Андреw Лебедев
ТВари
Роман в стиле live reality

Все персонажи вымышлены, любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

If I stick a knife in my heart -

Suicide right on the stage – would it satisfy you?

Or will you say the boy is insane?

Mick Jagger. «Its only Rock-n-Roll»

Если я всажу себе нож в сердце прямо на сцене -

Ты будешь удовлетворен?

Или ты скажешь, что парень просто спятил?

Мик Джанер. «Это только рок-н-ролл»

ПРОЛОГ
ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО СЛУЧАЙ

Пусть говорят, а нам какое дело?

Под маской все чины равны,

У маски нет души, ни званья нет – есть тело,

И если маскою черты утаены,

То маску с чувств снимают смело…

М. Ю. Лермонтов. «Маскарад»

– …Слыхала? Сейчас по «Эху Москвы» передавали, что это, ну… ведущую этого нового шоу убили? Ну, как ее? Ну, слыхала?

– Ой, все они наркоманки, спаси, Господи!

– Да не наркоманка она, да ты ее тысячу раз видела в рекламе дезодоранта, вспомнила?

– Дженнифер Лопес, что ли?

– Сама ты Дженнифер Лопес, ну эта, которая всякие шоу вела, вспомнила?

– Эта, красивая такая, понтовая, что ли?

– Ну да! Вспомнила-таки!

– И что? Убили?

– Да, по «Эху Москвы» вот только что говорили, застрелили ее…

– Ну и ну, дела!

– Вот так-то вот, не все коту масленица…

– Точно, деньги шальные зарабатывают, ночи напролет гуляют, наркотиков этих нанюхаются, и гоняют, и гоняют потом по городу под сто километров…

– Хорошо сама, а то еще невинных людей зашибут, так потом и ответственности никакой – всяко откупятся. Вон этот, артист, что в сериале-то играл, ну ты его помнишь, так на остановку с людьми пьяный наехал, шесть человек в больнице, а этому и ничего, дело уголовное прикрыли, все шито-крыто.

– Точно! Творят, что хотят…

– Так как все же эту-то звали? Не вспомнила?

– Не, не вспомнила…

***

Агаша… Таким именем назвали папа с мамой дочку свою в честь любимого автора детективных романов. И получилось – Агата Фролова. Поп, когда бабушка Вера в тайне от родителей принесла уже годовалую Агату в церковь, таким именем крестить ребеночка отказался. Окрестил Аграфеной.

Как вы яхту назовете, так она и поплывет. Назови шхуну – «Беда», она и задаст радости капитану с командой, так что мама не горюй!

Вот и наша Агаша. До пятого класса ее как только не дразнили – и какашкой, и мордашкой… Она в ответ только улыбалась тихо и молчала. Потом стали называть по фамилии. Фроловой. А в восьмом, когда расцвела вдруг Агаша ранней спелостью первой июньской черешни, стала откликаться на мягкое и даже нежное слово – «агат».

Первый парень «на их деревне» – Витя Тимофеев – даже в Москву ради нее съездил на выставку полудрагоценных камней и привез ей оттуда на «день варенья» бусы из этих камешков, из агатов. Агаша на выпускной эти бусы надела и всю ночь в городском парке Витю целовала.

***

– Агашка, ты паспорт не забудь, возьми!

– Не забуду, я его всегда с собой ношу.

– Вот, блин, у тебя же регистрации московской нет, а без нее на телевидение пропуска не выпишут.

– А что же ты раньше мне сказать не могла?

Наташка Кораблева, подружка закадычная, иногда простотой своею просто до белого каления, до неистовства Агашу может довести!

– Что теперь делать-то? Мы же уже с режиссером договорились…

– Ну, во-первых, не с режиссером, а с ассистентом или с администратором, но это неважно, – с сознанием дела произносит в трубку Наташка, – а во-вторых, можно такой хитрый финт ушами сделать: поехать на вокзал и взять на завтра билет до Твери, билет именной.

– И что?

– А то, что с билетом и без регистрации пропуск выпишут.

– А билет потом сдать? – догадывается Агаша.

– Умная, – снисходительно бросает Наташка, – дуй теперь на вокзал, до съемки три часа осталось.

***

Вообще от метро «Алексеевская» до телецентра ходит маршрутка. Прямо до Останкино. А можно еще проще, можно от Ленинградского вокзала на электричке до платформы «Останкино» доехать. Агаша за билетом в родную свою Тверь туда на вокзал уже ездила.

Но с этой бестолковой Наташкой разве по-человечески можно договориться?

«Давай в полпятого у выхода на ВДНХ? – Давай». Агаша приехала и вспомнила, что здесь два выхода. И на каком они встречаются? Принялась звонить по мобильному – «номер абонента выключен или находится вне зоны…» Подождала минут пять, позвонила еще – тот же результат. Еще не хватало теперь опоздать!

Взлетела наверх по ступенькам, подошла несмело к группке частников.

– Сколько до телецентра?

– Шестьсот, – ответил самый наглый и морду свою бесстыжую осклабил.

Агаша покраснела и отошла быстро в сторону. Неужели у нее на лице написано, что приезжая? Правильно наглый частник ее раскусил.

Выскочила на дорогу, замахала рукой, как машут стартеры из палубной команды авианосцев. Остановившемуся на старом «жигуленке» пенсионеру скороговоркой в раскрытое окошко выпалила:

– До телецентра на Королева, пятьдесят рублей?..

Забираясь в разбитую машинку, поймала на себе презрительно-ненавидящий взгляд того наглого частника, что требовал шестьсот.

Агаша отвернулась.

***

Ехали молча. Агаша постаралась на себя напустить строгий вид. Но нет, не похожа она на крутую модную штучку, что едет на телевидение на работу. Ведущей или помощницей режиссера.

Подъезжая к Останкино, Агаша размечталась. Размечталась, что будет вот когда-нибудь каждый день ездить сюда по этой вот улице на своей машинке. На своей собственной модной машинке вроде вон той – «Пежо», в которой сидит фифа с огромными глазищами. Будет ездить в Останкино в телецентр, где у нее будет свой кабинет, свой столик в кафе на первом этаже, свое парковочное место на стоянке…

***

А Наташка, естественно, уже в стеклянном предбаннике перед бюро пропусков стоит. Стоит – ни стыда ни совести.

– Ты что? Ты без меня хотела пойти?

– У меня батарейка в мобильнике подсела, а мы с тобой про выход-то не договорились, я на маршрутку – и сюда, – оправдывалась Натаха. – Иди скорее пропуск выписывай, вон к той вон девушке сперва, к ассистентше…

Агаша на Наташу обиделась.

Точно, она одна, без нее хотела на съемки попасть.

***

– Паспорт в Москве зарегистрирован? – неприветливо спросила ассистентша.

– У меня билет обратный на завтра есть, в Тверь, – выпалила Агаша.

– А надо, чтобы и сюда, – бросив на Агашу короткий безучастно-дежурный взгляд, с усталым укором сказала ассистентша.

Сердечко в груди у Агаши замерло. Ох! Что же она – террористка, что ли?

– Ну ладно, – сжалилась вдруг ассистентша, – пойду попрошу, может и по обратному билету пропуск выпишут…

Пошла. Агаша ее даже в спину перекрестила, как это бабушка Вера часто делала, когда Агаша на экзамен или в поликлинику уходила.

***

Всю группу массовки, сколько их тут набралось – десятка два таких же, как они с Наташкой, энтузиасток и энтузиастов – повели через рамку и турникет мимо двух дядек в бронежилетах с автоматами. У автоматов такие смешные конические раструбы на стволах, как у старинных пиратских пистолетов с картинок про Бармалея.

Прошли гурьбой до лифта, гурьбой по коридорам до студии. Как барашков пастухи водят. Только посоха и овчарки этой ассистентше еще не хватает.

Когда ехали в лифте, Агаша перехватила несколько, как ей показалось, презрительно-насмешливых взглядов. На их толпу небрежно посматривала надменная девица с папочкой в руках. Наверно, режиссерская секретарша, а в папочке, наверно, или сценарии, или договоры с актерами или сценаристами…

Уж у них-то все в порядке – у секретуток, как называет таких Наташка.

И с московской регистрацией, и с норкой-квартиркой. Папочка из министерства дочку в МГУ на филфак или на журфак после школы определил, а после журфака сюда – по звонку по знакомству. И уж наверно папочка в честь писательницы дочку не называл. А оттого что имя правильное, у девочки этой и жизнь правильная. Приезжает в Останкино к одиннадцати да еще, оправдываясь дорожными пробками, на полчаса опаздывает, фантазировала Агаша. Потом полчаса макияж да с подружками бавардаж. Бавардаж – значит «болтовня» по-французски. Еще в музыкальной школе в Твери, где она отучилась целых семь лет, такие слова любил ввернуть преподаватель ее Амадей Сергеевич. Кофе, сигареты… Работа, тоже мне, вдруг раскипятилась про себя Агаша. Отнести ксерокопию договора из кабинета в кабинет. А попробовала бы такая три тонны грязной посуды со столов в мойку перетаскать да три тонны заказов с кухни и из бара клиентам на столы, как она, Агаша, выпускница музыкальной школы с красным дипломом…

В первый же день с такой работы убежит! А еще глядит с презрением – мол, ты мне не ровня, ты приезжая без регистрации – в массовку пришла, а я штучка-дрючка московская. Я тут наравне с воротилами большого бизнеса общаюсь, и вообще…

Агаша вдруг опомнилась. А хотела бы она такую жизнь? Променяла бы свой официантский подносик и передничек на папку с документиками? Еще бы!

***

Джон подошел к ним во время всеобщего перекура.

Администраторша сжалилась, отпустила массовку организованно покурить.

Этот Саламахин, звезда-ведущий, целый час жарил-парил всех под ослепительными и невыносимо жаркими лампами и наконец умчался к себе в кабинет, где наверняка его ждали кондиционер и вода «Перье» со льдом. Умчался, а ассистентше не велел их распускать, мол, «щас вернусь и продолжим». Но он полчаса не возвращался, и ассистентша разрешила – только далеко не уходить! – сходить пописать или покурить.

Джон к ним с Наташкой тут и выкатился. Прямо как черт из коробочки. Скорее – чертик. То есть они потом узнали, как его зовут, а пока стояли и глазели на смуглого вертлявого парня с длинными вьющимися бакенбардами.

– Что, девушки, на массовку в шоу к Саламахину пришли? – развязно спросил «чертик».

Таким тоном спросил, что стало ясно: уж он-то ни на какие чужие шоу, ни на какую массовку не подписывается, потому как сам себе шоумен.

– А что? – выпуская ноздрями дым, переспросила Наташка.

– Наверное, хотели бы сниматься на постоянном контракте, – уверенно предположил «чертик из коробочки».

Агаша вздрогнула.

– Н-у-у, – стряхивая пепел прямо на пол, протянула Наташка.

Вид у нее был усталый-преусталый, как у звезды, измученной постоянными предложениями сниматься. Такой вид, что прямо-таки ее уже все утомили этими постоянными домоганиями подписать контракт.

– Есть конкретное предложение, девчонки, типа у вас фактураки подходящие, имидж, манеры и все такое… – кривлялся «чертик».

– Топлесс не снимаемся, – пуская дым ноздрями и трепеща длинными накладными ресницами, медленно произнесла Наташка.

Вообще «чертик» все время не на Наташку, а на Агашу во все глаза глядел.

Агаша внутренним нервом всегда чувствовала, когда ей на грудь со значением глядели. А он тоже со значением глядел, с большим таким значением.

– Вот моя визитка, если что, – сказал новый знакомец, протягивая Агаше ярко-красный картонный прямоугольник.

Негнущейся рукой она взяла визитку.

«Джон ПетровЪ. Режиссер реалити-лайв-шоу». Ниже – телефоны, телефоны, факсы, адреса электронной почты…

Наташка словно нехотя смотрела Агаше через плечо. Значит, Джон.

– Я на обороте вам номер моего мобильного напишу, – спохватился Джон, вынимая авторучку и забирая у Агаши свою визитную карточку. А она все продолжала молчать.

«Чертик» Джон подарил девушкам ослепительную улыбку и со словами «звоните, если надумаете сниматься» ускакал. Ускакал, оставив обеих в состоянии мечтательной прострации.

***

Поздно вечером, уже засыпая после бесконечного глазения на мерцающий в углу телевизор, в котором счастливчики и счастливцы выпендривались на своем реалити-шоу, Агаша нажала на красную кнопку на пульте и прошептала Наташке:

– Спишь? Звонить Джону завтра будем?

Та не ответила.

И ночью уже снилась Агаше телевизионная слава.

Слава, пришедшая к ним с Наташкой вместе с Джоном Петровым и принесшая им много денег, новую не съемную, а свою квартиру, кучу красивой одежды, машинку цвета маренго и целый выводок поклонников, которые до самого утра ласкали девушек своими щекотными французскими усиками. Жаль, ах, как жаль, что сны не держатся в памяти дольше двух секунд!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
РЕАЛИТИ-ШОУ «ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ ДЛЯ ОЛИГАРХОВ»

Ты! Бесхарактерный безнравственный, безбожный,

Самолюбивый злой но слабый человек:

В тебе одном весь отразился век,

Век нынешний блестящий но ничтожный.

