы, вывалив на стол целую гору сникерсов, марсов, твиксов и натсов. Затем, тронув клавиши, он начал печатать. Целый час прошел, пока Пятак загружал информацию в компьютер телеметрии «Большого орла». Наконец он активировал изрядный телевизионный экран высокого разрешения над рабочим местом и вытащил сверху бесконтактный коммуникационный блок.

– Говорит Полустанок-один, говорит Полустанок-один, начинаю намеченное по графику изменение телеметрии для спутника П (Питер), С (Сэм) дефис один два. Этот ПС-12 движется в пяти минутах справа… Все. Оставайтесь в режиме ожидания для приема потока данных.

Щелкнув пальцем по переключателю, Пятак послал изменения координат «Большого орла» компьютерам в дюжине космических агентств, обсерваторий и станций слежения за спутниками по всему миру.

– Данные подтверждены, Полустанок-один. Удачи, – прогудел голос в ухо Пятаку.

Готовый к работе, Пятак ухватился за джойстик и тронул переключатель активации. В тысячах миль над поверхностью Земли система силовой установки на борту ПС-12 ожила. А на Земле инженеры «Вейланд индастриз» напряглись на своих рабочих местах, желая понаблюдать за индивидуальным стилем Мастера Телеметрии в действии.

Легенда гласила, что и игровые студии «Майкрософт», и «ЛукасАрт» заманивали к себе Пятака разрабатывать игровые системы, но Акула (таково было прозвище Пятака до его поступления на работу в «Вейланд Индастриз») за годы обучения в МИТ успел обзавестись новой страстью – спутниковой технологией. И, в конечном счете, лучший мастер Национальной лиги видеоигр выбрал низкооплачиваемую должность в Центре телеметрии и контроля данных компании Вейланда, ибо эта работа обеспечивала ему совершенно новый уровень кайфа при управлении посредством джойстика большими радиолокационными спутниками.

И Пятак никогда не терял тех навыков, которые он оттачивал в свою бытность заядлым видеоигроком. Теперь он едва заметными движениями руки умело переводил две с половиной тонны спутниковой массы с текущей орбиты на новую – ту, по которой «Большой орел» будет курсировать у самой поверхности планеты. За каждым легким движением руки Пятака следовали минуты напряженного вглядывания в цифры, пляшущие на мониторе компьютера слежения, и вдумчивых прикидок, нуждается ли спутник еще в какой-то регулировке. Пот крупными бусинками выступил на лбу Пятака, пока он горбился над пультом, сосредоточиваясь на непрерывном потоке телеметрии. Временами его пальцы с побелевшими костяшками слегка подрагивали, аккуратнейшим образом изменяя положение джойстика. И на протяжении всей этой напряженной процедуры глаза Пятака не отрывались от экрана.

Наконец, после двух часов манипулирования джойстиком, Пятак вздохнул и откинулся на спинку кресла, усиленно моргая, словно он пробуждался от глубокого сна. Затем он от души потянулся и так наклонил кресло назад, что чуть было не плюхнулся на пол.

– Задание выполнено, – объявил Пятак в коммуникационный блок. – Спутник ПС-12 на новой орбите. Все системы работают нормально. Теперь больше делать нечего – только сидеть и ждать.

Бросив бесконтактник на стол, Пятак взглянул на часы. Время почти подошло. Порхая пальцами по клавиатуре, он активировал бортовые датчики Большого орла». Когда спутник начал выполнять поставленную перед ним задачу глубокого картографирования антарктического континента с орбиты, Пятак закинул толстые ножищи на пульт, выхватил из груды шоколадный батончик и зубами надорвал обертку. Пережевывая мягкую нугу и хрустящий арахис (не говоря уж о нежном молочном шоколаде), Пятак ткнул еще одну кнопку. Телевизионный экран у него под ногами ожил.

– Как раз вовремя, – с удовлетворенным вздохом заключил Пятак.

На экране шли черно-белые титры классической картины 1943 года «Франкенштейн встречается с Оборотнем», снятой на киностудии «Юниверсал».

Через шестьдесят две минуты – как раз когда Бела Люгоши в роли чудовища Франкенштейна собирался мирно закончить разборку с Лоном Чейни-младшим в роли Оборотня на развалинах замка Франкенштейна – мигающая красная лампочка прервала столь усладительный рабочий простой Пятака. Он резко выпрямился в кресле и выключил телевизор, тут же активируя главный монитор высокого разрешения над пультом. Изображение в реальном времени, обеспечиваемое «Большим орлом», заполнило экран. Пятак добрую минуту изучал мерцающую картинку, пытаясь сообразить, что же он там такое видит.

– Боже милостивый, – наконец выдохнул он, начисто лишившись своей легендарной невозмутимости. Затем он повернул голову и крикнул через плечо: – Доктор Лангер! Скорее сюда. Вы только посмотрите.

– Что это? – осведомился диспетчер дневной смены.

Не отрывая глаз от экрана, Пятак ответил:

– Поток данных, приходящий с ПС-12.

– А где он сейчас?

Прежде чем ответить, Пятак трижды проверил навигационные данные спутника.

– Как раз на сектором четырнадцать.

Доктор Лангер удивленно заморгал.

– Но в секторе четырнадцать ничего нет.

Пятак указал на изображение на мониторе.

– Теперь, стало быть, есть.

Поверх плеча Фрэнсиса Ульбека доктор Лангер увидел ряд взаимосвязанных квадратных форм – идеально симметричных и, если датчики ПС-12 были точны, очень крупных. Слишком крупных для природных образований.

– А что именно мы смотрим? – спросил Лангер.

– Тепловое представление образа, – немедленно ответил Пятак. – Некий вид геологической активности попал на теплочувствительные датчики, и те активировали камеры. Затем компьютеры «Большого орла» меня известили.

Доктор Лангер внимательно изучал изображение. Квадратные формы в точности подражали созданным руками человека структурам, как они виделись с околоземной орбиты. Но в секторе четырнадцать ничего не существовало – не считая, понятное дело, белых медведей и пингвинов. Следовательно, если эти взаимосвязанные формы и впрямь были искусственными структурами, они должны были быть построены давным-давно. Таким образом, они являли собой важнейшее археологическое открытие двадцать первого века, а быть может, и всех времен.

– Извести их, – сказал доктор Лангер.

Пятак протянул было руку к телефону, затем помедлил.

– Кого?

– Всех…

Отвечая, доктор Лангер не отрывал глаз от экрана.

ГЛАВА 3

Гора Эверест, Непал

У альпинистов имелось два способа взойти по ледопаду Тумбу. Разумный путь наверх по без малого полуторакилометровому замерзшему водопаду проделывался с шерпами, профессорами ледопадов. Эти искусные горновосходители должны были разведывать то, что лежало впереди, наводить алюминиевые мосты через глубокие трещины, вбивать крюки и натягивать веревки. Таким образом, обеспечивалась определенная безопасность перемещения альпинистов – разумеется, в сопровождении все тех же шерпов в качестве опытных проводников.

Безрассудный способ покорить самое опасное место на Эвересте состоял в том, чтобы отправиться на лед одному, застолбить за собой точку подножия ледопада и начать восхождение, лично вбивая крюки, своими руками натягивая веревки и надеясь, что впереди не окажется глубоких трещин, которые потребуют наведения мостов. При таком варианте подъема тот, кто застревал на ледяном скате, оказывался погребен под лавиной или поглощался трещиной, которая безо всякого предупреждения раскрывалась и закрывалась (а все это являлось на Тумбу вполне повседневным происшествием). Скорее всего, ему суждено было оставаться в замороженном виде на том же самом месте до тех пор, пока глобальное потепление не растопит льды всей планеты.

Именно так Алекса Вудс решила выполнить свое восхождение.

После долгих часов упорного подъема стройная фигура молодой женщины стала казаться всего лишь точечкой на огромной мерцающей стене льда. Исхлестанная ветрами, которые задували здесь со скоростью пятидесяти миль в час, она теперь висела менее чем в тридцати метрах от вершины ледопада.

