Дэвид Хьюсон
Вилла загадок

ПЕНФЕЙ. А служите вы ночью или днем?

ДИОНИС. Ночь лучше. Мрак имеет обаянье.

Еврипид. Вакханки

Луперкалии[1]

Бобби и Лайэн Декстеры были приятными людьми. Они жили, в тридцати милях от Сиэтла, в новом деревянном доме, стоявшем посреди бескрайнего соснового леса. Оба работали в «Майкрософт» – Бобби занимался маркетингом, Лайэн финансами. Выходные они старались проводить на природе, а раз в год отправлялись на туристический слет в Маунт-Рейнир[2]. Они также занимались спортом, хотя у Бобби все-таки появился, как он говорил, «семейный животик», который все время вылезал из джинсов. А ведь ему было всего тридцать три года!

В общем, Декстеры весь год оставались тихими и респектабельными представителями американского среднего класса, за исключением двух весенних недель, когда они отправлялись в отпуск. На то были свои причины. Пятьдесят недель упорного труда требовалось сбалансировать двумя неделями безудержного разгула в незнакомом месте, где действуют иные правила. Или вообще не действуют никакие. Вот почему в один холодный февральский день они оказались в десяти милях от Рима, вдребезги пьяные от красного вина и граппы. Бобби гнал арендованный "рено-клио" по ухабам не обозначенной на карте проселочной дороги, которая вела от аэропорта Фьюмичино в сторону извилистого русла Тибра.

Лайэн тревожно поглядывала на мужа. Бобби курил. Все утро он, вооружившись металлоискателем, прочесывал подступы к руинам береговой крепости, пока их не прогнали недовольные археологи, которые вылезли из раскопа и разорались. Декстеры не знали итальянского, но суть дела уловили прекрасно: либо они быстро убираются отсюда вместе со своим металлоискателем, либо рискуют нарваться на воспитательную беседу с парочкой решительно настроенных латиноамериканских студентов, которые прямо-таки рвались в бой.

Обиженные Бобби и Лайэн ретировались в придорожную закусочную, где им тут же нанесли новое оскорбление – небритый официант в грязном свитере высмеял их американскую манеру произносить слово "паста".

Бобби молча слушал, его полные белые щеки раскраснелись от бешенства.

– Тогда дайте мне бифштекс! – не выдержав, рявкнул он. И добавил к заказу литр домашнего красного вина – для ровного счета.

Лайэн ничего не сказала, зная, когда нужно уступить, чтобы поднять Бобби настроение. Если они чересчур напьются, можно будет оставить машину в аэропорту и доехать до города на такси. Хотя итальянцы вроде бы и не против вождения в нетрезвом виде. Они сами так ездят – или ей это только кажется? В Италии все так – без особых строгостей. Они с Бобби просто ведут себя как местные.

– Не понимаю я этих людей, – пожаловался Бобби, въезжая в грязь, застывшую после недавних дождей. – Неужели им жалко такой ерунды?

Лайэн прекрасно его понимала. Прошлой осенью Йоргенсены вернулись из Греции с великолепным мраморным бюстом размером с футбольный мяч. Это было скульптурное изображение молодого человека (как утверждали Йоргенсены, Александра Македонского) с курчавыми волосами и красивым, немного женственным лицом. Сначала, для пущего эффекта, они хранили все это в тайне. Затем Том Йоргенсен вдруг пригласил их – вроде как на вечеринку – в свой большой коттедж, построенный в скандинавском стиле: три этажа да еще участок акра полтора. На самом деле все затевалось ради мраморной головы. Йоргенсен дал понять, что "нашел" ее возле археологических раскопок неподалеку от Спарты. Когда археологи ушли домой, один местный житель показал ему, где находится главная жила. Том много рассказывал, как нелегально вывез находку из страны, но Лайэн подозревала, что все это выдумки и на самом деле он просто купил бюст в магазине. Мускулистый ублюдок всегда всем впаривал подобные истории. Вот почему он сумел оттереть в сторону Бобби и пролезть в сферу секс-музыки и телепрограмм, которыми занималась теперь компания. Сейчас он встречался с рок-звездами и киношниками, тогда как Бобби, не менее, а может, даже и более способный, по-прежнему валандался с нудными компьютерщиками, помешанными на базах данных.

Однако на Бобби этот маленький розыгрыш сильно подействовал. Спустя две недели он объявил, что ежегодный отпуск они проведут в Италии. Ее мнение он даже не спросил, хотя Лайэн втайне мечтала об Арубе. Тем не менее возражать она не стала. Это вообще было опасно, к тому же Рим оказался не таким уж плохим городом. Он даже начал ей нравиться, но в одно прекрасное утро все вдруг круто изменилось к худшему. В гостинице за завтраком какой-то противный британский профессор прочитал им целую лекцию по истории. О том, как древние римляне отмечали день мертвых, принося в жертву козла или собаку и выливая их кровь на головы своих детей, чтобы те помнили своих предков. После этой истории Бобби как с цепи сорвался. Уже через пятнадцать минут он принялся искать прокат металлоискателя.