Наполнить хочешь жизнь, а бегаешь страстей

Все хочешь ты иметь, а жертвовать не знаешь,

Людей без гордости и сердца презираешь,

А сам – игрушка тех людей.

М. Ю. Лермонтов. «Маскарад»

ГЛАВА 1
КРАСИВАЯ ЖИЗНЬ ПРОДЮСЕРА ДЮРЫГИНА

Дюрыгин знал, что нужно постоянно себя доказывать.

Если хочешь быть чемпионом – нужно не реже раза в год свое чемпионство подтверждать. К примеру, показательно набив кому-нибудь морду.

Естественно, битие морд подразумевалось в виде этакой фигуры речи, потому как в телевизионном креативном мире морды если и бьют, то не в прямом, а в переносном значении. Здесь происходит столкновение идей и характеров, и полем битв служат кабинеты главных продюсеров, а главной добычей – большие суммы гонораров.

Дюрыгину нравилась эта американская форма оценки качеств, выражавшаяся в словосочетании: сколько стоит этот человек?

Он любил повторять своей любовнице: «Я стою десять миллионов. Моя голова стоит ста их голов. Мои идеи на вес золота».

А теперь Дюрыгину перебежал дорогу Зарайский.

А сетка вещания ведь не резиновая.

Два одинаковых по формату лайв-шоу на одном канале поместиться никак не могут.

Что у Зарайского есть?

Идея его шоу гораздо слабее, но у него есть Ирма Вальберс – незаходящая рейтинговая звезда.

А у Дюрыгина нет даже половины такой ведущей.

А есть только идея супер-шоу.

***

День начинался по давно заведенной Дюрыгиным канве, что в его понятии соответствовала красивой европейской жизни.

Дюрыгину вообще нравилось ощущать себя не каким-нибудь там рязанским азиатом, а самым что ни на есть заправским европеянином, который и зарплату в евро получает, и в отпуск на Мальдивы летает, чтобы там под парусом походить да винд-серфер с волны на волну покидать.

Дюрыгин встал, сходил в свой любимый сверкавший немецкой белизной и взлелеянный молдавскими рабочими санузел, включил радио «Эхо Москвы».

Не без самолюбивого удовольствия надел обтягивающие лосины до колена, модные спортивные тапки на шнуровке, наколенники с налокотниками, обтекаемый каплевидный шлем. Погляделся в зеркало – хорош ли собой?

Хорош!

На все сто процентов хорош!

Сволок вниз по лестнице свой американский алюминиево-титановый «лисапет», что за три тысячи евро купил себе на прошлый день рождения, оседлал его во дворе и сделал сперва круг по дворовой охраняемой консьержем парковке, дабы убедиться, что его, Дюрыгина, новенькая «Хонда CR-V» стоит себе в полном порядке и ждет не дождется своего хозяина.

Приветливо поздоровался с парочкой соседей, чьих имен не знал, но чьи машины уважал за юный возраст, престижную дороговизну и ухоженность.

На втором круге нажал кнопку привешенной на шее инфракрасной «лентяйки» и выехал за открывшиеся ему ворота.

Зарулил в «карман», выдал по нему резкое ускорение до самого парка, где по тенистым аллейкам бегали – трясли грудками стройные студентки и куда стайками выводили погулять хозяйских пуделей и лабрадоров наемные выгульщики собак.

Собак-то как раз Дюрыгин и не любит.

Привяжется какая-нибудь дура, бежит, лает да все пытается зубами за шину или за педаль ухватить.

У Дюрыгина на раме для таких дур специально баллончик с перцовым газом всегда прицеплен. Пару раз он его даже в ход пускал.

Но только себе навредил, потому как хозяин ротвейлера – по роже явный мент – наорал на Дюрыгина и пообещал на следующем кругу его «догнать и хлебало ему набить».

Теперь Дюрыгин всегда сворачивает в соседнюю аллею, когда ротвейлера с толстомордым хозяином замечает.

Проносясь мимо трусящих по периметру парка длинноногих бегуниц, Дюрыгин выкидывал наверх руку и протяжно, на американский манер выкрикивал: «Ха-а-ай!»

И девочки тоже улыбались и радостно повизгивали: «Хай-хай!»

***

Приехал до дому.

Втащил велик на второй этаж.

Стянул с себя увлажнившуюся потом футболку.

Принял душ, побрился, надел свежую, приготовленную Людой сорочку.

В холодильнике йогурт и апельсиновый сок.

В шкафу быстрая овсяная каша, которую только надо лишь залить кипятком.

Поглядел машинально – что там показывают по телевизору?

Пощелкал туда-сюда.

Новости «евроньюс», индекс доу-джонса, курс доллара, цена барреля нефти марки «брент». Неинтересно, но нужно.

Щелкнул на спутниковый канал – «дива футюра», девушка с бюстом снимает с себя трусики… Интересно, но не нужно!

На обоих мобильных – по два безответных вызова.

Поглядел.

На одном Людмила звонит спозаранку, на другом – Витя Бакланов и какой-то неопознанный абонент.

Людмиле он перезвонит потом из машины, когда встанет где-нибудь в пробке на Профсоюзном проспекте, Витю Бакланова наберет из офиса, а вот кто этот неопознанный? Может, это из канцелярии генерального?

Впрочем, что гадать. Перезвонят, если надо.

С Людмилой у Дюрыгина отношения просто образцово-классные.

Он целых полтора года выводил привередливую Людку в такой формат, чтобы ему – минимум ответственности и обязанностей, а от нее – максимум самоотдачи, верности и тепла.

Приятели наверняка завидуют ему.

Особенно женатые.

Людмила – бывшая чемпионка Федерации по прыжкам в воду, призерша Олимпийских игр. Фигура – умопомрачительная.

И что ценно – сама приедет на уикенд, за ней и заезжать никогда не надо, своя машинка у нее, и приедет всегда со своей снедью, сготовит, в квартире бардак приберет, вещи его после стиральной машины погладит.

Сын Людмилы, двенадцати лет, на все выходные всегда к ее бывшему супругу отбывает – матери руки развязывает.

Людмила сама тренером работает в модном шейпинг-фитнес-фигитнесс-клубе. Деньги неплохие зарабатывает. И отношениями с Дюрыгиным гордится.

Пара они.

Сам-то Дюрыгин – известный продюсер и режиссер.

И телеведущим успел достаточно побыть. Настолько достаточно, чтобы гаишная шобла придорожных милиционеров вежливо его узнавала и если что, отпускала поздорову-подобру от греха – а то ведь с этими журналистами можно и на гласность нарваться!

***

Московское утро.

«Хонда» весело катила по Профсоюзному.

Удивительно, полдвенадцатого, а пробки нет.

Что эти думские и из министерств? Уже все проехали? Или они все в Питер подались на юбилей реки Невы и Ладожского озера с Вороньим камнем? Вслед за главным питерским уроженцем.

Они лет шесть тому назад с ребятами канала АРТВ как-то специально ездили в Питер снимать родной двор державного начальника, где будущий порфироноситель много лет назад прыгал с дровяных сараев и, играя в войнушку, вместо «лимонок» бросал в неприятеля вывернутые в подъезде лампочки. Басков переулок, а номер дома Дюрыгин уже позабыл.

Помнил только, что неподалеку от державных пенат возвышалось строгое военное здание. Может, оттуда в далеком пятьдесят седьмом, наблюдая за невинными детскими забавами мальцов-огольцов с Баскова, некий прозорливый аналитик отдела кадров в погонах майора и вычислил и предугадал в пацане Вове будущего царя?

Однако зря надеялся и напрасно радовался Дюрыгин.

На траверсе гостиницы ЦК Профсоюзов встал-таки в пробке.

Сейчас, что ли, этого фокусника-премьера в его Белый дом повезут?

Дюрыгину нравился придуманный одним его приятелем образ фокусника, достающего шарики изо рта и зайцев из шляпы, так удачно и остроумно подходивший к их нынешнему главе правительства.

Похож!

Вот уж на все сто процентов похож!

Тоненько и мелодично запел телефон, музыкальная система, управляемая умным компьютером, автоматически убавила звук.

– Але? Валерий Максимович? – Дюрыгин узнал в гарнитуре голосок Оленьки, секретарши самого главного. – С Михаилом Викторовичем можете разговаривать?

С самым главным Дюрыгин не то что из машины мог разговаривать, да будь он в постели с Дженнифер Лопес или в сортире – всегда и в любом виде стал бы он говорить с самим Михаилом Викторовичем!

– Соединяю, – бодренько пискнула в трубку секретарша.

Пискнула и не соединила.

Обманула или связь оборвалась?

Дюрыгин, заходя в приемную самого главного, всегда пялился на ювелирно-аккуратные очертания Оленькиной фигурки и, грешен, – рисовал себе в своем испорченном воображении эротические картинки соития Оленьки с ее шефом.

Может, она и теперь как раз занялась напряженными чреслами его высокопревосходительства?

Но нет, вот снова тренькнуло и соединилось.

– Валера? – Дюрыгин услыхал в правом ухе неповторимый тембр голоса шефа. – Говорить можешь?

– Могу, – ответил Люрыгин, пропуская из правого ряда наглую девицу на красной «Рено».

– Я насчет твоей заявки. Там не все однозначно, мне твоя идея нравится, но ты сам знаешь твой главный минус.

– Знаю, – покорно согласился в гарнитуру Дюрыгин.

– В общем, старина, если надыбаешь классную ведущую, я твой союзник.

– Сколько у меня еще времени? – спросил Дюрыгин

– Если начинать шоу в сентябре, – задумчиво пробормотал главный, – если начинать шоу в сентябре, то у тебя еще… еще шесть недель.

Шесть недель.

Велика Москва, как говорил комиссар Клочков, но в иной ситуации хорошую ведущую на этой самой Москве и в шесть месяцев не найдешь.

***

Наташка оказалась предательницей.

Агаша давно смутно подозревала, что подруга ее рано или поздно бросит где-нибудь раненую помирать – не вынесет с поля боя, не подаст руки, не кинет круг.

На работе в кафе, когда выдалась свободная минутка, полезла Агаша в сумочку и визитки вчерашнего Джона не обнаружила. Ах, какая она доверчивая дура!

И ведь даже не догадалась списать номер или вбить его в память телефона.

Теперь на встречу с продюсером пойдет Наташка, а Агаша останется ни с чем.

И вот сейчас, пока Агаша на своей смене, Наташка наверняка звонит Джону и договаривается с ним о пробах, о кастинге или о чем-то еще. Дружба дружбой, а телевизионная карьера врозь.

Агаша вздохнула горестно. Вздохнула, вспомнив, как однажды чуть не влипла в жуткую историю из-за Наташки. Они тогда первый год жили в Москве – «зелеными» дурочками были совсем. Агаша тогда в Ипполитова-Иванова экзамены завалила и решила остаться в столице, на следующее лето снова поступать. Ну и затащила ее Наташка утешаться в одно «нерусское» кафе. И поволокли обеих в тесную гардеробную, мол, давайте, девчонки, порадуйте братских представителей Кавказа…

Хитрая Наташка тогда в туалет попросилась – ее пустили, а один гад на дверях встал сторожить. Но она – ловкая такая, через окошко под потолком сперва в мужской туалет переползла, а оттуда через окно на улицу.

И не вернулась. И милицию не вызвала даже.

Агашу тогда просто чудо спасло – в кафе завалилась огромная разбитная компания человек в десять, отпустили ее кавказцы, хоть и ужасные морды при этом у них были.

А дома вечером Наташка сказала, что в милицию бесполезно, дохлый номер в таких случаях обращаться, менты сами заставили бы всей смене сосать. Агаша благодарила Бога, что все обошлось, но не могла понять: почему Наташка не вернулась за ней, бросила подругу одну? Две недели злилась, хотела даже с квартиры от нее с другой компаньонкой отъезжать, но потом отошла.

Помирились до поры. Год вместе прожили и вот увлеклись идеей на телевидение просочиться. Сперва в массовки, а оттуда – кто знает?

Агаша смену еле-еле доработала. Так устала, что почти половину от своих чаевых, заработанных натруженными ножками, решила истратить на такси. Вернее, на частника, потому как на такси из Текстильщиков до Новогиреева и всей суммы едва бы хватило. Приехала, ввалилась – сил не было уже даже душ принять, не то что на чай да на разговоры. А Наташка вся светилась и, судя по всему, как раз нуждалась в слушателе.

– Ну что? – спросила Агаша, валясь лицом на подушку. – Изменила мне? С Джоном встречалась?

– Ага, встречалась, – бесстыдно призналась подруга. И тут же поспешно принялась оправдываться: – Ты понимаешь, я бы и тебя обязательно взяла бы с собой и без тебя бы ни за что одна бы не поехала, но ты ведь в своем кафе сегодня, а у меня выходной. Я позвонила, дай, думаю, узнаю, есть ли он вообще, этот Джон, на белом свете, или все это вранье. А он возьми да и предложи мне сразу на встречу к нему приехать. Я тебе уже хотела звонить…

– Да не ври ты, – сквозь подступающий сон пробормотала Агаша в подушку, – ты же его визитку у меня из сумочки украла, а говоришь, хотела потом позвонить.

Обидно было Агаше. Обидно, что предала ее Наташка, в третий раз уже предала. Но спать хотелось ужасно.

– Утром поговорим, – пробормотала Агаша, засыпая.

