Трой Деннинг
Безумный бог

Все зависит от меня, разумеется. Решительно все. Кому жить. Кому умереть. Что есть и что будет. Представьте, что я наблюдаю сверху, зависнув в небесах, как обычно смертные представляют нас, богов. Внизу раскинулось огромное море и беспрестанно бьется о скалы Побережья Мечей, где возвышается на черном базальтовом постаменте крепость мирского невежества под названием Кэндлкип. Стоит мне дыхнуть, и бастион вероломства тут же рухнет; я мог бы превратить в пыль известковый раствор, скрепляющий его камни, и обрушить высокие стены в море, сбросив покореженные фолианты в бурлящие топи и бездонные вонючие океаны самых отдаленных уголков света.

А теперь представьте, что я стою на земле. Передо мною возвышается стена морской глади этаким сияющим зеленым гобеленом, натянутым на безграничное пространство небес, волны с белыми барашками вновь и вновь роняют брызги, словно дразня берег, оказавшийся под ними. Мир перевернулся, и теперь крепость Кэндлкип висит на своем базальтовом пьедестале, как бородавка на кончике черного кривого носа. Одной только силой мысли я мог бы заставить морские глубины поглотить эту цитадель порока, стереть это библиотечное собрание лжи с лица земли, предать книги обмана забвению, так что о них не осталось бы даже воспоминаний.

Как видите, все зависит от меня. Ни в чем нет определенности, пока я сам не приму решения, где быть верху, а где низу. Пусть себе молятся в храме Огма Невежды, пусть поклоняются Денэру Болтуну и Гонду Вонючему Кузнецу и даже Милилу, Повелителю Визгливого Базара! Пусть себе презирают меня, если смеют. Я Единственный, я Вездесущий, я Лицо под Маской.

Я и есть Все.

* * *

Так говорил Кайрик Вездесущий в Ночь Отчаяния, а я в своей тоске не мог ничего понять. Я был как дитя – слушал его детскими ушами, смотрел на него детскими глазами и воспринимал детским умом. Я предавался отчаянию и потерял веру, за что и пострадал самым ужасным образом, как вы вскоре сами убедитесь. Но знайте также, что Единственный нашел меня, когда я был совсем потерян, и вернул на Путь Веры, он зажег мой взгляд Пламенем Славы и Правды, и тогда я увидел все, что творится на земле и на небесах, и сделал он это для того, чтобы в данном писании я отразил все деяния людей и богов, не погрешив против абсолютной точности и истинной правды.

Я лазутчик, Малик-эль-Сами-ин-Нассер, некогда известный в Калимшане купец и желанный гость королевского дома в Найроне. Перед вами моя исповедь, в которой я описываю события, случившиеся со мной и тысячью других людей во время Поиска святого «Кайринишада», самой священной и божественной из всех книг, и рассказываю о преданном служении Кайрику Вездесущему на бескрайних землях Фаэруна и о Великой Награде, дарованной мне за славные дела и многочисленные жестокие испытания.

Хвала Кайрику Вездесущему, Всемогущему, Высочайшему из Высочайших, Темному Солнцу, Черному Солнцу, Повелителю Трех Корон и Принцу Лжи. Благословенна будь его Церковь и его слуги, которые единолично станут править в Королевстве Смертных и навеки поселятся во Дворце Вечности после Года Кровавой Бойни! Взгляни снисходительно на эту скромную исповедь, о Божество Всех Божеств, хотя ни одна ее глава не способна отразить твоего могущества, ни одно слово на всех людских языках не способно описать славу твоего величия!

ПРОЛОГ

В Городе Великолепия жил-поживал юный принц, красавец хоть куда, быть бы ему только чуть посдержаннее и помудрее. Однажды, когда я отправился по своим делам, калиф прислал ко мне домой этого самого принца с письмом, которое тот должен был вручить лично мне в руки. Слуги попросили принца подождать в прохладной приемной, а моя жена, радушная и любезная хозяйка, принялась угощать его всевозможными яствами и составила ему компанию, чтобы он не скучал. Так я и застал их, когда вернулся домой.

Нет сомнения – ни один скромный человек не появился бы на улице в том виде, в каком передо мной предстали жена и принц. Но так как они все-таки находились в доме, я лишь отпустил замечание по поводу жары и тоже скинул кое-что из одежды, чтобы не отличаться от них. То, что я сразу отказался от церемоний, принесло огромное облегчение принцу, который в первую минуту вроде бы встревожился. Он отдал письмо, а я попросил его угощаться дальше, пока буду читать.

В письме оказалось обычное напоминание – заплатить какой-то налог, о котором, я совсем забыл. Пока я сочинял ответ, мы приятно поболтали, что, несомненно, принесло мне немалую благосклонность двора: принц все-таки был старшим сыном первой жены калифа. С того дня я часто получал депеши из королевских покоев, и все их лично доставлял первый принц. И если я счел необходимым стучаться в дверь приемной в собственном доме, то это была ничтожная плата за тот почет, который оказывал принц моему дому своими частыми визитами, и за ту великую награду, которой он позже ответил на мое гостеприимство.

Наступил день, когда калиф получил письмо, рассказывающее о событиях в Зентильской Твердыне, в прошлом великой цитадели нашего Повелителя Кайрика в отдаленных королевствах варваров. В письме говорилось, что Темное Солнце самолично сочинил священную историю своего восхождения к божественным высотам и назвал ее «Кайринишад». Строки этой книги были наполнены такой красотой и блеском, что любой, кто их читал, сразу понимал истину и великолепие того, что они провозглашали. Сила, что содержалась в этой великой книге, была способна обратить всех язычников Фаэруна в Истинную Веру, а также изгнать всех мнимых богов и сделать Кайрика единственным истинным божеством!

Калиф пришел в чрезвычайное волнение. Его всегда оскорбляло, что другие не верили в то, во что верил он, и он всегда был готов направить их на Путь Веры. Прочитав первые строки письма, он почти целый час бегал, размахивая листком и славя победу Кайрика, пока управляющий, в конце концов, не остановил его и не продолжил чтение. Я видел это собственными глазами, так как в тот день случайно оказался во дворце.

На второй странице послания объяснялось, как Мистра (блудливая богиня Магии) и Огм (вороватый бог Мудрости) испугались силы «Кайринишада» и замыслили заговор против Кайрика. Во время первого публичного чтения «Кайринишада» Огм заменил священный том клеветнической книжонкой, и все, кто услышал ее ложь, потеряли веру и отвернулись от Темного Солнца. В эту минуту Келемвар Лайонсбейн – подлый предатель, с которым Кайрик расправился за несколько лет до этого – удрал из своей тюрьмы в Городе Мертвых, возглавил мятеж и украл Трон Смерти у нашего Темного Повелителя!

Услышав эти слова, калиф так расстроился, что выхватил кинжал, набросился на управляющего и отрезал бедняге язык. Пролилось столько крови, что слуга, заменивший управляющего, не смог продолжить чтения, пока королевский священник вновь не сделал слова разборчивыми.

На третьей странице письма говорилось, что могущество Кайрика так велико, что ни Огму. ни Мистре, вместе взятым, не удалось уничтожить «Кайринишад». Огм передал фолиант одной смертной и отправил ее скитаться, благословив на прощание бриллиантовым амулетом, который должен был укрыть ее от глаз всех богов Фаэруна. Даже сам Огм не знал, где она находится в данную минуту, ибо велик был его страх перед хитростью Единственного: Огм знал, что Кайрик все равно обведет его вокруг пальца и узнает все, что ему нужно.

Последняя страница письма содержала просьбу к калифу, чтобы он послал своих самых верных лазутчиков наблюдать за храмами Огма и других богов – Гонда, Денэра и Милила, – а также присматривать за храмами Келемвара и Мистры и их приспешников – Азута, Савраса и Велшаруиа. Еще там была просьба к калифу послать шпионов в места, где прячутся Арфисты, и в места, где мертвые ожидают прихода Келемвара, а также во все прочие норы, где могла бы укрыться прислужница вороватого Огма. Все это калиф исполнил, сделав даже больше: он разослал весточки всем своим родственникам, даже самым дальним, чтобы те помогли ему в великом бдении. Он составил длинные списки, чтобы они зря не следили за одними и теми же местами. А еще он приказал наблюдателям в случае обнаружения книги сразу дать ему знать и ни в коем случае не пытаться самим ею завладеть. Он не хотел, чтобы они геройствовали, ведь любому смертному, кому удалось бы спасти «Кайринишад», была бы дарована великая милость Единственного и Вездесущего, и калиф сам стремился к такой благодати.

Вот так получилось, что калиф призвал к себе самых верных своих слуг. Я оказался среди них благодаря гостеприимству своего дома. Принц предложил оказать мне честь, послав на самый отдаленный пост, где я смог бы пройти через великие испытания, притворяясь нищим. Поначалу я проявил излишнюю скромность, пытаясь отказаться от такой чести: мол, дела и семья не позволяют мне покинуть Город Великолепия. Любезный принц ответил, что он лично займется моими делами, пока я буду отсутствовать, и заверил меня, что и с торговлей, и с женой все будет в порядке. Видя, с каким уважением его сын относится ко мне, калиф объявил, что мне предстоит наблюдать за самым важным и опасным из всех объектов – великой библиотекой в Кэндлкипе.

Я сразу понял, что на меня снизошла благодать. Разве Кэндлкип не был наикрепчайшим бастионом знаний в Фаэруне, обожаемым завистливым Огмом и ревнивой Мистрой? И разве «Кайринишад» не был величайшим историческим трудом, способным заставить даже богов поклоняться Единственному и Вездесущему? Сама судьба распорядилась, чтобы «Кайринишад» в конце концов попал в Кэндлкип, а когда сбудется то, что предначертано, я окажусь рядом.

Уверенный в успехе и в возможности отплатить, когда все кончится, за доброту принца, я сменил шелковые купеческие одежды на льняные обноски нищего, после чего взъерошил тщательно ухоженные волосы и темную бороду, измазал лицо грязью и поспешно отправился на север, в долину, раскинувшуюся перед Кэндлкипом. Там я провел несколько лет под видом грязного оборванца: беспрерывно бормотал, как сумасшедший, клянчил у монахов, стороживших ворота, еду и выспрашивал у них новости.

Я не смел искать утешения у нашего Темного Повелителя. Монахи в стенах цитадели устроили храм Огму, и я боялся, что бог Мудрости услышит мои молитвы и велит меня прогнать. Поэтому я отвернулся от своего хозяина и повелителя и год за годом жил совершенно один. Я безропотно терпел голод, не посылал проклятия на головы тех, кто забрасывал меня камнями, я даже мысленно не смел произнести священное имя Кайрика Вездесущего. Одно время года сменяло другое, а я все ютился под аркой Нижних Ворот, вымаливая крохи у проезжающих, смиренно склоняясь перед теми, кто воображал, будто они лучше меня.

И вот однажды вечером, когда барабанная дробь дождя, казалось, вот-вот сведет меня с ума, на дороге появились два незнакомца – воин и женщина. Их говор выдавал в них выходцев из варварских земель, а одна из их вьючных лошадей то и дело фыркала под огромным кованым сундуком, опутанным цепями. Я подошел к ним и попросил медяк на пропитание, и тогда воин в доспехах пообещал мне заплатить за то, что я подержу их лошадей. Потом он заговорил с монахами о рукопашных схватках, безумных погонях и дороге, усеянной трупами врагов. Женщина принялась рассказывать о темных ночах, одиноких переездах и помощи всех тех, кто уважал Огма, при этом она распахнула плащ и продемонстрировала бриллиантовый амулет в виде свитка.

Даже если бы я не выслеживал того, кто появится с этим нечестивым амулетом, я бы все равно сразу догадался! Я почувствовал, как внутри железного сундука клубится мрак, в нос мне ударил затхлый запах пергамента из человеческой кожи, и я услышал шелест священных страниц, шепчущих Темную Правду. «Кайринишад» воздействовал на мой ум и мое тело, в ушах у меня стоял шум, как у больного, охваченного лихорадкой!

В эту минуту я ни о чем не мог думать, только о книге и о том, что воры Огма смотрят сейчас в другую сторону, пока я держу поводья их лошадей, и о том, что стоит мне протянуть руку, и «Кайринишад» станет моим после стольких месяцев ожидания. Нимало не заботясь о собственной судьбе, я сунул ногу в стремя и вскочил в седло, потянув за поводья.

Если бы в свое время папаша научил меня править лошадьми, вместо того чтобы наставлять, как зарабатывать золото, моя исповедь на том и закончилась бы: я заслужил бы вечную благодарность Кайрика и возвратился бы домой, чтобы отплатить сторицей за великую любезность принцу, взвалившему на себя заботы о моей жене и о моем состоянии.

Но этому не суждено было случиться.

Боевой конь никак не слушался. Чем сильнее я дергал поводья, тем дальше он пятился. Когда я решил заставить упрямое животное подчиниться и хлестнул коня между ушей, он так пронзительно заржал, что у меня чуть не полопались барабанные перепонки. В следующую секунду воин прижал острие своего меча чуть ниже моего подбородка. Мне ничего не оставалось, как скатиться с седла, упасть ничком в грязь и молить о пощаде, но воин пощадил меня только потому, что вмешался монах-привратник, строго попенявший воину, что нельзя, мол, убивать нищих полудурков.

Прошло добрых пять минут, прежде чем воин спрятал меч обратно в ножны и пинком отшвырнул меня, и еще пять минут его злосчастная подруга выговаривала мне за то, что я позарился на чужую собственность. (И это все говорила прислужница вороватого Огма!)

Когда наконец женщина устала от собственного голоса, монахи открыли ворота и пропустили внутрь ее и воина. Я сразу помчался в Берегост и послал весточку калифу. Я знал, что, как только разнесется новость о моей величайшей находке, Преданные Кайрика тут же бросятся на север, чтобы заполучить «Кайринишад» и наказать неверных за кражу книги.

Я был уверен, что мои дни в качестве лазутчика окончены, калиф отзовет меня домой и наградит по заслугам за все мои мучения, и я буду провозглашен во всем Калимшане, даже во всем мире, как Нашедший Книгу. Мое имя станут славить в храмах от Эскалонта до Аткатлы, и я, наконец, сумею отплатить принцу за его доброе внимание к моему дому и моей жене!

Но судьба распорядилась мной иначе.

1

В то утро, когда Кэндлкип предстояло взять штурмом, мне была оказана честь присоединиться к командованию на вершине холма неподалеку от цитадели. Калиф назначил меня, как Нашедшего Книгу, на свое место, в то время как лучшие воины собрались внизу на равнине, примкнув к Преданным. Это войско составляло лишь часть тех сил, что были созваны под знамена Кайрика, Единственного и Вездесущего.

Слева от меня стоял высокочтимый Гарун с целой ордой охранников в черных доспехах. Это был высокий нескладный детина в звенящей кольчуге, командующий огромным войском Преданных, называвших себя Черными Шлемами. Справа от меня стоял его смертоносное высочество Джаббар со своей толпой охранников. Его смертоносное высочество был бледным человеком, предпочитавшим тихо шелестящие одежды священника шумной амуниции. Он командовал Пурпурными Уланами, отрядом Преданных, не уступающим по численности войску высокочтимого Гаруна. Вместе эти два войска назывались Дивизией Черной Шпоры. Воины Черной Шпоры составляли элитную кавалерию Кайрика, ударные войска, вступавшие в бой верхом на боевых быках, а их командиры, Джаббар и Гарун, носили титул Темных Повелителей.

В тысяче шагах на открытой равнине, примостившись на остроконечном выступе черной базальтовой скалы, поднимавшейся на сотню футов над грохочущим побережьем, возвышались неприступные башни Кэндлкипа. В мягком свете занимавшегося рассвета я разглядел крошечные фигурки в бойницах внешней стены. Стражники крепости, видимо, разглядывали дорогу, окружавшую основание скалы. Я мысленно представил, как веселится сейчас наш враг, похваляясь, что разделается с нами на узкой тропе, ведущей к Верхним Воротам, как только мы начнем взбираться на скалу.

– …Камни размозжат их черепа, как скорлупки.

– Как скорлупки тухлых яиц, от которых отвернется даже паршивый пес!

– Точно, Карл, как скорлупки вонючих яиц с серыми гнилыми желтками, такими скользкими и мерзкими, что нам придется торчать здесь до тех пор, пока дождь не смоет со склона их мозги!

– Ха! Вот именно, до первого дождя!

Пусть себе смеются. Всесильная рука Кайрика Непобедимого защитит нашу армию во время восхождения – я видел это во сне. Совсем скоро воины Черной Шпоры сотрут самодовольные улыбки с лиц мертвяков.

Я кивнул сигнальщикам – это была моя почетная миссия в командовании, причем единственная. Хотя союз Темных Повелителей не отличался прочностью, в этом они сошлись единогласно: в день славной битвы они не позволят заслонить себя какому-то ставленнику калифа из далекого Калимшана.

Сигнальщики развернули темные знамена, и по всей долине разнесся звон – это наша армия готовила оружие и щиты. Огненные гиганты Алого Братства, специально нанятые за огромные деньги, подняли боевой таран, обитый железом, и построились клином. За их спинами два отряда Черной Шпоры оседлали боевых быков с черными рогами и тоже выстроились в линию; Черные Шлемы высокочтимого Гаруна слева от дороги и Пурпурные Уланы его смертоносного высочества Джаббара – справа. Все войско Черной Шпоры насчитывало несколько сотен всадников.

За ними следовали Халифские Сабли, возглавляемые вторым сыном калифа, принцем (первый принц оставался в Городе Великолепия, чтобы присматривать за моим состоянием и моей женой). Затем шли Соболиные Кинжалы Субара, Тунландскне Разорители. Невидимые Топоры из Ирайэбора и десяток других пеших отрядов, присланных богиней Ночи Шарой и Талосом Яростным, чтобы заслужить благосклонность нашего Повелителя Кайрика. К нам примкнуло даже племя чащобных орков. Воистину это была наимощнейшая Армия Веры, когда-либо собиравшаяся под одним знаменем, и мое сердце радовалось при мысли, что все это моих рук дело.

Когда войско приготовилось, все взгляды обратились к Темным Повелителям. Его высокочтимость поднял вверх жезл, золоченый скипетр, увенчанный железной взрывающейся звездой – это была половина священного знака Кайрика, представляющего собой череп на фоне взрывающейся звезды. Зато Джаббар не поднял свою половину эмблемы, так как оба командира Черной Шпоры избегали смотреть друг на друга, и сейчас Джаббар пропустил сигнал Гаруна. Из толпы охранников вынырнул молодой адъютантик и приблизился к его смертоносному высочеству.

Я не слышал его слов, но, когда адъютант попятился, Джаббар резко развернулся на каблуках и бросил взгляд на другую сторону холма, рявкнув своим охранникам, чтобы те расступились. Толпа разделилась, освобождая обзор. Его смертоносное высочество секунду пристально вглядывался в равнинные просторы, затем повернулся обратно и взмахнул скипетром в сторону сигнальщиков:

– Погодите!

– Чего медлить? – Гарун резко обернулся и бросил злобный взгляд на его смертоносное высочество. – Мы ведь договорились, что выступим на рассвете, ты, перебежчик и трус!

Джаббар выслушал оскорбление, только тихо зашипев – верный знак того, что месть он отложил на потом.

– Вовсе это не предательство, глупец. По Дороге Львов сюда движется колонна.

– Подкрепление? – прорычал Гарун. – Наше или вражье?

Его смертоносное высочество пожал плечами:

– Не могу разглядеть их знамен. Но отряд выглядит большим. Нельзя же этого не учесть.

– Это только твое мнение.

Гарун протопал по холму, чтобы самому убедиться. Охрана последовала за ним, громыхая оружием и звеня доспехами.

Наши воины теряли терпение: снизу доносились людской гомон и звериное фырканье. Командиры пеших отрядов хмурились, глядя на вершину холма, по губам было видно, что они шлют проклятия Гаруну и Джаббару. Капитаны Черной Шпоры, привыкшие к вечным разногласиям между Темными Повелителями, просто приказали своим отрядам спешиться: боевые быки не отличались терпением, стоило всадникам сесть в седла, как животные начинали рваться в бой.

Я тоже прошелся по холму, чтобы присоединиться к командирам. Хотя я не могу похвастаться ни ростом, ни статью – по правде говоря, я маленький и толстенький, с круглым лицом и глазами навыкате, так что вид у меня далеко не геройский, – толпа передо мной расступилась. Я был Нашедшим Книгу, Хитрюгой, сумевшим обвести вокруг пальца самого Огма Мудрого, так что меня не боялись только Темные Повелители.

Я вылез из толпы и оказался на нейтральной полосе, всегда разделявшей Гаруна и Джаббара. Оба Темных Повелителя уставились на Дорогу Львов, по которой растянулась длинная цепочка пеших солдат. Воины в белых доспехах казались на серой земле всего лишь меловыми пятнышками, зато их знамена были такими огромными, что я ясно разглядел символ на полотнищах – витой кнут с белым кнутовищем на алом фоне.

– Ловиатар! – с ужасом произнес я.

– Монахи Белых Розг, – сказал Гарун. – Хороший орден, последователи боли. Чем больше они истязают себя, тем крепче дерутся.

– Хорошо это или плохо, зависит от того, на чьей они сейчас стороне, – сказал его смертоносное высочество Джаббар. – Ловиатар пока не делала никаких заявлений.

– Должно быть, они все-таки на нашей стороне, – сказал я. Немного нашлось бы смельчаков, рискнувших высказать свое мнение в присутствии Темных Повелителей, но я пользовался этой свободой благодаря некой особой договоренности как с Джаббаром, так и с Гаруном, – Разве Ловиатар не принадлежит к числу Темных Божеств?

– Когда-то она испытывала признательность к Ваалу, который пал от руки нашего повелителя Кайрика во Времена Бедствий, – сказал Джаббар. – Кто теперь знает, благодарит она его за это или проклинает?