Целенаправленным взмахом умеренно мускулистой руки Лекси погрузила свой фирменный ледоруб в замерзший водопад. Когда лезвие ударило по корке льда, полились струи, напоминая Лекси о том, что под этой оболочкой с горы скатываются многие тонны прохладной воды. Почти половина всех смертельных случаев на Эвересте происходила именно здесь, на коварной стене Тумбу, но Лекси не позволила этой мысли застрять в голове или снизить темп восхождения. Сейчас для нее целая вселенная со всеми стрессовыми ситуациями преобразилась в экономичные движения – махнуть ледорубом, всадить кошки, потянуть за веревку и проползти вверх. Каждый шаг был спокоен, тщательно выверен и осторожен.

С головы до ног закутанная в снаряжение для предельно низких температур, Лекси погрузила в ледяную стену шипастые кошки, пристегнутые к ее ботинкам. Пока струйка холодной воды продолжала вытекать из дыры, пробитой ее ледорубом, Лекси закрепила на крюке страховочную веревку и устроила себе небольшой отдых. Рискуя что-либо отморозить, она стянула маску, скрывающую изящные черты ее лица, и приблизила губы ко льду.

Бодряще студеная вода освежила ее и придала новые силы. Вдоволь напившись, Лекси засунула свои длинные темные кудри под маску и снова натянула ее на лицо. Вися на веревке, пока ремни безопасности крепко прижимались к ее грудям, Лекси прислушивалась к завыванию непрестанного ветра и равномерному стуку своего сердца.

Под ее насестом величественная и грубая топография этой весьма пересеченной экосистемы казалась совершенно ненаселенной – бездорожные просторы снега и льда прерывались лишь черными гранитными горами, столь высокими, что вершины их скрывались в облаках. И все же Лекси знала, что этот кажущийся пустынным ландшафт на самом деле обитаем. По сути, это была древняя родина шерпов, людей Востока, чье общество и культура представлялись столь же странными, как Тибет. Тысячи шерпов проживали в запретной долине Тумбу, выращивая картофель и выводя яков на пастбища в тень горы, которую они почитали священной.

До пришествия уроженцев Запада шерпы также водили караваны яков через горы по опасным, рискованным маршрутам, чтобы продавать шерсть и шкуры народам Тибета. Сегодня их потомки ежедневно и буднично рисковали жизнью, водя вверх по горе группы всевозможных туристов, что слетались к Эвересту, и спасая тех, кто попадал в беду.

Невысокие, коренастые, с монголоидными чертами лица, шерпы составляли костяк всякой альпинистской экспедиции, какая только предпринималась в Гималаи. Об их искусстве и выдержке слагались легенды; недаром их прозвали «богами горы». И хотя шерпы постоянно поддерживали контакт с современным миром, они сумели сохранить свою традиционную религию и обычаи. За это Лекси ими просто восхищалась.

Будучи тибетскими буддистами из секты Ньинма-па, шерпы по-прежнему выращивали или вскармливали большую часть своей пищи. Стада яков обеспечивали шерсть для одежды, шкуру для обуви, кости для инструментов, навоз для топлива и удобрений, а молоко, масло и сыр для еды.

Большинство шерпов, которые работали в горах, говорили по-английски, и Лекси много раз делила блюдо «даал бхаат» – рис с чечевицей и пикантное варево из мяса яка и картошки под названием «шьякпа» с этими отважными профессорами ледопадов и следопытами, проводниками и носильщиками, а также спасателями, что жили у подножия Эвереста. Народ открытый и щедрый, шерпы так же охотно делились секретами своего ремесла, как и своим до невозможности сладким чаем, который они пили из западных термосов, или рисовым пивом под названием «чан», традиционно варившимся в каждом шерпском хозяйстве.

Большая часть того духовного родства, какое Лекси находила у себя с шерпами, основывалась на их общей профессии. Ее работа – тренировка навыков выживания в экстремальных условиях и походы научных экспедиций в антарктическую пустыню – являлась современным эквивалентом стародавнего заработка шерпов. Если она допускала ошибку (или даже если она ее не допускала), в экстремальном климате Гималаев смерть всегда витала где-то рядом, всегда имелась в потенциале.

Гора Эверест, пусть даже теперь более прирученная, чем за всю ее мрачную историю, по-прежнему оставалась непредсказуемым убийцей и навеки обречена была таковым оставаться. Сотни трупов были рассеяны по скалистым пикам или погребены под тоннами снега и льда, где их уже никогда было не найти. Большинство этих трупов принадлежало шерпам.

Что касалось Лекси, то собственная смерть не особенно ее страшила. Она уже видела, как погибают другие, в том числе и те, кого она любила, а несколько раз и сама чуть не умерла. Когда человек так часто оказывается лицом к лицу со смертью, для него ее могущество несколько ослабевает, а страх перед ней притупляется. Личная гибель была вероятностью, которую Лекси вполне могла принять и допустить. А вот чего она совершенно не выносила, с чем она никогда не могла примириться, так это со смертью другого человека, за которого она несла ответственность.

Нежданный порыв ветра и град мелкого снега мигом добавили в кровь Лекси адреналина. Наклонив голову, она стала прислушиваться, ловя тот многозначительный рокот, который возвестил бы о сходе лавины. Когда ничего такого не последовало, Лекси перевела дух и приготовилась возобновить свое восхождение.

В этот самый момент на поясе у нее зазвонил мобильник, врываясь в природный ландшафт этого эпического мира подобно некоему электронному вандалу.

Лекси молча прокрутила в голове длинную цепочку нецензурных выражений. А затем повесила ледоруб на запястье и потянулась вниз проверить цифровой ряд на дисплее дьявольского устройства. Мигающий там номер Лекси не узнала и испытала сильнейшее искушение проигнорировать звонок. Однако мобильник продолжал трезвонить, а потому она сорвала с себя маску и приложила его к уху.

– Кто это? – раздраженно спросила Лекси.

Голос на том конце оказался певуче-бархатным, приправленным безупречным английским выговором.

– Мисс Вудс? Рад с вами познакомиться.

Лекси сунула маску в карман и без всякого ответа продолжила восхождение.

– Меня зовут Максвелл Стаффорд, – вкрадчивым тоном произнес мужчина. – Я представляю «Вейланд индастриз».

– По-го-ди-те, – процедила Лекси, погружая в стену свой ледоруб, – сейчас сама догадаюсь. Вы нам опять судебный иск предъявите?

– Нет, вы не поняли. Я говорю от имени самого мистера Вейланда.

– Интересно. И что этому главному в мире загрязнителю окружающей среды от нас нужно?

– Мистера Вейланда интересуете лично вы, мисс Вудс.

Лекси всадила в лед одну из кошек и обеими руками ухватилась за страховочную веревку.

– Он предлагает финансировать фонд, с которым вы уже целый год как связаны, – сказал Максвелл Стаффорд. – Если только вы согласитесь с ним встретиться.

Какой-то момент Лекси колебалась. Как профессиональный проводник и исследователь она уже давно связала себя с Фондом ученых-экологов, интернациональной группой, которая активно ратовала за сохранение жизни на Земле – человеческой и всей прочей. Виды животного мира пугающими темпами исчезали с земли. Лекси охотно соглашалась с членами фонда, которые считали, что утрата хотя бы одного вида подвергает оставшиеся еще большей опасности.

Подобно веревке, на которой в данный момент висела Лекси, фонд был подлинным спасением для многих – решающим фактором между неизбежностью жизни и окончательностью смерти. И хотя это предложение сильно напоминало сделку с дьяволом, она не могла не задуматься о том, что это было за соглашение. С деньгами Вейланда ее любимый фонд, ныне сам находящийся на грани вымирания, смог бы проделать поистине замечательную работу.

– Когда?

– Завтра.

– Полагаю, вам известно, как отчаянно нам нужны деньги, – заметила Лекси. – Но завтра – очень проблематично. Чтобы вернуться обратно в мир, мне потребуется неделя.