А утром Наташка собиралась на работу в свой магазин. Не магазин даже, а ларек на метро «Войковская». Собиралась и, как всегда, опаздывала.

– Ну, рассказывай, что там у вас вчера с этим Джоном было? – спросила Агаша, почистив зубы и поплескав на мордашку.

Наташка в предстартовой суматохе металась по квартирке. Из ванной на кухню – из кухни в комнату, смешная-заполошная в черном лифчике и белых кружевных стрингах.

– Лак мой не брала?

– Не брала я твой лак, ты про Джона-то расскажи!

– Слушай, некогда мне, Агаша, опять на работу опаздываю, Тофик мне морду набьет, ей-богу!

– Ну так отдай тогда мне визитку Джона, – ровным тоном попросила Агаша, – у меня сегодня выходной, и я ему позвоню.

И тут Наташка застыла на месте. Сжалась вся, губы в струнку стянула, напряглась, как кошка при виде собаки.

– Слушай, а ведь Джон просил меня, чтоб больше никому его телефон не давать.

Сказала – и глядит не мигая. Агашу даже оторопь взяла. А Наташка совсем стыд потеряла. Перешагнула за пограничную черту дозволенного и, преодолев ее, решила идти ва-банк.

– Погоди, постой, но ведь он сам мне первой свой телефон дал, и ты у меня его попросту вытащила, – беспомощная перед вопиющей ложью и обезоруженная жуткой несправедливостью подруги, лепетала Агаша.

А Наташка с колготками в руках тут и выдала:

– Ну и что, что тебе первой дал, надо было первой и звонить, тут, подруга, кто первый съел, тот и смел.

Агаша даже поперхнулась от такого поворота в Наташкиной логике.

– Значит, не дашь телефон?

– Значит, не дам, и не обижайся.

Хлопнула за «компаньонкой» дверь. Агаша так и осталась сидеть на неубранной кровати, опустошенная и брошенная.

– Надо искать, с кем другую квартиру снимать, – сказала она себе и, вздохнув, повалилась спиной в подушки.

***

– У нас в прямом эфире Ирма Вальберс. Здравствуй, Ирма!

– Здравствуй, Сережа.

Джон стоял, прислонившись спиной к стене так называемой «большой» эфирной студии, откуда делались передачи с приглашенными гостями.

На самом деле «большой» эта студия называлась с большой натяжкой, как условно называются «большими» комары или муравьи. Комнатка пять на четыре, где посредине стоит эфирный микшерский пульт с диск-жокеем, а напротив, впритык к пульту, придвинут стол, на который можно поставить три микрофона и посадить максимум трех гостей.

На радио по сравнению с телевизионными масштабами вообще все всегда гораздо меньших размеров. И студии, и сами АСБ[1], и деньги, что вертятся здесь, да и сами люди – соответственно. И пенисы у этих людей – тоже короче и меньше, во всяком случае Джон был в этом уверен. Он всегда считал себя человеком более телевизионным, чем радийным, но не брезговал и на радио частенько забегать, обделывая здесь всякие свои делишки.

Вот и сегодня – это он привел на утренний эфир Ирму Вальберс. Привел ее в эфир к диджею Сереже Мирскому за тысячу долларов своих административно-посреднических.

Ирма, естественно, ничего об этом не знает, а Джону лишняя тонна грюников никак не помешает. В этом вся его останкинская жизнь – крутись, вертись, прокручивай поганки.

Он наблюдал за тем, как Мирский раскручивает Ирмочку на то, чтобы та сказала в эфир какую-нибудь сальную непристойность.

Тесная студия. Даже дивана здесь не поставить, чтобы сопровождающим с комфортом присесть.

Джон вспомнил, как однажды был здесь с ребятами из «Мазерз Продакшн», которые привозили в Москву группу «Грин Калчур». Трех англичан-музыкантов рассадили тогда за столик с микрофонами, рядом на корточках примостился программный директор, у того на спине сидели продюсеры из «Мазере» и администраторы с канала МТБ. Да еще вдоль стен, подобно кариатидам, подпирая низкий в дырочках подвесной потолок, теснились охранники, которых по договору с принимающей стороной «Грин-калчуровцы» таскали за собою даже в ванную и в туалет.

Вот на телевидении, в АСБ-1, – там да. Где деньги, там и простор. И наоборот, где простор, там и деньги.

Но и радио тоже иногда бывает полезным. Радио – этот младший робкий брат большого и сильного брата – телевидения. Это все знают.

Мирский уже вошел в раж и, соря повсюду своими привычными, ставшими частью его имиджа орешками и чипсами, крутился на стуле, елозил толстым неспортивным задом, хохотал, хихикал, повизгивал своим шуточкам и все подводил Ирму к тому, чтобы в тон ему, пошляку, та сказала в эфире что-нибудь этакое сексуально-непристойное.

– Ирмочка, скажи пожалуйста, а ты когда у себя в квартире одна, вот ты утром встаешь – ты голая по квартире расхаживаешь: На кухню, в ванную, в бассейн? У тебя есть в квартире бассейн?

– Я, Сереженька, не в квартире, я на даче живу.

– По Рублевке, что ли?

– Нет, по Киевскому, в Переделкино.

– Ух ты, тоже неплохо! Бибигона там голого не видала?

– Нет, голого Бибигона не видела.

– А на меня голого хочешь посмотреть?

– Нет, Сережа, на тебя голого не хочу.

– Но если захочешь, Ирмочка, я к твоим услугам, – Мирский в очередной раз неуклюже подпрыгнул на стуле и, зайдясь в восторге, протяжно крикнул:

– У нас в эфире секс-идол и одновременно секс-символ современности Ирррр-ма Вальберррррррс! Она разыгрывает в эфире сексуальные призы от нашей сексуальной радиостанции! Сегодня это чашки в виде, пардон, в виде задницы, очень такие красивые чашки или, вернее, кружки, из которых удобно и приятно пить чай по утрам и вечерам. А еще, глядя на эти кружки, можно мечтать о маленькой круглой попочке Ирмы Вальберс.

– Или о большой толстой заднице моего визави Сережи Мирского, – вставила-таки Ирмочка.

– Правильно, дорогая Ирма, if you feel lonely tonight you may dream of my sweet ass.

– Это ты по-какому сказал?

– По-иностранному, Ирмочка, прости, дорогая, но я еще хочу напомнить нашим радиослушателям телефон, по которому надо звонить, чтобы выиграть кружку в виде попочки, похожей на попку нашей Ирмы, это телефон нашей студии: 888-5-888. Легко запомнить, звоните и выигрывайте, а мне, как самому главному победителю, представится возможность воочию полюбоваться попкой Ирмы Вальберс.

– Воочию? – изумилась Ирма. – Ты хочешь сказать, что у попки есть очи?

– Да, есть, – в очередной раз подпрыгнул в своем кресле Мирский, – недаром обитатели тюрем на своей фене попу еще называют «очком», впрочем, по этому поводу есть анекдот, но я расскажу его после песни «Буча-Буча-Буча» в исполнении ансамбля «Загадка Би», которую мы сейчас будем все вместе слушать…

***

Агаша, сама не зная, зачем она это делает, взяла и набрала номер.

Наташка номер продюсера Джона украла, что теперь ей остается? Только и остается, что звонить на радио.

Три восьмерки, пять и снова три восьмерки. Все равно ведь не попаду! Агаша затосковала. Ну что за жизнь! В Ипполитова-Иванова не поступила, и еще не известно, поступит ли в этом году, Наташка обманула… Бах – попала! Вызов… Длинные гудки.

Голос оператора:

– Вы позвонили на «Москва-Сити FM», не отсоединяйтесь, сейчас вам ответят…

Агаша даже дышать перестала.

Лежала с закрытыми глазами на спине и только слушала музыку, доносившуюся из радиоприемника. И такая же музыка, только с секундным отставанием, слышалась в телефоне.

– Алло, вы еще не отсоединились, хорошо, сейчас вас переключаю на эфир.

Музыка в телефоне сменилась узнаваемым голосом Сережи Мирского.

– Алло, мы вас слушаем, представьтесь, пожалуйста, вы в прямом эфире «Москва-Сити FM».

– Меня зовут Агата, – сказала Агаша и вздрогнула, вдруг услышав свой голос в приемнике.

– Радио у себя сделайте только потише, Агата, чтобы микрофон не заводился, – фамильярно заговорил Мирский, – и ответьте на наш вопрос, Агаточка, а вопрос вот такой в связи с вашим именем… Скажите, как вас называет ваш любимый мальчик, или муж, или любовник, когда вас начинает обнимать и целовать? Он называет вас Агата или Агаточка? Или Агафончик?

Агаша почувствовала, что краснеет. Она уже сильно пожалела, что позвонила в этот эфир, черт ее дернул!

– Нет, никак не зовет, – выдавила она.

Он что же у вас, глухонемой? – спросил Мирский. Спросил и, не дожидаясь ответа, тут же принялся комментировать: – Представляешь, Ирма, у Агаты такой парень, что он только сопит и молчит, сопит и молчит и никак не называет свою красавицу – Агату, никак. А ведь существует поговорка: берешься за грудь, говори что-нибудь. Вот я, когда беру девушку за грудь, я всегда так нежно ей шепчу, Ирррррр-мочка, Ирррр-мочка моя дорррррррогая!

Агаша уже собралась дать отбой, как Сережа Мирский вдруг прокричал:

– Дорогие радиослушатели, Агата выиграла две кружки с задницами – с моей и с попкой Ирмы Вальберс, выиграла, потому что у нее глухонемой любовник, одна кружка ему, другая Агате, Агата, вы не отсоединяйтесь, наш администратор вам сейчас скажет, куда и как подъехать за выигранными вами призами…

ГЛАВА 2
РАДИО «МОСКВА-СИТИ FM»

Дюрыгин поморщился.

– Какая пошлость, е-мое!

Но сделал радио погромче.

Этот Мирский – воплощенная распущенность, а было бы здорово в контрасте с миленькой Ирмой попробовать его в телеэфире. А что? Разве плохая идея? И зачем только поехал по Садовому?

От Склифасовского до Сухаревской пробка растянулась.

Полчаса простоял, покуда на проспект Мира вырулил. Здесь вроде полегче, а отсюда уже и до Королева недалеко.

Главный дал шесть недель для того, чтобы найти ведущую. Шесть недель – это немало. Но это не значит, что можно теперь сидеть и ничего не делать. Не такой Дюрыгин человек, чтобы сидеть и ждать у моря погоды.

Может, прямо сейчас заскочить за Ирмой да попробовать сманить ее к себе на свой проект?

Нет таких женщин, которых нельзя склонить к измене.

Это еще Дон-Жуан у Пушкина говорил.

А Пушкин его списал у Байрона.

Только у Байрона Дон-Жуан был менее сексуален. Или сексуализирован.

Нет, стилистически правильнее сказать – сексуален. Это как раз Пушкин с его природной завышенной чувственностью именно и сексуализировал по-английски холодноватого испанца Дон-Жуана. Того, что из-под британского байроновского пера вышел скорее философом, нежели любовником.

Музыка в приемнике снова сменилась трепом Мирского.

Дюрыгин переключил волну на «Эхо Москвы» и принялся перестраиваться в правый ряд, чтобы, заехав под эстакаду, развернуться потом к телецентру.

– Итак, позвоню-ка я сейчас Ирме да воспользуюсь тем, что она в Останкино, поймаю ее и затащу… – вслух размышлял Дюрыгин. – А хоть бы и в «Твин Пиггс», на второй завтрак, а там и спрошу, сколько ей Зарайский платит?

***

Сегодня у Агаши был выходной. Обычно в такой день наступала ее очередь стирать и убирать квартиру, но она так зла на предательницу подругу, что об уборке не хотелось даже и думать. Хотелось собрать вещички да и переехать куда подальше.

Попила кофе. Подумала. Надела льняной сарафан, в котором хорошо смотрелись ножки и спина, зеленую прикольную шляпку, она в ней похожа на прибалтку с рекламы эстонского сыра, и поехала на радио.

Хоть призы задаром получить и на это самое радио поглядеть. А если повезет, то и на знаменитого диджея Мирского. И даже познакомиться.

И даже получить от него приглашение поужинать. Как он сказал? Когда я беру девушку за грудь, я нежно шепчу ей: Агаш-ша! Агаш-шенька!!

На «Проспекте мира» сделала пересадку.

Поезд между «Алексеевской» и «ВДНХ» надолго встал в тоннеле. И стоял, и стоял, и стоял. Публика в вагоне даже нервничать начала. Вдруг сейчас двери откроют и скажут: идите дальше по рельсам. Но нет, поехали.

На этот раз поехала не на частнике, а на троллейбусе.

Зачем лишние деньги тратить? Да и торопиться было некуда.

Радийный АСБ-2 стоит через дорогу от телевизионного. Туда можно пройти по тоннелю. И тоже, как и в телевизионном, здесь бюро пропусков. И без паспорта и без московской регистрации – не пустят. Позвонила снизу по пятизначному служебному номеру.

Девушка-секретарь попросила Агашу немного подождать и пообещала спуститься к ней минут через десять. Десять минут обернулись двадцатью пятью. Подошла, но даже и не извинилась.

Они тут на этом радио и телевидении – эти небожительницы, на простых девушек, вроде Агаши, смотрят как на навоз возле дороги.