И вот теперь они не поймешь где, вдребезги пьяные и не знают, что делать дальше. Лайэн тосковала по Арубе, и эта тоска все больше усиливалась, хотя она и понятия не имела, как эта Аруба выглядит. Незаметно для Бобби она взялась за руль, в последний момент едва успев уклониться от встречи с большим камнем, внезапно выросшим на пути. Дорога, усеянная грязными лужами, оставшимися после недавнего дождя, становилась все уже и уже. Возможно, им следует бросить машину и вернуться за помощью на шоссе. Правда, эта идея ей не слишком нравилась – она не взяла с собой туфли.

– Это просто алчность, Бобби, – пояснила Лайэн. – Что тут еще можно сказать?

– Я имею в виду... к чему все это? Если я не найду эту дрянь, она все равно останется там лежать! Как будто гребаные итальянцы выкапывают из земли все это дерьмо!

Здесь он ошибался – там было все перекопано, причем половина раскопов казалась заброшенной, возможно, как раз потому, что не хватало рабочих рук. Но лучше было с ним согласиться.

– Им это не нужно, Бобби. У них уже и так больше, чем они в состоянии переварить. Все эти находки скоро полезут у них из ушей.

Это была правда. У нее голова кружилась от всех этих музеев, которые они посетили за последние два дня. Там столько всего было! В отличие от Бобби она читала путеводители и поэтому знала, что пока они только прошлись по поверхности. Даже проведя в Риме целую неделю, они не осмотрят здесь все. Просто ужас! Плюс плохое планирование. Безвкусица. Бобби прав – воспитанные люди наверняка поделились бы своими сокровищами.

Машина подпрыгнула на ухабе и с грохотом ударилась о землю. Судя по звуку, снизу от нее что-то отвалилось. Лайэн окинула взглядом лежавшую впереди местность. За странной, похожей на болотную, травой виднелась серая, грязная полоса воды. У низкого берега дорога закончилась. Теперь надо было выбираться отсюда, позволить Бобби немного расслабиться, а затем отогнать машину обратно в "Эйвис"[3] и побыстрее смотаться в город, пока кто-нибудь не заметил на ней вмятины или еще что-нибудь похуже.

– Не беспокойся, – сказала она. – Ты обязательно что-нибудь найдешь там, Бобби, – я в этом уверена. Обязательно найдешь, и этот м... Том Йоргенсен будет страшно завидовать. Ты...

Не доезжая двадцати метров до конца дороги он ударил по тормозам, и машина резко остановилась. Муж смотрел в лицо Лайэн с тем жестким, холодным выражением, которое появлялось у него пару раз в году, и тогда она горько сожалела, что когда-то вышла замуж за Бобби Декстера – толстого Бобби, над которым потешались все ее подруги.

– Я – что? – спросил Бобби тусклым, безжизненным голосом – очевидно, с его точки зрения, весьма многозначительным.

– Я только, только... – Она запнулась и замолчала.

Он ткнул себя в грудь толстым пальцем. От него разило перегаром.

– Ты что, и вправду думаешь, будто все это из-за Тома Йоргенсена?

– Нет, нет!

– Ты что, и вправду думаешь, будто я спланировал и оплатил весь этот гребаный отпуск, привез тебя в эти красивейшие места, к этому вонючему болоту... только из-за гребаного Тома Йоргенсена и его дерьмового куска мрамора?

Лайэн ответила не сразу. За три года супружеской жизни Бобби довел ее до слез лишь однажды – это было в Канкуне[4], когда он сделал ей сексуальное предложение, которое она посчитала глупым, ненужным и совершенно негигиеничным. Воспоминания об этом все еще разрывали ей сердце, хотя она и сама не понимала, почему они никак не испарятся.

– Конечно, нет. Мне просто показалось... не знаю... – невпопад ответила она.

– О Господи! – заревел Бобби. – Господи Боже!

Он нажал на акселератор, включил первую передачу, и машина с головокружительной скоростью рванулась вперед, но тут ее занесло в сторону и она застряла в засохшей грязи, из которой, как показалось Лайэн, торчал обломок изгороди. Автомобиль накренился под немыслимым углом, и переднее правое колесо беспомощно завертелось в воздухе.

– Замечательно, – осуждающе глядя на Лайэн, проворчал Бобби. – Замечательно!

Стараясь подавить рыдания, она молча глотала слезы.

– Не делай этого, Лайэн. Только не сегодня. Сейчас ты не в Канкуне и не сможешь позвонить животному, которого называешь своим отцом, чтобы он приехал и выбил из меня мозги только потому, что у тебя головная боль или что-нибудь в этом роде.

Жаловаться старику явно не стоило, и она прекрасно это понимала. Однако Бобби сам напросился. В Канкуне он переступил границу дозволенного и должен был об этом знать.

– Бобби... – прорыдала она.

Он молча смотрел из окна на серую реку и лениво кружащую по ней пену.

– Ну?

– Я чувствую запах бензина, – сказала она, слезы на щеках мгновенно высохли. – А ты?