Пока говорила, Лекси продолжала взбираться. Всего в нескольких метрах над ней была вершина Тумбу, высшая точка ледопада – замерзшая река, образовавшая гладкую ледяную площадку размером с теннисный корт.

– Я сообщил об этом мистеру Вейланду, – сказал Стаффорд.

Лекси махнула ледорубом, уперлась кошкой и подтянулась за веревку.

– И что он сказал? – спросила она, еще раз подтянувшись.

– Он сказал, что недели у нас нет.

Забрасывая руку за край ледопада, Лекси внезапно обнаружила, что упирается взглядом прямо в превосходную пару коричневых оксфордских ботинок. По-прежнему вися на веревке, Лекси подняла глаза и увидела лицо симпатичного негра в снаряжении для умеренно холодной погоды. За его спиной в ожидании стоял «Белл-212». Дверца вертолета была раскрыта.

Лекси отцепила страховочную веревку и ухватилась за галантно предложенную мужчиной руку.

– Прошу вас, мисс Вудс, – сказал Максвелл Стаффорд, указывая на вертолет, который тут же начал набирать обороты.

Затем Стаффорд взял Лекси под руку и повел ее к раскрытой дверце. Голосом достаточно громким, чтобы пробиться сквозь рев мотора, он сказал:

– Мистеру Вейланду очень не терпится начать.

ГЛАВА 4

Пирамиды Теотиуакана, Мексика, настоящее время

В тридцати милях от Мехико, у подножия господствующей над равниной «Пирамиды Солнца», под пристальным взором вырубленного в камне ока солнечного божества ацтеков Уицилопочтли сотни мужчин и женщин упорно трудились на невыносимой жаре.

Потные поденщики терзали землю кирками и лопатами, отбрасывая комья почвы на грохоты – большие бочки с днищами из проволочной сетки, используемые для отделения камней больших и малых, кусков металла или керамики, а также всего остального крупнее мексиканского песо. Ученые-археологи и аспиранты ползали на четвереньках, тыча в землю садовыми лопатками, чтобы выковыривать оттуда осколки гончарных изделий и свинцовые шарики, четыреста лет назад вылетевшие из ружей конкистадоров.

Организатор этого проекта, профессор Себастьян де Роса, наблюдал за управляемым хаосом с рубежей места раскопок. Де Роса был атлетично сложенным мужчиной, чьи черты лица унаследовали как оливково-кожее тепло его матери-сицилийки, так и словно высеченные из камня аристократические углы его отца-флорентийца. Именно отцу, мужественному летчику, который сражался за Муссолини во Второй мировой войне, прежде чем стать удачливым бизнесменом, Себастьян был обязан своей решимостью и целеустремленностью. От матери к нему перешли замечательное самообладание, терпение и шарм – те качества, которые обожали многие его студенты и коллеги по работе.

Тем не менее, пока профессор бродил по периметру раскопок, приближающийся лимузин с гербом Мексиканских Соединенных Штатов пробил серьезную брешь в характерной невозмутимости Себастьяна. Отмахнувшись от администратора раскопок с банданой на голове, профессор так сменил направление своего маршрута, чтобы пересечься с курсом прибывающего транспортного средства.

Черный лимузин, весь в дорожной пыли, направлялся к участку за главной рабочей площадкой, который был определен как лагерь для персонала. Там были установлены палатки, а с подветренной стороны воздвигнут целый ряд переносных пластмассовых туалетов. Имелась там и столовая с кухней, а также импровизированная душевая в виде бочки, водруженной над выкрашенной масляной краской для водонепроницаемости коробкой из фанеры.

По ту сторону лагеря участок пыльной земли был занят измочаленными пикапами, грязными лендроверами, помятыми джипами и тремя выцветшими желтыми автобусами, которые использовались для транспортировки поденщиков в окрестные мексиканские городишки и обратно. Эти рабочие – плотники, электрики, землекопы – варьировались по возрасту от энергичных тинейджеров до измученных жизненными невзгодами стариков. Все они говорили по-английски, курили американские сигареты, носили пыльные джинсы и с полудня до поздней ночи пили червецу.

Пока Себастьян проходил мимо палаток, чтобы встретить лимузин, он помахал группе аспирантов, которые тоже решили устроить себе перерыв на червецу. Все до единого американцы, они были молоды и полны энтузиазма. Все они носили модную, особого пошива экипировку – шорты Банановой республики, ботинки от Л. Л. Бина, жилеты и пиджаки от Дж. Крю. Как коллегам и ассистентам-археологам, им препоручалась самая неблагодарная работа на площадке, что, разумеется, вполне соответствовало академическому порядку вещей. Так один аспирант в типично прямой американской манере написал на табличке у себя над палаткой: «Ишачить – наша судьба».

Неофитам всегда приходилось нелегко, и Себастьян вспомнил нескончаемые годы изнурительных собственных взносов. Прежде чем омыться во славе опубликованных работ частных грантов и появлений в телепередаче «Доброе утро, Америка», эта чересчур образованная порода должна была заработать все эти радости посредством упорного учения и тяжкого труда на археологических раскопках.

Выше в неофициальной иерархии раскопок стояли специалисты: компьютерщики, инженеры, археологи, антропологи и администраторы. Все они находились в непосредственном подчинении у Себастьяна. Пока он продолжал приближаться к лимузину, эти специалисты, в свою очередь, снова и снова подходили к нему с вопросами, требованиями и предложениями. Профессор же проскальзывал мимо всей этой публики с безмятежным спокойствием и участливыми извинениями, которые обычно исцеляли изрядно потрепанное самолюбие первоклассных профессионалов, чьи требования либо отвергались, либо игнорировались.

К несчастью, фирменный невозмутимый шарм Себастьяна набирал ноль целых и ноль десятых по шкале эффективности государственной чиновницы в слегка помятом костюме, которая вылезала из лимузина, сжимая в ухоженной руке пачку бумаг.

– Мисс Аренас, как я рад вас видеть, – совершенно искренне начал Себастьян, обрадованный тем, что визит наносит всего лишь она, а не ее начальник Хуан Рамирес. Затем он непритворно улыбнулся, отчаянно стараясь уловить в поведении этой женщины хоть какие-то приятные аспекты, на которых можно было бы сосредоточиться.

Одним из наиболее ценных навыков, которым Себастьян выучился, взрослея в длинной тени своего отца, общительного, в высшей степени энергичного и обманчиво покладистого главы собственного импортно-экспортного бизнеса, была способность сосредоточиваться на позитивных моментах при взаимодействии с людьми. В случае мисс Аренас он в итоге остановился на ее прелестных, достаточно разумных глазах и восхитительной чистоплотности.

– Я вижу, вы получили мой отчет – любезно сказал он женщине и с любопытством взглянул на ее кулак, безжалостно душащий его совершенно невинные бумаги. – А у вас уже нашлось время его прочесть?

– Все это весьма тревожно, доктор де Роса. Действительно весьма тревожно, – сказала Ольга Аренас, замминистра культуры Мексиканских Соединенных Штатов. – Вы уже три месяца обещаете результаты, но пока что мы ровным счетом ничего не увидели. Этот отчет только подтверждает вашу несостоятельность. Когда министр его прочтет, он будет в ярости.

– Мы уже рядом, – безупречно солгал Себастьян. – Совсем рядом.

Женщина нахмурилась.

– Вы уже полтора года «рядом».

Потея, мисс Аренас потянула за лацканы своей слегка помятой пиджачной пары и с прищуром взглянула на яркое дневное солнце. Чувствуя ее гнев, Себастьян подумал, что ему следует найти более достойное применение негативной энергии этой женщины. Надеясь, что его лекция студентам на тему «Моцион истощает эмоцию» с тем же успехом сработает и на практике, он бодро направился прямиком через заваленный всевозможным мусором центр оживленной площадки. Мисс Аренас на своих высоких каблуках нетвердо заковыляла следом.

– Археология не является точной наукой, – сообщил ей Себастьян.