– Агата Фролова? – спросила небожительница. – Идемте, вам студию покажут и призы выдадут.

В скоростном лифте поднялись на пятый этаж.

Потом долго-долго шли по коридору. Повернули налево, потом еще раз налево. Покуда шли, на стенах пустынного коридора возле бесконечной вереницы дверей, любопытный взор Агаши отмечал звучные, сами за себя говорящие бренды: «Радио Маяк», «Радио Хит-FM», «Радио Россия»…

– Это все студии? – спросила Агаша небожительницу.

– Нет, здесь офисы и редакции, а студии там, в том крыле, – махнула рукой небожительница.

Наконец добрались до конца коридора, где возле лестницы Агаша приметила светящуюся неоновую табличку «Москва-Сити FM». Пришли. И здесь обычная бюрократия.

– Здесь распишитесь, вот здесь и здесь распишитесь…

За две фаянсовые кружки в виде человечьих спин и нижеспинного пространства нужно было расписаться в четырех журналах.

У них в кафе, когда выручку сдавать, и то меньше бюрократии.

– А студию посмотреть можно?

– Из кабинета программного директора через стекло, – ответила небожительница, – а в саму студию нельзя.

– А кто сейчас эфир ведет? – спросила Агаша.

– До двенадцати Мирский, а потом до шестнадцати Ксения Птитц.

– А можно у них автограф?..

– Нет, автограф – это ваше личное дело, хотите, ловите их на улице, хотите, ловите в кафе.

– А где у вас кафе?

– На втором и на четвертом этажах.

– Спасибо.

– Не за что, заходите.

С двумя кружками в фирменном полиэтиленовом пакете, как дура-мешочница, потащилась по коридору назад.

Уже одна и уже без сопровождавшей ее сюда небожительницы. К двум фаянсовым попам в придачу ей в пакет еще и футболку сунули с логотипом «Москва-Сити FM». Будет она теперь в этой футболке по квартире щеголять. Ну, не на Тверскую же в ней идти! Что она – провинциальная дура, что ли? А кто она? Разве не провинциальная дура?

На втором этаже разыскала кафетерий. Вот это да! Да это же там за тем столиком сама Ирма Бальберс сидит! С мужчиной. На Сергея Мирского он не похож.

Набралась наглости, спросила барменшу шепотом:

– А кто это там, с Ирмой Бальберс?

– Это Валерий Дюрыгин, продюсер, – равнодушно ответила ко всему привыкшая барменша.

И точно, как же она могла забыть! Агаша его сто раз видела на экране, просто забыла. Взяла свой кофе, села за свободный столик. И принялась мечтать.

Вот поступит она в Ипполитова-Иванова по классу фортепиано. Станет известной пианисткой. Будет приезжать на радио давать интервью. «В эфире Агаша Фролова, здравствуйте!»

***

Джон Петров немного расстроился.

Мирский, сволочь, обманул, дал только шестьсот, а четыреста – вспомнил, гадина – вычел с Джона как штрафные за полугодичной давности прокол с певицей Калерией, которую обещал привезти и не привез.

Ну, было дело, облажался, с кем не бывает!

Джон вышел из АСБ-2, по тоннелю прошагал на противоположную сторону улицы Королева, нашел на стоянке свою «бэшку»-четырехлетку. Пора бы уже машину менять, старичок… Но денег пока нема. Вот заработаем на афере века, тогда все купим. И машину не слабее, чем «Дьюзенберг» ручной кастинговой сборки, и четырехкомнатную хатку на Чистых Прудах… Джону не хотелось особняка по Рублево-Успенскому. Жить надо в центре Москвы. Это ожиревшие буржуи могут там замыкаться на своих огороженных шестиметровыми кирпичными стенами сорока сотках. А человеку вроде Джона, который привык жаркими бессонными ночами тусоваться в пекле ночной столицы, перетекая из «Метелицы» в «Меркюрий центр», а оттуда к рассвету в «Эль Гаучо», -. ему не подходит житье в часе езды от Москвы. Ему подавай самый центр.

Итак, остается только одно – заработать три миллиона бакинских. Или лучше пять.

Сколько он уже девчонок нашел для этой своей аферы? Вчера вот третью нашел – Наташу. Сказала, что продавщицей работает на Войковской.

Надо ей позвонить да собрать их всех вместе, устроить что-то в виде смотр-прогона.

А позавчера с ней на телевидении ее подружка была – посимпатичнее этой Наташи. Агата. Кстати говоря, Джон ей визитку-то давал, а не Наташе. Фигурка и мордашка у Агаты такие совсем ничегошные! Но Агата не пришла. Наташа сказала, что передумала. Небось сама и отшила соперницу.

Джона просто так не проведешь, он такого здесь навидался – на сто мопассановских романов хватит. Но тем не менее – вчера он заручился заверениями, что девушки согласны и готовы на все.

– Сниматься будем в живом лайв реалити-шоу, – объяснял он девчонкам, – а на реалити-шоу застенчивым и забитым дурам, которые не догоняют, таким тут делать нечего, здесь врубающиеся, хавающие ситьюайцу требуются.

Девчонки завороженно кивали. Особенно эта Наташа старалась. Надо им завтра-послезавтра учебный прогон устроить под видеокамеру.

Можно на даче у Бориса, в Переделкино. Надо ему позвонить. Но этот козел обязательно чем-нибудь да испортит всю малину. Его непременно на скорый и быстрый секс потянет. Все неймется ему – три раза сифилисом болел. Да и долечился ли? Джон всегда, когда в компании Бориса водку пил, потом целый месяц к венерологу хотел сходить.

***

Ирму Дюрыгин вызвонил, уже подъезжая к Останкино.

– Ой, в «Твин Пиггс» не пойду, времени нет, – причитала в мобильник Ирма. – Если хочешь, поднимайся сейчас во вторую аэсбэшку, встретимся в кафетерии на втором этаже, у меня для тебя полчасика будет.

Ирма, как всегда, выглядела лучше Голливуда вместе с Каннами и Берлином, вместе взятых.

Расцеловались.

– Слышала, ты с новым шоу к главному ходил, – сказала Ирма.

– У меня ведущей нет, – сказал Дюрыгин.

– А Марианну не хочешь позвать?

– Какую? Стешкину, что ли? Да она заторможенная, ею надо будет по радио управлять и каждую остроту из аппаратной подсказывать, мне такие не нужны.

– Правильно, тебе подавай умную и красивую.

– Как ты.

– Но я другому отдана и буду век ему верна.

– А сколько тебе Зарайский платит? Я вдвое дам.

– Ты с ума сошел.

– А помнишь, мы ведь с тобой ладили?

– Помню, ничего не забыла, но ты свое время упустил, теперь не вернешь…

Замолчали.

Дюрыгин поймал на себе пристальный взгляд молодой девчушки в смешной зеленой шляпе, что наискосок от них сидела за вторым столиком.

Симпатичная провинциалочка.

Наверное, на кастинг пришла или за призом.

Вон у нее подле ножки стула пакет с логотипом радио.

Сколько он тут таких перевидал. Скольких перепробовал. Ничего из них не получается.

Хотят очень.

А породы в них нет. А здесь нужна породистость.

Как в Ирме.

Слушай, а может, а может… Взять заведомо косноязычную провинциалку?

И управлять ею по радио из аппаратной, подсказывая движения и остроумные реплики?

В этом что-то есть.

Но тогда нужно поменять всю концепцию шоу.

Сделать ведущей гламурного шоу провинциалку. Сыграть на этаком контрасте. В программу приглашаются принцессы и королевы, а ведущая – простая пастушка.

А?..

– О чем задумался? – спросила Ирма.

О том, как нам когда-то было хорошо, когда мы были вместе, – наобум ответил Дюрыгин.

***

Натаха Кораблева сидела в своем киоске на «Войковской» и мечтала о том, что вот как бы было хорошо, если бы Джон заехал бы за ней сюда на своей роскошной машине. И чтобы как раз в такой момент, когда бы тут будут Тофик и его двоюродные братья, Алик и Исмаил.

Джон бы вышел из своей шикарной машины, подошел бы к Тофику и сказал бы типа того, что ты, типа, мурло, если еще раз пристанешь к моей Натахе, сотру в порошок вместе со всей многочисленной твоей родней, а ларек твой к бочке с порохом привяжу и подожгу, пускай по орбите полетает, авось до твоего Дербента долетит с приветом маме. Но Джон был не так досягаем, как того хотелось бы Натахе.

Договорились, что назавтра она возьмет на работе отгул за прогул, скажется больной или беременной, чтобы точно отпустили, и сама доедет к часу дня до «Лосиноостровской», где ее уже подберет либо Джон, либо его помощник Борис.

Картины, какие рисовал ей Джон, будоражили воображение и ласкали душу. Лучше любой самой лучшей музыки ласкали. Натаха Кораблева и с нею еще четыре девушки подписываются на участие в живом реалити-шоу, по условиям которого они целый месяц будут жить на подмосковной даче, где в каждой комнате и под каждым кустом будут установлены телевизионные камеры.

Суть была в общих чертах понятна. Планируемый живой спектакль ничуть особенно не отличался от уже видимого ими на телевидении и назывался «горячий уикенд».

По условиям этого «уикенда» на дачу к пяти ее обитательницам приезжают в гости самые разные люди. В основном известные. Либо знаменитые спортсмены, либо политики, либо просто богатые люди. Девушки же и сама Натаха должны развлекать их и как умеют – ублажать своих гостей, стараясь максимально им понравиться. Готовить и подавать еду и напитки, петь и танцевать, делать мужчинам массаж и парить их в русской баньке.

– Надеюсь, не понимающих и девушек с комплексами среди вас нет? – Джон обводил собравшихся вопрошающим взглядом.

– Нет, нет, – тараторили девицы.

По условиям шоу каждой из участниц после каждого отснятого и показанного по ТВ уикенда зрители ставят свои оценки. Наименее талантливых хозяек дачи снимают с шоу, и вместо них Джон вводит в игру новеньких. А по истечении срока набравшая максимум очков и симпатий получает приз.

– Да, приз один, – соглашался Джон с сомнениями некоторых девиц, – и зарплату за время съемок мы платить никому не будем, но…

И тут Джон делал большие и выразительные глаза.

– …Но сама перспектива получить крупный приз, да и вообще – стимул прославиться, быть увиденной на экране – должен очень вас приободрить. Ведь каждая из вас, попав на экран, имеет шанс быть замеченной рекламными агентствами, вам будут делать предложения фирмы, торгующие молодежной одеждой и косметикой. Выйдя с этого шоу вы станете богатыми и знаменитыми.

Странно было только то, что Джон не говорил, на каком канале будет идти шоу. Он объяснял это тем обстоятельством, что сам он представляет независимую студию производства кино и телепрограмм и, отсняв материал, потом продает его телевизионщикам.

– Не волнуйтесь, девочки, все будет хорошо, никто вас не обидит, – успокаивал девиц Джон.

Почти не глядя и не читая, Натаха и четверо ее новых товарок подписали по шесть листиков каких-то документов, которые Джон тут же забрал к себе в папочку.

– Все будет тип-топ, нихт волнирен!

ГЛАВА 3
ДОБРЫЙ ФЕЙ

Удача сгоняет своих подружек в стайки.

А беды ходят косяками.

У Людмилы в последнее время все шло как-то наперекосяк.

То сын, несмотря на жару, болел сильнейшим ОРВИ, то в фитнес-салоне у нее деньги пропали, причем сумма немаленькая, то вот теперь авария приключилась.

Людмила то смеялась, то плакала в трубку.

– Валера, приезжай, я тут на «Текстильщиков». Машина разбита, эти ребята, которые в меня въехали, своих страховщиков вызвали, а у меня даже документа по КАСКО с собой, как назло, нет, не знаю кому и звонить…

Дюрыгин сперва дал отбой, а потом уже начал ругаться.

– Аура, дура, сколько раз ей говорил, что ездит неаккуратно! Всегда под мигающий зеленый, всегда шьет из ряда в ряд, всегда подрезает, вот и нарвалась!

Но надо было ехать выручать подругу. Вот главному – тому хорошо, у него в прошлом году жена в аварию попала, так он сам на разборку не поехал, у него на такой случай помощник по безопасности имеется.

А вот Дюрыгин еще до такого уровня не дорос.

– Ничего, вот шоу свое убойное запущу, тогда посмотрим, как карьера пойдет, – утешал себя Дюрыгин.

Но чтобы шоу запустилось, надо как минимум – найти ведущую.

***

Когда, вдоволь настоявшись в пробках, «Хонда» с Дюрыгиным доехала-таки до названного Людмилой перекрестка, ни ребят, что въехали в Людмилу, ни гаишников, ни аварийных страховых комиссаров уже не было.

Была только отодвинутая в сторону покореженная Людмилина «пежуха» да сама владелица в ней.

– Ну что? Где все? – спросил хмурый Дюрыгин, подойдя к обессиленной подруге.

– Ты чего так долго ехал?

– Так пробки же.

– Все равно долго.

– А где виновники? Где ГАИ?

– Уже разъехались. Протоколы составили и уехали. У меня еще и права забрали.

– А та машина?

– А там такой джип, ты бы его видал, на нем ни царапины.

– Понятно.

Дюрыгин, морщась, обозрел машину Людмилы.

Ехать на ней нельзя.

Смятое крыло прижало правое колесо, лишая его возможности функционировать.