– Господи! – ахнул он и, быстро отстегнув ремень безопасности жены, рывком распахнул дверцу машины.

Лайэн невольно улыбнулась. Первым делом он бросился спасать ее, даже не расстегнув свой собственный ремень.

– Бобби...

Он вытолкнул ее наружу.

– Ради Бога, выходи! Тупая безмозглая сука...

Убедившись, что она в безопасности, Бобби Декстер повернулся, сбросил на землю лежавшие на заднем сиденье вещи и сам выкатился из перекошенной машины. Он был настолько пьян, что не устоял на ногах и упал на четвереньки, больно ударившись локтями о холодную, твердую землю, и громко выругался.

С трудом поднявшись на ноги, он собрал вещи и еще раз убедился, что жена находится на вполне безопасном расстоянии. Стиснув руки за спиной, словно школьница, ожидающая указаний, она смотрела на него с другой стороны дороги, метрах в десяти от умирающего "клио".

– Ты как, в порядке? – подойдя, спросил Бобби.

"Кажется, он и вправду беспокоится, – подумала Лайэн. – Это уже что-то".

– Конечно. – Она перестала плакать, чему он, к счастью, обрадовался.

Машина издала звук, похожий на вздох. Из-под капота вырвался тонкий язычок пламени и начал подбираться к ветровому стеклу.

– А теперь, – усмехнулся Бобби, – я скажу, что действительно мне нравится в этих арендованных машинах. С ними может твориться вот такое прямо у тебя на глазах, а ты просто стоишь в сторонке и любуешься представлением. Жаль, что я не взял что-нибудь посолиднее.

Набежавший ветер раздувал пламя. Перевалив через крышу, огонь проскользнул в окно и принялся пожирать сиденья, на которых всего минуту назад сидели Бобби и Лайэн Декстеры. Затем пламя вдруг загудело и охватило весь "рено", который тут же исчез в облаке черного дыма.

Схватившись за руку мужа, Лайэн молча наблюдала за спектаклем. Бобби прав – это проблема "Эйвис". Именно для этого они и существуют, именно поэтому и назначают такие сумасшедшие цены.

– И что мы теперь будем делать, Бобби? – поинтересовалась она и с облегчением увидела, что муж улыбается, впервые за последние часы чувствуя себя вполне довольным.

Он поднял металлоискатель, который взял напрокат неподалеку от гостиницы в Риме.

– Вот зачем мы сюда приехали, – заявил Бобби Декстер. – Папочка отправляется на охоту.

Лайэн робко засмеялась и тут же испуганно замолчала, не зная, правильно ли поступила. Правда, это все равно не имело значения – Бобби ее не слушал. С наушниками на голове, он уже двигался к реке, по этой странной, болотистой почве, которая, казалось, в любой момент могла провалиться под ногами. И очень скоро Бобби Декстер тоже вдруг рассмеялся, должно быть, услышав какой-то отчетливый сигнал. Лайэн поспешила к мужу. Сейчас они находились в двадцати футах от воды. Вокруг на целые мили не было ни одной живой души. Все, что они здесь найдут, будет принадлежать только им.

– Слышишь?

Она поднесла к уху один из наушников. Тот отчаянно пищал, словно какая-то детская игрушка.

– Гребаный Том Йоргенсен! – сплюнул Бобби. Когда он так говорил, Лайэн не осмеливалась смотреть ему в глаза. – Я еще проучу этого толстого мерзавца! Дай-ка мне инструменты.

* * *

Он сидел в маленьком кафе, расположенном неподалеку от полицейского участка, когда туда вошла Барбара Мартелли. Черная форма сидела на ней безукоризненно, в руке она держала мотоциклетный шлем, светлые пряди волос покачивались на ходу.

– Ник! – удивилась она. – Ты что, вышел на работу?

– Первый день, – зачем-то взглянув на часы, ответил он. – Решил вот показаться.

– А!

– Как у тебя дела?

– Прекрасно. У меня всегда все прекрасно. А у тебя?

Он сделал глоток маккьято[5].

– Тоже.

– Хочу тебе напомнить, что полицейские не ходят в это кафе.

– Тогда почему ты здесь?

Она засмеялась. Барбара Мартелли была примерно одного с ним роста и с такой фигурой, что все в участке на нее засматривались, а копна светлых волос никак не желала влезать в маленький черный шлем. Ее лицо вовсе не походило на лицо полицейского – слишком привлекательное, слишком приветливое. С таким лицом нужно работать на телевидении – давать прогноз погоды или вести какое-нибудь шоу. Вместо этого Барбара носилась по Риму на своем большом мотоцикле, выписывая штрафные квитанции с таким очаровательным видом, что некоторые водители специально превышали скорость, увидев ее неподалеку.

В прежние дни, до того злополучного ранения, после которого ему пришлось долго сражаться с демонами, Нику иногда казалось, что она к нему неравнодушна. Кое-кто подстрекал его назначить свидание Барбаре – при условии, что потом он все расскажет. Этого так и не случилось – она была слишком идеальной. С легкостью сдавала любые экзамены по вождению машины или мотоцикла. Умела найти подход к людям, в результате чего нередко получала весьма деликатные поручения. В общем, Барбара Мартелли была слишком хороша, чтобы ее домогаться.