– Но, ваше смертоносное высочество, Ловиатар никогда не стала бы помогать таким, как Огм!

Джаббар вспыхнул, и я сразу понял свою ошибку, даже прежде чем зеваки успели охнуть. Только глупец или калиф мог сказать Темному Повелителю, что тот ошибается, а так как я не был калифом… то даже моя особая договоренность не спасла бы меня от гнева его смертоносного высочества. Ноги у меня подкосились, и я уже собрался пасть ниц и молить о пощаде.

Мои колени так и не коснулись земли. Высокочтимый Гарун вцепился мне в плечо, и я на секунду повис в воздухе, как марионетка.

– Если Нашедший Книгу не затевает интриг высокой политики, мы должны простить его, Джаббар, – сказал Гарун. – Не забывай, что Малик-эль-Сами по необходимости был лишен возможности следить за развитием Единственной Церкви последние несколько лет, – Высокочтимый резко поставил меня на ноги, потом повернулся, еще раз вглядываясь в приближающуюся колонну. – Тем не менее, нам следует согласиться, что он прав.

– Что? – Джаббар бросил в мою сторону убийственный взгляд, словно это я заставил Гаруна произнести эти слова. – Ты тоже спятил, как этот шпион!

Высокочтимый вздернул подбородок:

– Ты говоришь так, будто сумасшествие – это что-то плохое, Джаббар.

Его смертоносное высочество бросил злобный взгляд на Гаруна и заскрежетал зубами, пытаясь придумать, как ему теперь замаскировать свою ошибку. Кайрик когда-то присвоил себе мантию бога Безумия, и теперь ни один благочестивый человек не посмел бы отозваться о сумасшествии иначе как о божественном даре. Это была одна из многочисленных реформ, проведенных во время моего долгого отсутствия на родине, и, хотя мне хватило ума промолчать – а впоследствии даже не слишком часто задумываться об этом – мой долг правдивого летописца вынуждает признать, что я отнесся к этой перемене с тем же сомнением, что и Джаббар.

Наступила долгая пауза, пока его смертоносное высочество взирал на меня с улыбкой кобры.

– Мы все уважаем безумие. Это ясно по тому почету, с каким мы относимся к Малику. Но поле боя не место для причуд. Если Ловиатар прислала своих монахов на подмогу охранникам крепости, то мы окажемся в ловушке, прижатыми к базальтовой скале…

– Тогда поскорее пошлем наших людей на склон, пусть не мешкают, – Высокочтимый указал своим скипетром на восток, где солнце уже полностью появилось над горизонтом. – А пока суд да дело, утро закончится. Мы ведь договорились выступить на рассвете, чтобы солнце светило в глаза врагу. Если дожидаться подхода сторонников Ловиатар, то мы упустим время.

– Значит, пойдем в атаку завтра, – сказал Джаббар.

– И снова отложим наступление при появлении очередной колонны?

Убедившись, что Темные Повелители затеяли очередной спор, я ретировался в толпу и тихонько в ней затерялся, что уже вошло у меня в привычку. Не так уж долго я отсутствовал при дворе, чтобы не разобраться, каково мое истинное положение в данной ситуации или почему калиф попросил именно меня занять его место, а не одного из своих многочисленных сыновей. Стоило мне только поддержать Гаруна, как Джаббар, не раздумывая, снес бы мне голову, а если бы я примкнул к Джаббару, то Гарун поступил бы со мной точно так же. Я сумел дожить до своих лет только потому, что никто другой не видел «Кайринишад» или хранителей книги, а также благодаря особой договоренности: я тайно пообещал каждому из Темных Повелителей помочь ему заполучить книгу раньше остальных. То, что я при этом дал клятву именем Кайрика, ничуть меня не беспокоило. Бог Раздора, Единственный и Вездесущий, остался бы доволен моей находчивостью. А правда заключалась в том, что я не считал ни одного из Темных Повелителей достойным «Кайринишада».

После нескольких лет жизни на чужбине я узнал, что Единственная Церковь раскололась на множество фракций – точно так же, как Чёрная Шпора раскололась на два войска: Черные Шлемы под командованием Гаруна и Пурпурные Уланы под командованием Джаббара. Все это было мне глубоко противно. Я видел, как эти раздоры ослабляют Церковь и верных служителей, и я опасался, что все мои страдания были напрасны, что мне никогда не удастся заплатить за доброту принцу.

И тогда меня посетило видение.

Я увидел себя на широком просторе. Передо мной простиралась огромная толпа Истинных Верующих, их было больше, чем песчинок в пустыне Калимшана. Священная книга «Кайринишад», открытая на первой странице, парила в воздухе перед моими глазами, и я зачитывал ее строки громовым голосом. Все, кто меня слышал, понимали, что я говорю от имени Кайрика, что я Единственный Истинный Проповедник, и что сама Судьба выбрала меня, Малика-эль-Сами-ин-Нассера, чтобы я собрал всех Истинных Верующих вместе под единым темным покровом!

Затем видение померкло, и я понял, что судьба моя находится в моих собственных руках. Все, что я желал, могло осуществиться: я мог стать повелителем сотен королевств, хозяином бесчисленных караванов, капитаном всех морских флотов, я мог отплатить за доброту принца тысячу раз. Для этого мне нужно было только заполучить «Кайринишад» и распространить правду священной книги по всей земле.

Продолжая думать о видении, я вышел из толпы охранников Гаруна и приблизился к краю склона. Внизу, на равнине, огненные гиганты Алого Братства успели бросить на землю свой железный таран. Ударный отряд всадников Черной Шпоры, спешившись, с трудом сдерживал нетерпеливых животных. Чащобные орки разбрелись кто куда, скрежеща клыками и ловя на себе вшей. Чародеи из отряда Тунландских Разорителей, оставаясь за спинами Соболиных Кинжалов, развлекались блуждающими огоньками и танцующими клубами дыма. Час атаки наступил и прошел. Золотое светило низко висело над медными крышами Кэндлкипа, освещая Море Мечей, над которым летела появившаяся из-за бухты стая птиц.

На моих глазах стая развернулась и по спирали начала опускаться над крепостью, поблескивая серебряными крыльями в утреннем свете. Спускались птицы медленно, и вскоре я разглядел, что они гораздо больше, чем я поначалу думал, – каждая чуть ли не с лошадь. У них были квадратные тела, а когда они поворачивались в профиль, оказываясь на фоне темного неба с западной стороны, то было видно, что у некоторых из них было по две головы.

Внутри у меня все похолодело, ибо мне был известен только один вид двухголовых птиц – тот, который мог летать с человеком на спине.

Я развернулся и поспешил на другую сторону холма, бесцеремонно расталкивая охранников Гаруна и не обращая внимания на сыпавшиеся мне вслед проклятия. Нам нужно было немедленно идти в атаку, пока летающие чудища не оправились после длительного перелета, откуда бы они ни прилетели – возможно, из Глубоководья или из какого другого отдаленного края. Боги наших врагов призвали на помощь силы со всего Фаэруна, ведь они не были идиотами, хотя колдовство Огма скрыло от них местонахождение «Кайринишада», они сразу почуяли, что грядет битва, как только Черная Шпора двинулась на север, собираясь осадить Кэндлкип.

Я вернулся и увидел, что Темные Повелители все еще спорят.

– Они намерены атаковать нас! – грохотал Джаббар, указывая на отряд Ловиатар, остановившийся на дороге на расстоянии десятикратного полета стрелы, – Иначе почему они не шлют гонцов?

– Потому что они гордые воины и ждут приглашения! – прорычал Гарун. Я хотел было прервать спор, но не успел, так как в эту секунду высокочтимый взорвался: – Никак не пойму твое нежелание исполнить приказ! Разве Темное Солнце не повелел нам разрушить цитадель лжи и спасти священную книгу?

– Он велел нам сровнять с землей Кэндлкип, а не дать себя размозжить о стены крепости.

– Так я и думал! – презрительно фыркнул Гарун. – Ты готов ждать, пока Кэндлкип разрушится от времени! Это, по-твоему, и есть послушание! В очередной раз ты цепляешься за слова, игнорируя их суть!

– Суть в том, чтобы самим не погибнуть! – шумно выдохнул Джаббар, что свидетельствовало о его непоколебимой решимости.

Не думая о гневе, который я неминуемо должен был вызвать у его смертоносного высочества, я смело шагнул к Темным Повелителям:

– Если мне будет позволено…

– Я без тебя прикажу начать наступление! – воскликнул Гарун, не дав мне договорить.

Я помахал рукой, но командиры этого даже не заметили.

– Без меня? – фыркнул Джаббар. – Без меня тебе повезет, если твои Черные Шлемы захотят двинуться с места!

И снова я шагнул вперед и на этот раз оказался между двумя соперниками. Я обоим едва доставал до плеча, но мое вмешательство было таким смелым, что командиры тут же сердито вперились в меня взглядами. Я повернулся к Джаббару и обратился к нему твердо и в то же время почтительно:

– Ваше самое смертоносное высочество, умоляю, простите, что вмешиваюсь, но, как Нашедший Книгу и лицо, замещающее здесь калифа, я вынужден согласиться с высокочтимым Гаруном. Монахи Белых Розг не представляют для нас опасности. – Я не стал упоминать о летающей кавалерии, не смея даже думать, будто мне известно то, о чем не ведают Темные Повелители. – Мы должны атаковать прямо сейчас.

Взгляд Джаббара стал пустым, как у рыбы, он нахмурил лоб, словно никак не мог понять, с чего это я вдруг решил встрять в разговор со своим мнением. Колени у меня задрожали, но я не собирался отрекаться от своих слов. Позволить повелителям отложить наступление было хуже, чем смерть: промедление означало, что мы потеряем «Кайринишад».

– Ты что-то сказал, Хитрюга? – заговорил Джаббар леденящим душу голосом.

– Д-д-да. – Мой язык заплетался, несмотря на храброе сердце. – Ваша всесильная смертоносность, мы должны начать наступление.

У Джаббара отвисла челюсть, и тут он набросился на меня с бранью, некоторые ругательства были настолько ужасны, что я не могу их здесь привести.

– Ах ты, толстый, маленький недоумок! Пучеглазое насекомое! Поганая немытая свинья! Задумал предать меня, да?

Я услышал шелест шелковой мантий Джаббара и заметил, что он поднял в воздух скипетр. Понимая, что не доживу до тех времен, когда мое видение осуществится, я упал на колени и начал молиться. Время стремительно мчалось вперед, но мне казалось, что оно остановилось, хотя все, что произошло в дальнейшем, заняло не больше секунды; изо рта железного черепа на скипетре Джаббара вылетела черная молния, а высокочтимый Гарун как раз нагнулся, чтобы схватить мое плечо.

– Вставай, ты…

Высокочтимый охнул, не договорив, и, подняв руку, дотронулся до шеи, где появился маленький след от укола. Из крошечного отверстия вылезла змеистая струйка дыма, а кожа вокруг ранки потемнела и вздулась, словно туда попал яд. Мне стало тошно от этого зрелища, так как я сразу понял, что Джаббар целился в меня.

Гнев Гаруна вырвался наружу с нечленораздельным скрежетом, высокочтимый метнулся мимо меня, занеся скипетр для удара. Десяток охранников Джаббара рванули вперед, чтобы перехватить его, но опоздали. Священная звезда на скипетре высокочтимого нашла свою цель, разрубив железным острием череп его смертоносного высочества Джаббара.

Звезда окрасилась в алый цвет. Из открытого рта Джаббара выплыло зловонное облако дыма – все, что осталось от того вещества, что когда-то заполняло его голову.

Затем Темные Повелители сошлись, но каждый из них был уже мертв, и не успели их тела рухнуть на землю, как охранники Гаруна пошли стеной на людей Джаббара. На холме началось безумие: звенела сталь, кричали воины. Отовсюду слышался свист сабель, хруст раздробленных костей и глухой стук падающих тел. Я заткнул себе уши руками и вдавился в землю, пытаясь спастись от ужасных звуков, – но не потому, что мне было от них тошно или я боялся за свою жизнь, а потому, что с каждой смертью, с каждой молитвой, срывавшейся с губ умирающих воинов, с каждой каплей крови, пролитой на землю, священная книга «Кайринишад» становилась все более недосягаемой. От этой мысли я воспылал таким гневом, что готов был вскочить и подставить себя под разящий меч!

К счастью, мне на спину свалились два тела в доспехах и прижали к земле. Какое-то время я лежал под ними полураздавленный, с трудом переводя дыхание и продолжая битву в своем озлобленном сердце. Гарун и Джаббар лежали меньше чем в двух шагах от меня – высокочтимый растянулся на его смертоносном высочестве – почти скрытые горой мертвых и умирающих охранников. Я обрушил тысячи проклятий на их головы, молясь, чтобы их души тысячу лет варились в Кипящем Море. Их соперничество стоило мне «Кайринишада», и в своем гневе я никак не мог понять, зачем Кайрик поставил во главе своих Преданных даже одного из них, не говоря уже об обоих!

Затем я заметил две желтые вспышки рядом с Гаруном и Джаббаром. Мерцание излучали их скипетры, все еще зажатые в остывших руках. Я вспомнил свое видение, и перед моим мысленным взором снова предстала огромная толпа Истинных Верующих, и тогда я понял, какой же я все-таки глупец, что подверг сомнению поступки Кайрика Вездесущего.

Я попытался подняться, но не смог скинуть со спины тела двух громил. Из глубины до меня донесся рокот, словно земля готовилась разверзнуться. Приняв это за знак того, что Единственный гневается на мою слабость, я начал отчаянно скрести землю – и мне удалось продвинуться на целый дюйм. Тут к рокоту присоединился низкий рев, а затем злобное фырчанье и звон оружия. Сердце мое упало, ибо этот шум вовсе не был священным знаком; эти звуки означали, что в бой вступила Черная Шпора.

С яростью, порожденной паникой, я удвоил свои усилия и начал брыкаться. Наконец мне удалось освободиться от трупов. Видя, что воины вокруг слишком заняты убийством друг друга, чтобы обратить на меня внимание, я пополз к Темным Повелителям. Зловоние смерти было ужасным, тела вываливали наружу все свое содержимое, но я сцепил зубы и зарылся в кучу трупов, как собака, преследующая барсука. Какой-то охранник взвыл от боли, когда я отпихнул в сторону его раздробленную ногу. Я проскользнул между двух нагрудных панцирей, скользких от крови, кто-то безликий стонал, моля о помощи. Наконец позолоченные жезлы оказались совсем рядом. Я протянул руку и схватил скипетр Гаруна.

Он не обжег меня, не выпустил заряд, способный остановить биение сердца, скипетр выскользнул из мертвой хватки высокочтимого, после чего я с тихим хлопком высвободил железную звезду из башки Джаббара. Я прижал жезл к своей груди и засунул за веревку, служившую мне поясом, затем отбросил в сторону клешню Гаруна, чтобы дотянуться до второго скипетра —

Тут мне на плечо легла теплая и скользкая от крови рука. Я так перепугался, что заверещал и дернулся, но рука крепко вцепилась мне в плечо. Я услышал сердцебиение, тихое и быстрое, но даже не подумал, что это бьется мое собственное сердце. Кровь застыла в жилах, ведь говорили же, что Темные Повелители способны возвращаться из Царства Мертвых, чтобы отомстить за себя.

– Умоляю… – еле слышно прозвучали слова, но они вырвались не из моих губ. Я испытал огромное облегчение, понимая, что Джаббар никогда не стал бы молить, – Помоги…

– Как скажешь, – ответил я, – но вначале тебе придется меня отпустить.

Но окровавленные пальцы по-прежнему крепко сжимали плечо. Не имея сил разорвать цепкую хватку, я сунул свободную руку за пазуху и вытянул маленький кинжальчик, с которым никогда не расставался.

– Вот тебе твоя помощь!

Я резанул прямо по пальцам. Воин закричал и ослабил хватку. Я выдернул руку, потом вырвал у мертвого Джаббара скипетр и начал потихоньку выбираться из зловонной кучи. Когда наконец мне удалось оказаться на свободе, то в ушах прозвучал гром – это неслись в атаку боевые быки.

Я обернулся, пошатываясь. Пара зверюг с топотом неслась по холму в мою сторону, им оставалось до меня меньше пятидесяти шагов. Быки потрясали черными рогами. топча копытами и мертвых, и живых. У каждого на спине сидело по офицеру: один из отряда Черных Шлемов, а второй – из Пурпурных Улан. Они грозно размахивали топорами, целясь друг в друга.

Я взобрался на гору тел и вознес над головой золоченые скипетры:

– Стойте! Заклинаю вас именем Кайрика Вездесущего!

Всадники продолжали нестись вперед, а я увидел, что из охраны Темных Повелителей осталось в живых всего несколько человек, они продолжали биться друг с другом на усеянном трупами холме. Два отряда Черной Шпоры хлынули на склон моего холма, наполнив воздух нескончаемым лязгом клинков и молотов. Я не видел из-за них, чем там занята остальная наша армия, но меня очень встревожило, что со стен Кэндлкипа в воздух взмыли вражеские летающие всадники.

Я соединил над головой оба скипетра, воссоздав священную эмблему нашего Повелителя Кайрика. Боевые быки продолжали с топотом нестись по склону, ведомые той парой, что мчалась прямо на меня. Всадники бранились и ворчали, ничего не замечая, кроме собственного бряцающего оружия, зато быки приклеились взглядом к священным скипетрам, продолжая нестись на меня, словно я выставил перед ними дразнящую красную тряпку.

Я оставался на месте, ноги не слушались меня, но я все равно полагался на защиту Всемогущего Кайрика.

– Стойте! Ради этого святого символа! Быки уже были так близко, что я мог разглядеть, как из их ноздрей вылетает пар. Еще секунда, и у меня подломились бы колени, но тут в небе прогремел раскат грома и перепугал меня так, что в ноги вернулась сила. Краем глаза я заметил, что с неба пикируют вражеские летающие чудовища – это были жуткие твари с орлиными головами и лошадиными крылатыми туловищами, – потом я увидел, как их вожак, летящий впереди, метнул в долину яркую серебряную молнию. Быки достигли моей скорбной трибуны, не замедлив своего бега. Они лишь слегка разошлись. Пока они пропахивали мешанину из торсов и конечностей, всадники, свесившись с седел, продолжали бой, создав в воздухе стальную арку из мечей, сверкнувшую прямо у меня перед глазами.

– Ради «Кайринишада». Всемогущий Кайрик, придай мне храбрости! – Я развел руки в стороны, разъединив священный символ. Я даже не представлял, какой волшебной силой обладают эти жезлы, когда направил каждый из них на быка. – Повелеваю, стойте!

Ничего не произошло, ибо, как мне тогда казалось, Кайрик от меня отвернулся. Не успел я удрать, как животные оказались рядом, оглушив меня грохотом копыт и мычанием. Я невольно сжался, в комок. Быки, мгновенно почуяв слабака, наклонили низко головы.

Раздирающая боль пронзила все мое нутро. Я был подброшен до небес, откуда увидел всадника в пурпурных одеждах верхом на быке, Я закрыл глаза и почувствовал, что поднимаюсь еще выше. Какое-то мгновение я удивительно ясно слышал все звуки битвы: звон каждого клинка, хруст каждой косточки, каждое предсмертное проклятие. Я слышал, как бьют крыльями вражеские полулошади-полуорлы, шелест высохшей травы, по которой сновали пешие отряды, вой огненных гигантов, испускавших дух на равнине. Мне казалось, я прямиком поднимусь в рай и оттуда никогда не вернусь.

Но уже в следующую секунду я услышал хруст собственных костей, впечатавшихся в землю, мое переломанное тело скатилось с холма, и тогда я взвыл:

– Зачем ты это сделал, мой Повелитель Кайрик?

Я врезался в огромный валун, где так и остался лежать, неловко растянувшись на спине, в то время как из моей раны на животе хлестала кровь. Дрожащие руки благодаря какому-то чуду все еще сжимали скипетры с двумя половинками священной эмблемы. Солнце успело высоко подняться над восточным горизонтом, и я почувствовал его обжигающие лучи на своем лице: раскаленный золотой диск словно смеялся надо мной. Шум битвы отдалился, и наступила такая глубокая тишина, что я расслышал тихое мертвенное биение собственного сердца.

– Почему ты оставил нас, мой Темный Повелитель?

Солнечный диск исчез. Я был настолько глуп, что поверил, будто это и есть ответ Кайрика, погрузившего меня во тьму.

На самом деле надо мной пролетел летающий конь с орлиной головой, закрыв распростертыми крыльями солнце, словно одно из тех порождений дьявола, что поднимаются из земных недр, чтобы доставить во дворец Кайрика умершего. Чудище медленно кружило у меня над головой, и я увидел, что поводья держит какой-то человек в кожаных доспехах. За его спиной сидела миниатюрная женщина в темных одеждах и пурпурном шарфе, обмотанном вокруг головы. Я разглядел ее глаза, подведенные тушью, – они были такие же черные, как вуаль, закрывающая ее лицо. Тут она начала шевелить руками.

Я подумал, что она насылает на меня свои чары. Мне показалось, что у меня в голове зазвучал ее тихий голос, призывая Нашедшего Книгу подняться и предстать перед всеми.

Наверное, будет умнее, решил я, просто закрыть глаза.

2

Я всего лишь человек, а ни одному человеку не дано знать все, что происходит на земле и в безграничных небесах. Только боги видят все и, когда находят нужным, даруют какому-нибудь смертному свои совершенные знания. Примите во внимание теперь, что дальнейшее повествование включает множество событий, свидетелем которых я не мог быть, но знание о них было даровано мне Единственным.

Спустя много времени, после того как закончилась моя служба лазутчика, наш Темный Повелитель милостиво даровал мне точное знание всего, что случилось во время поисков святой книги «Кайринишад», – многого я не видел собственными глазами, да и не мог видеть, если это случалось на небесах, не доступных ни одному человеку.