Мисс Аренас уже открыла рот, чтобы заговорить, но ее ответ утонул во внезапном реве бензинового мотора. Рев этот к тому же сопровождался громкими криками восторга.

Доктор де Роса ободряюще махнул рукой сотрудникам, которым все-таки удалось запустить генератор, – двум инженерам-электрикам и двум спецам по электронике, уволенным в отставку из Военно-морского флота Соединенных Штатов. Они наладили экспериментальное эхолокационное устройство, которое – по крайней мере, теоретически – способно было регистрировать подземные сооружения, гробницы, руины и другие твердые структуры, погребенные за многие века. Однако проверка их устройства оказывалась невозможна из-за того, что электрический генератор с бензиновым мотором много дней был неисправен. Теперь же, когда ток от генератора пошел к эхолокационному устройству, один из бывших флотских электронщиков щелкнул переключателем, и экран сонара ожил. Триумф, однако, оказался недолгим. Испуская целую россыпь искр и клубы черного дыма, генератор рванул. Языки пламени энергично прыгали в небо, пока один сообразительный наблюдатель не обработал машину огнетушителем.

От такого зрелища Себастьян помрачнел. А мисс Аренас еще пуще нахмурилась.

– Знаете, профессор, я здесь вообще никакой науки не вижу, – заявила женщина.

Взгляд ее прелестных глаз был тверд, а горячий тон явно не жаждал охлаждения.

«Ч-черт, – подумал Себастьян, – вот неудача».

Делая вывод, что замминистра ему уже не очаровать, профессор решил прибегнуть к своему последнему трюку. Он резко развернулся и попытался сбежать от бюрократической барракуды. Однако путь ему перегородила гряда бочек-грохотов, и мисс Аренас, пусть с риском для своих каблуков, но все же его догнала.

– Вы сдерживаете развитие этой земли в плане туризма, и это очень дорого обходится Мексиканским Соединенным Штатам, – рявкнула она. – Министерство культуры разрешило вам целых восемнадцать месяцев здесь копать. Ваше время истекло, профессор.

– Нет-нет, минутку…

Но теперь уже Ольга Аренас бодро зашагала прочь.

– Результаты должны быть через неделю – или мы вас отсюда выставим! – крикнула она через плечо.

Себастьян де Роса прищурился от жгучего солнца, наблюдая за тем, как женщина забирается в свой лимузин и тот резко стартует. Затем, изрыгнув проклятие, зашвырнул в кусты камешек и прислонился плечом к дереву. Себастьян и его люди уже восемнадцать месяцев трудились как неутомимые мулы – и ничего не нашли. Как он теперь собирался всего за пять дней сделать важное открытие, не говоря уж о том, чтобы доказать свою теорию происхождения культуры и цивилизации Центральной Америки? Просто невозможно.

Себастьян проклинал себя за то, что в свое время должным образом не поработал в сфере интриг. Лишь недавно он узнал о том, что у него за спиной один недружественный археолог добрался до ушей мексиканского министра культуры, влиятельного и, несомненно, коррумпированного Хуана Рамиреса. Этот неведомый враг подкопался под Себастьяна, резко обличая его проект его теории и лично его самого.

Подобное предательское поведение было в академическом мире не в новинку, а уж тем более для Себастьяна. В конце концов, он вырос, восхищаясь способностью своего отца одолевать людей, которые улыбались ему в лицо, одновременно стараясь всадить свой корыстный кинжал ему в спину. Но чего Себастьян не ожидал, так это кампании личного и профессионального уничтожения, развернутой против него с тех самых пор, как он порвал с ученым стадом, чтобы поставить под вопрос несколько нежно лелеемых фактов современной археологии – той самой научной дисциплины, которую он наивно считал поиском истины.

Каша заварилась, когда Себастьян опубликовал свою докторскую диссертацию, бросающую вызов тому представлению, что египетский фараон Хеопс построил Великую пирамиду. Когда взбешенные египтологи потребовали, чтобы он доказал свою абсурдную теорию, Себастьян опубликовал вторую статью – свой перевод надписей на загадочной «инвентарной стеле», обнаруженной в руинах храма Исиды в 1850-х годах. Вырезанные в известняке во времена царствования фараона Хеопса, письмена эти ясно указывали на то, что и Великая пирамида, и Сфинкс уже присутствовали на плато Пазы еще до рождения Хеопса.

Этот второй документ, по сути, являл собой академический эквивалент поджигания осиного гнезда. Скрытый смысл теории Себастьяна, будь она доказана, представлялся поразительным. Ему не иначе как предстояло изменить уже запротоколированную историю человечества. А Себастьян пошел еще дальше. Он заявил о том, что и Великая пирамида, и Сфинкс гораздо старше египетской цивилизации, которая взросла в их тени, что оба они, скорее всего, являются останками более древней и доселе неизвестной цивилизации.

Репутация доктора Себастьяна серьезно пострадала после того, как безмозглая пресса неверно истолковала его теорию. Получив экземпляр его диссертации, один «желтый» репортер из Бостона от души извратил его идеи. Отсюда кошмарный заголовок: «Археолог заявляет, что пирамиду построили люди из Атлантиды».

Другие «желтые» издания подхватили это ложное истолкование, и последовавшая в результате волна спекуляций вокруг пришельцев, НЛО, «Секретных материалов» и тому подобного, мягко выражаясь, не слишком поспособствовала поднятию репутации доктора де Росы среди его коллег.

Разумеется, де Роса никогда не употреблял в этой связи слова «Атлантида» и высказал публичные возражения по поводу столь упрощенной трактовки его исследования. Но вред был уже нанесен, и его протесты только подлили масла в огонь.

Со времен публикации в прессе тех первых ошибочных сообщений работа Себастьяна де Роса и восхвалялась, и осуждалась в археологическом сообществе. В основном, по правде сказать, осуждалась. Себастьян в целом не обращал внимания на критику и продолжал упорно выискивать связь между цивилизацией, построившей пирамиды в Нильской долине, и цивилизациями Центральной и Южной Америки. Два года тому назад этот поиск привел археолога в Мексику, где ему была дарована редкая возможность исследовать уникальный и необъяснимый памятник материальной культуры.

В 1960-х годах один мексиканский крестьянин, рывшийся у подножия «Пирамиды Солнца», обнаружил под землей погребальный зал, полный бесценных Центральноамериканских артефактов. Крестьянин этот впоследствии заявил, что откопал там сосуды, золотые украшения и другие бесценные находки, которые его специально не обученный ум не сумел толком распознать. Большая часть этого товара ушла на черный рынок и испарилась, но один предмет попал в руки некоего мексиканского археолога, который полюбопытствовал о его происхождении и, в конечном счете, добрался до того самого крестьянина.

Упомянутый предмет представлял собой металлический объект, формой и размером близкий американскому серебряному доллару. Артефакт этот был исписан значками очень похожими на раннюю форму египетских иероглифов. Калий-аргоновое датирование, точно определявшее возраст металлической руды, подогретой до температуры свыше ста десяти градусов Цельсия, впоследствии выявило, что артефакт был изготовлен около 3000 года до нашей эры – примерно в то самое время, когда египтяне впервые разработали свою пиктографическую систему письма.

Но как, спросил себя доктор де Роса, мог подобный объект появиться в Центральной Америке, за тысячи миль через Атлантический океан от колыбели египетской цивилизации в Нильской долине – задолго до того, как в тропических лесах этой самой Центральной Америки вообще возникла какая-либо человеческая культура. Догматы традиционной археологии не могли ответить на этот вопрос, а потому большинством экспертов артефакт был объявлен подделкой, после чего он пролежал в подвале Национального автономного университета до тех пор, пока тремя десятилетиями позже доктор де Роса не получил разрешения его изучить.