– Иногда человеку хочется куда-то спрятаться. Кажется, именно это с тобой и происходит. Если так, то ты немного спешишь. Когда хочешь услышать гонг, возвращайся на ринг.

– Я просто пил кофе, – пробормотал он.

– И сколько уже прошло?

– Шесть месяцев. – Шесть долгих месяцев медленного выздоровления после ранения и последовавшего за ним посттравматического синдрома. Иногда Ник думал, что вряд ли пошел бы на это, если бы знал о последствиях.

Барбара смотрела на него с искренним сочувствием. Чем больше он об этом думал, тем больше ему казалось, что она самая привлекательная женщина в полицейском участке. Странно, что он до сих пор так никуда ее и не пригласил. Правда, нельзя сказать, что он желал каких-то далеко идущих отношений. Просто она была хорошим товарищем, располагала к общению, но, по сути дела, он ее не знал.

– Ты ведь хочешь вернуться? А разве не Фальконе толкнул тебя на это?

– Нет. То есть я хочу сказать, что не могу думать ни о чем другом. А ты?

– Я тоже.

– Такая вот у нас у всех ситуация, – проговорил Ник. – Нет особого выбора.

Тон, которым он это сказал, ему не слишком понравился. Что в нем слышалось? Раздражение? Жалость к себе? В свои двадцать восемь лет он никогда еще так не говорил. Он сильно изменился после так называемого дела Денни, когда необъяснимое стечение обстоятельств стоило жизни его напарнице, Люке Росси, и едва не унесло его собственную жизнь. Этот новый Ник Коста больше не бегал, бешено размахивая руками, по тротуарам Кампо деи Фьори, когда ему требовалось освежить голову. Продав свою крошечную квартирку на Виколо дель Болонья, он переехал в дом, принадлежавший покойному отцу, – старый деревенский дом возле древней Аппиевой дороги, в котором прошло его детство. Физические раны по большей части затянулись, душевные время от времени все еще напоминали о себе.

Нику Косте по-прежнему недоставало сдержанного юмора и тонкой проницательности Люки Росси, которых он за краткое время их совместной работы так и не успел как следует оценить. Он знал, что стал теперь совсем другим – холодным скептиком. Фальконе, буквально вытащивший его из инвалидной коляски, назвал бы это прагматизмом.

Сам Фальконе – суровый, преданный своему делу инспектор – считал такую трансформацию неизбежной. Вероятно, он был прав. Коста, ненавидевший прежде цинизм и пораженчество, призывавшие довольствоваться минимумом, потому что альтернативой являлось полное фиаско, все еще был в этом не уверен. Ему не хотелось поступаться принципами ради того, чтобы вписаться в жестокую реальность. В этом он напоминал отца – упрямого, несгибаемого политика-коммуниста, благодаря своей честности нажившего себе больше врагов, чем другие наживают благодаря лживости.

Опустив маленькую чашку, Барбара Мартелли о чем-то размышляла. Она казалась немного смущенной, словно что-то скрывала.

– Я знаю, что ты имеешь в виду.

– Знаешь?

– Насчет выбора.

По лицу Барбары пробежала тень, и Ник вдруг подумал, что ее внешность не всегда ей помогает. Иногда создает проблемы. Люди судят о ней по наружности, а ее подлинная суть остается незамеченной.

– Послушай, Ник! Лучше принять все как есть и продолжать работать, а не... – она посмотрела на кофейную чашку, которая давно уже опустела, и оба они знали об этом, – ...не забиваться в угол. На тебя это не похоже. По крайней мере насколько я тебя знаю.

Он уже опаздывал. Если бы она не пришла, он так бы и сидел здесь, не зная, на что решиться. А потом все бросил бы и вернулся домой – может быть, открыть бутылку доброго вина и расстаться со всем, чего достиг за последние месяцы, восстанавливая здоровье, достоинство и самоуважение. В том, чтобы вот так все разрушить, была даже некая прелесть. Если бы только удалось продлить это ощущение навсегда, на всю жизнь! Проблема заключалась в том, что рано или поздно наступает пробуждение. Реальный мир заглядывает в дверь и говорит: "Вот смотри!" И от этого не скроешься, причем по одной простой причине – от себя не убежишь.

– Так что, доставить тебя туда или как? – спросила она.

– Я могу сказаться больным.

– Нет! – В ее больших зеленых глазах вспыхнул гнев.

Это походило на флирт. Легкий флирт, решил он. Просто Барбара хочет заставить его действовать. При необходимости она с любым повела бы себя так.

– Этим мы зарабатываем себе на жизнь, – заявила она. – Это наша профессия, и тут никаких компромиссов быть не может. Ты или работаешь, или нет. Так что ты решил?

В его голове мелькнула дикая мысль, и он ее высказал прежде, чем успел подумать о последствиях:

– А как насчет свидания, Барбара? Это возможно?

Щеки ее слегка покраснели. Барбару Мартелли приглашали на свидание десять раз на дню.