– Ремонту тысяч на пять, – пробормотал Дюрыгин.

– Ты думаешь?

– Мне так кажется, хотя я расценок на «Пежо» точно не знаю.

– А сейчас-то что делать?

– Что делать? Звонить в эвакуатор, грузить и везти прямо на станцию.

– У меня вон их карточка есть, – сказала воспрянувшая Людмила, вынимая из сумочки визитку, – давай позвоним.

На станции ее долго соединяли с мастером, наконец, тот записал адрес и сказал, что эвакуатор приедет через час.

– Ну, что делать будем? – спросила Людмила.

– А пойдем вон в кафе посидим, что ли, подкрепимся, – Дюрыгин махнул в сторону вывески с веселым названием «Авария».

Заперли машины, пошли в «Аварию».

Внутри оказалось так себе, но выбирать не приходилось. Сели возле окна, чтобы наблюдать за перекрестком.

Заказали кофе и фруктовый салат для Людмилы и зеленый чай для Дюрыгина. Салат выглядел не очень аппетитно.

– Что-то официантка наша на тебя так странно смотрит, – заметила Люда.

– Правда? – удивился Дюрыгин и покрутил головой. – А я и внимания не обратил.

– Она кто? Знакомая твоя?

– Да по телевизору, наверное, видела, теперь пытается вспомнить, в какой программе.

Дюрыгин поглядел в сторону бара, где стояла теперь их официантка, прищурил дальнозоркий глаз. Хорошенькая…

– Впрочем, а где-то и я ее определенно видел, – равнодушно сказал он.

– Ну я же говорю, она любовница твоя, – хмыкнула Людмила, – поматросил девушку и бросил.

– Да ну тебя, – отмахнулся Дюрыгин. Через пять минут Людмиле стало плохо. В туалете ее вытошнило. Она сидела страшно бледная.

– Да у тебя сотрясение мозга, дорогуша, – определил Дюрыгин. – Тебе срочно «скорую» надо.

Оказалось, при ударе раскрывшаяся перед ней подушка сильно ударила ее.

– Такое впечатление, Валера, что мне подушкой этой все мозги вышибло, – шептала Людмила.

Вызвали «скорую».

Хорошенькая официантка предложила до приезда бригады положить Людмилу в комнате администратора и при этом все время исподволь поглядывала на Дюрыгина.

«Скорая» приехала одновременно с эвакуатором.

– Ты со мной в больницу не езжай, – прошептала Людмила, – ты машину отправь, я за машину беспокоюсь.

Вот глупая!

Уехала «скорая».

Эвакуаторщики тросом втащили на платформу битую «Пежо».

Дюрыгину вручили квитанцию, и вскоре на перекрестке он остался один.

И уже собирался садиться в свою машину, но его кто-то окликнул.

– Извините… Вы забыли.

Официантка из кафе протягивала Дюрыгину забытую Людмилой сумочку. Она явно очень смущалась, даже щеки порозовели у нее.

– Спасибо.

Дюрыгин ждал.

– Это ваша жена? – спросила официантка, краснея еще сильнее.

– Нет, знакомая, вот попросила приехать помочь.

Глаза у нее были зеленого цвета.

– А я вас вчера утром на радио в Останкино видела с Ирмой Вальберс, – быстро сказала официантка.

– А-а-а, то-то я думаю, что ваше лицо мне знакомо…

– Вы там кофе пили.

– А вас как туда занесло? – поинтересовался Дюрыгин.

– А я за призом приехала на радио «Москва-Сити FM».

– Ага, это вас объявляли, я слышал, две кружки в виде задниц.

Дюрыгин и сам не понимал, зачем так грубо с ней разговаривает.

– Точно…

Возникла неловкая пауза.

Надо было вроде как и уезжать, но что-то недосказанное, недоделанное удерживало Дюрыгина.

Он ни с того ни с сего почувствовал себя мальчишкой. Как будто ему было снова четырнадцать лет.

– А знаете… – сам не зная для чего вдруг сказал он. – А знаете, не хотите со мной встретиться еще разок?

– Как?.. – спросила девушка, подняв на Дюрыгина полные удивления глаза.

– А приезжайте завтра на телевидение, попьем кофе, я вам студии покажу, а потом пообедаем вместе.

Она долго молчала. Дюрыгин терпеливо ждал.

– Вы не шутите?

– Нет, не шучу, – сказал Дюрыгин, – даже вот что, вы не приезжайте, я сам за вами заеду, давайте адресок… И номер мобильного.

– Да вам неудобно будет, я в Новогиреево квартиру снимаю с подругой…

– Ничего, вполне удобно.

Глаза ее расширились еще больше, но она уже доставала из кармашка форменного фартучка дешевую шариковую ручку.

– Где написать?..

Дюрыгин достал портмоне, вынул визитку. Она положила ее на ладошку и на обороте аккуратно вывела номер.

– Агаша, – прочитал Дюрыгин. – Странное имя какое… И редкое.

– Так родители назвали, в честь Агаты Кристи.

– Хорошее имя могло бы быть для ведущей телешоу, – словно про себя заметил Дюрыгин.

Сейчас он уже был прежним Дюрыгиным, успешным продюсером и режиссером.

– Шутить изволите…

– Я сказал только то, что сказал.

Агаша в смятении души смотрела, как отъезжает «Хонда».

***

Натаха Кораблева ничуть не была смущена требованием Джона притаранить справку из КВД, причем не паленую, а из государственного кожно-венерического, и свежую, не просроченную. С печатью.

– Это нормально, – решила Натаха, отправляясь на улицу Вальдека Роше, – Агашка в свое кафе подобные справки по четыре раза в год таскает, и ничего.

С Агашкой, кстати говоря, контакта теперь больше не было.

Натаха попыталась пойти на мировую, проставилась вечером тортиком и бутылкой испанского вина, но Агашка проявила гордость и, не сказав ни слова, отправилась спать, оставив Натаху на кухне наедине с ее испанским полусухим.

Наверное, съедет теперь. У них, правда говоря, квартирка оплачена аж до сентября, но с Агашки станется, она деваха упрямая, наплюет на деньги и, когда найдет себе новую хатку и компаньонку, съедет обязательно. Обиделась. Подумаешь! Не понимает, что жизнь такая, здесь кто не успел, тот опоздал.

А если бы Агашка в тот день не пошла на работу, а вместо Натахи позвонила бы Джону? Джону-то Агашка сильнее понравилась, от верного глаза Натахи и от ее чуткого носика такое не скроешь. Вон как Джон на Агашку глядел – пялился на грудь и ниже, прям рентгеном сарафан просвечивал-высвечивал. Так что, если Джону пришлось бы выбирать из них двоих, Натаха наверняка оказалась бы в пролете.

Ну а что она может поделать, если жизнь такая? Натаха ничуть не сожалела о том, что потырила ту визитку с телефоном – на ее месте так бы каждая поступила. А если не поступила бы, то значит дура. А дурам так и надо, пускай сидят себе в своих ларьках и кафешках, ишачат на Тофиков и Рафиков, а к тем, кто посмелее, к тем и удача рано или поздно обязательно попрет. К тем обязательно рано или поздно подойдет их Джон с телевидения.

И здесь уже никаких дружб, никаких обязательств перед подругами быть не должно.

Надо зубками и коготками драться за свой счастливый билетик. Это как в корзине со слепыми котятами. Котятки друг дружке никогда не уступают, здесь кто первый к мамкиному соску подобрался, тот и сыт. И никто его добровольно не уступит.

***

Оставила в КВД пятьсот рублей за то, чтобы пройти по укороченной очереди. Теперь надо бы с девчонками поболтать – обсудить-перетереть про Джона, что они о нем и его дачном проекте думают.

Новых товарок звали Света, Мила, Таня и Роза. Все, как и Натаха, на Москве приезжие, кто откуда.

А Розка больше других Натахе понравилась. Она какая-то южная, не славянская. Лицо смуглое, фигура – ни жиринки, подтянутая, стройная от природы. Попка кругленькая, обтянутая черной мини-юбкой. Ножки длинные, на каблуке стоит и идет, как профи на дефиле. Волосы черные, не крашенные, распущены вниз по спине. А губки маленького рта по-детски разлеплены, обнажая брильянтовый блеск влажных зубиков. Залюбуешься.

Набрала мобильный Розки.

– Розка? Это Натаха, ну Натаха, что на проекте у Джона… Ты это, ты справку из КВД достала? И я только что вот оттуда тоже иду… Может, встретимся? Давай на «Лубянской», наверху! На выходе к «Детскому миру». Через час. А там пешком до Тверской дойдем, посидим в кафе, кофейку попьем, покурим, поболтаем…

Покуда мимо Охотного ряда до Тверской шли, к ним пять раз разные вязались. Розка эффектно смотрится – просто обложка журнальная, а не подруга. И Натаха с ее светлыми волосами на фоне смуглой темноволосой Розки выгодно заиграла своими статями.

Пару раз какие-то студенты приставали – ну их! Нищета… Кофе даже не предложат, потащат гулять на Ленинские горы, а потом в общагу – трахаться на халяву. Раза три сигналили им из останавливающихся авто. Нерусские. С золотыми зубами. У этих деньги есть, эти и угостят. Но с ними опасно, завезут, а потом еще и живой не выберешься. Это они с Агашкой еще в первый год знакомства с Москвою проходили.

Дошли до Пушки, перешли по подземному переходу, а там дальше, не доходя до Маяковского, зашли в кафе.

Взяли мороженого, свежей голубики и кофе с молоком по-итальянски.

– Розка, а ты где живешь?

– Я снима-а-аю, та-а-ам, – Розка махнула рукой, – на юго-за-а-ападе…

Она говорила нараспев, протягивая гласные. И голосок ее детский, но слегка хриплый, как у простуженного ребенка, имел особенный привкус какой-то ее сильнейшей внутренней сексуальности.

Розка говорила и при этом не смотрела на собеседницу. Глаза ее – огромные, темные, с длинными ресницами, блуждали вправо и влево, а гибкая кисть с длинными пальчиками изящно шевелила ее волосы.

Натаха так не умела. Не было у Натахи такого блеска и такого умения держаться.

– Розка, а ты не хотела бы жить со мной? Вдвоем-то веселее!

Выяснилось, что Розке снимает хатку ее друг, типа как бы бойфренд.

Но друга этого не то посадили, не то убили, в общем, пропал бойфренд, два месяца от него ни слуху ни духу, а за квартиру уже платить бы надо, хозяйка звонит – беспокоится.

– А ты переезжай ко мне в Новогиреево, – предложила вдруг Натаха, – моя подружка бывшая от меня съехать хочет, как раз бы она к тебе съехала, а ты ко мне.

Розка, еще поблуждав по потолку и стенам черными глазами и потрогав длинными пальчиками волосы возле виска, сказала, что «па-а-адумает».

– А за твою хатку отступного моей подружке бывшей вскладчину начислим, о-кей?

Ловкая и быстрая на решения Натаха все мгновенно придумала. Сегодня же вечером они Агашку переселят, не нужно им обиженных подле себя. На фиг им нужны обиженные?

– А где ты с Джоном познакомилась? – интересовалась ревнивая Натаха.

– С Джоником? – переспрашивала приторможенная Розка. – С Джоником мы па-а-азнакомились в одной компа-а-ании. Там были эти, артисты, режиссеры. На даче в Переделкино.

Натаха аж восторгом зашлась. Розка на таких крутых пати-суарэ крутится, хотя это неудивительно – с ее-то данными.

– А что думаешь насчет нашего телешоу?

– Насчет телешоу? – Розка пожимала плечиками. – Так… ничего особенного… Думаю, что тра-а-ахаться надо будет с разными знаменитостями…

И шевелила длинными наманикюренными пальчиками.

***

К Людмиле в больницу Дюрыгин отвез забытую ею сумочку.

А заодно купил цветов и апельсинов.

В фойе больницы столкнулся с первым Людмилиным мужем-спортсменом.

Поздоровались.

Бывший шел от нее.

– Как она там? – спросил Дюрыгин.

– Нормально, – ответил бывший.

– Сын-то приезжал к ней?

– Димка на сборы уехал в Подольск, я ему не стал говорить про аварию, чего парня беспокоить.

– Правильно, – согласился Дюрыгин.

Попрощались за руку.

Хороший он парень, этот Володька-спортсмен.

И чего Людмила с ним разошлась?

Посчитала, что простоват для нее.

А вот он – Дюрыгин – не простоват.

И это льстит Дюрыгину.

Это приятно.

Он даже чувствует, что Володька в его присутствии как-то тушуется, даже горбиться начинает, в интонациях голоса появляются заискивающие буратиновые нотки.

Людмила лежала в отдельной палате.

– Как королевна ты здесь лежишь.

– Как Наташа Королева? – усмехнулась Людка, подставляя щеку для поцелуя.

– Ну, если с юмором все в порядке, значит, на поправку идем, – заключил Дюрыгин.

– Сегодня томограмму черепа сделают, доктор поглядит и решать будет, домой или тут •оставаться.

– А сама?

– Сама, конечно, домой хочу.

– Ты со здоровьем не шути, голова это не задница. Здесь любой синяк может потом к старости жуткими последствиями обернуться, – назидательно произнес Дюрыгин.

– Ладно пугать-то, – отмахнулась Люда, – сам-то как? Нашел ведущую?