После тщательного исследования Себастьян заключил, что этот артефакт подлинный и что он представляет собой первую материальную связь между египетской и Центральноамериканской цивилизациями, какая когда-либо выходила из-под земли на свет. Но он также понял, что единственный способ убедить других археологов в реальности данного объекта заключается в неком «повторении эксперимента». Другими словами, ему следовало откопать схожий объект, захороненный примерно в то же самое время и в том же самом месте – вероятно, в погребальном зале, аналогичном тому, который сорока годами раньше обнаружил мексиканский крестьянин. А посему, как только Себастьян де Роса выяснил, что мексиканское правительство собирается вести строительство в окрестностях «Пирамиды Солнца», он воззвал к президенту Мексики, прося времени и финансов для поисков подобного артефакта.

Полтора года Себастьян де Роса и его люди вели эти раскопки и в итоге оказались с пустыми руками. Теперь их время кончалось.

– Профессор! Профессор!

Себастьян поднял взгляд, радуясь тому, что можно хоть на что-то отвлечься. Марко, местный наемный рабочий, махал у себя над головой длинным полотном компьютерной распечатки. Задачей Марко было обследовать землю металлоискателем, смонтированным на конце длинного шеста. Данные, собранные этим устройством, загружались в портативный компьютер. С этим компьютером, в свою очередь, работал Томас, археолог, лично обученный Себастьяном, а также спец по цифровому представлению изображений, чьей задачей было истолковывать смутные, изменчивые картинки, что появлялись на мониторе.

– Давай сюда! – крикнул Марко Себастьян.

Изрядно запыхавшись, Марко пересек место раскопок и с улыбкой Чеширского Кота сунул компьютерную распечатку в руку археологу.

– Мы его нашли! – объявил Марко, пока Себастьян изучал изображение на распечатке.

– Где?

Команда Себастьяна вырыла вокруг «Пирамиды Солнца» ряд длинных глубоких траншей. Главная траншея была почти два метра в глубину. Марко указал как раз в сторону этой главной, и Себастьян, энергично работая руками и ногами, побежал туда.

К тому времени, как профессор домчался до места, землекопы уже вылезли и теперь стояли на краю, наблюдая за событиями и любопытствуя по поводу причин всей суматохи. Один лишь Томас остался в траншее, ожидая прибытия доктора де Роса. Себастьян спрыгнул в самую середину и сделал паузу, чтобы еще раз изучить цифровое изображение на компьютерной распечатке. Оно недвусмысленно указывало на то, что некий твердый объект – круглый и предположительно металлический – погребен как раз у него под ногами.

Опустившись на колени, Себастьян ощупал плодородную черную почву. Марко тоже спрыгнул и встал на четвереньки рядом с археологом. Всякая работа вокруг них прекратилась, когда слухи о крупной находке стремительно распространились по площадке.

– Он прямо здесь, – сказал Марко, хлопая по земле ладонью. – Томас говорит, он может быть металлический или типа того.

Себастьян взглянул на Томаса. Сложив руки на груди, компьютерный эксперт прислонился к стенке траншеи. Его раскрытый портативный компьютер был водружен на деревянный ящик.

– Что думаешь?

Томас обмозговал вопрос.

– Для погребального зала маловато.

Себастьян резко махнул рукой.

– Понятное дело, это не зал! – воскликнул он. – Это погребальное приношение. Теотиуаканцы обычно захоранивали порядка сотни разных даров вокруг погребального зала. Обсидиановые клинки, пиритовые зеркала, раковины… должно быть, мы сейчас прямо над этим приношением.

Пока Себастьян сгибался в три погибели над местом захоронения объекта, Томас вложил ему в руки небольшую кисточку и археологический щуп.

– Вам эта честь, – сказал компьютерный эксперт, отступая назад.

Пока вокруг собиралась толпа, оживленно тараторя на испанском, английском и французском, в передовую часть группы незаметно выдвинулся высокий мужчина в темном костюме и с роскошными усами, откуда он стал внимательно наблюдать за доктором де Роса.

Голыми руками Себастьян принялся аккуратно убирать грязь. Затем он взялся за археологический щуп и осторожно втолкнул его острый конец в почву, медленно пронзая верхний слой, пока длинный металлический шип почти целиком не ушел под землю. С первой попытки доктор де Роса ничего такого не ощутил, а потому вынул щуп и попробовал снова.

Только с четвертой попытки Себастьян попал в точку. Почти сразу же после того, как кончик щупа исчез в почве, он наткнулся на что-то твердое. Артефакт находился в считанных сантиметрах от поверхности. Доктор де Роса немедленно вынул щуп и отложил его в сторону.

– Он что-то нашел, – прошептали в толпе.

Себастьян взял кисточку и принялся аккуратно смахивать грязь. Наконец он смог различить грубые очертания объекта. Артефакт был небольшой, размером с монету. И круглый, как монета.

– Что это? – спросил Марко.

Доктор де Роса не ответил. Вместо этого он стал зарывать руку в почву рядом с объектом, пока его пальцы не сомкнулись вокруг этой штуковины. Вынимая объект из земли, Себастьян затаил дыхание.

– Что там, профессор? – еле слышно прошептал Томас.

Наконец почва отпала, и объект обнажился. Себастьян испустил вздох.

– Глаза всех бутылку пепси-колы подкладывали? – холодно осведомился он.

– Дайте мне еще один месяц, – взмолился Себастьян, по-прежнему сжимая в кулаке проклятую крышку.

Хмурясь, министр Рамирес покачал головой.

– Нет, Себастьян, никак нельзя. Министерство культуры еще шесть месяцев тому назад было заинтересовано в ваших результатах. Мы ставим сюда другую команду.

Пока солнце садилось, мексиканский вечер становился прохладнее. Температура уже опустилась с сорока двух градусов до умеренных тридцати восьми. Себастьян де Роса был у себя в палатке, пакуя вещи, когда туда зашел Томас.

– Что у нас еще плохого?

– Мы потеряли полпартии, – хмурясь, ответил Томас.

– Бобби ушел?

– Угу. И Джо. И Кэролайн. И Ник. И Джерри со всей бригадой.

Себастьян тяжело воспринял это известие. Он осел на койке, плечи его поникли.

– Томас, погребальный зал здесь. Я точно знаю. – Он крепко сжал кулаки. – Мы обязательно его найдем, а вместе с ним и связь с египетской культурой.

– Я тоже это знаю, – отозвался молодой человек, смахивая с лица светлые волосы. – Но без археологической партии и нового разрешения на раскопки нам делать нечего.

Себастьян какое-то время смотрел на Томаса, затем встал. С новой решимостью он побросал в свой чемодан еще несколько вещей.

– Постарайся удержать остаток партии вместе еще двое суток. Я поеду в Мехико… поговорю с чиновниками. Я добьюсь возобновления наших раскопок.

– Возможно, я помогу вам этого добиться, профессор.

Низкий голос с идеальным британским акцентом принадлежал незнакомцу. Дружно повернувшись к входу в палатку, Себастьян и Томас увидели там высокого негра. Де Роса прикинул, что этот мужчина как пить дать за два метра ростом, и даже безупречная, английского покроя, пиджачная пара кое-как скрывала его широченную грудь и необыкновенно мускулистые руки. Несмотря на свои габариты, двигался он весьма грациозно.

– Мы с вами знакомы? – спросил Себастьян.

– Меня зовут Максвелл Стаффорд, – ответил мужчина.

Затем он подошел к Себастьяну и вручил почтовый конверт цвета слоновой кости с рельефной монограммой «Вейланд индастриз».

Себастьян разорвал конверт и уставился на листок бумаги внутри – личный чек от Чарльза Вейланда, выписанный доктору Себастьяну де Роса. Сумма на этом чеке имела больше нулей, чем приблизительное датирование по радиоуглеродному анализу. Себастьян вопросительно взглянул на незнакомца.

– В обмен на небольшое количество вашего времени, – пояснил Максвелл Стаффорд.

ГЛАВА 5

Рядом с Южным полярным кругом, в трехстах двадцати пяти милях от мыса Доброй Надежды

Массивный вертолет британского производства «Морской царь» с бортовым номером «Вейланд-14» летел сквозь собирающийся грозовой фронт. Снаружи роились свинцовые тучи, а порывы ветра становились все сильнее, делая полет неровным, но никто из пассажиров не замечал содроганий и внезапных нырков «Морского царя».