– Можешь пригласить меня завтра, – сказала она. – Но при одном условии.

Ник молча ждал, все еще смущенный внезапной смелостью.

– Ты пригласишь меня вон там. – Палец с длинным, покрытым лаком ногтем указал в сторону полицейского участка.

* * *

В Италии все делают неправильно. В капуччино не хватает молока, у макарон не тот вкус, пицца слишком тонкая. А уж выпивка! Лайэн Декстер не могла понять, в чем тут дело.

Обычно к этому времени, то есть через два часа после обеда, пора было уже и протрезветь. А она чувствовала себя такой же пьяной, как в тот момент, когда они вышли из закусочной, и это ее сильно нервировало. Единственную бутылку минеральной воды "Пеллегрино", лежавшую в рюкзаке, который Бобби выхватил из горящей машины, они уже допили, и теперь не было ни питья, ни еды, да и денег осталось не много. О том, чтобы пешком возвращаться на шоссе по разбитой дороге, не хотелось даже думать. Поймать бы какого-нибудь итальянца, который отвез бы их в "Эйвис", чтобы возместить ущерб за эту паршивую машину. А что делать с находкой Бобби? Что-то вроде монеты, штука, похожая на огромный и очень старый гвоздь, и еще какая-то полукруглая фигня размером с детскую голову, вся покрытая грязью, – Бобби уверял, что это нечто вроде древнеримского ожерелья и будет прекрасно выглядеть, если очистить его от грязи. Все это замечательно, за исключением того, что им нельзя выкапывать подобные вещи. Уж итальянцы все это прекрасно знают. К тому же "ожерелье" здорово смахивает на тормозную колодку. Отец Лайэн был автомехаником, так что в этих вещах она немного разбирается. "Оно" ужасно похоже на тормозную колодку.

Она облизнула губы. Во рту пересохло. В висках пульсировала боль, вызванная дешевым вином. Время приближалось к трем часам, так что начинало темнеть. Пора идти. Ей вовсе не улыбается провести всю ночь в этой странной пустынной местности, где так мерзко пахнет и каждые две минуты над головой проносятся самолеты из аэропорта Фьюмичино.

– Бобби! – взмолилась она.

Но он пока не был удовлетворен своей добычей. Мраморная голова Тома Йоргенсена выглядела все еще привлекательнее любой из его собственных находок.

– Что? – рявкнул он, сорвав с головы наушники.

– Скоро стемнеет. Надо идти.

– Пять минут! – взглянув на серое небо, бросил он, снова надел наушники и побрел к воде. Прямо в болото – Лайэн инстинктивно это чувствовала. Такой странный кислый запах она уже встречала на клюквенных фермах в Мэне, где однажды они провели свой отпуск.

– Это торф! – внезапно вспомнила она.

– Чего тебе? – рявкнул Бобби, но голоса не было слышно – "боинг" пролетел так низко, что затряслась земля. Чтобы не оглохнуть, ей пришлось зажать руками уши.

– Нет, ничего, – прошептала она вслед самолету, мечтая оказаться подальше отсюда. Возможно, даже вернуться домой. На клюквенной ферме было хорошо. Интересно. Люди там говорили на одном с ней языке и она не чувствовала себя лишней. Не то что в Риме. Здесь она постоянно ощущала косые взгляды: все словно ждали, что она не то скажет или не туда свернет. Здесь все было такое иностранное!

Раздался новый, неожиданный звук. Присвистнув, Бобби сорвал с головы наушники и пальцем указал на покрытый чахлой травой клочок влажной земли, расположенный примерно в метре от него.

– Тут еще кое-что, милая. А потом мы уходим. Подай лопату.

Она выполнила приказание. Вонзив лопату в землю, Бобби Декстер наступил на нее обеими ногами. Лезвие вошло в почву, как нож в горячее масло. Вытащив лопату, Бобби снова копнул ею грязь.

– Это торф, – повторила она, глядя, как Бобби с проклятиями ковыряет землю. – Он мягкий, Бобби. Не надо прилагать столько усилий. Вот смотри...

Она взяла привезенную с собой лопатку и присела рядом на корточки. Когда-то Лайэн смотрела по телеканалу "Дискавери" передачу по археологии и знала, как делаются подобные вещи, но стремление этих людей копаться в земле по шесть – восемь часов было выше ее понимания.

– Тут надо осторожнее, – сказала она, вонзая лопатку в мягкую землю. В лицо ударил резкий, острый запах, напомнивший ей о клюкве, о смешанном с водкой ярком красном соке. – Вот смотри...

Сдерживая дыхание, она принялась ворошить землю. И тут лопатка вдруг наткнулась на что-то твердое. Лайэн Декстер непроизвольно сглотнула, чувствуя, как перехватывает горло. Осторожно углубляясь в землю, она все время натыкалась на все тот же твердый предмет.

Забрав у нее лопатку, Бобби принялся копать сам.

"Пожалуй, чересчур небрежно", – подумала она.

– Что это?