– Ведущую?

Дюрыгин задумался.

– Понимаешь, Ирму Вальберс мне не переманить. Зарайский под ее имя столько спонсорских рекламных денег достал, каких ни одна «Кока-Кола» никогда не даст… Хотя и есть у меня крамольные мыслишки…

– Какие мыслишки? – спросила Людмила.

Она лежала ровно на спине и ножичком чистила апельсин.

– На вот тебе, – она протянула Дюрыгину парочку неразлепленных долек.

– Мыслишки? – переспросил Дюрыгин, отправляя цитрусовые себе в рот. – Да про то, что, может быть, вообще революционно отказаться от принятых схем.

– Это как?

– А взять ведущую прямо с улицы.

– Ну ты даешь!

– А что?

– Не возьмет тебя главный с твоим шоу, проиграешь Зарайскому, у него Вальберс и спонсоры, а у тебя только зыбкие идеи…

– Ты спортсменка? – спросил вдруг Дюрыгин.

Людмила огорошенно кивнула.

– Вот и занимайся своим спортом.

– Ну вот, – надула та губы, – никогда ты критику не переносил, даже возле умирающей подруги не можешь быть терпимым.

– Ладно, – примирительно сказал Дюрыгин, губами наклоняясь к Людмилиной щеке. – Мы еще поглядим, какая ты умирающая подруга.

И неожиданно шальным движение шмыгнул правой рукой под Людмилин халатик, провел ладонью по всегда вожделенному гладенькому животику любовницы и пошел вверх, остановился на не стесненной лифчиком груди.

– Нахал! – с деланным возмущением воскликнула Людмила.

– Я не махал, а дирижировал, – улыбнулся Дюрыгин, нехотя убирая руку. – Поправляйся, я тебя сам из больницы заберу, – сказал он, уже поднимаясь с больничного табурета, – а как до дому тебя довезу, с тобой зверски расправлюсь, потому как секс – это лучшее лекарство.

– Ну тебя, пошляк, – кокетливо махнула рукой Людмила, – иди уже, тебя твое телевидение уже заждалось.

***

А и вправду заждалось!

Теперь надо было проехаться по гипотетическим спонсорам.

Кто у нас из молодежной одежды? «Бенеттон»? «То-То-То»? «Джуманджа?»

Фотосессию Дюрыгин сделал бесплатную.

Прямо в студии в Останкино с их штатным фотографом из дирекции производства кинопрограмм.

Со сделанным наспех, но вполне профессионально слепленным портфолио этой Агаши можно теперь проехаться и по агентствам.

Все-таки его, Дюрыгина, имя открывает кой-какие двери в Москве.

Почти что ногой и почти без стука открывает.

А на сессии Агаша держалась неплохо.

Для первого раза совсем неплохо

Фотограф Леня Славин ее даже похвалил.

Правда, попросил-таки Дюрыгина выйти из студии, чтобы девочку не смущать, чтобы дать ей раскрепоститься.

А когда на огромном мониторе компьютера показал Дюрыгину результат – Дюрыгин просто ахнул.

Ничего себе дает Ленька! Агаша, словно профессиональная модель, лукаво прикусывая губку, демонстрировала то полуобнаженную грудку, то выставленные из-под сарафана ножки, то изящную шейку, отводила рукою массу пышных каштановых волос.

– Как ты их всех в один миг раскрепощаешь? – восхищенно удивился Дюрыгин.

– Работа такая, – хмыкнул фотограф.

– Они, наверное, либо видят в тебе супермена, или, наоборот, совершенно не чувствуют в тебе мужчину, – сказал Дюрыгин, любуясь Агашиными фотографиями.

– Они очень хотят стать звездами, а я им помогаю, как акушер при родах, – широко улыбнулся Леня.

***

Агаша приехала забрать вещи. Наташка была прямо сама не своя – ее так и распирало от гордости и радости за то, что она без пяти минут звезда.

– Знаешь, а мы завтра едем на пленэр, делать первый прогон съемок, – не выдержала, похвасталась Наташка, покуда Агаша высвобождала в шкафу полки от своих тряпок и тряпочек, набивая ими большую спортивную сумку.

Наташка сидела на подоконнике в вечном своем черном лифчике, колготках и белой не застегнутой мужской рубахе, оставшейся здесь от какого-то залетного визитера да так и прижившейся на узких Наташкиных плечиках.

– Представляешь, я уже завтра сниматься буду, Джон с Борисом будут показывать, как перед камерами ходить и все такое, это же наука целая, ты ж понимаешь…

Агаша долго злиться не умела. Все-таки подруга ей Наташка.

– Я понимаю, – соглашалась она, утрамбовывая содержимое сумки, чтобы влезли еще и косметичка, и пакет с зубной пастой, и ее фен, который Наташке она оставлять никак не собиралась. – А показывать-то вас по какому все-таки каналу будут?

Это было самым больным местом Наташки. Она вздохнула и принялась пояснять:

– Понимаешь, Джон сказал, что сначала делается производство программы, она снимается и монтируется, как кино. Понимаешь? А потом он уже продает готовый продукт тому каналу, который захочет это шоу купить.

– А как же этот ваш интерактив? – усомнилась Агаша.

– Чего?

– Ну когда зрители звонят и голосуют за одну из кандидатур?..

Наташка не понимала.

– Зрители говорят: этого убрать, ту заменить, победил этот, а того выгнать с шоу, как же это делается?

– А-а-а, это! Ну, это же все туфта, программа-то заранее снята, а подсчет голосов телезрителей, кто его проверит! Зрителя всегда дурачат…

– Смотри, сама не попади в дурацкую историю, – посоветовала Агаша, с трудом застегивая сумку. – Смотри, как бы тебя саму не одурачил твой Джон…

ГЛАВА 4
MEDIA ПИГМАЛИОН

Джон всегда хотел быть Джоном Малковичем. Но пока у него ничего не получалось. Хороших понтов было предостаточно, а денег и правильных связей явно недоставало. Правда, в голове роились идеи и грудь распирало от здоровой наглости, но этого все равно не хватало для того, чтобы стать Джоном Марковичем.

Здесь, на Москве, и в Останкино в особенности, полукриминальных идей, как быстро разбогатеть, и той здоровой наглости, что на Западе именуется eager to live, а в науке обозначается как «либидо», мало. На старой доброй Москве в почете всегда были связи, зачастую замешанные на кровных узах. А Джон не сподобился быть чьим бы то ни было порфирогенетным отпрыском, как не смог и жениться на какой-нибудь порфирогенеточке в тот короткий отрезок студенческого времени, когда царствующие особы – министры или на худой конец их замы – не могли уследить за всеми похождениями своих дочек. Чем и пользуются порою пронырливые студенты, приезжающие в МГУ из глухих провинций.

Джон и в университете-то не учился, поэтому где ему министерскую дочку отловить? Разве что в казино или на ипподроме. Но туда дочки министров стаями не залетают.

Вот и шныряет Джон по Останкино со своими гениальными идеями. И все его вроде бы знают и все с ним здороваются, и пропуск в Останкино у него постоянный… Но не воспринимают Джона здесь всерьез. Ни главный, ни Доброхотов.

Одно время от отчаяния и жажды добиться славы был у Джона замысел – сделать реалити-шоу с реальным убийством и продать его на Запад на кабельный канал. Или другая идея – сделать то же самое, но с изнасилованиями. И тоже продать. Пацаны, связанные с серьезной братвой, даже денег на такое кино обещали дать. Но все равно это не то.

С таким кино, может быть, и можно разбогатеть, но стать знаменитым, влиться в тусовку, стать для останкинских в доску своим – с таким кино нельзя.

И вот все же выкристаллизовалась идея. Родилась идея в светлой голове.

Такое видео, как он теперь собирался делать, можно будет продать минимум за десять миллионов. И еще столько же – заработать на спонсорской рекламе.

А еще – по его, Джона, рабочей теории попутного заработка – Джон думал, что, если создать реалити-шоу в виде публичного дома, то можно: а) заводить полезные знакомства, обслуживая полезных людей; б) зарабатывать хорошие живые наличные деньги на поддержание своего бизнеса; в) собирать компромат на известных посетителей телеборделя и, наконец, г) создать-таки то искомое шоу, на котором он станет знаменитым.

Идея была хороша. Она манила мечтами в светлую даль чистой зелено-голубой воды лагун коралловых рифов. Она звала, она будоражила душу.

«Я буду Джоном Малковичем, – говорил себе Джон. – И все они еще будут считать за честь постоять возле меня на ежегодной тусовке академиков «Тэфи» или посидеть со мною в баре «Меркьюри», где вся тусовка собирается на очередной юбилей какого-нибудь деятеля.

Вы все еще запомните меня как нового Джона Малковича», – мечтал Джон.

***

Розе не хотелось переезжать к Натахе. Зачем связывать свою свободу? И вообще – красивой современной и ищущей девушке надо жить стильно и в центре, а не в заурядной новогиреевской халупе.

Свяжешься из экономии с компаньонкой, а хорошего папика упустишь.

Уважающий себя бизнесмен разве поедет в гости к девушке в такой район, где и машину на ночь во дворе страшно оставить, не говоря уже о самой квартирке-живопырке, где для отдыха со вкусом нет ни джакузи, ни плазменного экрана в полстены, ни бара, ни мебели – ни фига нет, кроме низких потолков и дешевых выцветших обоев? А компаньонку куда денешь, если какой папик, сгорая от страсти, вдруг и согласится поехать в вонючую хрущевку? Нет, не хотела Роза переезжать к Натахе, к этой простушке.

Но Джон уже два месяца как не дает ей денег, а о том, чтобы снять приличную квартирку в центре, как им обоим мечталось полгода назад, когда они только познакомились и две недели словно очумелые не вылезали из постели, о том, чтобы снять ей квартиру в центре с джакузи и итальянской мебелью, речи нет.

Джон так ей и сказал – поможешь мне провернуть это дельце с реалити-шоу, будешь себя правильно вести, получишь триста тысяч.

Роза не дура, деньги считать уже научилась. Что на Москве триста тысяч?

Скромная двухкомнатная квартира, да и то без особенного ремонта. И на машину приличную не останется даже.

А о машине Роза мечтала. О желтом «Порше» или об апельсиново-оранжевом двухместном кабриолете «Мерседес». Повязать потом желтую косыночку, надеть большие солцезащитные очки и поехать к себе в Богульму. Ха-ха!

До Богульмы «Порш» не доедет – подвеска развалится от русско-татарских дорог.

По радио передавали смешную песенку с каким-то скрытым подтекстом.

Девушка пела о том, что ей с ее любимым, когда они загорали в лоджии, вдруг захотелось какао… И в этом припеве: какао-о-о, какао-о-о – сквозил какой-то скрытый подтекст. Не какао они с любимым захотели, а чего-то другого, думала Роза.

Роза сделала радио погромче и принялась делать упражнения. Ее учительница физкультуры там, в далекой теперь Богульме, Гульнара Шариповна Алиуллина всегда говорила ей: Роза, занимайся. Ты можешь стать гимнасткой, у тебя растяжка, у тебя пластика, у тебя фигура.

Потом Гульнара Шариповна вздыхала и говорила: ну хоть растягивайся, тянись, в шпагаты садись, мужчинам нравятся гибкие женщины.

Да, Роза это давно поняла. Оценила советы Гульнары Шариповны.

Села в поперечный шпагат, потянулась губами к левой ножке, потом к правой ножке, спинку потянула, прямо вперед наклонилась.

Мобильный зазвонил.

– Але!

Звонила Натаха – эта ее новая знакомая, очередная жертва Джона.

– Что? К тебе переезжать? Не, не буду… Что? Са-а-седка уехала? Ну и что, что уехала? Нет, я пока здесь останусь, все равно мы скоро на съемках поселимся, на целых три месяца, так что одна там пока поживи.

Роза пробовала быть с женщинами.

Не то чтобы ее тянуло к этому, но это, во-первых, модно и надо обязательно попробовать, как кокаин… Как же, жить на Москве, ходить в ночные клубы и ни разу не втянуть, не вдохнуть в себя дорожку из мелких белых кристалликов!

А во-вторых, так скучно порой, так одиноко. А мужчины зачастую оказываются такими гадкими. Но если и быть с женщинами, то непременно с породистыми. А с такой, как эта Натаха, – лучше тогда со свечкой или с вибратором из секс-шопа.

Роза перестала тянуться и пошла в ванную. За неимением джакузи плескаться приходится в обычном бело-голубом эмалевом пространстве миниатюрной домашней акватории. Роза напустила пены, шампуней, бросила морской соли. Чтобы кожица ее смуглая стала чуть-чуть соленой, как будто Роза из самого моря вышла.

В Богульме моря не было. Да и ванны у них в доме тоже не было. В баню городскую с бабушкой ходили по четвергам.

Первый раз она трахнулась в девятом классе, когда они ездили с классом в Казань. Это на каникулах было, по какому-то договору учителя устроили так, что из экономии жили не в гостинице, а в школе. Причем все спали в спортивном зале, прямо на физкультурных матах.

В одной половине зала мальчики, в другой половине – девочки. Наиль тогда приполз к ней среди ночи, принялся тискать, гладить, целовать. И так раззадорил ее, так довел, что не в силах она была отказать. Да и нравился ей Наиль – сильный, наглый, нахальный, смелый.