Алекса Вудс крепко спала, развалившись на сиденье в главном салоне вертолета. На ней по-прежнему было то же самое снаряжение для холодной погоды, которое она надела, когда ее сняли с Гималаев. На груди лежал раскрытый номер «Сайентифик американ». На обложке журнала красовалась недавняя фотография основателя и главы «Вейланд индастриз», а заголовок гласил: «Чарльз Бишоп Вейланд – пионер современной роботехники».

У окна рядом с Лекси стоял высокий тощий мужчина с нескладными конечностями и выпирающим кадыком. На носу у него сидели очки с толстенными стеклами, а в руках был цифровой фотоаппарат. Этот фотоаппарат мужчина затем положил на сиденье, пытаясь снять самого себя. Однако с первой попытки ему лишь удалось себя ослепить. Во время второй попытки вертолет дал крен, и мужчина обрушился на Лекси.

– Прошу прощения, – сказал он, когда Лекси проснулась. Она молча кивнула и собралась было снова закрыть глаза, но тут мужчина попросил: – Впрочем, раз уж вы проснулись, вас не затруднит?

Он поднял фотоаппарат и попытался одарить Лекси чарующей улыбкой. Но стал от этого только еще больше похож на дегенерата.

Лекси взяла камеру и сделала снимок.

– Я документирую путешествие для моих мальчиков, – объяснил мужчина. – Пусть они знают, что их отец не всегда бывает скучным. – Он сунул руку в карман парки и достал оттуда толстый бумажник с фотографиями. Затем показал одну фотографию Лекси. – Вот Джейкоб, а вот Скотти, – гордо указал мужчина.

– Очень симпатичные, – вежливо похвалила Лекси. – А это ваша жена?

– Моя бывшая жена, – сказал он. Затем мужчина подал ей руку. – Грэм Миллер, специалист по прикладной химии.

Они обменялись рукопожатием.

– Алекса Вудс, специалист по охране окружающей среды и проводник.

– Вы работаете у Вейланда?

Лекси помотала головой.

– Я работаю в небольшом экологическом фонде и в то же время вожу научные экспедиции по льду. Одно оплачивает другое. Хотя, признаться, не очень хорошо оплачивает.

– По льду?

– В арктические и субарктические экспедиции, в Гималаи, в Антарктику…

Как раз в этот самый момент второй пилот высунул голову в салон.

– Лекси, ты и твой приятель, пристегнитесь, пожалуйста. Мы уже недалеко от корабля, но сейчас должны войти в нешуточную турбулентность.

Лекси пристегнулась. Миллер сел напротив нее и сделал то же самое.

– Ваш друг? – спросил он.

– Друг моего отца. Он здесь большинство пилотов обучил. А мы с сестрой в летние каникулы всегда с ним болтались.

– Ваша сестра работает вместе с вами?

Лекси чуть не расхохоталась от такого предположения.

– Нет-нет. Она холод терпеть не может, даже во Флориду переехала. Если увидите ее на лыжах, значит, ее тянет катер.

Второй пилот, не вставая с сиденья, повернул голову и крикнул из кабины:

– Только что ТБВ прошли!

– Проклятье! – выругался Миллер, сжимая фотоаппарат. – Я хотел сделать фотографию.

– Чего?

– Этого ТБВ. Вообще-то, им следовало предупредить, прежде чем мы его прошли.

«Где они такого откопали?» – качая головой, подумала Лекси.

– ТБВ – это точка благополучного возвращения, – задушевно объяснила она химику. – Объявление означало, что мы уже использовали больше половины горючего и теперь не сможем вернуться назад.

Миллер заметно побледнел.

– Мы могли бы сделать вынужденную посадку, – желая облегчить его состояние, добавила Лекси. – Правда, вода здесь такая холодная, что мы в ней через три минуты загнемся.

Миллер еще пуще побледнел, пока вертолет продолжал содрогаться и грохотать.

– Антарктика, – негромко проронил химик, глазея в окно.

278 000-тонный ледокол «Пайпер Мару», в двухстах семидесяти милях от мыса Доброй Надежды

Широко расставив ноги, капитан Лейтон стоял на покачивающемся капитанском мостике и с прищуром вглядывался в забрызганные дождем окна. Серые пенные волны разбивались о нос испытывающего килевую качку корабля, а жгучий ветер тем временем терзал надстройки. В это время года так близко к Антарктике ночи бывали длинными, а дни короткими. Постоянно сумеречное небо казалось навеки затянуто клубящимися лиловыми облаками. Шторм, что трепал корабль, явно не собирался утихомириваться, и мощные порывы ветра гнали соленые потоки по палубе.

Проведя в море почти сорок лет, Лейтон много раз плавал у мыса Доброй Надежды, и ему не требовалось сверяться с барометром, чтобы понять – погодные условия в обозримом будущем могут только ухудшиться. Бартоломеу Диаш, первый европеец, которому довелось здесь пройти, окрестил это место Кабо Торментозо – в переводе с португальского «мыс Штормов». В подобные дни Лейтон недоумевал, почему первоначальное название мыса не прижилось.

– «Вейланд-14» вызывает «Пайпер Мару». Мы на подлете, – сквозь треск корабельного радио объявил голос.

Капитан Лейтон включил бесконтактный коммуникатор и произнес в микрофон:

– Говорит «Пайпер Мару». «Вейланду-14» посадку разрешаю, но будьте осторожны. У нас серьезный крен от ветра. Будет довольно круто.

Он прервал связь с вертолетом и повернулся к старпому:

– Гордон, мне нужно, чтобы ты послал туда аварийную команду. Просто на всякий случай. Поставь людей на палубу, но так, чтобы их не было видно. Незачем нам этих летунов стращать.

Все на капитанском мостике прыснули. Считанные мгновения спустя они уже из относительного комфорта командного отсека наблюдали за тем, как массивный вертолет садится на терзаемый штормом ледокол. Матросы поспешили наружу под дождь, чтобы принайтовить машину крюками и тросами. После того как двигатели были заглушены, боковая дверца скользнула в сторону, и оттуда высадились пассажиры, пересекая палубу под проливным дождем.

Со своей командной позиции капитан Лейтон сквозь забрызганные дождем окна их пересчитал.

– Двое вновь прибывших. Надеюсь, места у нас достаточно.

Тут у капитанского плеча неслышно возник Максвелл Стаффорд.

– Эти должны быть завершающими.

Внизу, на качающейся палубе, последней высадившейся пассажиркой стала Лекси Вудс. Усталая, с зудящим и занемевшим телом, она помедлила у двери вертолета, прежде чем, наконец, ступить на скользкую металлическую палубу. После того как ее сорвали с горного насеста, Лекси пересела с вертолета на частный реактивный самолет, затем снова на вертолет, пересекая целые континенты и безбрежные океаны, и все это время ей не удавалось ни сменить одежду, ни принять ванну, ни хорошенько поспать. Теперь, когда она вроде бы добралась до своего конечного места назначения, терпение Лекси почти иссякло. Она совершенно определенно рассчитывала скорее раньше, чем позже выяснить, что там для нее приготовил промышленный миллиардер Чарльз Вейланд.

«Хотя горячая пища тоже бы не помешала», – подумала Лекси. Единственным, что переварил ее желудок, если не считать бутербродиков с икрой и копченых миндальных орешков в личном реактивном самолете Вейланда, был пакетик с вяленым мясом яка на Тумбу.

Выбравшись из вертолета, Лекси быстро догнала своего попутчика. Миллер, увлеченный фотографией химик, явно испытывал проблемы с ходьбой по качающейся палубе.

– Осторожно! – воскликнула Лекси и ловко поймала долговязого очкарика, прежде чем он рухнул.