На поверхности показался непонятный предмет. Он был цвета торфа – темно-коричневый и твердый на ощупь. Бобби копнул еще немного, после чего оба глубоко вдохнули и стали осматривать находку. То, что постепенно проступало из-под земли, напоминало вырезанную из дерева человеческую руку, вероятно женскую, обтянутую складками грубой ткани, воспроизведенными с невероятной точностью.

– Совсем как настоящая, – промолвила наконец Лайэн.

– Эй! – с сарказмом воскликнул Бобби. – Вернись на землю, Лайэн! Это статуя. Она и должна выглядеть как настоящая.

– Статуи другого цвета.

– Лайэн... – Он начал раздражаться, в глазах появилась злость. – Эта штука пару тысяч лет пролежала в дерьме, так какого же цвета она должна быть? Сиять белизной? Думаешь, ее упаковали, прежде чем сюда засунуть?

Лайэн ничего не ответила – он был прав.

Бобби еще раз копнул землю, и на поверхности показалась кисть руки – изящные пальцы крепко обхватывали древко. Они застыли, глядя на свою находку. Лайэн статуя казалась очень женственной и странно знакомой. Потом в голове будто что-то щелкнуло, и она поняла, в чем тут дело. Древняя штуковина напоминала статую Свободы, пытавшуюся вытащить из грязи факел.

– Это не металл, Бобби, – упрямо продолжила она. – Как же твоя машина ее обнаружила? Ты подумал об этом?

– Иногда ты меня просто удивляешь, – злобно ответил он. – Я тут, может, открыл новую гробницу Тутанхамона, а ты все капаешь и капаешь на мозги. Слушай, отвяжись, а? Мне нужно подумать.

Он начал копать с другой стороны – там, где могла быть вторая рука. И она действительно там оказалась, всего в нескольких дюймах от поверхности – вероятно, недавний дождь смыл часть покрывавшей ее почвы. Бобби осторожно прокопал пространство между руками, обнажая грудь статуи, прикрытую чем-то вроде классической тоги с V-образным вырезом, спускавшимся достаточно низко, чтобы продемонстрировать маленькие и очень естественные груди. Поверхность статуи, которую Бобби очистил от грязи, оказалась весьма своеобразной – цвета старой кожи и слегка блестящей. Лайэн вдруг показалось, будто статуя немного сместилась, но, очевидно, это ей лишь почудилось под влиянием выпивки.

Опустившись на колени, Бобби примерно в футе от раскопок снял слой земли толщиной дюймов пять. И угадал совершенно точно: показались лодыжки, слегка разведенные в стороны; они были голыми – без какой-либо стилизованной одежды.

– Она сделана в натуральную величину, Бобби, – сказала Лайэн.

– Я знаю!

– И что же ты собираешься делать?

– Господи! Если бы я мог сейчас видеть рожу этого жирного козла Йоргенсена. Ты взяла камеру?

– Забыла, – покачала она головой.

– Как всегда. Большое тебе спасибо!

– Бобби!

Он смерил ее взглядом. Лайэн понимала, что действует чересчур смело, но это ее сейчас не заботило. Происходило нечто неправильное, и, вероятно, пора было действовать.

– Что я собираюсь делать? – переспросил он. – Да все, что захочу, Лайэн! Все, что захочу.

– Она слишком большая. Ее нельзя будет отправить багажом. Кроме того, она цвета дерьма. И воняет. Ты чувствуешь запах?

– Она миллион лет пролежала в болоте. Ты хочешь, чтобы она пахла розами?

Немного отступив, она с вызовом сложила руки на груди.

– Я не хочу, чтобы она все время так воняла. И перестань постоянно меня шпынять. Это некрасиво.

Вполголоса выругавшись, он перешел к тому месту, где должна была быть голова, и начал осторожно счищать землю. Лайэн надеялась, что головы там нет. Если Бобби найдет лишь торс и пару торчащих ног, Тому Йоргенсену это покажется забавным.

Однако голова оказалась на месте. Пожалуй, она была даже красивой – если, конечно, смыть с нее грязь. Пока Бобби Декстер, насвистывая, очищал ее от земли, его жена размышляла об их находке. Это была римская статуя величиной в рост человека – возможно, сделанная две тысячи лет назад. Пусть страшно грязная, но все равно великолепная. В наши дни многое возможно. Например, вернуть ее к прежнему состоянию и сделать идеально белой – какой она была, когда ее заказал Юлий Цезарь или какой-то другой древний итальянец.

Но есть одна проблема. Статуя чересчур большая. Вдвоем они даже не смогут вытащить ее из земли. Пять футов камня весят не меньше тонны. Даже позвав кого-нибудь на помощь, эту штуковину никоим образом нельзя будет доставить в США.

– Пойдем, Бобби! – взмолилась Лайэн. – Мы расскажем о своей находке. Может, нам дадут премию. Может, мы попадем в газету. Тогда ты помашешь ею перед носом у Тома Йоргенсена, и посмотрим, что будет.

– К черту премию! – огрызнулся он. – Это же Италия, Лайэн! Они украдут ее для себя и, может, даже упрячут нас в кутузку за то, что мы тут шляемся.