В том, что в моем повествовании встречается множество бранных речей и мыслей, я не виноват. Эти лживые речи принадлежат только тем, кто их произносил, и клянусь вам, для меня самого они оскорбительны! Я включил их лишь потому, что считаю своим долгом создать полную правдивую хронику поисков «Кайринишада». Молю тебя, всесильный Кайрик, Единственный и Вездесущий, не обрекай на муки своего ничтожного слугу за то, что он поступил так, как велит ему долг!

* * *

После того как отряды высокочтимого Гаруна и его смертоносного высочества Джаббара уничтожили друг друга, остатки Кайриковой армии мгновенно разбежались по равнине кто куда: на юг, к Облачным Вершинам, на восток, к Берегосту, и на север, к Чащобе, – в общем, во всех направлениях, кроме западного, где возвышались башни Кэндлкипа и бушевало Море Мечей. Летающие лошади с орлиными головами продолжали кружить над полем, а их всадники выстреливали молниями и огненными шарами, заставляя Истинных Верующих разбегаться во все стороны, как разбегаются овцы перед волками. Только Дивизия Черной Шпоры не пустилась удирать, превратившись в окровавленную груду на холме, где пали Джаббар и Гарун. Тела людей и животных лежали штабелями в человеческий рост, их теплая кровь стекала сверкающими потоками. С десяток быков, тяжело переваливаясь, бродили по холму, ревом вызывая своих мертвых хозяев, а те воины, что пока не испустили дух, молились Кайрику хриплыми от боли голосами.

Все это видел непостоянный Темпос, бог Войны, прямо из своего чертога в далеком Лимбо. Зрелище наполнило его сердце таким гневом, что он стукнул кулаком в перчатке по железному трону, и во всем Фаэруне содрогнулись поля сражений. Копьеносцы попадали наземь, потеряв равновесие, открыв фланги наступающему противнику. Верные боевые кони начали спотыкаться и падать, оставляя своих ездоков на милость врагу. Стены крепостей потрескались и раскрошились, и осаждающие армии хлынули сквозь проемы, чтобы начать мародерство.

Повелитель Битв не обращал внимания на эти бедствия, ведь победа в войне столь же часто зависит от прихоти судьбы, как и от геройских поступков. Но стоило Темпосу подумать, что доблестные воины погибли у стен Кэндлкипа от клинков своих же соратников, так что эпического сражения не получилось, как в нем сразу вскипал гнев. Он прорывался наружу громовыми раскатами, и те воины, что вели сражения в просторных холлах дворца, невольно ежились от божественного гнева. Они опускали мечи и с дрожью поворачивались к трону. Впервые за многие годы, что прошли со Времен Бедствий, в Вечной Войне наступила передышка.

Из дальнего темного угла появился тоненький эльф и двинулся к трону. Одетый в темную накидку, он ступал по смятым доспехам и обломкам оружия, но ни разу ничем не нарушил тишины, двигаясь совершенно беззвучно. К тому же он не оставлял следов, хотя часто шел по лужам свежей крови.

Эльф остановился перед троном Темпоса и отвесил низкий поклон.

– Когда всемогущий Темпос станет жертвой ограбления, то, смею ожидать, он покарает вора… а не обрушит свой гнев на тех смертных, что служат его делу, – прошептал эльф так тихо, что его слова можно было принять за шелест шелка. – Впрочем, мои ожидания часто превосходят действительность.

Темпос, облаченный, как всегда, в видавшие виды латы и боевой шлем, взирал на незваного пришельца в гнетущей тишине. Хотя забрало Повелителя Битв было опущено и в нем не было прорезей для глаз, от его взгляда по спине визитера пробежала дрожь. Таков был ужас Войны, что на ее лицо невозможно было смотреть, как невозможно было выдержать испепеляющий взгляд.

Темпос чуть наклонился вперед, сидя на своем огромном троне, завис над эльфом, который едва достигал колена Повелителя Битв.

– Твои ожидания меня не касаются, Блошиная Тень. – Он не спросил, как гость прошел сквозь защиту замка; Маск, хоть и был слабаком по меркам богов, но никакая охрана, никакие засовы не служили ему помехой. – А когда меня обворуют, то я в первую очередь займусь тобою, а потом уже каким-нибудь смертным.

Покровитель Воров выпрямился после поклона, и черты его лица, скрытые тьмой, изменились: он превратился в эльфийскую женщину.

– В таком случае ты понесешь двойную потерю – лишишься того, что уже украдено, а затем и своего верного союзника.

– Что такое верность, тебе неведомо, а что касается союзников, то у меня их нет. – Темпос оставил без внимания то, как преобразился его гость. Он знал, что Повелитель Теней постоянно меняет свой облик, чтобы уйти от многочисленных преследователей. Одного из них Маск боялся больше других, и теперь Повелитель Битв не смог удержаться, чтобы не съязвить: – Говори, зачем пришел, а то я вроде бы слышу лай Кезефа.

Маск съежился и принялся озираться, а Темпос злорадно захмыкал. Много лет тому назад, в неспокойные времена создания «Кайринишада», бог Воров попытался натравить Кезефа, Гончего Пса Хаоса, на Кайрика. Разумеется, Единственный легко раскусил этот план, едва не уничтожив Повелителя Теней мощным взрывом. Кезеф появился сразу после взрыва, разозленный намерением Маска манипулировать Псом и готовый к мщению. Повелитель Теней так быстро улепетнул, что какое-то время даже его соратники-боги считали его погибшим во время взрыва.

Когда Маск убедился, что Темпос его обманул, он покраснел, как белокурая девица.

– Бог Войны изволил пошутить, – произнес Повелитель Теней. – Какая редкость.

Темпос откинулся на спинку трона, по-прежнему не сводя злобного взгляда с постоянно меняющейся физиономии Маска.

– В последние дни во мне больше юмора, чем терпения, Змеиная Тень.

– Вполне понятно, учитывая то, что украл у тебя Кайрик.

– Украл? – Темпос отметил, какая тишина наступила в его боевом зале. Одной силой мысли он приказал возобновить Вечную Войну, после чего хмыкнул: – Кайрику не украсть даже осадок из моей помойной ямы. Уже многие годы этот идиот ничего не делает, только плетет очередную ложь.

– Именно так, но Кайрик все-таки ограбил тебя? – Маск превратился в длинноносого тролля. – Причем так ловко, что ты даже на него и не подумал, хотя его вину трудно не заметить, как нос на моем лице. Повсюду дипломаты заключают справедливые сделки, вторые принцы довольствуются своим положением, противники подписывают договоры доброй воли. Все это деяния Кайрика. Разве не он бог Убийства, Раздора и Интриги? Разве не его долг сеять все эти вещи в Фаэруне? Тем не менее, они исчезают повсюду – повсюду, кроме его собственной Церкви.

Темпос кивнул:

– Мир подобно эпидемии разошелся по всему континенту – причем без обычной помощи Сьюн или Лейры.

Под длинным тролльим носом мелькнул ряд желтых зубов.

– Значит, в этом мы с тобой согласны.

– Просто мы отметили один и тот же факт, – возразил Темпос, – Но сказать, что мы пришли к согласию, означало бы, что мы союзники, а я помню, как ты предал обе стороны, когда не получился тот фокус с «Кайринишадом».

– Ты смеешь выговаривать мне за то, что я переметнулся от одной стороны к другой? И это говорит бог Войны, который вечером поддерживает одних, а на рассвете других?

Темпос сложил руки на груди:

– Такова природа войны. Ни на что другое я никогда не претендовал, вот поэтому я и не набиваюсь никому в союзники.

– Но ведь тебя действительно расстроили события в Кэндлкипе. Из-за некомпетентности Кайрика ты лишился эпического сражения. Его жрецы скорее склонны поубивать друг друга, чем разнести раздор по всей земле. – Маек снова преобразился, приняв вид коротышки-орка, и на его лице, скрытом тенью, сверкнули поросячьи глазки. – Если ситуация не изменится, война канет в прошлое для Фаэруна… а вместе с ней и ты.

Темпос почувствовал, как в нем вновь взыграл гнев, но он подавил желание стукнуть кулаком по трону. Если бы он еще раз нарушил течение битвы, причем за такое короткое время, он мог бы вообще ее загасить, а ведь в Фаэруне и без того бушевало слишком мало хороших войн.

– Я знаю, чего стоила мне нерадивость Кайрика, – признал Темпос. – И я знаю, зачем ты здесь. Но если я сейчас ринусь им мстить…

– Не нужно, – сказал Маск. – Все равно это ничего не дало бы, разве что вовлекло твоих противников в битву, которую даже не стоит затевать.

Темпос пригвоздил взглядом из-под забрала бога Воров. Маск из орка превратился в карлика, а Повелитель Битв до сих пор так и не понял, какой смысл скрывается за словами Повелителя Теней.

– Что ты предлагаешь?

В эту секунду по залу разнеслось эхо воя, и, хотя его источник находился за пределами дворца, вой был громкий и пронзительный, перекрывавший шум Вечной Войны, словно рев нечестивой трубы. Повелитель Теней побледнел, охваченный дрожью. Темпос увидел перед собой ничтожного хафлинга с розовыми глазками и белой как мел кожей, но тут Маск опомнился и принял вид восьмифутового нолла.

– Ты должен созвать Совет Двенадцати, – быстро заговорил Маск, пятясь в сторону, противоположную той, откуда доносился вой. – Обвини Кайрика в пренебрежении своим божественным долгом.

– Ты предлагаешь созвать судебное заседание? – Темпос не обратил внимания на неминуемое приближение Кезефа: Гончий Пес Хаоса был заботой Маска. – Мы не можем вмешиваться в дела Кайрика. Эо даже слушать об этом не захочет!

– Захочет… если к твоему голосу присоединятся другие. – Маск бросил взгляд через плечо. – Ты не единственный всесильный бог, кто пострадал из-за Кайрика. После поражения при Кэндлкипе у Талоса Яростного и богини Ночи Шары появились причины выступить против него. Можешь быть уверен, Мистра и Келемвар тебя поддержат: их ненависть к Кайрику не позволит им разглядеть, что его нерадивость только идет на пользу их делу.

По залу снова разнесся вой, на этот раз еще пронзительнее, словно железом провели по стеклу.

Маск передернулся и превратился в аморфную кляксу.

– Из двенадцати богов Совета ты уже сейчас можешь рассчитывать на поддержку пятерых. Заручишься еще одним голосом – и победа гарантирована, ведь Кайрик ни за что не решится присутствовать на суде, а Тир, как всегда, воздержится от голосования, раз он судья. – Маек поднял руку и вынул из тени пергаментный свиток. – Я тут кое-что набросал для тебя. Даже если Эо отвергнет твою петицию, он все равно предпримет какие-то шаги. Будет обязан их предпринять, иначе возникнет угроза самому Равновесию.

– Все, что ты говоришь, звучит вполне разумно, – неторопливо ответил Темпос, наслаждаясь тем, как Маск корчится от страха. Ему очень хотелось посмотреть, что перевесит – страх Повелителя Теней перед Кезефом или его ненависть к Кайрику. – И в то же время все твои заговоры обычно выходят боком тем, кто принимает в них участие.

Маск потупился:

– Признаю, в прошлом я питал слабость к интригам. – Его голова стала двуликой: одно лицо продолжало смотреть на Темпоса, а второе наблюдало, не появится ли Гончий Пес Хаоса. – Но теперь я исправился, поэтому пришел прямо к тебе, вместо того чтобы попытаться-организовать суд другими средствами.

Оглушительный стон прокатился по залу, отскакивая от железных стен, а не проходя сквозь них, и Темпос понял, что Гончий Пес Хаоса уже во дворце.

Маск шагнул вперед, протянув пергаментный свиток. Темпос поднял руку в краге, повелевая ему подождать.

– А когда у Кайрика отберут его могущество, то ты будешь тут как тут, чтобы подобрать то, что он потеряет?

Маск бросил взгляд в темный угол, из которого вышел в начале встречи.

– Я хочу только вернуть то, что проиграл ему, – свою власть над Интригой… и, возможно, небольшой дар Лжи, если моя служба стоит того.

– Не в моей власти даровать тебе это, – сказал Темпос. – Даже если суд обернется против него…

– Я прошу только, чтобы ты выступил с этим предложением. – Маск говорил тихо и быстро, меняя облик с каждым словом, как будто это могло укрыть его от чуткого носа Кезефа. – И не отказывайся от своих обвинений. Как только они будут выдвинуты, ты не сможешь поменять курс.

По залу пронеслось низкое нечестивое рычание, заглушив звон стали. Из дальнего угла появилась псина размером с боевую лошадь. Пес напоминал гигантского мастифа с черными клыками и шкурой из живых личинок. Маск так яростно задрожал, что почти растворился в тени, но все же остался на месте.

– Обещаешь?

Гончий Пес Хаоса наклонил голову, повел массивной мордой в сторону Повелителя Теней и потянул воздух. С жующей морды закапала ядовитая слюна.

Темпос кивнул:

– Даю тебе слово.

Кезеф бросился вперед.

Маск швырнул свиток Темпосу и, перепрыгнув через воинов, исчез в темном углу.

Гончий Пес Хаоса проскочил между двух противоборствующих рядов кавалерии, затем перепрыгнул через клубок сцепившихся друг с другом пехотинцев. Он протолкнулся сквозь толпу окровавленных рыцарей, промелькнул мимо трона Темпоса и исчез в том же углу вслед за Маском.

Повелитель Битв посидел несколько секунд, наблюдая за течением Вечной Войны, затем развернул свиток. Планы Повелителя Теней всегда вызывали у него неприятные чувства, но Темпос решил, что созовет Совет Двенадцати. Повелитель Битв редко давал слово, ну а если давал, то всегда был ему верен.

3

Великие боги Совета Двенадцати собрались в Зале Полярной звезды – числом одиннадцать, так как среди них не было Кайрика Единственного. Первым прибыл Повелитель Битв Темпос, за ним последовали Мистра, богиня Магии, и ее любовник Келемвар, бог Смерти. Затем появились Талое Разрушитель, и Шара, Предвестница Ночи, богиня Потерь и всех подлостей, которые совершают люди под покровом темноты, – парочка, на чью поддержку рассчитывал Повелитель Битв. Кроме того, там была Чантия, богиня Щедрой Природы, вместе со своим кавалером, Летандером. Властелином Утра, явившимся в луче золотистого света. Непревзойденная Сьюн, богиня Красоты и Любви, появилась в огненной вспышке, такой же яркой, как ее рыжие волосы. Сильванус, Отец Деревьев, бог Дикой Природы, тоже не упустил возможности посетить Совет, как и Огм, вороватый бог Мудрости. Тир, безглазый бог Справедливости, пришел, чтобы выступить в качестве судьи. Многие называли его Ловкая Рука, намекая на то, что вместо правой руки у него была культя.

Боги не появлялись в зале в общепринятом смысле этого слова, ведь в божественных существах больше энергии, чем телесности, поэтому они могут оказаться в любом месте с помощью одной мысли. Разделив свое сознание, они способны одновременно выполнять несколько задач или мгновенно переноситься с одного места на другое. Но их способности не безграничны; свое внимание они не могут делить бесконечно, и чем больше усилия от них требуется в каком-то одном месте, тем больше внимания они должны там сконцентрировать.

Зал Полярной звезды представал перед каждым богом по-разному. Чантия, Великая Мать, воспринимала его как благоухающий роскошный сад, где цвели невероятной красоты бутоны, сбрызнутые росой. Предвестница Ночи Шара видела перед собой темную пещеру, куда не проникал свет, заполненную острыми сталактитами и коварными провалами, в которых до сих пор витала боль – давно похороненная, но не забытая. Мистре, богине Магии, зал казался лабораторией алхимика, уставленной сосудами с кипящей жидкостью и банками, наполненными колдовскими снадобьями,

Друг друга боги тоже воспринимали по-разному, как и сам зал, согласно собственной природе. Перед Мистрой ее соратники представали в виде грозных колдунов, одетых в просторные одежды, сотканные из сверкающей магической материи. Темпос, в свою очередь, видел в ней валькирию, заточенную в блестящие латы из чистейшего серебра. Огм Мудрый смотрел на нее как на молодую волхвянку, тогда как Талос Яростный видел истребляющий все на своем пути вихрь магии.

Но Мистра не знала, в каком виде она предстает перед Келемваром, Повелителем Мертвых, – возможно, как скелет из отполированных костей или мумия, обернутая в золотистый шелк. Как-то она его спросила об этом, оставшись с ним наедине, но он отказался ответить, сказав только, что жалеет о некоторых вещах, которых лишился, став богом.

Когда все одиннадцать явились в зал так, как это делают боги, они немного подождали. Два места остались пустыми. Первое – между Огмом и Чантией; его всегда оставляли незанятым в знак признания вечного присутствия Эо. Меньший промежуток остался между Талосом и Шарой: там должен был находиться Всесильный Кайрик, Единственный и Вездесущий. Хотя Темное Солнце уже много лет не удостаивал своим посещением подобные сборища, боги испытывали такой благоговейный страх перед его могуществом, что каждый раз начинали Совет с опозданием в несколько минут, тем самым как бы предоставляя ему возможность появиться.

Когда стало ясно, что Кайрик не соизволит присутствовать, Тир, Ловкая Рука, обвел невидящим взглядом зал, задерживаясь на несколько секунд на каждом из богов, чтобы поймать его взгляд. Постепенно в зале воцарилась тишина.

Тир Справедливый обратил пустые глазницы туда, где стоял Переменчивый Темпос:

– По-моему, ты позвал нас сюда, Боевой Молот?

Темпос вышел на середину зала, который он видел как военный штаб, увешанный картами. Остальные боги остались на местах, образуя круг, хотя некоторые создали себе стулья, чтобы сидеть, или даже диваны, чтобы лежать. Вечно не знающий покоя Талос Яростный и Сьюн Огневолосая начали расхаживать до залу: Талос отрывал у карт углы, а Сьюн останавливалась у каждой блестящей поверхности, чтобы полюбоваться своим отражением. Никто из богов не возразил против такого поведения, так как эти двое по своей природе не могли секунды усидеть на месте, точно так же, как Шара никогда не смогла бы появиться на свету.

Темпос поднял руку, сжатую в кулак, и саданул ею по ладони другой руки.

– Я сыт по горло Кайриком Вездесущим! – объявил он. – Пришла пора лишить его могущества. Да будет на то ваша воля, я тут же соберу тысячное войско, возьму штурмом его твердыню и скину этого сумасшедшего бога с трона!

Темпос не объяснил своих обвинений, не представил в их поддержку никаких доказательств. Все это он проделал раньше, когда созывал богов на совет, а повторяться он не любил. Он обошел зал по кругу, злобно взирая на всех богов по очереди.

– Кто со мной?

Повелитель Битв повернулся к Шаре и Талосу, взмахнул рукой перед их глазами, и в воздухе появился образ долины перед Кэндлкипом. Хотя после битвы между Джаббаром и Гаруном не прошло и часа, стервятники Келемвара облепили весь холм, и тот стал черным от их блестящих перьев. В долине перед крепостью лежали сотни тел: эти воины погибли от удара в спину, когда пытались удрать от безумия, охватившего Черную Шпору.

– Даже сейчас ваши последователи лежат, умирая, на поле, преданные Кайриковым безумием.

– Ты забегаешь вперед, Боевой Молот, – сказал Тир Безглазый. – Мы не можем назначить наказание, не издав вердикта, а вердикт не может быть утвержден, прежде чем мы обсудим обвинение.

– Говори за себя, Безглазый! – воскликнул Талос и перевернул стол, отчего пергамент, казавшийся Тиру сводом законов, а Темпосу военной картой, полетел с шелестом на пол. – С нас довольно Кайрика! Нам известно обвинение и известен вердикт. Я поддерживаю тебя, Темпос! Мои молнии и землетрясения сровняют с землей кривой замок Безумца, мои бури развеют его Преданных по тысячам равнин!

Тир погрозил Яростному обрубком руки:

– Здесь не место твоей злобе, Повелитель Бурь. Твой долг – сохранять Равновесие, а не уничтожать его.

Предвестница Ночи Шара наклонилась вперед, сидя на стуле, и пятно темноты, в котором она сидела, расплылось перед ней.

– В таком случае, Незрячий, ясно, что предложение Темпоса служит интересам Равновесия. – Ее голос звучал как шепот, каким произносится какая-нибудь страшная мысль, давным-давно похороненная и всплывшая в минуту слабости– Равновесию угрожает не гнев Талоса, а пренебрежение Безумца. Кайрик пал жертвой собственной лжи, записанной в книге, и теперь он ни о чем другом не может думать, как о себе самом.

Тир откинулся на спинку стула, промолчав. Обсуждение перешло в уточнение обвинений, поэтому он хотел, чтобы так продолжалось и дальше.

– Кайрик распространяет это вероучение только среди своих Преданных и пренебрегает долгом нести его дальше, по всему Фаэруну, – сказал Темпос и бросил взгляд на Мистру. – Раздоры и убийства, интриги и ложь, обман и предательство – все это уходит в прошлое. Даже его последователи тратят всю свою энергию на то, чтобы плести убийственные заговоры друг против друга.

– И пока Церковь Кайрика уничтожает саму себя, страдают наши Преданные, – добавила Шара. – Если жены не лгут своим мужьям, а мужья не предают жен, если люди больше не жаждут богатств своей родни, если члены клана не убивают друг друга в ночи, как мне прикажете взращивать в них скрытую ревность и тайную ненависть, вдохновляющую людей на величие? Как мне сеять темную горечь в их души, которая заставляет стремиться к славе, золоту и власти?