Силясь вернуть себе упавший чемодан, Миллер случайно его пнул. Чемодан, точно хоккейная шайба, понесся по скользкой палубе, и Лекси едва успела не дать ему оттуда свалиться за борт.

– Спасительница! Благодарю вас! – с непринужденной признательностью выдохнул Миллер.

Он разглядывал Лекси сквозь влажные очки, стекла которых казались толще иллюминаторов батисферы. Вручая молодому человеку его чемодан, она заметила, что его кроссовки уже насквозь промокли.

– Вам нужно подыскать себе обувь получше.

Миллер пожал плечами.

– Я прямо с рабочего места сюда прибыл.

«Я тоже», – подумала Лекси.

Сражаясь с ветром и дождем, они пробирались по кораблю – Лекси бодро шагала, а Миллер в основном спотыкался. Впереди матрос махал им красным лучом фонарика, указывая на металлическую лестницу, ведущую вниз, в трюм корабля.

Со своей позиции на капитанском мостике Максвелл Стаффорд с довольным видом наблюдал за тем, как великолепная Лекси идет бок о бок с неловким Миллером.

– Алекса Вудс… необычное имя, – заметил он капитану Лейтону.

Ответил ему, впрочем, не капитан.

– Лекси назвали в честь ее отца Александра Вудса, полковника Военно-воздушных сил Соединенных Штатов.

Капитан Лейтон обернулся на этот бас и увидел, как на капитанский мостик с важным видом заходит мускулистый мужчина. А Максвелл продолжал смотреть в окно.

Вновь прибывший ухмыльнулся. Меж его белых зубов торчала незакуренная кубинская сигара. Куинн излучал чисто животную энергию и обычно говорил в вульгарной от переизбытка тестостерона манере, хотя его звероподобность несколько сглаживалась смекалкой и природным умом. На его жилистую фигуру и дубленую кожу наложила отпечаток жизнь, прожитая в борьбе со стихией. Колючая щетина покрывала квадратный подбородок, а его непослушные рыжеватые волосы торчали из-под пропитанных потом полей мятой ковбойской шляпы.

Куинн коснулся этих самых полей, небрежно отдавая честь капитану, а затем побрел дальше, чтобы присоединиться к Максвеллу Стаффорду у окна.

Двое мужчин стояли бок о бок, наблюдая за тем, как прелестная атлетичная мулатка шагает по палубе, поддерживая идеальное равновесие и не обращая никакого внимания на бушующий вокруг нее шторм.

– Ее папаша был крутым ублюдком со скверной репутацией во льдах, – сказал Куинн. – Наверняка он хотел сына. – Тут он сделал паузу, играя желваками. – Что ж, он его получил.

– Славные игрушки, – изумленно выдохнула Лекси, продвигаясь по пещерообразному главному трюму «Пайпер Мару».

Гусеничные вездеходы, тяжелое грузоподъемное и землеройное оборудование, сборные убежища, электрогенераторы, гидравлическая аппаратура, снаряжение для суровых климатических условий, кислородные баллоны, пилы и ручные приспособления для земляных работ загромождали просторный трюм. Благодаря отцу Лекси в свои двадцать восемь лет уже успела побывать в большем числе антарктических экспедиций, чем основная масса ученых за всю жизнь, но даже она еще никогда не видела столько дорогостоящего оборудования в одном месте.

Транспортные средства – включая целых десять хагглундов – преобладали, горы упаковочных контейнеров были прикреплены к четырем стенам. Большинство контейнеров было помечено вездесущим «В» «Вейланд индастриз» – тем самым «В», которое Лекси видела на всех трижды проклятых транспортных средствах, комбинезонах и форменных костюмах служащих аэропорта во время своего путешествия к этому ледоколу.

В одном из углов гигантского трюма Лекси заметила импровизированную зону инструктажа. Десятки складных стульев были расставлены в неровный кружок возле сложенного из упаковочных контейнеров подобия помоста. Лекси прикинула, что по трюму шлялось от тридцати до сорока других пассажиров. Все они с восторгом пожирали глазами игрушки экспедиции. Она разделила их на две группы: «ученых», куда входила она сама, и «подсобников», которым предстояло оперировать тяжелым оборудованием. Последнюю группу составлял народ совершенно иной породы, вполне обычной в Антарктике, с которой Лекси, к несчастью, была слишком хорошо знакома.

К центру трюма была приостовлена пара колоссальных транспортных средств, каждое размером приблизительно с восемнадцатиколесный вездеход. Лекси узнала их благодаря опыту своей работы в качестве специалиста-эколога в Научно-исследовательском центре естественного и ускоренного биовосстановления в Национальной лаборатории Окриджа. Это были самообслуживающиеся мобильные буровые станки, оборудованные лабораториями спектрозонального отбора проб, хотя прототипы в НЛОР были далеко не так высокоразвиты, как эти модели. Лекси подошла к машинам, желая получше их разглядеть. Секунду спустя у нее под боком появился Миллер минус чемодан и плюс сухая одежда.

– А тут чертовски модное оборудование, – заметила Лекси, указывая на буровые станки.

Миллер кивнул.

– Интересно, что оно делает?

Прежде чем у Лекси появилась возможность ответить, это сделал кое-кто другой.

– Что ж, – сказал Себастьян де Роса, подступая к ним. – Вот это вот, – он обратил их внимание на целый набор трубок, идущих по боковой части машины, – довольно сложный теплообменник. Отсюда я заключаю, что это какая-то разновидность бурового устройства, основанного на использовании тепла.

Миллер поднял палец.

– Сейчас-сейчас… я сам догадаюсь… вы физик?

– Вообще-то археолог, – сказал Себастьян. – Мы с моим коллегой Томасом заинтересованы во всем, что роет или прокладывает тоннели.

– Тогда загадка еще больше усложняется, – сказал Миллер, явно наслаждаясь каждой минутой необыкновенного приключения. – У нас есть прикладной химик, археолог и специалист по охране окружающей среды. Я даже встретил здесь египтолога. Так что мы все делаем в одной лодке?

Себастьян наморщил лоб.

– Надо думать, один из нас убийца. Разве традиция не такова?

Лекси улыбнулась – впервые со времени своего вынужденного отбытия из Непала. Этот мужчина не мог ее не очаровать. Когда Лекси заметила необычный объект, свисающий с кожаной тесемки у него на шее, она без обиняков спросила:

– А зачем эта крышка от бутылки?

– Это ценная археологическая находка, – без тени иронии ответил профессор.

Миллер тем временем исполнился столь ненасытного любопытства по поводу буровых станков, что взобрался по металлической лесенке и принялся без всякого разрешения их обследовать. Постояв на верху машины, он затем спустился по противоположной стороне. Дверца кабины оказалась не заперта, а потому Миллер запрыгнул за руль и принялся раскачиваться туда-сюда, точно малый ребенок на коне-качалке.

Внезапно Миллера окружила четверка здоровенных мускулистых мужчин в походном обмундировании. Бейджи на форме гласили: Верхейден, Борис, Михаил и Свен. Ни один не улыбался. Вместо этого они мрачно нависли над химиком. Между ними Миллер смотрелся сущим флосстиком для чистки зубов. На щеке у самого здоровенного – Верхейдена – тянулся длинный шрам. Он просунул голову в кабину и оказался нос к носу с Миллером.

– Что, забавно?

Миллер кивнул:

– Мое первое настоящее приключение. Просто не терпится рассказать обо всем этом моим детишкам.

Верхейден осклабился:

– Для тебя, папаша, может и приключение, а вот для нас – работа. Выметайся отсюда в свою деревню, пока ты нас всех на дно не пустил.

Когда Миллер мгновенно не повиновался, Верхейден заорал:

– И не лапай матчасть, не то я тебе глаз на жопу натяну!

Миллер быстро выбрался из кабины, а Лекси только что к ним подошла.

– Классный командный дух, – заметила она.

Верхейден взглянул на Лекси, затем на Максвелла Стаффорда.

– Держите этих Пробирок подальше от оборудования, – прорычал он.