– Тогда что же нам делать?

Она явно бросала ему вызов. Это был решающий момент, своего рода поворотный пункт, после которого их супружеская жизнь пойдет по одному из двух направлений – к свободе или к рабству.

Встав, он подобрал лопату, взвесил ее в руке и жадным взглядом окинул наполовину погребенную в почве коричневую фигуру.

Глядя на него, Лайэн почувствовала, как ее охватывает ужас.

– Бобби! – простонала она. – Бобби!

* * *

Ник Коста вел полицейский «фиат» на восток, по тянущейся вдоль реки длинной улице. Джанни Перони, его напарник на сегодняшнее утро, сидел на пассажирском сиденье, занятый панино[6]. Это был большой мускулистый мужчина лет пятидесяти, с незабываемым лицом. Когда-то в прошлом – Косту так и подмывало об этом спросить – Перони ударился головой о стену или еще что-то в этом роде. В результате нос его оказался сломан сильнее, чем у любого игрока в регби. Лоб низко нависал над блестящими, хитрыми поросячьими глазками. Правую щеку по диагонали пересекал ужасный шрам. И словно дополняя общую картину, Перони очень коротко стриг свои седые волосы – как североамериканский морской пехотинец. В безукоризненном темном костюме и свежей белой рубашке с галстуком он походил на бандита, разодевшегося на свадьбу. В участке, однако, утверждали, будто за все время он ни разу не поднял руку на нарушителя.

"Пожалуй, в этом и не было необходимости", – думал Коста. Взглянув на него один раз, преступники сразу во всем сознавались. По этой причине (хотя и не только) Перони был широко известен как один из наиболее популярных и уважаемых инспекторов, и Ник Коста не ожидал, что сегодня будет общаться с ним на равных.

– И как только они смеют называть это поркеттой[7]? – проворчал Перони. – Сам я родом из маленького городка неподалеку от Сиены. Там все сплошь крестьяне, ничего интересного для туристов. Вот где действительно готовят поркетту – каждые выходные. Мой дядюшка Фреддо тоже был крестьянином и показывал мне, как это делается. Убиваешь поросенка, разделываешь его. Вынимаешь печенку, вымачиваешь ее в граппе. Потом всю ночь жаришь. Фреддо любил повторять, что это единственная ночь на неделе, когда он спит со свиньей, которая не храпит. – Перони посмотрел на Косту, ожидая реакции. – Ладно. Наверное, чтобы это понять, тебе нужно было взглянуть на его хозяйку. Она очень походила на поркетту – такая же горячая и свежая. А вот эта штука много дней пролежала в холодильнике. Хочешь?

Коста смерил взглядом сухое, бледное мясо.

– Пока я за рулем – нет, не надо. Да и вообще – я не ем мяса.

Пожав плечами, Перони опустил стекло и вышвырнул жирную бумажку наружу, в жаркую атмосферу весеннего утра.

– Ах да, я и забыл. Что ж, ты многого лишился.

На секунду оторвавшись от оживленной проезжей части, Коста взглянул на Перони:

– Больше не кидай мусор из моей машины.

– Ты, наверное, хотел сказать "не кидайте, синьор"?

– Нет! – отрезал Коста. – Я сказал именно то, что хотел. Ты такой же полицейский, как и я. Ты же слышал, что сказал Фальконе.

Неподвижное лицо Перони оживилось.

– "Равное положение, равное положение"! И как только Лео мог так со мной поступить? Господи, он такое вытворяет, и никому до этого нет дела. А ведь мы с ним считались друзьями! В наше время дружба уже ничего не значит.

Узнав, что Перони стал его новым напарником, Коста сразу решил, что ничего ему не спустит. Не станет вести себя как подчиненный. Может, именно поэтому Фальконе так и поступил. Для них это был урок, возможно, своего рода наказание.

О совершенном Перони преступлении в полицейском участке знали многие и говорили о нем с определенным благоговением. Это была история о том, что даже самые лучшие могут впасть в ересь, причем при абсолютно ничтожном искушении. Перони много лет проработал в отделе нравов, и никогда его имя не было запятнано даже малейшими подозрениями в коррупции. Именно он раскрыл три крупнейших сети уличной проституции и сумел предотвратить торговлю проститутками албанской преступной группировкой, которая начала распространять свое влияние на окружающие территории. Он никогда не старался с кем-то подружиться. Никогда не скрывал, что в глубине души по-прежнему остается крестьянским парнем из Тосканы, которому неуютно общаться с руководящим составом. Тем не менее о Перони говорили только хорошее. Но несколько недель назад он разом все потерял, став добычей злорадных журналистов.

Это была западня, устроенная "Дирецьоне инвестигатива "Антимафия""[8], гражданской службой, действующей вне рамок полиции и призванной бороться с организованной преступностью. В Тестаччо ДИА организовала фальшивый бордель с настоящими проститутками, завезенными из Болоньи. За три недели он приобрел достаточно клиентов, чтобы привлечь к себе внимание крупных сутенеров, которые, как это знала ДИА, скоро потребуют или свою долю, или головы людей, снимавших все сливки.