– Все, что ты говоришь, правда, – вступила в разговор Чантия. Великая Мать говорила с теплотой и уверенностью. – И все же я не могу поддержать твоего решения. Разве не было бы лучше помочь ему? Вывести из того лабиринта, по которому он сейчас блуждает?

– Разумеется нет!

Мистра, к своему удивлению, услышала собственный голос, разнесшийся эхом по колонному залу, – она вовсе не собиралась говорить, тем более кричать. Как бы сильно она не презирала Кайрика, тот факт, что Темное, Шара и Талое потребовали его свержения, заставил ее сомневаться, прежде чем присоединиться к общему призыву. Они составляли тройственный союз войны, тьмы и разрушения, а потому, что бы они ни планировали, вряд ли их действия пошли бы на пользу жителям Фаэруна.

– Не хочешь объяснить поподробнее? – поинтересовался Огм. Он находился рядом с Мистрой, напротив Келемвара, и говорил таким же медоточивым и мелодичным голосом, каким барды прославляли его. – Возможно, ты хочешь, чтобы Кайрик остался таким, какой он есть?

– Возможно, и так. Он больше опасен в здравом уме, чем в безумии.

– Опасен Равновесию или жителям Фаэруна? – уточнил Летандер. Как всегда, Властелин Утра занял место рядом с Великой Матерью Чантией, готовый поддержать каждое ее слово. – Все мы знаем, насколько улучшилась жизнь смертных, с тех пор как Кайрик начал пренебрегать своими обязанностями. Излечим ли мы его, сместим ли – судьба людей только станет тяжелее.

– Тяжелая судьба может быть и хорошей судьбой, – заметила Чантия. – Тем не менее, богиня Мистра ведет себя как мать, чересчур любящая своих чад. Ей невыносимо видеть, как они страдают, и поэтому она предпочла бы оставить все как есть.

Мистра именно это и предпочла бы, но ей хватило ума промолчать.

– Ну, так что? – Огму не терпелось услышать ответ.

– Мы все знаем, что произошло бы, если бы в свое время мы позволили Кайрику сохранить «Кайринишад», – ответила Мистра и строго посмотрела на Талоса, который небрежно откалывал щепки от стула. – Мне остается только удивляться, почему Талос и Шара пытались помочь ему вернуть книгу.

– Да, – сказал Огм. – Я бы тоже хотел услышать ваши объяснения.

Разрушитель пожал плечами:

– Нужно же чем-то заняться.

– Что касается меня, – прошипела Шара, – я всего лишь старалась помочь. Наверняка вы все понимаете, что наша единственная возможность спасти Безумца – это выманить его из логова священной книгой.

– Подозреваю, ты не столько стремилась спасти Кайрика, сколько заручиться его поддержкой в собственной войне против Лунной Девы, – сказал Огм. – Опасную игру ты затеяла, Предвестница Ночи… очень опасную.

– Тем более нужно уничтожить его, – сказал Темпос и, протопав по залу, остановился перед Келемваром, который до сих пор отмалчивался. – А ты что скажешь, Повелитель Мертвых?

Не успел Келемвар ответить, как Огм перегнулся через Мистру и обратился к нему:

– Хорошенько подумай, Келемвар. Вспомни, кто ты есть, а не кем ты был. Здесь не место старым обидам.

Из всех божеств, собравшихся в зале, бог Смерти сильнее всего ненавидел Единственного. Давным-давно Келемвар, Кайрик и Мистра, которая в то время звалась Миднайт, жили в Фаэруне как смертные. К их компании примкнул священник по имени Адон, который теперь стал верховным жрецом Церкви Мистры. Затем настали Времена Бедствий, когда два бога украли Камни Судьбы и Владыка Эо так рассердился, что изгнал богов с небес. Благодаря странному повороту событий четверо смертных нашли каменные таблички. Кайрик тут же смекнул, что за них можно потребовать все что угодно, но его трусливые друзья не разделяли его взглядов. Они попытались остановить Кайрика, тогда Единственный был вынужден убить Келемвара. Эо наградил Кайрика, сделав его богом Смерти, а тот, в свою очередь, помог Миднайт стать богиней Магии. Снедаемый ревностью, мертвый дух Келемвара затаился на многие годы, пока не настал момент мести: он покинул свое убежище и возглавил восстание душ против Единственного. Вот так Келемвар сверг Кайрика и захватил Трон Смерти, вновь завоевав изменчивое сердце блудницы Мистры.

Все это припомнил Келемвар, когда с ним заговорил Огм, и его ненависть разгорелась жарче прежнего.

– Я поддерживаю Темпоса, – сказал он. – Кайрик должен умереть.

Темное повернулся к Мистре:

– Ну а ты, богиня Магии? Каково будет твое слово?

Мистре показалось, что Повелитель Битв чересчур уверен в себе. Он давно все тщательно обдумал, и теперь его гнев был не таким уж спонтанным, как он старался представить.

– Я скажу, что не нам это решать, – ответила Мистра и, бросив взгляд на Келемвара, увидела удивление на его лице. Но она знала, что он не будет пытаться ее разубедить. Их отношения не были похожи на отношения Чантии и Летандера; в отличие от той пары, они предпочитали не смешивать обязанности богов со своей личной страстью. – Когда возникнет вопрос Равновесия, Владыка Эо…

– Дал нам ясно понять, что мы должны действовать по своему усмотрению, – договорила за нее Шара. – Это и есть залог Равновесия. Примкни к Темпосу или Чантии, только не оставляй все как есть.

Мистра взглянула на Огма, надеясь найти хоть какую-то поддержку у этого темнокожего божества. Его мнение часто оказывалось решающим в спорах Совета, а Мистра любила к нему подольститься, так что он обычно ее поддерживал. Только не на этот раз. Огм выдержал ее взгляд, покачал головой, после чего отвернулся, так ничего и не сказав.

Мистра вновь повернулась к Темпосу, чувствуя, что именно он внушил ей слова, которые она собралась произнести.

– Я слишком часто была свидетельницей предательства Кайрика, чтобы теперь ему помогать. Я не совершу такой ошибки, и раз уж я должна сделать выбор, то я поддерживаю тебя, Темпос. Уничтожь Кайрика.

– Так я и думал.

Темпос отвернулся, не спрашивая мнения Огма, так как оно уже было ему известно. В своем высокомерии Огм ни за что не согласился бы разрушить то, что он мог, по его мнению, контролировать.

– Мы снова стремимся забежать вперед, – запротестовал Тир. – Едва только коснулись обвинений, а Повелитель Битв уже требует назначить наказание.

– Нам только и нужно обсудить наказание! – загремел Келемвар. – Никто не подвергает сомнению состояние Кайрика. Вопрос только в том, как нам с ним поступить.

Не услышав ничьих возражений, Темпос прошел мимо Чантии и Летандера, собираясь получить последний нужный ему голос. Он остановился напротив Сьюн Огневолосой, которая в этот момент любовалась своим отражением в отполированном золотом щите. Выбор Повелителя Битв всех удивил. Пристрастия богини Любви менялись, как ветер, но в своем презрении к уродству войны она оставалась постоянной.

Тем не менее, Темпос, казалось, был совершенно в себе уверен.

– А что ты скажешь, прекрасная богиня? Сьюн ответила на комплимент ослепительной улыбкой, затем снова повернулась к золотому щиту и заговорила, обращаясь к собственному отражению:

– Мы должны что-то предпринять. Я согласна, что Кайрика занимает только его собственная персона и никто другой.

– Да, но что же нам предпринять? – поинтересовался Летандер.

Властелин Утра поднялся с кушетки и подошел к Сьюн, окутав ее золотым блеском своей улыбки. Темпос поразил остальных богов тем, что промолчал, позволив Летандеру высказаться.

– Было бы гораздо гуманнее помочь ему найти свой путь, разве ты не согласна. Сияющая Звезда?

Лесть Властелина Утра заставила Чантию презрительно хмыкнуть, а Сьюн, в свою очередь, одарила богиню Земли ледяным взглядом. Богиня Красоты вздернула подбородок и удостоила Темпоса одной из своих самых восхитительных улыбок.

– Думаю, что Безумец должен быть уничтожен, – проворковала она. – Даже когда Кайрик был в своем уме, он никогда не понимал силы красоты.

– Благодарю тебя. Прекрасная. – Темпос повернулся к Незрячему Тиру. – Итого шесть голосов за уничтожение – абсолютное большинство, при отсутствии Кайрика.

Не успел Темпос договорить, как Зал Полярной звезды начал сотрясаться, потом вдруг стал плоским и расплывчатым, – казалось, кто-то потянул за ниточку, распуская сотканный гобелен. Потолок потрескался и осыпался, колонны и стены растаяли в воздухе. Послышались возгласы удивления, но ни один из богов не ударился в панику. Зал не часто исчезал, но каждому члену Совета было известно, что за этим последует: так заявлял о своем присутствии Эо.

Боги начали парить в огромном море пустоты, окруженные со всех сторон мерцающей бесконечностью звезд. Постепенно они отдалялись от тысячи граней своего разума, отвечавших на непрерывные мольбы тех, кто им поклонялся, выполнявших божественные обязанности и неусыпно следящих за Фаэруном. В конце концов, осталась только суть их интеллекта, бесцельно парящая в вакууме, таком обширном, что никто из богов не мог оценить его размеры.

«Силы Полярной звезды, вы взяли на себя смелость осудить одного из вас.»

Слова звучали и в глубине души каждого бога, и со всех бесчисленных звезд. Владыка Эо не показывал себя, по крайней мере, в общепринятом смысле, и все же боги чувствовали, что он рядом, словно ткань, окутавшая их, как сам воздух.

Несмотря на упрек в тоне Эо, Мистра почувствовала облегчение. В ней почему-то проснулась уверенность, что Владыка не позволит богам вмешиваться в дела Кайрика, не позволит вылечить Безумца или заменить его кем-то другим..

«Вы осмелились судить, что лучше всего служит Равновесию.»

– Мы подумали, что это необходимо, Владыка Эо, – заговорил Темпос, не потерявший самоуверенности, – В безумии Кайрик зациклился на самом себе. Он настолько занят собственной персоной, что не распространяет веру за пределами своей Церкви.

– В безумии, говоришь? – последовал вопрос. Как и голос Владыки, этот тоже раздавался ниоткуда. Визгливый и пронзительный, он звенел отовсюду, разя богов, как стрела. – Называете меня безумным? И это говоришь ты, Темное? Ты, который прячет лицо за стальным забралом? Ты и есть настоящий безумец, а не я!

– Кайрик, – прошептала Мистра и содрогнулась, не в силах представить, каким образом Князь Безумия оказался в царстве Владыки Эо, минуя Зал Полярной звезды.

– Да, Миднайт, – презрительно хмыкнул голос Единственного. – Тебе теперь меня не достать. Как и всем остальным – тем, кто осмеливается считать себя настолько великими, что они якобы вправе решать – уничтожить меня или «спасти».

Мистра бросила взгляд в сторону Темпоса и увидела, как сник Властелин Битв. Кайрик поразил Боевого Молота не меньше, чем ее самое. Она перевела взгляд на Огма: лицо бога Мудрости побледнело, челюсть безвольно отвисла.

Мистра потупилась. Застать Огма в состоянии полной растерянности было все равно что подглядеть Сьюн в момент уродства. Сама того не осознавая, богиня Магии схватила за руку Келемвара.

– Владыка Эо! – обратилась к нему Мистра. – Это ты вызвал Кайрика?

– Вызвал? – загрохотал Кайрик. – Приятели не вызывают приятелей!

«Приятели? – прогремел Эо. – Приятели! Как ты смеешь сравнивать себя со мною?»

– А с кем же еще? – удивился Кайрик. – Я поднялся на недосягаемую для них высоту, точно так, как когда-то ты был для меня недосягаем!

Звезды потускнели, словно безграничный вакуум заполнило облако тумана.

Мистра потихоньку вытянула руку из цепких пальцев Келемвара и впервые почувствовала неподдельный страх перед Единственным и Вездесущим. Если Кайрик способен приглушить сверкающее сияние Эо, тогда что же ему неподвластно?

Туман рассеялся, и звезды вновь засияли так же ярко, как прежде. Понятно.

Именно в эту секунду Мистра осознала, что силы Владыки Эо тоже имеют свои границы. До этого момента даже Эо не подозревал, насколько опасен может быть Кайрик, не говоря уже о том, что этого не подозревала и Мистра. Темпос оказался прав, им ничего не оставалось, как уничтожить Кайрика, прежде чем он уничтожит их.

«И поэтому они хотят тебя убить, Кайрик? Потому что ты сильнее их?»

Мистра осмелилась перебить:

– Да, Владыка Эо.

Келемвар схватил ее руку и крепко сжал, призывая быть поосторожнее. Но Мистра не желала отмалчиваться. Она считала своим долгом доказать Владыке Эо, что они способны самостоятельно справиться с ситуацией, или он мог бы заменить Кайрика кем-то другим, более Компетентным… или, что было бы хуже всего, просто излечить Единственного от безумия.

– Мы должны убить Кайрика, – заявила Мистра. – Мы должны уничтожить его, раз он вознесся над нами!

Перед глазами Мистры всплыл шар колеблющегося света, в котором, как ей показалось, она разглядела изможденное лицо Кайрика.

– Видишь, как они завидуют мне? – спросил шар. – Разве приходится теперь удивляться, что я отказываюсь почтить их своим присутствием?

«Не приходится, – ответил Эо. – Ты ведь стал гораздо сильнее всех их.»

– Ты тоже это почувствовал? – Черты Кайрика приобрели отчетливость: бледная кожа, обтянувшая кости черепа, провалившиеся глаза, сиявшие из глазниц, как два черных солнца. – Ты тоже почувствовал, насколько я прибавил сил?

«Еще бы. Я теперь вижу, что ты способен разобраться с теми, кто ниже тебя.»

– Разумеется, но…

«И все же один вопрос не дает мне покоя. Полагаю, ты простишь, что я вмешиваюсь. – Эо выдержал паузу, словно подчеркивая важность своих слов, – Тир!»

– Да, Владыка? – В голосе Справедливого послышалась дрожь.

«Если ты проводишь суд, то должен соблюдать формальности. Тебе, как никому другому, следует это знать.»

Тир уже дважды пытался направить обсуждение в нужное русло, но при этих словах он просто опустил голову.

– Да, Владыка.

«Отлично. Когда через день по фаэрунскому календарю начнешь судилище, постарайся соблюсти все правила. Итак, какое обвинение будет выдвинуто против Кайрика?»

Тир поднял голову и повернулся к Кайрику:

– Думаю, обвинение прозвучит как «Безвредность».

– Безвредность? – Кайрик завопил так пронзительно и громко, что некоторые боги поморщились. – Но я ведь Повелитель Убийства! Принц Лжи! Сеятель Раздоров! Бог Обмана!

– Безвредность, – объявил Тир. – Безвредность по причине безумия.

4

Клянусь Единственным, нет невыносимее боли, чем боль человека, умирающего Неверным! Не могу сказать, как долго я пролежал под злосчастным солнцем на пропитанном кровью холме. Живот, распоротый рогом быка, жгло, как раскаленным железом. Лихорадка иссушила мой рот, из-за распухшего языка я едва мог дышать, и все же мои губы произнесли ужасные слова:

– Кайрик, ты последний червь в канаве небесной!

Я произнес эта слова с чувством, выстраданным измученной душой. Долгие годы я не знал покоя, выслеживая священную книгу «Кайринишад», делая все, что было в силах обыкновенного смертного, чтобы вернуть ее своему достойному богу. И теперь священный том был потерян по вине самого Кайрика, Церковь которого взорвалась от хаоса и разногласий. Я вновь проклял Единственного! Теперь моему видению не суждено было сбыться. Я никогда не окажусь перед огромной толпой верующих, чтобы прочесть им страницы святой книги, никогда не вернусь домой, чтобы отплатить принцу и вернуть себе состояние и жену. Мой Темный Повелитель подвел меня, и я чувствовал себя так же глупо, как та овца, что следует за хозяином на бойню.

Я поклялся, что мои губы никогда больше не пропоют ему хвалу.

И тогда меня охватил ужасный страх, мои глаза превратились в фонтаны, из которых брызнули во все стороны слезы. Я был Неверным на краю смерти. Вскоре мой дух покинет плоть и просочится сквозь камни туда, где боги забирали себе души Преданных. Но я закрыл свое сердце для Кайрика. Он не ответит на мои крики, и я буду вынужден ждать Келемвара, чтобы он отвел меня в Город Мертвых. Меня подведут к Хрустальному Трону и станут судить по моим земным делам, и приговор будет самый суровый.

Я задрожал и взмолился, чтобы Кайрик принял меня обратно, но трусы ему были ни к чему, и он отказался услышать мою мольбу. Злосчастное солнце припекало все ярче, так что в конце концов мне пришлось закрыть глаза от проклятого света.

И тогда мне пригрезились пытки в Городе Мертвых. Келемвар замуровал меня в Стену Неверных, где на мою голову сыпался дождь со снегом, а пятки лизал огонь Мировой Кузницы. Он швырнул меня в Пруд Дураков, где мои глаза растаяли и плоть растворилась в Кипящей Кислоте Блаженства. Он закатал меня в Дорогу Предателей, где захрустели мой череп и кости, раздробленные под Железными Колесами Долга. Все это и даже больше мне снилось до тех пор, пока я не прошел тысячу пыток в городе Келемвара и понял, что все это ожидает меня впереди.

Затем я проснулся, чтобы подвергнуться ещё одной пытке.

Мне показалось, будто в мою рану кто-то всадил только что выкованный кинжал и потихоньку проворачивает там лезвие. Во время сна я перекатился на спину. Наступила ночь, воздух стал прохладнее, но мне это не принесло никакого облегчения, ибо на моей груди топтался один из предвестников Келемвара с черным оперением. Силуэт стервятника четко вырисовывался в лунном свете, я разглядел его белые глазки в красных кругах, лысую головку, вымазанную падалью. Мерзкая тварь сунула свой клюв в мою рану и пыталась вытянуть наружу внутренности!

Видя, что Келемвару не терпится заполучить мою душу, я в ужасе вскрикнул и ударил птицу голыми руками. Мерзкая тварь расправила крылья и принялась ими хлопать, но клюва из раны, тем не менее, не вынула. Даже если бы в моем животе проснулся к жизни вулкан, я и то не испытывал бы такой боли. Мне представилось, что птица взмывает в небо, как бумажный змей, вместо веревочки к которому привязаны мои собственные кишки. Я тут же сел, схватил гадкую тварь и, свернув ей шею, сбросил поганый труп с холма.

Ночь неподвижно застыла, как на картине, если не считать далеких огоньков, мигавших в окнах Кэндлкипа. В воздухе стоял смрад битвы, крови и нечистот – всего того, что исторгают из себя умирающие люди, пролежав целый день на солнце. Посчитав, что мне повезло, раз я до сих пор не превратился в разлагающуюся массу, я начал думать, как мне теперь выжить.

Во-первых, мне нужна была вода. Все тело горело от жара, воспаленное горло распухло. Прожив возле Кэндлкипа так долго, я знал, где находятся ручьи, но даже до ближайшего из них умирающий не смог бы доползти. Тем не менее, на вершине холма полегло много всадников Черной Шпоры, а еще до начала битвы я успел разглядеть, что к их седлам были приторочены бурдюки с водой.

Я пополз по склону на четвереньках, хныча, как ребенок. На полпути мне пришлось передохнуть. Казалось, я не смогу продолжить путь, но ни один из всадников не соизволил умереть поблизости. Я подтянулся на руках и продолжил свое путешествие, ибо помнил, что ждет меня в царстве Келемвара, если я умру на холме.

Я полз и терял сознание, снова полз и снова отключался, но преодолел ничтожно малое расстояние. Я был настолько изможден, что мог приподнять лишь голову, сознавая, что стоит мне только коснуться ею земли, как мои глаза тут же закроются и я усну вечным сном.

Наконец я нашел в себе силы перекатиться на бок и двинуться вперед, ползя, как червяк. Я миновал вершину холма и увидел в свете луны целый лес блестящих, мерцающих черных перьев – это предвестники Келемвара пировали на трупах Преданных. В нескольких шагах от меня три мерзкие птицы плясали на туше мощного боевого быка. Из-за спины одной из тварей торчала нога всадника, застрявшая в стремени. А с седла свешивался бурдюк, наполненный сладчайшей речной влагой.

Я пополз дальше. Все три хищника зашипели, расправили крылья и, издав возмущенный крик, взмыли в воздух. Когда они исчезли, за павшим быком возник какой-то силуэт, которого я раньше не видел. Фигура и блестящие глаза выдавали в нем человека, но из-за густой тени, которую отбрасывали лежавшие горой мертвецы, я не мог разглядеть, был ли это всадник Черной Шпоры или охранник Темных Повелителей.

– Хвала Судьбе! – не воскликнул, а скорее чуть слышно прокаркал я. – Принеси мне воды.

– Как скажешь.

Тень заговорила тысячью голосов, низких и скрипучих, как мельничный жернов. Остальная стая Келемвара вспорхнула в небо, замолотив по воздуху крыльями и закрыв луну. Я позабыл о жажде и, отталкиваясь руками, начал сползать по склону, проклиная гордость, заставившую меня отвернуться от Кайрика. Теперь у меня не было бога, который мог бы защитить от этого порождения дьявола.

Где-то совсем рядом забулькала вода, в воздухе похолодало. Меня охватила дрожь, и даже рана, горевшая раньше огнем, теперь причиняла боль как обмороженная плоть. Надо мной склонился призрак, и мне ничего не оставалось, как проявить покорность.

– Малик, отчего ты дрожишь?

Его голос звучал столь же грозно, и я не смел поднять на него глаза. Мне хотелось спросить, откуда призрак знает мое имя, но холодные губы не повиновались.

– Разве ты не молил дать тебе воды? Ну-ка, открывай рот пошире.