Максвелл Стаффорд вздохнул. Добросовестный организатор, он провел долгую и трудную работу, собирая воедино эту весьма дорогостоящую экспедицию. Меньше всего ему теперь были нужны личностные конфликты, ведущие к оскорбленному самолюбию и впустую растраченной энергии. Предприятие, за которое им предстояло взяться, было слишком важно для всех. Он встал между командами Миллера и Верхейдена.

Тогда Верхейден повернулся спиной к Лекси с Миллером и презрительно осмотрел пеструю коллекцию чересчур образованных, недоразвитых мозгляков, что шатались по трюму и изучали все с таким видом, как будто вглядывались в электронные микроскопы.

– Просто держите долбаных Пробирок подальше от моего оборудования, – снова прорычал он.

На сей раз ремарка Верхейдена вызвала аплодисменты, одобрительный свист и издевательский смех у его людей и части подсобников.

– А при чем тут пробирки? – поинтересовался Миллер.

Лекси скрестила руки на груди.

– Так здесь ученых зовут. Помните того персонажа из «Маппет-шоу»?

Лицо Миллера прояснилось.

– А, Пробирка… он мне вроде как нравился.

– Инструктаж начнется через пять минут, – объявил Макс Стаффорд. – Пожалуйста, рассаживайтесь.

Себастьян де Роса нашел себе место в переднем ряду рядом с импровизированным подиумом. Когда он уселся и закинул ногу за ногу, Томас торопливо прошелся по трюму и устроился рядом с ним.

– Чек Вейланда принят, – сообщил он. – Отлично, – сказал Себастьян. – Теперь мы слушаем все, что у него есть нам сказать. Киваем, улыбаемся, а потом вежливо отклоняем предложение, берем деньги и летим назад в Мексику.

Через пять минут все в гигантском трюме сидели на складных стульях, сгруппировавшись по профессиональному признаку. Дуболомы – Верхейден, Свен, Михаил, Борис и Адель Руссо – сидели одной группировкой; Куинн, Коннорс и другие подсобники – другой. Третья группа представлялась более пестрой. Ее составляли ученые и исследователи самых разных отраслей знания, которых Чарльз Вейланд собрал со всех концов света.

Стаффорд отметил, что Лекси расположилась среди последних.

Опытный руководитель, Максвелл Стаффорд чувствовал, как напряжение перемещается по трюму корабля, точно заряженные частички перед ударом молнии. Такое возрастание эмоций отчасти объяснялось неуверенностью членов команды в том, зачем их сюда притащили и чего здесь от них ожидают. Впрочем, как только этим людям сообщат причины этого вояжа, неуверенность сменится другими эмоциями – научным любопытством и радостью открытия наряду, пожалуй, с более фундаментальными инстинктами вроде зависти и амбиций.

Выковать из столь разношерстной группы функциональную и эффективную команду будет нелегкой задачей, решил Стаффорд, ступая на импровизированный помост. Впрочем, его работа другой обычно и не бывала.

– Прошу внимания! – объявил Стаффорд в микрофон. Его усиленный голос гулко завибрировал в пещерообразном трюме.

– Большинство из вас уже меня знает, а я знаю вас всех – по репутации, если не лично. Меня зовут Максвелл Стаффорд, и мистер Вейланд уполномочил меня собрать эту группу…

Внезапно бледная ладонь опустилась ему на плечо. Максвелл обернулся.

– Мистер Вейланд?! – удивленно сказал он.

– Спасибо, Макс. Дальше я сам расскажу, – отозвался Чарльз Вейланд.

Стаффорд отступил назад, и промышленный миллиардер, а также глава этой загадочной экспедиции занял самый центр подиума.

Хотя этому мужчине было уже прилично за сорок, ни намека на седину не проглядывало в густой копне его черных волос. С широким лбом, большим ртом, пронзительными, голубыми, как лед, глазами и жилистой фигурой Чарльз Вейланд скорее выглядел как энтузиаст-физкультурник, чем как промышленник. Эту иллюзию он активно поддерживал, появляясь на публике с клюшкой для гольфа на плече. Терпеливо дождавшись, пока удивленные перешептывания узнавания улягутся, Вейланд разок махнул своим девятым номером со стальной головкой, после чего обеими руками на него оперся.

– Надеюсь, вы все получили возможность подкрепиться и даже, быть может немного поспать, – начал он. – Я знаю, некоторые из вас только что прибыли, и все вы проделали длинную дорогу сюда, причем в очень короткие сроки. Позвольте мне вас, однако, заверить, что ваше путешествие было не напрасным.

Свет в трюме померк, и цифровой проектор высветил большой квадрат шелушащейся металлической переборки за помостом. Силуэт Вейланда попал в этот квадрат.

– Семь дней тому назад один из моих спутников над Атлантикой искал там залежи минералов, когда внезапное тепловое излучение из-под земли очертило вот это…

Квадрат белого света сменился смутным, красновато-желтых тонов спутниковым изображением. Очерченный кроваво-красным на фоне бледно-желтого и тускло-оранжевого, там был ясно различим узор из взаимосвязанных квадратных форм.

– Это тепловое изображение, – продолжил Вейланд, жестикулируя своей клюшкой. – Красные линии указывают на твердые стены. Оранжевые – на камень. Эксперты сказали мне, что это пирамида. Они только не смогли найти согласия насчет того, кто и когда ее построил…

Себастьян де Роса впервые со времени прибытия на корабль ощутил пробуждение интереса.

– А что вызвало тепловое излучение? – спросил Томас.

– Этого мы не знаем. Но один эксперт говорит, что эта структура напоминает ему ацтекскую…

Картинка за спиной у Вейланда развернулась под другим углом.

– Другой говорит, что она скорее камбоджийская…

Еще одно спутниковое изображение появилось на стене над плечом Вейланда.

– Но все разделяют мнение, что гладкая сторона определенно египетская…

Томас, признанный египтолог, кивнул, ничего не имея против.

– Но зачем кому-то понадобилось строить там пирамиду? – спросил Миллер.

– Древние карты показывают Антарктиду свободной ото льда, – сказал Томас, повторяя тезисы теории своего учителя Себастьяна. – Вполне вероятно, что этот континент некогда был обитаем.

Себастьян де Роса встал и подошел поближе к изображению на стене. Пронзительные голубые глаза Вейланда буквально его сверлили.

– Мистер де Роса?

– Думаю, ваши эксперты правы.

– Который из них?

Себастьян улыбнулся.

– Все они. И египтяне, и камбоджийцы, и ацтеки строили пирамиды. Три отдельные культуры, которые проживали в тысячах миль друг от друга…

– Не имея между собой никакого сообщения, – вставил Томас.

– И, тем не менее, то, что они строили, было почти идентично. – Себастьян подступил вплотную к стене и уставился на проекцию. – Это, совершенно очевидно, храмовый комплекс. Вероятно, ряд пирамид, соединенных церемониальной дорогой.

Слова Себастьяна де Роса вызвали возбужденный ропот в «пробирочной» стороне помещения. Выдержав эффектную паузу, Вейланд махнул своей клюшкой, затем пристроил ее на плече.

Не обращая внимания на растущий гомон, Себастьян по-прежнему сосредоточивался на спроецированном изображении.

– Почти идентично… – повторил он.

– А что вы, собственно, имеете в виду? – поинтересовалась Лекси.

– Эта пирамида может быть первой из всех, когда-либо построенных, – ответил Себастьян.

Миллер почесал в затылке.

– Но кто ее построил?

Тогда Себастьян де Роса с едва сдерживаемым волнением ему ответил:

– Первичная культура, от которой произошли все остальные.

– Если эта пирамида может быть первой, она также может быть последней, – заметил Вейланд. – Как амальгама всех тех, что были построены до нее. Нет никакого доказательства существования той связи между культурами, о которой вы упоминали.

Себастьян ткнул пальцем в изображение.

– Вот это фото как раз и есть доказательство.

Вейланд улыбнулся доктору де Роса – несколько снисходительно, как показалось Лекси.