Кстати, не поступил потом в Казанский университет на юридическое, денег у родителей не хватило. Вернулся, говорят, в Богульму, пошел автомехаником на сервисную станцию «Лада-Жигули»…

А Роза вот тоже – никуда не поступила. Уехала на Москву…

Залегла в ванночку, вытянула ножки, погрузилась по самую шейку. Ах, а как бы было хорошо разбогатеть! А как она может разбогатеть? Найти себе состоятельного мужчину-мусульманина? Здесь, на Москве, много таких – и чеченцев, и татар. И те, кто здесь давно, те уже не особо смотрят на всякие религиозные условности.

Это только бабушка Каримэ ей все нашептывала, мол, надо мужу невинной девой достаться. А кстати, бабушка Каримэ очень дружила с бабушкой Наиля и вообще со всей их семьей. И все говорила Розе: выходи за Наиля, он хороший, и семья у них хорошая.

И вышла бы за Наиля. Жила бы с его родителями в частном доме без горячей воды, без ванной с туалетом на улице. Вот счастье-то! А Роза теперь точно знает, что счастья без денег и без комфортной жизни – не бывает.

***

Когда Ирма Вальберс была еще школьницей в старших классах, она по три раза в неделю ходила в бассейн. Тогда, в те, с одной стороны, уже далекие, а с другой – еще и не столь стародавние времена она ездила в бассейн на метро до «Динамо», а оттуда на трамвае до «ЦСКА», и ничего такого особенного для себя в этом не видела. И в бассейн «Москва», что на Кропоткинской, тоже ходила частенько. А теперь там на месте бассейна – Храм Христа Спасителя.

Это она к чему вдруг вспомнила? Да к тому, что теперь она плавает в бассейне каждый день. По часу.

И никуда при этом ей ездить уже не надо, потому что двадцатиметровый бассейн теперь есть в доме ее нынешнего гражданского мужа. Вот как жизнь изменилась.

А ведь и тогда, когда она была школьницей, ее семью по московским меркам никак нельзя было отнести к числу бедных. Наоборот, ее отец – Генрих Вальберс – был высокопоставленным чиновником, работал в республиканском ЦК партии.

Жили Вальберсы в Москве, но в Латвии имели и рижскую квартиру, и домик на взморье, в районе Гарциемс.

Каждое лето юная москвичка Ирма Генриховна ездила в Ригу, где резвилась с соотечественницами на нежном песочке тонкого помола, омываемом волнами Рижского залива. Но всегда чувствовала себя москвичкой. На родном говорила едва-едва, зная, может, всего пять десятков слов, «майза да пиенс»[2], как подшучивал над ней папа.

Подрастающей Ирме, поступившей уже в университет (естественно, московский – какой же еще!) было всегда приятно, что в Москве ее все воспринимали как немножечко иностранку. В этом был какой-то особенный ее шарм.

Но когда Латвия отделилась, когда там перестали почитать коммунистов, выяснилось, что ехать на иностранную родину ей с папой совершенно не след. Потому как папу местные новые латвийские власти вообще хотели теперь отдать чуть ли не под суд за так называемый коллаборационизм. Ирма пару раз наведалась в Гарциемс, но от поездок этих только пришла в расстройство и теперь предпочитала отдыхать на Мальдивах или в Таиланде.

К чему Ирма все это вспомнила?

А к тому, что даже во время папиной службы в ЦК партии на Старой площади Ирма дома бассейна не имела и в бассейн ездила на метро.

А теперь у ее гражданского мужа – члена правления «Алекс Групп Капитал» – и свой бассейн, и такой выводок автомобилей, что Ирма вообще напрочь забыла, как внутри выглядит московское метро. Спроси ее – сколько стоит жетон или в метро пускают по магнитным карточкам? – Ирма бы и не ответила.

Папу, кстати говоря, Игорь – так звали гражданского мужа Ирмы – папу Игорь взял к себе в банк советником в отдел внешних связей. У папы в Прибалтике такие обширные знакомства остались, что ими грех не пользоваться! Генрих Карлович жил все в той же цековской сталинской квартире на Кутузовском проспекте, где и раньше. Только ездил теперь на работу не в черной «Волге», а в темно-синей «Ауди» с номерами типа «флаг», за которые банк Игоря дал гаишникам такие деньги, на какие иной простой москвич из района Текстильщиков мог бы безбедно жить год, а то и два.

***

– Хорошо поплавала? – спросил Игорь, целуя жену.

– Отлично, – ответила Ирма, присаживаясь за стол.

– Как дела на телевидении?

Он вообще всегда живо интересуется ее делами. Зря говорят, будто финансисты – это зачерствелые сухари без сердца в груди.

– Зарайский обещает, что осенью запустит мое новое шоу, а пока так, реклама и немного эфира на радио «Москва-Сити».

Она теперь иногда вдруг начинала говорить с сильным прибалтийским акцентом, хотя в школе и в университете всегда говорила на чистом московском диалекте с классическим «аканьем».

Послушалась совета директора программ одной радиостанции, что в таком акценте будет особый имиджевый блеск, стала говорить «под прибалтку», а потом и привыкла. И вот теперь дома с мужем с акцентом говорить вдруг начала. Папа на это усмехнулся бы и сказал: «майза да пиенс».

Звонил Зарайский. Игорь, умница и молодец, никогда – по крайней мере внешне – не проявляет и тени какой-либо ревности. Потому как настоящий, уверенный в себе мужчина не станет дергаться по поводу каких-либо сомнений в верности своей жены. Ирма это знает и позволяла мужчинам открыто звонить ей домой. Тем более что если Игорю понадобится, он все ее телефонные разговоры прослушает с легкостью. Зарайский сказал, что надо бы подъехать в Останкино, поговорить кое о чем и заодно засвидетельствовать главному.

– Я тебя могу подбросить до телевидения, – сказал Игорь, заканчивая завтрак.

– Не надо, я на своей доеду, мне потом еще по Москве надо будет туда-сюда в пару мест.

Игорь не стал уточнять, что это за места и к кому в гости она собирается после рандеву с Зарайским. «Совершенно не ревнует», – отметила про себя Ирма.

***

Они с Игорем познакомились пять лет назад, когда Ирма была на пике своей популярности с ее телешоу на НТА. Познакомились в «Балчуге».

Там пиарщики Игоря организовали годовщину его «Алекс Групп».

«Имениннику» Игорю сам Бог велел пригласить на танец самую-самую интересную даму вечеринки.

На ней было красное платье от Кардена, не прет-а-порте, как на некоторых, а оригинальное, из Парижа, купленное ей ныне покойным Володей Мигуновым – продюсером ее шоу, после разгона правительством команды НТА перешедшего на канал Норма ТВ и трагически погибшего год назад. Ирма очень-очень переживала потерю.

Но тогда… Тогда, в тот вечер, она была изюминкой бала, а Игорь – принцем, который ну никак не мог миновать если не жестокого аргентинского танго, начавшего благодаря Шварценеггеру входить в столичную моду, как некогда вошел в нее ельцинский теннис, то уж обязательного топтания на месте обнявшись, которое в студенческие времена называли танцем-обжиманцем.

Гремел благородным мельхиором джазовый биг-бэнд. Ее представили Игорю. Тот сказал ей пару дежурных комплиментов – видел вас по телевизору, восхищен и так далее. А она, посчитав, что в таком красивом платье ей многое в такой вечер дозволено, взяла пальчиками кисть Игоревой руки и потянула его танцевать.

С вечеринки они уехали вместе. И вот уже пять лет без двух месяцев.

Уже разогнали ту ее команду НТА и закрыли то ее шикарное телешоу. И нет уже ее продюсера Володи Мигунова. Но Ирму помнят. Зарайский уже нашел богатых спонсоров под новый проект. Зарайскому, конечно, далеко до Володи Мигунова. Но все же он пробивной, с ним можно работать.

***

– Может, мне вмешаться? – спросил Игорь. – Я могу Гресину слово замолвить, у меня с ним на этой неделе как раз встреча намечена.

– Ну зачем главного нервировать? – махнула рукой Ирма. – Через министров на главного нажимать можно тогда, когда дело не идет, а у нас с Зарайским все на мази.

– Ну дай вам бог, – вздохнув, сказал Игорь. – Но ты сама говорила, что Дюрыгин – конкурент и что ваш главный еще не решил.

– У Дюрыгина нет ведущей! Такой ведущей, как я! И вообще, хоть и велика Москва, а ведущих моего класса – раз-два и обчелся, и все уже при деле, кто на первом канале, кто на втором…

– Ну, расхвасталась, – шутливо махнул рукой Игорь.

Он уже уходил. Внизу в холле его дожидались референт Юра Бронштейн и начальник охраны Дима.

– Так не поедешь со мной? – с лестницы крикнул Игорь.

– Нет, езжайте, я сама, – ответила Ирма.

***

– Понимаешь, – заглядывая Агаше в глаза, говорил Дюрыгин, – в Москве ведущих с ядерно-атомной харизмой раз-два и обчелся. А без ведущей ни одно самое распрекрасно задуманное шоу не покатит.

Дюрыгин позвонил на следующий же день после фотосессии. Они сидели в кофейне на Чистых Прудах.

– Понимаю, – послушно кивала Агаша, машинально гладя длинными пальцами ободок чашки.

Но на самом деле она до конца не все понимала. Не понимала главного.

Этот сказочно богатый из иного мира, из иной цивилизации человек – он ее выбрал для чего? Неужели не для того, чтобы использовать по известному назначению, как это всегда было в том грязном мире, где она вертелась-крутилась свои девятнадцать с половиной лет?

Это непонимание – зачем и почему ее берут в иной блистательный мир – было сродни тому непониманию героев научно-фантастических романов, зачем пилоты летающих тарелок, например с Марса, похищают нас, землян? Затем, чтобы вживлять в мозг электроды? Чтобы пить нашу кровь? Чтобы инплантировать в матку земной девушке свои эмбрионы? Чтобы забирать донорские органы – печень, мозг?

Агаша не верила и не понимала. Или в другом порядке – не понимала и не верила. Зачем он подобрал ее на городской помойке – этот блистательный небожитель? Вот если бы ее позвал к себе в свою дорогую машину потный азербайджанец с полным ртом золотых зубов, она не понаслышке знает, Наташке приходится с таким народом общаться, – тогда Агаше было бы понятно, чего от нее хотят. А тут… Но Дюрыгин маленькими глотками пил минеральную воду из высокого стакана и терпеливо объяснял:

– Нет в Москве классных ведущих, это тебе понятно?

– Да.

– А новые шоу делать надо?

– Надо…

– Но ведь телеведущие откуда-то ведь берутся, верно ведь?

– Верно.

– Так почему не попробовать сделать новую из тебя?

– Не знаю…

Дюрыгин глядел ей в глаза, и она смущалась этого взгляда. А про себя вдруг вспомнила булгаковского пса Шарикова: ну, свезло мне, свезло… определенно бабка моя согрешила с водолазом… Почему он взял именно меня? Какая красивая женщина с ним была в кафе, которой дурно сделалось. И фигура, и лицо, и вкус…

– Для начала я тебя прокатаю в массовках на тех программах, где смогу договориться с продюсерами, – говорил Дюрыгин, – надо, чтобы ты пообвыклась с камерой, светом, понимаешь?

– Понимаю, – кивала Агаша.

А недоверчивое девичье сердечко противоречиво твердило: не понимаю, не понимаю. Не понимаю зачем.

Зачем все это? Если б он захотел ее – сказал бы просто, мол, давай, я так хочу. И она бы пошла с ним. Но он не предлагал. И это было странно.

А что в ней еще хорошего, кроме молодого тела? Чего в ней такого ценного, чтобы с ней возиться?

Но Дюрыгин не объяснял всего до конца, потому как сам, во-первых, еще сомневался, а во-вторых, не хотел смазать, сглазить, сбить самой Агаше прицел. Она не должна знать, что она Элиза Дулитл, а он ее Пигмалион.

Иначе – она не сможет.

ГЛАВА 5
ДРЕССИРОВКА ЗВЕЗДЫ

Наглость – второе счастье, говаривала бабушка Джона. А что есть наглость? И что такое талант? Один умный мужчина, с которым Джону как-то довелось общаться, говорил, что талантливость в русском понимании этого свойства личности – это и есть наглость.

Мужчину того звали Валерием Сергеевичем, вообще он был бухгалтером, но книжек очень много читал. Так вот, Валерий Сергеевич говорил Джону, что еще классик в XIX веке писал, де талантливость вообще присуща русскому человеку, что и отличает его от прочих народов.

Талантливость русского человека состоит в его необремененном знаниями бесстрашии перед любыми задачами. Прикажут быть «акушорами – будем акушорами», говорил театральный критик Кукольник, хоть несколько по иному поводу. Мы, русские, за все горазды браться по велению высокого начальства. Но в главном и Кукольник был прав. Обремененные знаниями академики Иоффе и Ландау с Семеновым и Капицей не брались за создание атомной бомбы. Скромничали. А не обремененный Лаврентий Берия – взялся. И сделал.

В общем, рассуждал Валерий Сергеевич, наглость, самоуверенное хамство по отношению к всеобщему духу сомнения, присущему людям образованным и культурным, – это и есть талантливость. Браться за любое дело – авось выйдет.

Но ведь и получалось. Особенно в русском бизнесе конца XX века, сколько откровенно отмороженных полуграмотных дураков тогда разбогатело.