Ледяная стопа саданула меня под ребра, а когда я перевернулся на спину, мой рот раскрылся широко, как пещера… хотя моя воля тут была ни при чем. Из бурдюка с бульканьем полилась струя жидкости и, обрызгав мне лицо, угодила прямо в рот.

Влага была густой и смрадной, словно бурдюк наполняли в сточной канаве! Холодное и соленое пойло, отдававшее зловонием протухшего мяса. Живот свело от омерзения, и отвратительная муть вырвалась наружу, но мерзкий поток продолжал литься с шипением прямо в горло, наполняя живот до краев помоями, так что через минуту они забулькали из раны, словно забивший весной источник. Напрасно я старался закрыть рот и отползти в сторону – тело больше меня не слушалось. Последовавший затем крик не мог быть моим собственным, ибо человеческое горло не способно издать такой звук.

– А-а-а, так вот почему нельзя давать пить раненому в живот. – Призрак снова заговорил на тысячу голосов, по-прежнему продолжая вливать мне в рот мерзкую грязь. – Но я ведь не виноват. Ты сам приказал мне принести воды.

Последние стервятники улетели прочь, очистив небесный свод, и холм осветился серебряным светом луны. Я увидел над собой оскаленное лицо, похожее на череп, с черными отвратительными глазами. Алая пленка облепила впалые щеки, все тело состояло из кровеносных сосудов и хрящей, вообще не прикрытых какой-либо кожей, оно раскачивалось на ветру, словно в нем не было ни одной твердой косточки.

Но это было не самое страшное из того, что я разглядел: теперь мне стало видно, что за жидкость льется из бурдюка, – это была не вода. Пенистый поток с какими-то сгустками такого темно-красного цвета, что он казался почти черным.

Будь я до сих пор купцом в своем родном Городе Великолепия, от этого зрелища меня наверняка вывернуло бы и я умер бы на месте. Но годы, проведенные у стен Кэндлкипа, меня закалили. Мне часто приходилось есть и пить всякую дрянь, чтобы сохранить жизнь в своем теле, так что теперь подобное зрелище только вернуло мне силы.

Я откатился в сторону подальше от призрака и, вскочив с земли, бросился вниз по склону. Достигнув подножия холма, я вышел на Дорогу Львов и свернул в сторону Берегоста, не обращая внимания, что впереди длинная пустынная дорога.

Впрочем, как оказалось, это не имело никакого значения. Не успел я сделать и двух шагов, как окровавленный призрак вновь замаячил передо мной. Он нанес мне удар, который пришелся в правый глаз, отчего веко сразу распухло и закрылось.

Я прикрыл глаз рукой, повернулся и побежал, чувствуя прилив сил от мучительной боли. Каждый вдох, как кузнечные мехи, разжигал огонь в моей утробе. Я пробежал шагов двадцать, а призрак все никак меня не догонял. Тогда я остановился и осмотрелся здоровым глазом, но ничего не увидел. Видимо, дьяволу надоело забавляться. Впереди возвышался Кэндлкип, и, решив, что мне лучше держаться подальше от лучников, дежуривших у Нижних Ворот, я свернул в сторону с дороги.

Призрак тут же преградил мне путь. В воздухе просвистела белая рука, и загнутые черные когти прошлись по моей шее, как грабельные зубья. Из царапин хлынула горячая кровь, окатив всю мою одежду до стоптанных башмаков. Я снова вернулся на дорогу и побежал, но страх получить стрелу со стен Кэндлкипа превзошел страх перед призраком. Я замедлил шаг, рискнув бросить взгляд через плечо.

Ничего.

Я опять свернул с дороги, и опять в ту же секунду передо мной вырос призрак! Он ударил меня по голове. Удивительно, как у меня не треснул череп. Сильный поток воздуха влетел мне в одно ухо и вылетел из другого. У меня закружилась голова, и я полностью оглох на правое ухо, из которого полилась кровь. В голове у меня словно застучал молот, но эта новая боль только придала мне силы. Я повернулся и помчался вперед. Наконец до меня дошло, что призрак подталкивает меня к крепости. Я решил, что, наверное, вороватый Огм приказал ему изловить меня как шпиона, разнюхавшего о прибытии священной книги «Кайринишад». Сердце у меня ушло в пятки, ведь я отрекся от Кайрика, а к кому еще я мог бы обратиться с мольбой избавить меня от прислужника Огма? Я продолжал бежать к Нижним Воротам, стараясь придумать, как бы мне спастись. С каждым шагом мой страх возрастал, зато силы не убывали, что было как раз кстати, так как призрак каждый раз нападал, стоило мне только замедлить немного шаг, и наверняка убил бы меня, если бы я упал.

Наконец я достиг Нижних Ворот, дальше хода не было. Подъемная решетка была опущена, преграждая путь вражеской армии, и до сих пор не поднята. Я схватился за перекладины и начал карабкаться вверх, понимая, что часовые, наблюдающие за мной со своих постов, сейчас возьмут меня в плен или прикончат, хотя, возможно, менее мучительно, чем это сделает призрак.

Ледяная рука сомкнулась на моей лодыжке и сдернула вниз с решетки. Я рухнул на землю и вновь оказался предоставлен милости дьявола.

– Погоди, еще не время, – произнес призрак на тысячу голосов. – Ты пока не слышал моего приказа.

– Сделаю все, что пожелаешь. – Я повернулся к нему здоровым ухом, стараясь не пропустить ни одного слова, чтобы не навлечь на себя новые пытки. – Но умоляю, оставь мне жизнь. Мертвый, я буду для тебя бесполезен.

– Отчего же, как раз напротив, – возразил призрак. – Но сейчас мне нужно, чтобы ты жил. Прекрати дрожать.

Я испытал огромное облегчение, но все равно не смог бы исполнить его приказание: я не видел одним глазом, не слышал одним ухом, тело болело от многочисленных ран, и я не мог остановить дрожь от страха, что главные муки еще впереди.

Мое неповиновение оставило его равнодушным.

– Ты видел «Кайринишад»?

Я кивнул:

– Книга лежала в железном сундуке, обмотанном многочисленными цепями.

Не успел я моргнуть, как призрак вцепился мне в окровавленное горло и притянул прямо к своему лицу.

– В железном сундуке, говоришь? – Изо рта у него несло, как из собачьей пасти, словно он питался гнилью. – Как тебе удалось заглянуть внутрь?

– Я никуда не заглядывал. Но я видел, кто привез сундук. На женщине был бриллиантовый амулет в виде свитка.

Призрак еще крепче сжал мне горло, так что у меня потемнело перед единственным здоровым глазом.

– Огм мог сделать тысячи таких безделушек!

У меня закралось неприятное подозрение по поводу того, что за призрак передо мною, и я решил во что бы то ни стало заручиться его благосклонностью.

– Уверен, что в сундуке лежал священный том «Кайринишада»! Даже сквозь железо я чувствовал его темную силу и специфический запах. Так пахнет только пергамент из человеческой кожи.

Призрак не отпустил меня, но и не задушил окончательно,

– А еще я расслышал его шепот! – Дьявол ослабил хватку, и я поспешил добавить: – Голос был тихий, не громче шелеста, но я способен распознать священную правду!

Последние мои слова, видимо, убедили призрака – он разжал руку, и я грохнулся спиной о решетку.

– Хорошо. В таком случае ты пойдешь и принесешь мне книгу.

– Принести книгу, Темный Принц?

– Немедленно, – ответил тот, и теперь я уже не сомневался, что говорю с Кайриком; ни один заурядный призрак не осмелился бы отозваться на одно из тысячи имен Темного Солнца. – Мне она нужна.

Я радостно улыбнулся. Кайрик поначалу сурово наказал меня за потерю веры, но сейчас принял обратно в лоно своей Церкви. Самое худшее осталось позади.

– Как пожелаешь. Всемогущий. Я немедленно ее принесу.

Я повернулся и взглянул снизу вверх на крепость, но увидел лишь бесконечную серую глыбу, на которой возвышалась цитадель. Нижние Ворота служили единственным входом в Кэндлкип. Их нельзя было обойти, так как они были вырезаны прямо в скале, создавая что-то вроде туннеля, а скалы по бокам от ворот были непреодолимы. Понимая важность этих ворот, их создатели постарались на славу. Решетка была выкована из железных брусьев – согнуть такие не по силам ни человеку, ни слону. За решеткой стояли сами ворота, обитые блестящей жестью и усиленные засовом размером с талию огненного гиганта. Часовые посты имели такие маленькие отверстия, что сквозь них не проскочил бы даже эльф. Я не видел способа проникнуть в крепость, но, тем не менее, продолжал прилежно разглядывать ворота, чтобы показать свою готовность исполнить приказ. Я был уверен, что Всемогущий Кайрик сейчас покажет мне, как пройти сквозь неприступные ворота цитадели.

К счастью, охранники смотрели в другую сторону, словно их внимание привлекло что-то внутри крепости. Потом я заметил, что они ни разу не оглянулись и даже не шелохнулись. Видимо, они примерзли к месту от холодной ауры Кайрика. Если это так, то отчего же он сам не проник в Кэндлкип, чтобы забрать книгу?

Единственный заговорил, но не для того, чтобы объяснить мне эту загадку.

– Как только ты завладеешь «Кайринишадом», сразу ступай на самое высокое место. Трижды произнеси мое имя и бросайся вниз.

– Броситься вниз, мой повелитель? – Я живо представил, как мое тело полетит вниз, к морю, и разобьется на скалистом берегу, как дыня.

– И не забудь книгу? – Единственный по-прежнему говорил тысячью громоподобных голосов, но часовые остались безучастны к шуму. – «Кайринишад» – самое главное!

– Разумеется, Всемогущий, Книга священна. Должен ли я понять, что она не позволит мне разбиться о…

– Послушай, глупец! – Кайрик схватил мена за плечи и впился пальцами в плоть так, что они уперлись в кости, – Ты должен понять, как много от тебя зависит.

– Да. Я слушаю. – Что еще я мог сказать. Когти Единственного впились еще глубже.

– «Кайринишад» – моя единственная защита! Книга заставит их понять. Когда они ее прочтут, они склонятся передо мной и будут молить о чести целовать мне ноги. Они станут клянчить милости, и даже у Эо не будет выбора.

– Эо?

– Да. Он поймет, кем я себя создал. Он убедится, что я единолично способен наблюдать за Фаэруном и мне не нужны они… – В эту секунду Кайрик неожиданно вырвал когти из моих плеч и попятился, украдкой бросая взгляды во все стороны. Потом он приосанился и прошипел на тысячу шепотов: – Все зависит от меня, разумеется. Решительно все.

– Что ты сказал, Всемогущий?

– Кому жить. Кому умереть. Что есть и что будет. – Его черные глаза ярко вспыхнули. – Представьте, что я наблюдаю сверху, зависнув в небесах, как имеют обыкновение смертные представлять нас, богов…

То, что сейчас произносил Кайрик, я уже привел вначале, и нечего снова все пересказывать, разве что упомяну, как его слова посеяли сомнения, уже поднимавшиеся в моей душе. Я слушал с благоговейной растерянностью, а он все бормотал, что, мол, ни в чем нет определенности, пока он сам не примет решения, и тут только я понял, почему весь Фаэрун зовет его Принцем Безумия. Мое отчаяние стало черным и бездонным, как пропасть, и я проклял себя, что когда-то восхвалял это имя.

Когда, наконец, он закончил свою речь, я стоял перед ним раскрыв рот, настолько ошарашенный всем услышанным, что перестал даже дрожать.

Кайрик улыбнулся, как улыбается отец, посылая сына на сражение вместо себя.

– Действуй быстро, Малик. Очень быстро. Суд начнется на рассвете.

– Суд? – прохрипел я. К тому времени я не успел узнать о событиях в Зале Полярной звезды и поэтому был совершенно сбит с толку. – Меня будут судить за… – Из-за страха я не смог заставить себя повторить те богохульства, которые произносил утром.

– Тебя? – Он взорвался с такой яростью, что меня отбросило к решетке. – Как ты смеешь беспокоиться о самом себе? Ты для них ничто!

Судя по его прежним речам, я понял, что «они» – это его соратники-боги. Пока они не «клянчили милости», и я понял, что суд на рассвете будет над Кайриком. Но я не понимал, каким образом Темное Солнце спасет себя, вернув «Кайринишад». Все равно остальные боги ни за что не станут читать эту книгу. Они знали, какой устрашающей силой обладают записанные там слова, и пойдут на что угодно, лишь бы не видеть священного тома, ведь все они были тщеславные, высокомерные и не желали служить хозяину, обладающему большим, чем у них, величием. Заставить их обманом прочитать священную книгу тоже было невозможно, даже с помощью невероятной хитрости Единственного. В конце концов, и они были великие боги, и им хватало ума избегать заранее известной опасности.

Я поступил мудро, умолчав о своих сомнениях, ведь Кайрик не стал бы терпеть неверие смертного. Я просто склонил голову в ожидании следующего приказа Темного Солнца.

– Ступай, – сказал он. – Рассвет уже близок.

Решив, что он создал для меня проход, я повернулся к крепости. Нижние Ворота стояли как прежде. Но теперь я разглядел, что часовые очень медленно ко мне поворачиваются. Сказать, что они начали оглядываться, было бы огромным преувеличением. Когда один из них моргнул, то на это ушло все то время, которое мы с Единственным провели за разговором.

– Чего ты ждешь? – спросил Кайрик. – Скоро рассветет.

Я понимал, что мой ответ наверняка вызовет его недовольство. Все же у меня не было другого выбора, так как я не мог пройти сквозь ворота.

– Всемогущий, прости меня, неразумного, к тому же одноглазого. – Естественно, я не стал напоминать ему, кто в этом повинен. – Но я подумал, что ты мог бы помочь мне войти в крепость.

В пустых глазницах вспыхнул испепеляющий огонь черных глаз.

– Идиот! Если бы я мог это сделать, я бы сам раздобыл эту книгу. Стоит мне наделить тебя волшебной силой, как магия Огма лишит тебя возможности видеть книгу, в точности как это произошло со мной. Только смертный – без посторонней помощи – может найти «Кайринишад».

– Без посторонней помощи? – ужаснулся я. – Но я ведь не вор, не воин! Даже если мне удастся пробраться в цитадель, как прикажешь побороть охранников книги?

– Как, не имеет значения.

Я с ужасом это выслушал, и не только из-за себя. Я был достаточно изворотлив, обвешивая покупателей и выдавая один товар за другой, но я ни разу в жизни ничего не украл в чужом доме, никого не убил, разве что из-за золота, и не слишком твердо знал, как все это делается. Рассчитывать на кого-то вроде меня в таком великом и опасном деле было больше чем глупостью – это было безумием! Значит, правы враги Кайрика, говоря, что он безумец, так что если я подчинюсь ему, то смерти мне не миновать.

Я бросился к его ногам и обнял их:

– Единственный, молю тебя! Найди другого достойного! Если ты будешь рассчитывать на меня, то никогда не увидишь вновь «Кайринишад»!

– Увижу. Посмотри, сколько ты всего сделал. Кто еще ушел бы из собственного особняка, чтобы поселиться в грязи? Оставил свое состояние, чтобы вымаливать гроши на пропитание? Отказался от зависти своей ровни, чтобы пресмыкаться перед незнакомцами? – Тысячи голосов Единственного заговорили с непривычной мягкостью. – Ты сделаешь это не потому, что я велю – хотя, конечно, так и есть, – а по той же причине, по какой делал все до этого: потому, что у тебя нет выбора.

Единственный наклонился и, осторожно взяв меня за руки, поднял с земли. Я не осмелился даже пикнуть.

– И знаешь, Малик, тебя обязательно ждет успех. Хочешь знать почему?

Я мог лишь кивнуть.

– Тебя ждет успех, потому что в противном случае – если ты меня подведешь или просто умрешь, пытаясь раздобыть книгу, – я позволю Келемвару забрать твою душу Неверного.

5

Мистра и Келемвар появились перед дворцом Огма, который всякий раз выглядел по-другому. В этот день они оказались перед белокаменным дворцом в испанском стиле с длинным садовым прудом, в котором отражалось его великолепие. Не было вокруг поместья ни стен, ни охраны – в Дом Знаний мог войти каждый, кто пожелает.

Мистра и Келемвар не стали тратить время на любование красотами дворца, так как им еще многое предстояло сделать до начала суда над Кайриком. Они проплыли вдоль аллеи мимо толп ученых мужей, занятых спорами.

Бессчетное число бардов принялись распевать баллады во славу магии и смерти, множество эльфов и серафимов, нагруженных таблицами и рукописями, замирали на своем пути, чтобы отвесить гостям поклон. Но оба божества никого не замечали. Они достигли дворца и, пройдя сквозь арку ворот, попали в просторный зал, где на сводчатом потолке были выведены имена множества умерших ученых, которых забрал к себе в Дом Знаний их верный бог.

– Воистину, сегодня в моем доме засияли звезды! – Голос Огма напоминал песню. Он стоял на пороге следующего зала, одетый в облегающие брюки, просторную рубаху и тюрбан. – Два таких знатных гостя!

– Тебе хорошо известно, что причина нашего визита вовсе не радостная, – сказала Мистра и без особых церемоний проплыла мимо Огма в огромную библиотеку за его спиной. – Мы пришли, чтобы обсудить суд.

– Это следует делать на суде, – хмуро отозвался Огм, Бог Мудрости последовал за Мистрой, последним в библиотеку вошел Келемвар. Колонный зал с многочисленными полками, казалось, не имел границ. Его заполняли тома, куда были занесены до мельчайших подробностей все знания, полученные Преданными Огма в течение всей их жизни. Мистра легко двигалась по лабиринту стеллажей, прекрасно ориентируясь в Доме Знаний, так как очень часто бывала здесь и раньше.

– Мы не можем одни решать судьбу Кайрика, – сказал Огм, едва поспевая за богиней Магии. – Это вопрос для всего Совета.

Мистра достигла трона – алебастрового кресла, окруженного столами и скамьями из белого мрамора, – и повернулась к хозяину дворца.

– То, о чем я пришла поведать, не может быть высказано перед всем Советом.

– Тогда, моя дорогая, возможно, тебе вообще не следует этого говорить. – Огм обошел Мистру и уселся на трон.

– Возможно, тебе все-таки следует ее выслушать, – вмешался Келемвар, – или, быть может, у тебя не такой открытый ум, как ты стараешься показать. Огм выгнул бровь:

– Полно, Келемвар. – Он жестом пригласил гостей присесть на скамьи рядом с троном, после чего снова обратился к Мистре: – Так и быть. То, что я тебя выслушаю, не нанесет ущерба судебному заседанию. Уверен, что остальные члены Совета уже обсуждают возможное решение.

– Мы с Келемваром навели кое-какие справки, – призналась Мистра. – Что касается Кайрика, то он… до сих пор не предпринял никаких шагов.

– Видимо, он-то как раз и доверяет нашему правосудию.

– Ты не можешь не знать, что Кайрик что-то затевает, – сказал Келемвар.

– В его руках находится «Кайринишад», – добавила Мистра.

– Если вы в этом уверены, значит, вам известно больше, чем мне, – возразил Огм. – Я пока не снял своего запрета. Откуда вы знаете, что книга у Кайрика, когда я отнял у всех божеств возможность найти «Кайринишад»? И каким образом Кайрик заполучил книгу, если он не способен узнать, где она? Он может войти в комнату и начать листать ее, даже не заподозрив, что держит в руках. То, что вы говорите, – невозможно.

Келемвар нахмурился:

– Как бы то ни было, но книга у Кайрика. Это единственная причина, почему он так спокоен.

– Понятно, – сказал Огм. – Вы не только знаете, где находится «Кайринишад», вам также известно, что творится в голове у безумного бога!

– Я знаю Кайрика, – прорычал Келемвар. – Я знаю его лучше, чем ты можешь себе представить.

– Ты знаешь Кайрика-смертного, – парировал Огм, – а мы сейчас говорим о Кайрике-боге.

– Огм, я пришла сюда не для того, чтобы заводить долгие споры, – вмешалась Мистра. – На это нет времени. Давай исходить из того, что Кайрик все-таки завладел «Кайринишадом» и намерен представить книгу на суде… в качестве доказательства.

Огм нахмурился, потом черты его лица смягчились.

– В таком случае мы будем вынуждены прослушать ее!

Все трое замолчали, нисколько не сомневаясь в силе священных слов «Кайринишада». Они знали, что, выслушав Правду, рухнут на колени, преисполненные благоговения перед Единственным. Они также знали, какой ужасной каре подвергнет их Кайрик за многочисленные публичные оскорбления, которыми они осыпали его в прошлом.

Первым нарушил тишину Келемвар:

– Хорошо… мы все согласны, что другого выхода нет. Если Кайрик принесет книгу, суд нужно отменить. Мы уничтожим его на месте.

От этих слов Огм задохнулся и так яростно затряс головой, что все мудрецы Фаэруна потеряли нить своих рассуждений.

– Нет!

– Нет? – возмутилась Мистра. – Но Равновесие…

– Будет полностью уничтожено, – договорил за нее Огм. – Лучше служить Хаосу, чем править на пустыре, который останется после того, как мы развяжем тотальную небесную войну! Если поступить так, как вы предлагаете, то Времена Бедствий покажутся мелкой ссорой.

– Ну и пусть! – Келемвар в мгновение ока вскочил со скамьи. – Лучше погибнуть самому, чем прислуживать Кайрику!

Взгляд Огма стал тяжелым как свинец.

– Вопрос не в том, погибнешь ли ты сам, Келемвар, а в том, что ты можешь обречь на гибель Фаэрун. Ты ведь бог, а потому должен ставить свой долг выше вражды, которая тянется из твоей прошлой жизни смертного. Сейчас от каждого твоего шага зависит судьба мира. Было бы хорошо, чтобы ты не забывал об этом. – Огм бросил взгляд на Мистру и добавил: – И ты тоже.