И в культуре, и искусстве наглость, уверенное высокомерное ощущение собственного превосходства над скромными, неуверенными в себе, рефлексирующими интеллигентиками помогала достичь вершин.

Джон так понимал эти слова, что в его деле главное – уверенно убеждать всех коллег и партнеров, что ему, не закончившему вуза Джону Петрову, известно нечто такое, что неизвестно им, пусть и закончившим по два факультета, но лишенным некоего неуловимого флюида талантливости.

А в этом надо убеждать. Необходимо убеждать, что ты талантлив, и здесь без наглой смелости не обойтись.

Прочь скромность и неуверенность. Они – качества умных и неудачливых.

А Джон хочет быть удачливым. А поэтому иного пути, как убеждать всех в своей талантливости, у него нет. То есть убеждать всех, что у него есть наглость. А кроме нее – ничего, пустота.

И отсюда Джон делал напрашивающийся сам собою вывод: все вокруг дураки. Образованные дураки. И ими можно манипулировать. Только смелости надо чуть-чуть.

***

Розу Набиуллину Джон встретил год назад.

На какой-то помоечной дешевой вечеринке, куда заехал совершенно случайно, чтобы увидеть одного нужного ему человечка, занимавшегося криминальным автобизнесом. Такие отстойные вечеринки с даровыми девчонками как раз и по деньгам, и по вкусу того молодого угонщика, с которым связался Джон по поводу его тоже не слишком чистой тогдашней машины.

Розину внешность он отметил сразу – стильная. Не нарочито, не искусственно-стильная, а такая от природы. Тонкая, изящная.

Джон быстро переговорил с тем угонщиком, вернее, продавцом-перекупщиком. У Джона проблема была с его тогдашней тачкой. Купил, а как решил продавать, в милиции выяснилось, что машина с перебитыми номерами на двигателе. Надо было как-то решать вопрос, а то ни денег, ни машины у Джона не оставалось, потому как милиция номера у Джона поснимала и документы забрала. Ни покататься, ни продать. Вот Джон и прикатил туда на ту вечеринку в клуб «Ехал Грека». Там и Розу увидал. Оттуда ее и увез.

Правда, увозя, едва сам ноги унес, потому как на Розу уже несколько охотников на вечеринке было – целая очередь выстроилась. Но Джону всегда в таких делах везет. Он всегда умеет тонко себя повести и в самый подходящий момент незаметно выскользнуть.

С Розой они протрахались целых двое суток. Два дня из его съемной квартирки на Филях не выходили. Даже еду с выпивкой – и те по телефону «Бесплатная доставка пиццы от Папа-Джонс» заказывали.

Наговорил ей тогда, наобещал с три короба. Но Роза-то далеко не дура, все делила на четыре. А может, и на все шесть.

Но жаль, что тогда, год назад, у Джона не все складывалось с его телевизионными проектами, поэтому пристроить Розочку туда, куда обещал, когда в очередной раз домогался ее нежной и горячей близости, не выгорело, не получилось.

Они тем не менее держат друг дружку в поле зрения, не теряются на Москве.

У нее, естественно, были и еще какие-то покровители и взрослые друзья, но вот теперь, теперь настал момент. Момент, когда флюиды талантливости Джона вполне завязались в некую плодотворную завязь, и когда ему – талантливому наглецу – понадобилась храбрая помощница.

У нее и имя было такое подходящее – Роза. А он – а он, кинжал, что ли?

Роза и кинжал. Красота татарской Розы и острый кинжальный ум Джона Малковича.

– У нас с тобой обязательно все получится, – весело сказал Джон, галантно открывая Розе дверцу машины.

Делал это Джон двумя способами. Когда у него были достойные зрители – к примеру, он подсаживал или высаживал даму возле подъезда, где стояли людишки, на которых он желал произвести впечатление, или впечатление это надо было произвести на саму даму, он выскакивал из авто и, обежав его по кругу, раскрывал перед ней дверцу.

А если зрителей не было, он в лучшем случае просто нагибался к правой двери, не выходя наружу, и дергал за ручку, а то и предоставлял телке выбираться самой.

Но сегодня Джон вышел из машины и не только церемонно усадил Розу спереди, но даже глазками многозначительно так повел и пропел: погляди, что там на заднем сиденье для тебя?

А на заднем сиденье в упаковке из зеркального целлофана лежали семь ярко-красных розочек.

– Ух ты, ра-а-астения! – почти в натуральном восхищении воскликнула Роза.

– Потому что ты сама как розочка, – улыбаясь, сказал Джон.

Изучив за год многие из Джоновых человеческих качеств, Роза могла теперь точно заключить, что, если Джон подлизывается, значит, ему надо что-то особенное – и наверняка не физическая близость, которую он и так, без подлизывания, получал почти столько, сколько хотел. Так уж между ними было заведено.

– Куда едем? – поинтересовалась Роза.

– На свадьбу к одному персонажу, – ответил Джон, выруливая из кармана в поток машин.

– На сва-а-дьбу? На сва-а-дьбу – это хорошо, – задумчиво сказала Роза. – И что мы там будем делать?

– Я поздравлять, а ты пить, танцевать и дарить ласками одного человека.

– Как это? – удивилась Роза.

– А так, что я тебя везу ему в подарок.

***

На последние деньги Агаша с трудом подыскала себе съемную комнату. Ей повезло: хозяйка квартиры на лето уехала, наказав поливать ее многочисленные цветы в кадках, заполонившие всю кухню. Агаше была предоставлена одна комната, другую хозяйка закрыла, но и этого было вполне предостаточно.

Здесь ее и нашел Дюрыгин. Беседа вышла деловая.

– Тебе надо будет взять несколько практических уроков у одного замечательного человека, – начал он с порога.

Агаша уже четко уяснила – если Дюрыгин что-то говорит, значит, именно так и надо делать. Как маленькая собачка, она безоговорочно приняла старшинство большой собаки – дяденьки-Дюрыгина. Она и звать его теперь стала – дяденькой. Раньше в дворянской семье к малолетнему чаду для надзора да ухода приставляли дядьку, а она ласково переиначила: дяденька.

Дюрыгин удивился немного смелой Агашиной фантазии, но ругаться не стал, а усмехнулся, оценил шутку.

– Хорошо, дяденька, а кто этот человек и что за уроки?

– Тебе надо научиться элементам сценического мастерства, – объяснил Дюрыгин, усаживаясь на шаткую табуретку. – Ты должна будешь ходить перед публикой не со скованными зажатыми плечами, а свободно, расслабленно и раскрывшись, кроме того, ты должна научиться отчетливо и громко говорить. Пусть с провинциальным акцентом, но не шепелявить, не картавить, не заглатывать окончаний и суффиксов, говорить так, чтобы тебя понимали.

– А разве я говорю так, что меня не понимают? – удивилась Агаша.

– Это тебе только кажется, что ты умеешь говорить и ходить, а выпусти тебя на сцену или в студию перед камерами, и мы тут же опозоримся детской неожиданностью, как после огурцов с молоком.

Иногда Дюрыгин бывал груб, Агаша к этому уже привыкла.

– Ну уж и так!

– А мы на телевидении и пробовать не станем, мы сразу будем работать на успех.

– А кто уроки будет давать и где? – поинтересовалась Агаша.

– Великий человек, Абрам Моисеевич Гурвицкий, доцент института культуры по кафедре сценического мастерства.

– Я буду учиться в институте культуры? – удивилась Агаша.

Мечты о поступлении в Ипполитова-Иванова были давно забыты. Агаша даже не пошла повторно подавать документы.

– Ничего подобного, – покачал головой Дюрыгин, – ты будешь работать с Абрамом Моисеевичем на свадьбах.

– Как работать? Кем?

– Тамадой, а вернее – помощницей тамады.

Дюрыгин сделал многозначительную паузу.

– Дело в том, что Абрам Моисеевич уже не молод и доцентом на кафедре уже давно не работает. У него теперь свой скромный бизнес, что-то вроде кооператива под названием «Ваш праздник». Абрам Моисеевич организует свадебные торжества, сам работая тамадой, а два его сына, Лева и Юра, работают там же – свадебным фотографом и диск-жокеем. Полный комплект.

– А я? – спросила Агаша.

– А ты десять свадеб будешь работать с Абрамом Моисеевичем, я уже договорился с ним и даже заплатил ему…

– Заплатили? – удивилась Агаша. – А я думала, что если я буду работать, то мне заплатят.

– Повторяю, ты будешь учиться, брать уроки, как говорить в микрофон, как держаться перед публикой, как расслабить плечи и не ходить аршин проглотивши или наоборот, сгорбившись, как старушка, научишься разминать губы, язык и гортань…

– А это зачем еще? – настороженно удивилась Агаша.

– Глупая, ты думаешь, что ты можешь отчетливо и красиво говорить, как говорят артисты? Ты ошибаешься. Это достигается только путем упражнений, которые тебе и покажет Абрам Моисеевич.

– Как скажете, дяденька, все сделаю.

– Вот и ладушки…

***

Первая свадьба была в кафе-стекляшке на улице Водянова.

По убогости заведения Агаша и без разъяснений поняла, что жениться здесь будут не дети банкиров и не дети депутатов Государственной Думы.

Они переодевались в маленьком подсобном помещении напротив кухни.

– Мы работаем для простых москвичей, деточка, – говорил Абрам Моисеевич, влезая в бархатный расшитый блестками пиджачок, – мы и денег меньше берем за работу, чем скажем Трахтенбергер или Хазанович, но зато и хамства встречаем меньше.

– А они… тоже тамадами на свадьбах работают? – робко спросила Агаша.

– А как же, деточка, еще как работают, только у них ставки в сто раз выше, чем у нас, – отвечал Абрам Моисеевич. – Популярный ведущий вроде Пертосьяна за три часа работы тамадой где-нибудь в ресторане «Прага» на Арбате возьмет пять тысяч долларов в конверте – отдай и не греши.

– Кто же такие деньги платит? – удивлялась Агаша.

– Конечно же, не наши клиенты, не рабочие и не крестьяне, но ведь и у министров и у крупных банкиров тоже детки имеются, и для них ведь тоже свадьбы надо играть, правда ведь?

***

Седой, маленький, подвижный, но при этом обстоятельный Абрам Моисеевич Агаше сразу по душе пришелся. Ей нравились его старомодные манеры, каких теперь и не встретишь почти. Чем-то он напоминал Амадея Сергеевича, преподавателя музыкальной литературы, тот так же путался, называя своих учеников то «на вы», то «на ты».

– Вы, деточка, смотрите, как я буду разминать губы и готовить рот к правильной артикуляции, глядите и запоминайте…

И Абрам Моисеевич смешно вдруг пел на все лады, а потом принимался за скороговорки, которые называл по-другому, на свой лад, – «чистоговорками».

«Карл у Клары украл кораллы» или «на дворе трава, а на траве дрова». Потешный! Глядя на него, Агаша иногда не могла сдержать веселой улыбки. Но Абрам Моисеевич относился к упражнениям без всяких насмешек.

– Ну-ка, деточка, быстро давай чистоговорочку: «корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали»…

***

Спектакль, называемый свадьбой, начинался, и Абрам Моисеевич был в нем и режиссером-постановщиком, и ведущим актером, игравшим заглавную роль.

Агаша только дивилась ловкости и бодрости этого немолодого уже человека. Он подчинил своей воле более полусотни разношерстных и уже нетрезвых гостей и родственников, образовал из них коридор, выдал всем по горсти припасенной им мелочи и рисовых зерен, в конце коридора поставил родителей жениха и невесты, сунув им в руки поднос с хлебом и солонкой.

Агаше только оставалось стоять сбоку, рядом с аппаратурой диск-жокея, и наблюдать.

Прибыли жених с невестой, вошли, и Абрам Моисеевич принялся рассказывать молодым о старых московских обычаях величания.

Жениха в черном чуть топорщившимся на нем костюме и невесту в длинном полукринолине провели сквозь строй, обсыпав мелочью и рисом. Потом под руководством Абрама Моисеевича родители принялись напутствовать молодых и предлагать им черствый круглый каравай с солью, дабы они кусали от него и солили друг дружке.

– Нам с тобой потом можно будет покушать там, с краю, – шепнул Юра, диск-жокей.

Но Агаше дяденька Дюрыгин велел учиться сценическому мастерству, а не «шуры-муры»

на свадьбах крутить и особенно пить-закусывать.

Другой сын Абрама Моисеевича – Лева, снимал свадьбу на большую камеру, такую Агаша видела в Останкино в тот дурацкий день, когда к ним Джон подошел.

Агаша вдруг подумала, что свадебное торжество мало чем отличается от телевизионного шоу, которых они с Наташкой по телевизору отсмотрели в последнее время видимо-невидимо, а работа тамады – почти что та же работа, что и работа ведущего.

В середине торжества, когда уже и первый танец жениха с невестой станцевали, и тещин танец тоже, да и указы о присвоении жениху и невесте званий мужа и жены тоже зачитали, когда полсотни пьяных гостей и родственников уже сами могли веселиться без понукания тамады, Абрам Моисеевич шепнул Агаше:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Аппаратно-студийный блок. (Прим. ред.)

Вернуться

2

Майза и пиенс (латв.) – хлеб и молоко. (Прим. ред.)

Вернуться