6

Ночь отчаяния поглотила меня, ибо я встретил своего бога, а он оказался не кем иным, как Принцем Безумия! Даже в своей лучшей форме я не мог бы исполнить его поручение, а ведь сейчас я находился в плачевном состоянии, приняв столько мучений от рук Единственного. Полуслепой, полуглухой, окровавленный, я видел перед собой только неудачу и неминуемую гибель. Я припал к решетке, продев руки сквозь прутья, и зарыдал как никогда в жизни.

Как же мне спастись? Я был слишком толст, чтобы протиснуться сквозь бойницы, и слишком искалечен, чтобы взобраться по базальтовой скале. Но даже если бы и то и другое было возможно, все равно меня сразу поймали бы из-за моей неуклюжести. Мой бог задал мне непосильную задачу, и теперь мне предстояло попасть к его личному врагу на вечные невыносимые мучения. Я проклял имя Келемвара, ревнивого труса, пресмыкающегося в своем городе костей, где он прятался от Кайрикова гнева, вымещая свою ненависть на беспомощных душах вроде меня. Я также проклял Единственного, ибо в своем горе я верил, что он потерял «Кайринишад» из-за собственной глупости и что если я отказался от своей веры после стольких мучений, то в этом больше его вины, чем моей. Сейчас я в этом глубоко раскаиваюсь и привожу здесь свой мысли, чтобы доказать абсолютную правдивость моего повествования.

Наконец за воротами раздался лязг, и открылась маленькая дверца, откуда выглянули двое монахов. Оба были одеты для битвы – стальные шлемы на головах, фиолетовые рясы, под которыми проступали массивные кольчуги.

– Мухтар! – воскликнул один из них. Охранники Нижних Ворот называли меня Мухтар-безумец. За все годы, проведенные у стен Кэндлкипа, я ни разу не назвал им своего настоящего имени, зная, что так поступают все хорошие лазутчики.

– Надо же! Что с тобой приключилось?

Я не видел причин лгать.

– Меня боднул бык.

– Ага, и, судя по твоему виду, потоптал хорошенько, – заметил один из монахов, которого звали Эйджнор. – Но Хранитель считает, что наш враг затевает какое-то коварство. Мы не можем открыть тебе ворота, Мухтар.

Я кивнул, так как не ожидал ничего другого. Более того, меня удивило, что они сразу меня не прибили, но, наверное, они просто не знали, что именно я выдал калифу местонахождение священного тома.

– Посмотри на него, Эйджнор, – произнес второй монах, которого, как я знал, звали Пилиас. – Он сейчас окочурится!

– У нас есть приказ.

– Давай приподнимем решетку, пусть он проползет под ней. Что может случиться? Тут на расстоянии полета стрелы нет ни одного приверженца Кайрика!

– Вспомни, что рассказывал Хранитель о деревянных конях.

– Улронт слишком увлекается эпосом, – ответил Пилиас. – Зато я помню, что Мухтар мой друг.

– Друг?

Его утверждение удивило меня не меньше, чем Эйджнора. Пилиас не раз выказывал по отношению ко мне доброту, но мы никогда с ним не беседовали так, как я привык беседовать с друзьями в Калимшане: для нас привычными темами служили успехи друг друга и важные знакомства. Тем не менее, я не стал противоречить Пилиасу, почувствовав искренность его слов и предполагая, что это мне только на руку.

Пилиас помолчал немного, затем повторил:

– Да, Мухтар мой друг, мы часто делили краюху хлеба, и если не с этого начинается дружба, тогда с чего же?

С этими словами он отступил назад и исчез из виду. Эйджнор сразу за ним последовал.

– Что ты такое задумал?

– Хочу поднять решетку.

Клянусь, ответ Пилиаса заставил мое сердце застучать, как копыта того быка, что меня боднул. Вот уж никак не предполагал, что попаду в крепость, просто постучав в решетку! Раздобыть «Кайринишад» все еще казалось мне невозможным делом, так как книгу наверняка хорошо охраняют, но, возможно, встреча с Келемваром на какое-то время откладывалась, если кто-нибудь из лекарей цитадели займется моими ранами.

– Не беспокойся, Эйджнор, – сказал Пилиас. (Я едва мог слышать обоих, так как они успели скрыться в темноте туннеля.) – Я возьму вину на себя, если брат Ристо выразит недовольство.

– Не сомневайся, выразит, – буркнул Эйджнор, – Не забывай, что у твоего друга Мухтара прозвище безумец, а Кайрик у нас и есть Князь Безумия.

До меня не донеслось никаких звуков, – видимо, слова Эйджнора возымели действие.

– Ну, что ты теперь думаешь? – поинтересовался Эйджнор. – Опять скажешь, что Улронт слишком много эпоса читает?

Я должен был что-то предпринять, иначе меня ждало поражение.

– Пилиас, Эйджнор прав, – закричал я. – Ты не должен открывать ворота. На равнине я встретил Кайрика. Именно он сотворил со мной такое!

– Что? – Пилиас и Эйджнор мгновенно вернулись к дверце в воротах и оглядели мое окровавленное тело, – Это сделал Кайрик?

– Он меня, конечно, не бодал, но все остальное его рук дело. – Среди многих прочих вещей, которым меня

обучил отец, была привычка всегда говорить правду, если, конечно, от этого не страдает, дело. – От первого его удара у меня закрылся глаз. Когда он напал во второй раз, то сделал это. – Я поднял подбородок, демонстрируя кровавые борозды на шее. – А в третий раз, когда он ударил меня, то я оглох на одно ухо.

– Да сколько же раз он на тебя нападал? – ужаснулся Пилиас.

– Эти три раза были самые худшие, хотя он еще хватал меня за плечи, вонзаясь пальцами прямо до костей. Уверен, одних этих ран будет достаточно, чтобы меня убить. – Я говорил тихо, постанывая, чтобы показаться слабым. На самом деле ни мои силы, ни боль не уменьшились после того, как Единственный влил в мой рот мерзкую жидкость.

– Я всего лишь нищий, и у меня в этой жизни есть только одна вещь. – Я сунул руку за пазуху и вынул маленький кинжал, который всегда ношу с собой. – Вот почему Кайрик захотел меня убить. Когда держишь в руке этот кинжал, с тобой говорят боги.

Я наклонил голову, словно прислушиваясь к кому-то даже в эту секунду, – не забывайте, что они прозвали меня Мухтар-безумец, – после чего просунул нож сквозь решетку.

– Я хочу, чтобы он был у тебя, мой друг.

Пилиас тут же выскочил из дверцы. Раздался оглушительный лязг, и решетка приподнялась на высоту трех ладоней. Я выпустил из рук переплетенные прутья и свалился в грязь. Это не было притворством с моей стороны: я так опьянел от своего везения, что не удержался на ногах. Пилиас самолично прополз под железными пиками и затащил меня под темный свод. Так я впервые в жизни оказался за воротами Кэндлкипа.

Пилиас и еще один монах уложили меня на носилки и понесли в темноту, оставив Эйджнора и остальных часовых опускать на место решетку, охраняя ворота от Кайрика. Вскоре мы вышли из туннеля на лунный свет, и я увидел, что за время пути мы успели взобраться на небольшую высоту, откуда, чуть повернув голову, я мог разглядеть всю равнину. Холм, где погибли высокочтимый Гарун и его смертоносное высочество Джаббар, возвышался в тысяче шагов от Кэндлкипа, на него опять слетелись предвестники Келемвара, полностью скрыв его своим черным оперением. А дальше раскинулись просторы, поросшие высокой травой, которая колыхалась, как морские волны, – у меня даже голова закружилась.

Тропа была узкой и крутой, с множеством резких поворотов. Но мои носильщики, не обращая на это внимания, двигались довольно быстро, причем без помощи фонарей или какого-то другого освещения, если не считать луны. Им приходилось совершать этот путь бессчетное количество раз, поэтому они могли взобраться по тропе даже ночью, такой же черной, как душа Темного Солнца. Зато я ни разу не бывал на этой тропе, так что выпучил левый глаз, увидев, какая пропасть зияет за краем носилок. Мы взбирались все выше и выше, и я уже не мог выносить зрелища удалявшейся земли. Я закрыл глаз, но непрекращающаяся качка только подтвердила мое подозрение, что мне грозит опасность соскользнуть вниз.

Езда на носилках не способствовала заживлению ран. Постоянная качка только вызвала головокружение и тошноту, так что рана в животе горела холодным огнем. Но боль каким-то образом придала мне силы, чего раньше со мной никогда не случалось; чем больше я страдал, тем сильнее испытывал прилив энергии. Я мог бы слезть с носилок и самостоятельно взобраться по тропе, если бы не нужно было притворяться умирающим безумцем.

Мы обогнули скалу и какое-то время шли над бушующим Морем Мечей. Когда, наконец, мы взобрались на плато, у меня побелели костяшки пальцев – с такой силой я сжимал края носилок. Затем я заметил вдалеке мерцающие огни Берегоста и понял, что доживу до утра. Это предчувствие мало меня утешило, так как с рассветом начинался суд над Кайриком, да и надо мною тоже.

У меня появился соблазн отдаться на милость кого-нибудь из богов, имевших в Кэндлкипе храмы, и таким образом избежать наказания Кайрика. Но все равно из этого ничего не вышло бы. Я ведь не был ни ученым, ни мудрецом и поэтому не смог бы убедить Огма забыть о моем прошлом. То же самое относилось и к другим богам – покровителям здешних Церквей. Я, конечно, умею писать, но почерк у меня такой ужасный, что к нему сначала нужно привыкнуть, поэтому Денэр не взял бы меня под свое крыло; и Милил поступил бы так же, ибо верблюд в брачный период ревет красивее, чем я пою; а Гонд просто рассмеялся бы, увидев мои руки, мягкие и неловкие, не способные ничего построить, кроме столбиков монет. Видя, что мне не удастся провести Кайрика, я смирился с судьбой, молясь только о том, чтобы встретить свой смертный час как можно позже.

Наконец мы подошли к стене, сложенной из камня. Обогнув поворот, мы оказались в маленьком дворике, примостившемся сбоку скалы, как орлиное гнездо. С трех сторон там ничего не было, кроме тьмы и ветра, а с четвертой возносились вверх ворота, утыканные острыми зубьями железной решетки, спускавшейся из-под сводчатого потолка. Все бойницы сторожевого поста ощетинились стрелами, из этих смертоносных щелей тянуло тяжелым запахом кипящего масла.

Пилиас и его помощник отволокли меня к воротам и остановились. Я уставился на острые зубья огромной решетки. В стене было вырублено окошко, забранное маленькой решеткой, которая клацнула при нашем приближении, и оттуда раздался голос:

– Пилиас, что ты там приволок?

– Мухтара-безумца, – ответил мой друг. – Он опасно ранен, ему нужен лекарь.

– Только не во время моего дежурства! – последовал ответ. – Что с тобой случилось? Ты ведь слышал приказ Хранителя!

– Да, но ты не слышал, что случилось с Мухтаром. На него напал Нечестивец. – Кайрик?

– Кто же еще? – Пилиас двинулся вперед, направляя носилки в темный угол. – Почему бы тебе не позвать брата Ристо? Уверен, что и ему, и Хранителю захочется переговорить с Мухтаром.

Железная решетка захлопнулась, и мы еще долго ждали в тени арки. Я чувствовал, что за мной из темноты следят множество глаз, слышал тихие голоса, доносящиеся из бойниц. Я вовсю стонал и вскрикивал, чтобы они убедились, насколько серьезны мои раны, и не подумали, будто я способен причинить кому-то вред. Сейчас, когда я оказался так близко к цели, в моей душе затеплилась надежда, что, может быть, я отыщу «Кайринишад», а отыскав, заполучу священный том и ускользну от пыток, ожидавших меня в Городе Мертвых, – но эта надежда была еще слабее первой. Глупо, конечно, было на что-то надеяться, но обреченный в отчаянии хватается и за соломинку.

Прошло время, за воротами раздалось слабое бормотание, вскоре переросшее в назойливый гул– Похожее жужжание я много раз слышал во дворце у калифа, поэтому сразу понял, что сюда направляется со своей свитой Улронт, Хранитель Томов. Я приготовился произносить льстивые речи, так как из разговоров монахов давным-давно понял, что он очень высокого о себе мнения и ценит тех, кто считает так же.

По другую сторону ворот раздались два глухих стука, после чего распахнулась боковая маленькая дверца, и в нос мне ударил неприятный запах. Слабый запах, но в то же время настолько гнилостный, что мне показалось, будто он идет из разрытой могилы. Я немало удивился этому обстоятельству, зная, что все монахи очень чистоплотны и аккуратны.

Пилиас взялся за поручни носилок поудобнее и пятясь начал проходить в боковую дверцу. Ему пришлось склониться в три погибели, чтобы не удариться головой, так как вход был сконструирован таким образом, что в него можно было пробраться только ползком. Как только я оказался по другую сторону стены, нас окружила целая толпа, пригвоздившая помощника Пилиаса к воротам. Толпа состояла не только из монахов, но и из воинов многочисленных отрядов, пришедших на подмогу Кэндлкипу. Я узнал всего несколько знаков отличия: в толпе мелькали Огненные Кулаки, Адские всадники Элтуреля, Тихий Дождь и кое-кто еще менее значимый.

Я также узнал женщину в черной вуали, которую заметил еще утром, когда она пролетала на гиппогрифе, оглядывая равнину подведенными тушью глазами. Под ее пристальным, немигающим взглядом я чрезвычайно разволновался, так как решил, что она вполне может оказаться Истинно Верующей, посланной, чтобы следить за мной. Но потом я увидел, что она носит булавку в виде серебряной арфы внутри полумесяца и сразу понял, что передо мной одна из Арфисток – член банды любопытных глупцов, рассылающих во все концы света своих агентов, чтобы те вмешивались в чужие дела.

Был в толпе и охранник «Кайринишада», воин, который чуть не убил меня той ночью, когда привез в крепость книгу. Из всех солдат, собравшихся у ворот, только на нем был полный комплект доспехов, включая перчатки с крагами и наголенники. Я сразу понял, что он меня узнал – сейчас забрало его было поднято и он яростно хмурился.

Из толпы вышел бородатый монах в коричневой рясе и указал на мою голову блестящим черным скипетром. Я отвел взгляд, зная, что передо мной Ристо, хранитель ворот. Я и раньше старался держаться от него подальше, когда он приходил проверять Нижние Ворота.

Лекарь сунул палец в мою рану на животе и принялся грубо в ней копаться, стараясь, несомненно, заслужить благосклонность Улронта. Меня скрутила обжигающая боль, и я наверняка свалился бы с носилок, если бы не Теторил и Ристо, которые удержали меня на месте. Лекарь произнес какое-то слово, и то, что он положил мне в живот, взорвалось. Оно прошлось по моему телу, как огненный демон, поджигая пламенем адской боли каждую рану, нанесенную Кайриком. Все перед глазами окрасилось в красный цвет и погрузилось в тишину. Я почувствовал, что куда-то падаю.

Не могу сказать, когда закончилось падение. Я открыл левый глаз оттого, что лекарь хлестал меня по лицу и кричал мне прямо в здоровое ухо. Оказалось, что я все еще лежу на носилках, а вокруг плотной стеной стоит та же самая толпа. Голова по-прежнему гудела, лицо, как и раньше, болело, шею и плечи все еще жгло тем же самым огнем – но боль в животе прошла. Осталась только онемелость, словно лекарь заткнул рану пробкой. Плоть вокруг раны была чувствительной, а впрочем, болело не сильнее, чем когда тебя лягнет взбесившийся верблюд.

– Он очнулся. – Похоже, лекарь испытал большее облегчение, чем я.

Я заметил, что легкое зловоние, которое я унюхал перед воротами, усилилось, хотя его источник был не здесь.

Надо мной нависло лицо Улронта.

– Больше так не делай. (Я так и не понял, кому адресовались эти слова Хранителя – то ли мне, то ли лекарю.) Мне нужно узнать подробности этой его встречи с Кайриком.

– Как пожелаешь, Хранитель Мудрости, – ответил жрец.

– Как получилось, что ты выжил? – строго спросил Улронт.

– Я тут ни при чем, уверяю тебя. – Как тогда, у Нижних Ворот, я говорил совершеннейшую правду. – Когда Кайрик не смог найти того, что искал, ему наскучила игра, и он оставил меня мучиться.

Улронт прищурился:

– И что же он искал?

Я посмотрел на Пилиаса. Я много лет притворялся сумасшедшим и теперь понял, что лучше всего разыграть сомнение.

– Выкладывай, – велел Пилиас. – Улронту можно доверять.

Я и без его совета знал, что делать, а потому, кивнув, оглядел толпу и нахмурился, словно не желая говорить в присутствии стольких свидетелей, после чего знаком показал, чтобы Хранитель наклонился к моим губам. Когда он так и сделал, я произнес:

– Он хочет заполучить мой кинжальчик.

– Кинжальчик? – Улронт попятился от носилок.

– Тебе нечего бояться, Хранитель, – сказал Пилиас. – Он отдал мне нож на хранение.

Улронт нахмурился, и я понял, что Пилиас совершил глупую ошибку, указав на то, что старший монах испытывает страх. С этой минуты и впредь жизнь моего друга в Кэндлкипе должна была осложниться.

Хранитель снова шагнул к носилкам, и, когда заговорил, по его тону можно было понять, что он потерял всякий интерес к моей истории.

– Итак, зачем богу мог понадобиться кинжальчик нищего?

Тут я понял, что мне позволят остаться в крепости на ночь, так как Улронт посчитал меня никчемным попрошайкой и не станет утруждать своих людей приказом, чтобы те открыли ворота и вышвырнули меня прочь. Стремясь упрочить это впечатление, я оглядел людей, собравшихся вокруг носилок, и вновь подал знак Хранителю, что, мол, хочу пошептать ему на ухо. Но тому надоело наклоняться.

– Можешь говорить спокойно. Ты среди друзей.

Я снова нахмурился, и снова Пилиас кивнул. Тогда я тихо произнес:

– Кинжальчик волшебный. Когда держишь его в руке, с тобою говорят боги.

В толпе захихикали, но как-то не очень весело. Люди знали, что боги приглядывают за этим местом и иногда проявляют себя самым странным образом. Почему бы какому-то божеству и не заговорить с помощью кинжала? Улронт вопросительно посмотрел на Пилиаса.

– …Э-э… со мной не сработало, Хранитель.

– Ладно. – Улронт вновь повернулся ко мне. – Если Кайрику понадобился кинжал, каким образом простой нищий смог помешать ему?

– Я спрятал его. – Воистину, пока все складывалось наилучшим образом. – Под одеждой.

– И Кайрик попался на эту уловку?

– Попался, – ответил я. – Он ведь оставил меня в покое.

– Понятно. – Улронт закатил глаза, а потом хмуро посмотрел на Пилиаса. – В следующий раз, брат, не будь таким наивным.

– Он вовсе не наивен, Хранитель, – вступил в разговор лекарь. – Не знаю, что там случилось с этим нищим, но о своих ранах он говорит правду.

– Как это? – Хранитель «Кайринишада», задавший вопрос, с поразительным проворством оказался рядом со жрецом. – Что ты хочешь этим сказать?

– Взгляни сюда. – Лекарь указал на мой живот. Сквозь порванную окровавленную рубаху было видно, что ужасная дырка на моем животе успела затянуться как по волшебству. – Это самая тяжелая из его ран, но она почти полностью исчезла, А вот в остальных случаях магия Огма оказалась бессильной.

– Да хранит нас Переплетчик! – прошипел Улронт. Хранитель попятился на несколько шагов вместе с остальной толпой. Рядом с носилками остались только Теторил, жрец, воин, Арфистка и мои носильщики. Вид у всех был обеспокоенный. – Значит, он испытал Прикосновение?

– Какое такое Прикосновение? – поинтересовалась Арфистка.

– Я настолько близок к Огму, что мои руки приобрели чудодейственную силу, – объяснил жрец. – Я смог бы поднять этого человека из мертвых, но я не способен залечить его раны. Он испытал Прикосновение чего-то всесильного… и очень порочного. Вот почему магия Переплетчика не подействовала.

– Не только поэтому. Наверняка он один из Преданных Кайрика! – Хранитель «Кайринишада» схватил меня за пояс и поднял с носилок. – Мы должны немедленно от него избавиться!

Он нырнул в боковую дверцу, и я сразу понял, что он намерен сделать. Изловчившись, я уперся руками в края прохода и не отпускал, хотя чувствовал, что ногти вырываются с мясом.

– Всемилостивейший Хранитель, умоляю, не позволь ему швырнуть меня в пропасть!

Лекарь, и его помощники кинулись мне на помощь: схватили меня за плечи и принялись тянуть обратно на дворик, но мой похититель крепко держал меня за ноги и тянул сквозь дверной проем.

– Гвидион! – закричал Теторил. – Прекрати немедленно!

– Этот нищий уже пытался однажды украсть книгу!

– Книгу? – заверещал я. – Да я даже не умею читать!

Пилиас вывернул большой палец Гвидиону, и воин тут же меня отпустил. Жрец с помощником повалились на землю, а я упал прямо на них. Мы все трое так и лежали, пока Теторил и Пилиас не загородили нас от охранника.

– Гвидион, ты здесь гость, – произнес Первый Чтец. – Если ты не можешь это запомнить, то тебя попросят уйти!

Тут вперед выступил Улронт, всегда готовый защитить свои полномочия.

– Это решать мне.

– Прошу прощения. – Теторил посторонился, освобождая место для Улронта, но все же не спускал глаз с Гвидиона. – Я просто хотел напомнить об этом Гвидиону, пока он не швырнул Мухтара вниз, лишив тебя возможности с ним побеседовать.

– Побеседовать? – Улронт нахмурился.

– Ты с самого начала был прав, как доказали раны нищего, – ответил Теторил. – Кайрик действительно бродит перед крепостью, и только Мухтар может рассказать нам, что он там делает.

Сердце у меня упало в пятки, ведь я уже все им рассказал о Кайрике, что мог. Не зря, видно, говорили, что ревность сделала из Улронта отличного инквизитора. Он мрачно кивнул, принимая совет Теторила, и повернулся, чтобы взглянуть на меня. Я сразу понял, что проведу всю ночь в компании Хранителя, не имея ни малейшего шанса отыскать «Кайринишад».

К счастью, калиф никогда не гнал с улиц своего города сумасшедших. Я часто наблюдал за их странным поведением, особенно во время припадков, которые начинались у некоторых при малейшей провокации. Они закатывали глаза так, что виднелись только белки, руки и ноги у них скрючивало, они начинали трястись и метаться, прикусывали собственный язык, изо рта у них шла пена – в таком состоянии их ничего не волновало, хоть жги их каленым железом, хоть выставь перед ними самых первых красавиц.

Я изобразил припадок, даже прокусил язык, пустив кровавую слюну. Я принялся кататься по земле, не замечая, обо что бьюсь, и даже врезался в ноги Гвидиону, чтобы никто не подумал, будто я способен себя контролировать. При этом я не переставая бормотал на несуществующем языке, бился головой о землю, насадив себе множество шишек, и царапал в кровь лицо о камни. Боль только придала мне сил, так что приступ безумия удался на славу. Ни один человек, наблюдающий за этим спектаклем, не усомнился в моем безумии.

Через некоторое время я позволил Пилиасу и еще трем доброхотам схватить меня за руки и за ноги и растянуть в воздухе. Я продолжал извиваться, бормотать и пускать пену изо рта, чтобы они не подумали, будто приступ прошел. Жрец разжал мне челюсти и вставил между зубов деревяшку, укрепив ее кожаным ремешком, а Теторил тем временем поднял мне веко здорового глаза.

– Что с ним случилось? – спросила Арфистка в вуали. Она подошла и взглянула мне в лицо, и я увидел в ее темных глазах, как гиппогриф расправляет в небе крылья, кружа над равниной. – Он похож на верблюда, умирающего от жажды.

– Тогда нам лучше избавить его от мучений, – сказал Гвидион.

– Нет! – распорядился Улронт. – Сначала я должен его допросить.

– Какой уж тут допрос? – удивился Гвидион. – Его душа уже у Кайрика.

– Пока нет, – сказал жрец. – Но это всего лишь приступ, вызванный твоей попыткой убить беднягу. Он придет в себя.

– Когда? – спросил Улронт.

– Только Переплетчик знает, – ответил жрец. – Приступ уже проходит. Потом он какое-то время поспит. Ты сможешь поговорить с ним, когда он проснется. Голова у него будет болеть, но на твои вопросы он ответить сможет.

– Неужели нельзя ничего сделать?

– Ты сам видел, что с ним стало от моего последнего заклинания, – ответил жрец. – Еще одно убьет его, особенно если этот приступ как-то связан с Кайриком.

Хранитель помолчал секунду, потом спросил;

– Каковы его шансы?

Я так сильно прикусил деревяшку, что кровь изо рта полилась в нос и брызнула из ноздрей. В ту же секунду я высвободил ноги и руку и, рухнув на землю, принялся биться в судорогах.

– Они не очень велики, я бы сказал! – Жрец попытался схватить мою ногу, на что я ответил метким ударом, разбив ему губу. – Да помогите же мне кто-нибудь! Он себя покалечит!

– Если ему нужен сон. Хранитель Знаний, я могу помочь.

Над моей головой склонилась Арфистка и начала шарить рукой в своем рукаве. Я попытался откатиться в сторону, но Пилиас вновь схватил меня за руки и прижал к земле, не давая возможности шевельнуться. Колдунья вынула руку из рукава, и я увидел, что она держит щепотку желтого песка, которым собирается засыпать мой здоровый глаз. Я крепко зажмурился и повернул голову, но было уже поздно; несколько песчинок угодило в глаз, а ведьма тем временем уже произносила свое заклинание голосом, полным неги и страсти, как некогда ночи в моей постели. Я провалился в глубочайший сон, уже не беспокоясь о своей судьбе в царстве Келемвара, не вспоминая о добром принце, своем состоянии или жене и не думая о священной книге «Кайринишад», шуршащей страницами в железном сундуке.

Будь прокляты все Арфисты! Чего они вечно суются в чужие дела?

7

Говорят, у каждого купца есть свой бич, эта Арфистка оказалась моим бичом. Звали ее Руха. Когда-то давно ей пригрезилось мое лицо в видении, и только по этой причине она поклялась превратить мою жизнь в ад. Родилась эта женщина в Анавроке среди кочевников пустыни тридцать лет назад, судьба ее была нелегкой, так как ее родные боялись магии и всего того, чего они не понимали, а не понимали они очень много. Из-за того, что Руху посещали видения, племя отказалось от нее в совсем юном возрасте, оставив девочку одну среди горячих песков. Она научилась обходиться без воды (даже верблюды больше страдали от жажды, чем она) и привыкла питаться всем, что попадалось под руку, – будь это змея, колючка или кость. Увидев, что за создание эта девочка, богиня Магий направила ее в далекий оазис, где жила одна старая гарпия, владевшая необычными приемами колдовства. Эта карга научила Руху создавать заклинания с помощью песка, огня, ветра и воды. Со временем молодая Руха научилась творить колдовство буквально из ничего – ей нужна была лишь горстка пыли под ногами или глоток воды – в общем, она стала настоящей колдуньей в прямом смысле этого слова.

Настало время, когда Зентарим, Черная Сеть, выслала отряд, чтобы открыть новый торговый путь через Анаврок. Арфисты, в свою очередь, послали туда лазутчика, чтобы он настроил жителей пустыни против нового торгового пути. Руха, как только увидела этого мужчину, сразу в него влюбилась. С помощью заклинания она заставила его полюбить себя, но он все равно не забыл о своем долге и умер в бою. Руха не ударилась в горе, ведь шакалы не оплакивают смерть людей. Тем не менее, вкусив от плода любви, она не захотела возвращаться в свой оазис и жить одна, поэтому украла серебряную булавку лазутчика и покинула Анаврок, чтобы найти других возлюбленных.

Вот таким образом Руха оказалась среди Арфистов. Чем она занималась следующие несколько лет, большого значения не имеет, скажу только, что она разъезжала по далеким странам, повинуясь воле своих хозяев, узнавала жизнь Фаэруна и сеяла раздоры и разрушение, где бы ни появилась. Именно она заставила принца Танга отказаться от сделки с драконьим племенем, в результате чего в огне погибло чуть ли не полстраны! Именно она украла дочь герцога Вайклиффа у великанов Холмогорья, помешав браку, который породнил бы две расы.

Когда в город Глубоководье пришла весть о том бедствии, что постигло Кэндлкип, Руха как раз была там, занимаясь пустяковым делом – поиском ребятишек, заблудившихся в лесу Коготь Тролля. Услышав о разгорающемся конфликте, она окаменела, у нее поплыло перед глазами, и она увидела ободранного нищего – меня. Я стоял перед великим хозяином и читал книгу. Надо сказать, что Руха никогда не разбирала смысла своих видений и не знала, что нужно делать, но это ничуть не мешало ей совать свой нос в чужие дела. В общем, она была идеальной Арфисткой. Оставив поиски ребятишек кому-то другому, она уговорила своих хозяев отправить ее на юг с отрядом Глубоководья. Таким образом, она оказалась у стен Кэндлкипа с всадниками на гиппогрифах как раз в ту минуту, когда Гарун и Джаббар собирались поубивать друг друга.

Я пишу об этом не для того, чтобы снискать прощение за все то, что случилось со мной у Верхних Ворот; извиняйся не извиняйся – делу это не поможет. Просто хочу, чтобы вы поняли, какое чудовище наблюдало за мной, пока я спал. Во сне я воспарил в вышину, задыхаясь от адского зловония. Поначалу я подумал, что его источает сама колдуньи или ее поганая магия, но вскоре понял, что запах чересчур назойлив. Возможно, его издавали какие-нибудь паразиты, так как он сопровождался странным звуком, какой бывает, когда за плинтусом скребутся насекомые. Этот скрип так меня раздражал, что мне временами чудилось, будто мой череп сейчас лопнет, и, хотя шум казался знакомым, я не мог припомнить, где слышал его раньше.

Я повернул голову и увидел над собою подведенные глаза ведьмы Арфистки. Как всегда, лицо ее было скрыто вуалью, я только и мог разглядеть, что два темных дьявольских омута. Я сразу понял, что она разглядывала меня, пока я спал. Моей следующей мыслью было то, что она с помощью колдовства видела мой сон и узнала все мои тайны и цели. Я в жизни не обидел ни одной женщины, но тут сразу понял: нужно ее придушить.

Но ведьма просчитала все заранее! Мне не удалось поднять руки и на дюйм: мои кисти оказались связаны кожаным ремешком. Я вытянул шею и увидел, что все мое тело трижды опутано ремнями – на груди, бедрах и ногах.

– Это для твоей же пользы, – сказала колдунья. – Мы не хотели, чтобы ты покалечился.

– С чего бы мне калечиться? – Я едва мог пошевелить распухшим языком, и понять меня было довольно сложно.

– По случайности, Мухтар. – На свет вышел Пилиас, позвякивая спрятанной под рясой кольчугой. – С тобой приключился припадок. Ремни не позволили тебе метаться и упасть с носилок.

Я потупился, словно мне стало стыдно за себя, а на самом деле я просто скрывал испытанное мною облегчение. Теплота, с которой он говорил, означала, что колдунья не прочла моих снов, а если и прочла, то ничего ему не сказала. Я увидел, что лежу в комнате писаря, освещенной тусклым светом масляной лампы и скудно обставленной, Мои носилки покоились на двух стульях, в углу на столе стоял медный кувшин с водой, а рядом Пилиас оставил свой шлем. В комнате было окошко с широким подоконником, но плотные занавески не позволяли ничего разглядеть. Сердце забилось быстрее, так как я испугался, что рассвет уже наступил и я очнулся слишком поздно, чтобы искать «Кайринишад».

Рядом с носилками присел Пилиас и положил руку мне на плечо:

– Тебе нечего стыдиться, Мухтар. Как ты себя чувствуешь?

– Достаточно хорошо, так что в ремнях уже нет необходимости. – Я потянул за ремешок, стягивавший бедра, и понял, что если приложить немного усилий, то мне удастся высвободить и кисти рук. – Очень хочется пить.

Пилиас протянул руки, чтобы освободить меня от пут. Ведьма, проворнее ящерицы, помешала ему:

– Оставь все так, пока мы не будем уверены, что приступ прошел. Пожалуй, лучше сходи за Хранителем. Разве он не велел дать ему знать, когда Мухтар очнется?

– Нет, Пилиас! – завопил я. Если у меня и был какой-то шанс найти «Кайринишад», то только при условии, что я быстро отсюда уберусь, а в присутствии Рухи сделать это, безусловно, было бы гораздо труднее. – Во имя Огма, не оставляй меня с этой ведьмой! Умоляю!

Руха нахмурила брови:

– Неужели ты боишься меня, Мухтар?

Я не обратил на нее внимания и продолжал обращаться к Пилиасу:

– Она убьет меня, пока я буду лежать здесь, связанный и беззащитный!

Пилиас покачал головой и взял женщину за руку:

– Это Руха. – Он протянул ее руку ко мне. – Она твой друг.

Я отвернулся от них обоих.

– Мухтар, – сказала женщина, – чего ты боишься? Я ведь не причинила тебе никакого вреда.

Я так быстро повернул голову, что ударился виском о поручень носилок.

– Тогда зачем ты сыпала мне в глаза песок? И почему я лежу здесь привязанным, и голова у меня гудит так, словно из нее сейчас вылупится орел? – Я брызгал слюной на каждом слове в надежде, что они подумают, будто со мной сейчас случится еще один припадок. – Пилиас, однажды она уже пыталась меня убить. И если ты оставишь меня с ней наедине, она так и сделает!

Пилиас утер с лица слюну и повернулся к ведьме:

– Пожалуй, лучше тебе сходить за Улронтом.

Руха прищурилась и смерила меня долгим взглядом, а когда заговорила, голос ее звенел от гнева:

– Мое колдовство ничуть ему не навредило, Пилиас. У этого пса нет причин меня бояться!

Пилиас взял ее за руку и отвел немного в сторону, но, несмотря на оглохшее ухо и шум в голове, я расслышал, что он ей прошептал:

– А ему и не нужны никакие причины, госпожа. Он безумец.

Я почувствовал на себе взгляд ее темных глаз и понял, что ее не провело мое притворство. В то же время она не понимала, зачем я это делаю, а потому нервничала и злилась.

– Как скажешь, Пилиас. Я схожу за Хранителем. – Она даже для виду не понизила голос и говорила громко, чтобы я слышал. – Но ни в коем случае не развязывай его. Этот нищий затеял какую-то игру, которую нам пока не понять. Лучше всего считать его таким же опасным, как Кайрик.

– Хорошо, госпожа колдунья. – Пилиас пощупал карман в рясе. – Тебе понадобится этот знак, чтобы войти в Башню Хранителя.

– У меня есть такой. Я там сейчас живу.

С этими словами колдунья покинула комнату, даже не упомянув о своем видении, в котором я читал книгу. У нее была привычка держать такие вещи в тайне; за многолетнюю практику она пришла к выводу, что большинство людей скорее обвинит ее в своих бедах, чем поблагодарит за предупреждение. Возможно, из-за этой человеческой глупости ее так оскорбил мой притворный страх; я не буду утверждать это с уверенностью, скажу только, что она была первая женщина, которая с первой же секунды меня невзлюбила.

Когда за ней закрылась дверь, я заставил себя досчитать до ста. Мне не терпелось начать поиск книги, но приходилось проявлять терпение, иначе мой друг мог серьезно отнестись к предупреждению ведьмы. Меня не очень успокоило, что со мной остался Пилиас: я понимал, мой побег обрушит на его голову сонмище бед. Я поступил бы как друг, если бы позволил ему пойти за Хранителем, чтобы потом все обвиняли колдунью, но с ней мне было не тягаться. Если у меня и появился малейший шанс избежать пыток в царстве Келемвара, то Пилиасу предстояло оказать мне последнюю услугу.

Закончив счет, я повернулся к монаху, который сидел на кончике стола и не сводил с меня глаз. Кинжальчик, отданный мною на хранение, был заткнут у него за пояс.

Я сморщил лицо, пытаясь состроить жалостную гримасу:

– Друг мой, мне очень неудобно так лежать. Пожалуйста, развяжи ремни.

Пилиас покачал головой:

– Если Улронт найдет тебя несвязанным…

– Какое тебе дело до Улронта, мой дражайший друг? Он уже принял решение сделать твою жизнь здесь невыносимой. Будь у тебя хоть капля здравомыслия, ты бы покинул эту обитель и отправился со мной в мой родной Калимшан.

– Куда-куда?

Мои слова не таили никакой опасности. Хотя несколько отрядов из Калимшана принимали участие в осаде, я знал, что Пилиас не обратит внимания на мои заявления, приняв их за бред сумасшедшего. Это позволяло мне успокоить собственную совесть искренним предложением помощи.

– Я личный друг калифа из Найрона, – похвастался я. – Я мог бы предоставить тебе дом и женщин, которые исполняли бы твои малейшие прихоти.

Пилиас улыбнулся:

– Я монах, Мухтар. Все, что мне нужно, я получаю здесь, в Кэндлкипе.

– Боюсь, что скоро этому наступит конец.

– Улронт не такой мелочный, как ты думаешь. Он мудрый человек.

– Наверное, но мудрость и доброта – не одно и то же.

Теперь Пилиас помедлил, прежде чем ответить.

– Все равно, если я чего не могу получить в Кэндлкипе, оно мне вообще не нужно.

– И ничто не может заставить тебя передумать, Пилиас?

Он рассмеялся, как будто мы с ним шутили.

– Ничто.

– Ну ладно. – Я устало вздохнул, – В таком случае, не дашь ли ты мне напиться? – Я согнул кисть той руки, которую Пилиас не видел. – От этой ужасной вони меня тошнит.

– Какой еще вони? – нахмурился Пилиас, беря в руки кувшин. – Что ты болтаешь?

– Неужели ты не чувствуешь? – Я искренне изумился, – В таком случае ты должен немедленно покинуть Кэндлкип – ты слишком долго здесь пробыл.

Пилиас с хохотом поднес мне кувшин:

– Единственное, чем здесь пахнет… хм, не важно, мой друг.

– Что, и вправду не чувствуешь? Это зловоние могилы, гниющих трупов и плесени.

Пилиас поморщился:

– Если бы это было так, я бы почувствовал.

– А как насчет насекомых? – поинтересовался я. – Неужели их возня не сводит тебя с ума?

Пилиас удивленно вскинул брови:

– Насекомые? У нас нет насекомых в Кэндлкипе, Мухтар. Они вредны для книг, поэтому мы изгнали их с помощью магии.

– Вот как! – удивился я. И тут до меня дошло, где я раньше слышал этот шелест и похожий смрад: в ту ночь, когда Гвидион с той женщиной привезли «Кайринишад» в крепость. – Вообще никаких насекомых?

– Во всяком случае, не столько, чтобы услышать их возню. – Пилиас наклонился и поднес кувшин к моим губам. Будь мои руки не связаны, я сумел бы выхватить кинжал у него из-за пояса. – Так ты хочешь пить или нет?

Я приподнял голову и убедился, что сумею осуществить свой план, и даже больше. Пилиас наклонил кувшин, чтобы дать мне напиться, но я вызвал у себя спазм и выплюнул всю воду прямо в него, зайдясь ужасным кашлем. В ту же секунду я выдернул левую руку из-под среднего ремня, освободив ее выше локтя.

Пилиас поддержал мне голову, снова наклонив кувшин.

– Глотай, Мухтар!

Глотнуть-то я глотнул, но успел при этом схватить Пилиаса за плечо. Сквозь рясу собрал кольчугу в узел и рванул монаха на себя, а когда его голова оказалась совсем рядом с моим лицом, я впился в его ухо зубами и прикусил, как верблюд.

– Мухтар! – Он попытался отпрянуть. Я не разжимал зубов. Пилиас мог бы высвободиться, но только ценой собственного уха. Тут я выдернул из-под ремня правую руку и принялся шарить у него за поясом, пока не нащупал рукоять своего кинжала.

– Мухтар, что ты делаешь?

Но Пилиас прекрасно знал, что я делаю, – это было ясно по страху в его голосе и ярости, с какой он вырывался. Он лишился половины мочки уха, пытаясь вырваться из моих зубов, и обрушил медный кувшин мне на голову, сделав в нем вмятину. Если бы он только знал, как меня подстегнула эта боль! Он сражался как лев, чтобы освободиться и забрать у меня кинжал, а я мог удерживать его только одной рукой и зубами – задачка не из легких. Я тыкал ему в живот кинжалом, но лезвие только скрипело о кольчугу, не находя ни одного слабого звена. И все же преимущество было на моей стороне: он сражался, чтобы избежать смерти, а я – чтобы избежать проклятия. Из его рваного уха мне на лицо текла кровь, но я тем не менее изловчился и вонзил нож в звенящую кольчугу.

Он вошел глубоко в живот. Я принялся поворачивать лезвие в разные стороны, как делали наемники калифа, чтобы их жертвы, ослабев, не смогли сопротивляться. Пилиас взвыл, тогда я оттолкнул его, и он повалился на пол, оставив меня залитым его кровью.

Вот так я отплатил за доброту своему лучшему другу: предательством, ранением и мукой. Сердце мое должно было бы возрадоваться, ведь ничто не доставляет такого удовольствия Единственному, как предательство друга, в ознаменование дня, когда он убил Келемвара. Но я ощущал пустоту и мерзость, словно стал прокаженным как снаружи, так и внутри. В эту минуту я посчитал себя Неверным и в своем отчаянии не мог отдать должное Кайрику.

Я окончательно высвободился из пут и подошел к Пилиасу. Снял с него рясу и кольчугу, промыл ему рану водой и перебинтовал, оторвав подол от рясы. Он очень страдал, но продолжал жить, и это послужило мне хоть небольшим, но утешением. Я заткнул ему рот кляпом и крепко связал его, хотя сразу было видно, что он не может пошевелиться от боли. Я говорил ему утешительные слова, велев продержаться до прихода колдуньи, которая наверняка его спасет. Точно не знаю, слышал он меня или нет – глаза его были закрыты, дыхание частое и поверхностнее.

В своей благословенной мудрости наш Повелитель Смерти предпочел не обратить внимания на это оскорбление и не поразил меня на месте смертельным ударом. Конечно, я заслужил смерть. Мало того, что посмеялся над Единственным, я еще попусту растрачивал время.

Подойдя к окну, я глянул за тяжелые занавески. К моему огромному облегчению, луна все еще окутывала цитадель бледным свечением и звезды до сих пор горели на фиолетовом небе. Я рассмотрел созвездия, чтобы узнать время. До рассвета оставался всего лишь час!

Я поспешно окинул взглядом двор, пытаясь определить, куда могли спрятать книгу. Под моим окном простирался главный внутренний двор крепости. По его краю выстроились многочисленные сооружения – конюшни, часовни, мастерские, спальные корпуса – все они стояли плотно прижавшись к массивной внешней стене. Сейчас там было полно народу – Огненные Кулаки, Адские Всадники и другие защитники монахов вороватого Огма.

В центре цитадели возвышалась черная базальтовая скала с множеством плато и рощица, испещренная извилистыми тропами и бурными водопадами. Именно здесь уносились ввысь легендарные башни Кэндлкипа, разбросанные тут и там по всему холму; каждая из них стояла в конце какой-то тропы и поражала своей высотой. А на самой вершине базальта находилась мощная Башня Хранителя, окруженная завесой дыма.

Я сразу понял, куда мне нужно идти, – не потому, что Башня Хранителя была самым безопасным местом для «Кайринишада», и, разумеется, не потому, что туда всего несколько минут назад ушла Руха, – я не имел ни малейшего желания следовать за этой женщиной куда бы то ни было. Я должен был отправиться туда потому, что из этой остроконечной башни доносился тихий зловещий шорох, не дающий мне ни секунды покоя своей безжалостностью. Это был зов «Кайринишада»: книга была живым, восприимчивым созданием, она могла почувствовать, что я рядом.

Пока я разглядывал скалу, у основания Башни Хранителя промелькнул луч желтого света, пройдясь по подъемному мосту и высветив фигуру колдуньи. Она остановилась, чтобы переговорить с охранником, и я вспомнил о знаке, который ей предлагал Пилиас. Хотя расстояние не позволило разглядеть, предъявляла она охраннику эмблему или нет, я почему-то не сомневался, что в Башню Хранителя допускаются только те, у кого есть эти знаки.

Я вновь подошел к Пилиасу и, пошарив у него в карманах, нашел маленький бронзовый диск. Мой дорогой друг сослужил мне еще одну службу! Я набросил на себя его рясу, подтянул подол, чтобы не спотыкаться, и почувствовал, как к животу прилипла пропитанная кровью шерстяная ткань.

Все мои надежды тут же улетучились. Какой часовой пропустит человека с таким пятном на одежде? Даже если бы мне помогла Тимора, Хозяйка Удачи и я каким-то образом миновал часовых у двери, Руха и Улронт все равно вскоре обнаружили бы мое исчезновение и забили тревогу. И даже если бы я нашел «Кайринишад» до того, как они меня поймали, все равно пришлось бы иметь дело с Гвидионом. Наверняка он спал возле книги, как пес рядом с хозяином. И как только я дотронулся бы до Кайрикова сокровища, он тут же вскочил бы и разрубил меня пополам, отправив мою бедную душу к Келемвару!

Все же у меня не оставалось другого выхода, как рискнуть. Отчаяние превратилось в моего друга, ведь потерявший надежду человек может попробовать все что угодно и при этом ничего не потерять. В голове у меня созревал весьма смутный план: как можно быстрее добраться до Башни Хранителя, бесшумно проскользнуть по ее залам и расправиться с любым, кто мне помешает, точно так» как я расправился с Пилиасом. И если такое вообще возможно, найти «Кайринишад», тем самым исполнив приказание Князя Безумия.

Я выскочил в окошко и проделал треть пути по двору, прижимаясь к внешней стене крепости, где тень была погуще. Затем я сунул кинжал в ножны и выбрал одну из многочисленных извилистых троп, ведущих к Башне Хранителя. Тут я передвигался увереннее: если бы кто и увидел меня из окна, то решил бы, что по тропе поднимается обычный монах.

На середине подъема выбранная мною тропа резко свернула к какой-то небольшой башне, где и оборвалась. Я сошел с протоптанного пути, углубившись в рощицу. Подъем продолжился гораздо медленнее из-за неровной земли и тьмы под низкими кронами. По холму протекал ручей, но из-за проклятой темноты я не смог разглядеть. в какую сторону он течет и вообще, почему огибает склон. вместо того чтобы стекать по нему вниз. Тут я совсем перестал ориентироваться, почувствовав, как земля закружилась в темноте, а потом вдруг словно перевернулась: уходящий вверх склон стал равниной, крутизна выровнялась, все деревья вокруг росли под углом, словно мощный ветер пригнул их вниз, и тогда я вспомнил сумасшедшие слова Кайрика, произнесенные у Нижних Ворот: «Все зависит от меня, разумеется… Ни в чем нет определенности, пока я сам не приму решения, где быть верху, а где низу», – и наконец-то их понял.

В ногах у меня появилась необыкновенная легкость, и я помчался сквозь тьму, ни разу не споткнувшись и не сбившись с дыхания. Мне больше не приходилось карабкаться вверх по склону. Теперь я бежал по земле ровной, как стол, поняв, что этот дар я получил от Кайрика, который также наградил меня еще одним даром, более значительным: возможностью подобраться к «Кайринишаду» с неожиданной стороны. Был ли это его план, я не знал, но чрезвычайно приободрился; я стал стремителен, как газель, и силен, как бык, пропоровший мне живот.

Вырвавшись на простор из рощицы, я увидел перед собой Башню Хранителя. У моих ног пролегал ров с кипящей жидкостью, от ее жара глаза мне залило едким потом. Оттуда несло серой и раскаленным металлом, а чуть дальше из-под белых клубов пара доносилось шипение, как из змеиного логова.

Я испугался, а ров вдруг стал широким, как река. Башня возвышалась передо мною горой, до ее темных окон не дотянулась бы и тысяча рук. Я вынул из ножен кинжал и ощупал в кармане знак Пилиаса, – возможно, будет все-таки лучше пересечь разводной мост и попытаться войти через ворота с часовыми.

С главного двора крепости донесся голос ведьмы:

– Тревога! Тревога!

Мои сомнения рассеялись как дым: теперь даже со знаком в руке я не миновал бы ни одного часового. Я сунул кинжал на место, закрыл глаза и еще раз припомнил слова Кайрика:

«Все зависит от меня, разумеется…»

Я представил мир таким, каким он его описал, завалившимся набок. Я представил равнину и море как одну большую пропасть. Холм под моими ногами превратился в длинный нарост с зазубринами на поверхности скалы – своеобразный нос. Затем я представил ров в виде кольца из белых облаков вокруг кончика этого носа, а Башня Хранителя в моем воображении превратилась в бородавку, висящую на кончике носа.

Когда я открыл глаза, то увидел ту картину, которую воображал. Голова у меня закружилась, и я согнулся, припав к земле. Голова продолжала кружиться, ведь теперь я оказался на склоне скалы. Чтобы добраться до башни, мне придется совершить прыжок в пропасть, прямо на ее искривленные стены, все равно, что спрыгнуть на мост, маячивший внизу в туманной долине. А потом просто пройти по мосту! Я оторвался от скалы и полетел вниз.

Но ведь я не был Единственным.

Все вовсе не зависело от меня. Более того, все вокруг было не таким, каким я его видел. Пар, поднимавшийся изо рва, в мгновение ока стал таким густым, что я уже не мог разглядеть собственных рук. Кожа чесалась и горела от едких испарений, а шипение воды заглушило шорох «Кайринишада», шептавшего свою Темную Правду. К своему удивлению, я возопил во все горло, но выкрикнул не имя Кайрика, а воззвал к своей жене. Тут я плюхнулся в воду.

Больше я кричать не мог.

Вода ошпарила меня с ног до головы, и никакими словами не описать ту мою боль. Кожа стала алой и начала отслаиваться огромными лоскутами. Все тело покрылось лопающимися пузырями, они вздувались и ныли, как сгнивший зуб. Мои губы потрескались и кровоточили, веки вздулись и полопались, и, конечно, я тут же умер бы, если бы не сила, не покидавшая меня с той секунды, как Кайрик влил мне в глотку мерзкую грязь.

В следующее мгновение я уже прижимался к темной стене, совершенно не помня, как туда добрался. Я попытался моргнуть, но оказалось, что мои веки расплавились и больше не закрываются, хотя пол-лица до сих пор оставалось распухшим от удара Кайрика, так что я по-прежнему не мог видеть правым глазом. Руки были покрыты кровавыми пятнами, кисти раздулись и горели огнем в тех местах, где с них сползла кожа. Пальцы вцепились в щели между базальтовыми блоками, ноги лихорадочно скребли основание темной стены. Я согнул колени и почувствовал, как носки уперлись в стык между камнями, только тогда я взглянул наверх и увидел высокую стену, уходившую в небеса.

Башня Хранителя.

Будь у меня возможность заговорить, мои слова нельзя было бы здесь привести. Удача окончательно от меня отвернулась. Подо мной башенная стена уходила прямо в шипящий ров. Надо мной раздавался нескончаемый шелест «Кайринишада», в котором тонули все остальные звуки. У меня не было выбора.

Зажав кинжал зубами, я всадил пальцы в следующий стык, повыше, и начал карабкаться наверх, находя каждый раз три точки опоры и не рискуя попусту. Если мне попадалась слишком узкая трещина между камнями, то я с помощью кинжала выковыривал из нее раствор и только тогда продолжал карабкаться дальше.

Так я лез по стене, подстегиваемый ужасом, болью и безумием, сродни безумию моего бога. А с главного двора до меня доносился далекий шум – это монахи и воины откликнулись на зов ведьмы. Я не смел взглянуть вниз из страха, что закружится голова и я упаду. В то же время я не беспокоился, что какой-нибудь меткий лучник подстрелит меня на стене: там, где я полз, тень была густая, как чернила.

Когда я поднялся на высоту, вдвое превышающую рост огненного гиганта, мои пальцы уперлись в нижнюю часть карниза. С огромной радостью я ухватился за подоконник и подтянулся на руках. Голова моя угодила в занавеску и запуталась в плотной шерстяной ткани, но для меня это были пустяки. Несколько мгновений я лежал, ничего не видя и чувствуя, как сердце стучит о край подоконника.

Откуда-то издалека до меня донеслись приглушенные голоса. Доблестный отряд мчался на выручку охранникам «Кайринишада», но какое это имело значение? Гвидион мог разрубить меня пополам, если бы я только приблизился к священной книге, а зная собственные возможности, я понимал, что никакая помощь ему не понадобится.

Будь в этой башне хоть какое-то безопасное место, я отправился бы туда, позабыв о приказе своего сумасшедшего повелителя. Но прятаться было бесполезно. Уже сейчас мои враги с топотом неслись по подъемному мосту, намереваясь заглянуть под каждый камешек цитадели, чтобы найти меня. Кроме того, раз уж я забрался так далеко, в самое сердце Кэндлкипа, с помощью только собственного ума и сил, приданных мне эликсиром Кайрика, было бы глупо сейчас все бросить! Я стянул с головы занавеску и уставился в комнату. В ней было темно как в могиле. Тогда я повернул голову, прислушиваясь здоровым ухом, не спит ли кто-нибудь в этой тьме.

И тут я услышал, что книга зовет меня еще выше. Шепот ее темных откровений становился громче, заполняя мой череп гудением роя голодной саранчи. Смрад отвратительного пергамента проник мне в легкие, а потом меня охватила какая-то странная лихорадка. Все перестало иметь значение, кроме книги.

Я тут же подался назад из окна и начал карабкаться выше. Менее правдивый летописец заявил бы, что он сознательно выбрал этот опасный путь, понимая, что на стене он никого не встретит, тогда как на лестницах внутри башни было полным-полно охранников. Ни о чем подобном в ту минуту я не думал. Просто полз выше как одержимый, с каждым преодоленным дюймом все больше ощущав влияние «Кайринишада». Я прибавил скорость и потерял осторожность. Дважды соскальзывал, цепляясь за стену в последнюю секунду одной рукой, и пока висел, сердце колотилось в горле. Но каждый раз мне удавалось подтянуться и карабкаться дальше, столько во мне было решимости попасть в комнату Гвидиона прежде, чем воины успеют его разбудить.

Я достиг следующих двух окон, но, почувствовав, что «Кайринишад» покоится еще выше, пополз к третьему окну. Здесь зловоние книги стало совсем невыносимым.

Я потянулся к занавеси, и шелест в ушах совершенно меня оглушил, словно все пересохшие глотки в Городе Мертвых хором запросили воды. Я отдернул в сторону тряпку, но очень осторожно: сердце успело сделать двенадцать ударов, прежде чем передо мной открылась комната.

На столе мигала свеча. При ее свете я разглядел, что попал в маленькую гостиную. Возле стола стоял стул и висела полка с книгами и чистыми пергаментами. Справа небольшая арка вела во вторую комнату – вероятно, спальню. А возле арки я увидел «Кайринишад», все еще заточенный в железный сундук.

Шелест священных страниц стал едва слышен, когда в комнате раздалось тихое позвякивание. Лицом к входной двери стоял не кто иной, как Гвидион, и не сводил глаз с замка! Возможно, он услышал тревогу, но не совсем понял, из-за чего весь сыр-бор, тем не менее он успел надеть все свои доспехи – от шлема до наголенников, – при этом я не заметил в нем никаких признаков усталости.

Его вид меня поразил: неужели он никогда не спит? Ответ, разумеется, заключался в том, что он действительно не спал. В то время я об этом не подозревал – иначе ни за что не полез бы в его комнату» – но Гвидиона Быстрохода вернули к жизни специально, чтобы он присматривал за Риндой и «Кайринишадом». Для верности Келемвар одарил его способностью не спать и не делать многое из того, без чего не обходится обычный человек.

Я спустил ноги на пол и пересек комнату беззвучно, как вор, – во всяком случае, я на это надеялся. Гвидион ничего не услышал и потянулся к дверному замку. Я занес кинжал для удара, и он не почувствовал моего присутствия до последнего мгновения, когда заметил промелькнувшую слабую тень.

Воин закрылся одной рукой, защищаясь, а второй попытался выхватить свой меч. Я вскочил ему на спину и, обхватив талию ногами, вцепился ему в подбородок и высоко его задрал, чтобы было легче добраться до шеи. Лезвие моего кинжала скользнуло под поднятую руку и нашло его горло, прочертив прямую под углом сверху вниз. Я глубоко всадил нож, прорезав множество вен и артерий и важный канал, по которому воздух идет в легкие, заодно перерезав крепкие мускулы, удерживающие голову на шее.

Из горла Гвидиона вырвалось хрипение, потом он обмяк и повалился на пол. Доспехи на нем зазвенели, но я постарался смягчить падение, чтобы не наделать шума.

Из соседней комнаты донесся сонный женский голос:

– Гви… Гвидион?

Хранительница книги! Не думая соблюдать хоть какие-то элементарные приличия, эта шлюшка, разумеется, поселилась в одних комнатах с воином.

– Тысяча извинений, – проговорил я басом, загудев, как из бочки, – Я такой неловкий.

– М-м-м.

Я затаился на несколько минут, прислушиваясь. Из-за двери доносилось далекое бормотание и топот бегущих по лестнице, но в комнате женщины было тихо. Я выскользнул из-под охранника, спрятал кинжал в карман, после чего опустил засов на входной двери. Если в то время я не заметил, что из раны Гвидиона не пролилось ни капли крови, то это объясняется только моим восторгом. Я ведь нашел «Кайринишад» и искупил вину в глазах своего бога!

Подойдя к железному сундуку, я опустил ладони на его крышку.

И тут же перед моими глазами промелькнуло видение. Внутри сундука я увидел том в черном кожаном переплете, украшенный оскаленными черепами и темными солнцами. Из центра обложки на меня злобно взирала голова размером с детский кулачок с толстой серебряной цепью, сковавшей безгубый рот. Голова начала шевелить челюстями, и между острых зубов промелькнул длинный черный язык, но не раздалось ни звука. Книга говорила так, что я один мог ее услышать: она шелестела страницами, подзывая меня подойти поближе и выпустить наружу ее ужасный смрад разложения.

Она требовала от меня больше, чем я мог вынести. Колени мои задрожали, из-за тошноты я едва мог дышать, во мне нарастала истерика. Руки онемели и стали каменными; из глаз дождем полились слезы, и я, как ягненок перед львом, почувствовал дикое желание убежать.

Потом из сундука с шипением поднялась Священная Тьма и обволокла меня всего. Глаза мне обожгло Пламя Знаний, в ушах звенела Песнь Отчаяния, язык горел от Совершенной Муки Просвещения. По всему телу разлилась ледяная лихорадка – одним словом, я испытал на себе всю мощь Темной Правды, выдержать которую не может ни один смертный. Кровь застыла в жилах, желудок наполнился холодной блевотиной. Меня охватило невыносимое отвращение, словно я дотронулся до внутренностей еще живого человека. Мне было так жарко и тошно, что я чуть не потерял сознание.

Да, не такого восторга я ожидал, но какое это имело значение? Мой бог повелел мне отыскать «Кайринишад», и я выполнил его волю. Теперь мне оставалось доставить ему книгу.

Я выглянул в окно и увидел, что небо окрасилось в серый цвет, как бывает перед самым рассветом. До начала суда над Кайриком оставались считанные минуты, но мне нужна была всего лишь секунда, чтобы поднять сундук и выпрыгнуть из окна, и еще меньше времени, чтобы произнести имя Единственного. Я обхватил руками сундук величиной с брюхо лошади и поднапряг все силы, чтобы оторвать его от пола.

В спине у меня громко хрустнуло.

Решив, что кто-то стукнул меня по хребту эфесом меча, я тут же развернулся, чем только удвоил свою боль. Я повалился на сундук и прикусил язык, чтобы не закричать. Только тогда до меня дошло, что сзади никого нет и я сам себя покалечил. Нестерпимая боль узлом завязала мне спину, потом перешла на грудь, так что каждый вдох давался с трудом.

А часовые на лестнице с каждой секундой шумели все ближе, вот уже стали слышны приказы, которые им раздавала ведьма.

Убедившись, что мне не удастся поднять железный сундук, я решил вместо этого открыть его. Снова прикусив язык от боли, я поднялся, подошел к Гвидиону, чтобы поискать в его кошельке ключ к замку.

Там оказались только монеты. Раньше я обожал деньги не меньше собственной жены, но теперь они так мало для меня значили, что я отшвырнул серебро и медь и оставил себе только золото. Затем я взял свечу со стола, снова схватился за кинжал и крадучись пошел в другую комнату.

Спальня ничем не отличалась от гостиной, разве что в ней не было двери в коридор, а стол стоял у окна. Там я увидел огромную книгу в твердом кожаном переплете, свежее перо и чернильницу. Ключа не оказалось.

В дальнем углу на тюфяке спала женщина, свернувшись калачиком под одеялом. Ее одежда висела неподалеку на стенном крючке. Я поставил свечу на стол и тихо принялся обыскивать ее тряпки. Клянусь честью перед Единственным и Вездесущим, я поступил так, только чтобы сберечь время, а не потому, что мне не хотелось ее убивать. А если мои руки и дрожали, пока я искал ключ, то только потому, что снизу доносился приглушенный голос Рухи, зовущей Гвидиона.

Ключа в одежде не оказалось, и тогда я подошел к женщине. Из-под одеяла выскользнула длинная голая нога, на ее шее висела серебряная цепь, исчезавшая где-то на груди, скрытой одеялом. Я подполз к краю постели. Темные шелковистые волосы женщины разметались вокруг головы, она улыбалась – наверное, почуяла мое присутствие во сне и приняла меня за Гвидиона. Мне вдруг пришла мысль, что будет правильнее оставить ее в живых на тот случай, если в сундуке устроена ловушкам она смогла бы меня предупредить.

Тут из коридора донесся грозный мужской окрик, потребовавший у Гвидиона немедленно отодвинуть засов. Женщина нахмурила лоб, и я сразу понял свою ошибку. Прислужница вороватого Огма ни за что не согласится передать мне «Кайринишад». Я приставил лезвие кинжала к ключице хранительницы, и в ту же секунду комнату наполнил голос ведьмы.

– Ринда, отопри дверь!

Ринда тут же открыла свои зеленые глазищи. Даже при свете свечи я, должно быть, показался ей дьяволом из преисподней – ошпаренное лицо, подбитый глаз, потрескавшиеся губы. Я хотел было зажать ей рот своей ободранной ладонью, но она успела откуда-то извлечь нож и взмахнуть им, целясь в горло.

– Гвидион! – раздался ее истошный вопль.

Все, что последовало затем, произошло так быстро, что я не могу ни припомнить все с точностью, ни достоверно описать.

Я отпрянул. Нож Ринды полоснул меня по щеке, отчего кровь брызнула на грудь, а лицо окаменело. Строптивица выпрыгнула из постели голышом, как дикий зверь, и набросилась на меня. Но между нами был мой кинжал, и она сама напоролась на него, взвыла и еще раз взмахнула ножом, промахнувшись самую малость. Я увидел, что на цепочке ключа нет – только блестящий амулет Огма. Тогда я догадался, что железный сундук скорее всего вообще не запирался: охранники никогда не собирались его открывать.

В соседней комнате раздался громкий лязг, немного сбивший меня с толку, так как был совершенно не похож на шум взламываемой двери. Я отшвырнул от себя тело мертвой женщины и подполз к арке, чтобы посмотреть, что за колдовство творит там Руха.

На пороге я столкнулся с Гвидионом. На нем не было ни пятнышка крови, отчего смотреть на него стало совсем жутко. Его запрокинутая голова болталась из стороны в сторону, он все время пытался повернуть ее, чтобы разглядеть, как ему напасть на меня. Оружие он выбрал для ближнего боя, сжимая в одной руке кинжал, а в другой топор.

Совершенно ясно, что он намеревался поотрубать мне руки и ноги: в то время как охранники бились в дверь, он даже не сделал попытки снять засов.

Не стану описывать, как в эту минуту поступило мое тело, так как это не только неприлично, но и не важно. Я начал пятиться в комнату Ринды и, в конце концов, налетел на край стола. Гвидион наступал на меня, расправив плечи, голова его раскачивалась, вися на ниточке, и он ухмылялся, глядя на меня. В следующую секунду он взмахнул рукой и швырнул топор, целясь мне в голову.

Я распластался на столе, свалив чернильницу с пером на пол. Топор моего врага врезался в стену прямо у меня над головой, предвещая мою быструю кончину. Я откатился к окну и, схватив книгу Ринды со стола, прикрылся ею как щитом.

Кинжал Гвидиона ударился в книгу с такой силой, что я слетел с подоконника и начал падать в дымящийся ров, все еще сжимая в руках том в кожаном переплете,

Мне ничего не оставалось, как прокричать:

– Кайрик, Единственный и Вездесущий!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.