Однажды ночью там действительно появились трое "крутых". Кроме них, уже из чистого интереса, ДИА взяла всех посетителей борделя и, прежде чем передать полиции, проверила документы. Когда группа захвата переступила порог, Джанни Перони имел несчастье оказаться в одной комнате с блондинкой-чешкой. Никакие объяснения так и не помогли ему выпутаться из неприятностей. По полицейскому участку пошли слухи. Перони сначала отстранили от службы, а затем отправили "на землю" рядовым детективом. Можно было смело утверждать, что ему еще повезло. Окажись на его месте кто-нибудь другой, и карьера пошла бы псу под хвост.

Тем не менее, если верить слухам, понижение в должности и потеря в зарплате оказались еще не самыми большими неприятностями. Им не только восхищались как великим полицейским, его также ценили как прекрасного семьянина. В конторе хорошо знали его жену и двоих детей – мальчика и девочку. Подчиненные регулярно ужинали в доме Перони. Если у них возникали какие-либо проблемы, Перони выступал в роли заботливого отца, что-то советовал, старался помочь.

В тот холодный январский вечер все это рухнуло. Перони не попал под суд, поскольку не нарушал законов, и тем не менее все потерял. Его жена потребовала развода и вернулась с детьми в Сиену, всем рассказывая о его предательстве. За считанные недели Перони из уважаемого полицейского и респектабельного отца семейства превратился в одинокого мужчину средних лет с весьма неопределенными карьерными перспективами. А теперь Лео Фальконе еще и посадил его в одну машину с Ником Костой, чье положение на службе также являлось достаточно сомнительным. Коста не представлял, как себя с ним вести, не знал этого и Джанни Перони.

За окном, на пьяцца делла Бокка делла Верита промелькнули два небольших римских храма с идеальными округлыми формами. Стоял ясный, достаточно теплый день; все говорило о том, что весна уже не за горами. Нику хотелось немного посидеть возле этих храмов и подумать о жизни.

– Может, проясним ситуацию? – повернувшись к нему, спросил Перони.

Глядя на его напряженное лицо, Коста прикинул, сколько времени понадобится, чтобы привыкнуть к виду своего напарника, столь похожего на злодея из мультика.

– Как хочешь.

– Я буду откровенен. Ты не так давно вылечился от сумасшествия. И пьянствовал ты прилично. Меня только что застукали со спущенными штанами с чешской проституткой, за что полагается курс реабилитации. Так вот, если в течение месяца я смогу держать тебя в рамках, а по ходу дела мы еще и возьмем пару преступников, то я снова буду у Лео в фаворе. Тогда я опять начну карабкаться вверх по лестнице, чтобы снова заняться тем, что умею делать лучше всего – руководить командой, а не сидеть в какой-то вонючей патрульной машине, разыгрывая из себя няньку и пытаясь удержать тебя подальше от бутылки. Для меня это важно, парень. Я сделаю все, чтобы порадовать Лео, но ты должен мне помочь. Чем скорее ты этого добьешься, тем скорее я с тебя слезу, а ты получишь кого-то нормального. Ты понял?

Коста кивнул.

– Позволь мне сказать тебе кое-что еще. Я ненавижу пьянство. В свое время я видел многих, кого пьянка превратила в дерьмо. Если ты станешь пить, то я сильно рассержусь. Если я рассержусь, тебе это не понравится. Это никому не нравится.

– Постараюсь запомнить. А что я получу взамен? Обещание, что ты будешь держаться подальше от проституток?

Перони взглянул на него так злобно, что Коста невольно испугался.

– Не надо об этом. Я знаю, что Лео к тебе благоволит. Этот придурок чувствует себя виноватым за то, что тебя подстрелили – бог знает почему. Насколько я слышал, ты сам ввязался в ту передрягу.

Коста не поддался на провокацию.

– Нет, я серьезно. Мне просто интересно. Все считали, что хорошо тебя знают – простого рабочего парня с идеальной семьей, который ведет идеальный образ жизни. Теперь же они думают, что горько ошибались. И гадают – ты их обманул или они сами обманулись?

– Я их обманул, – сразу сказал Перони. – Но тут есть одна деталь. У всех внутри сидит эта маленькая червоточина. Каждый пытается представить, что будет, если разок сходить налево. И ты в том числе.

– Я думал, что именно этого ты и не хотел.

– Я вот говорил о выпивке. Те, кто пьет, делают это ради одного – пытаются что-то в себе убить. А может, лучше дать волю этой червоточине? Ну хотя бы иногда.

"А ведь это своего рода философия, – подумал Коста, – которую трудно ожидать от полицейского, тем более от такого, каким кажется Джанни Перони".

– Скажи мне одну вещь, парень. Я сегодня видел, как ты входишь в контору вместе с Барбарой Мартелли. Ну разве она не мила? Так вот, что будет, если в один прекрасный день она тебе изменит – как раз когда вы будете давно и счастливо женаты, считая, что все хорошо и чувствуя себя немного старыми. Что, если она скажет: "Ник, мне просто хотелось испытать, как это бывает. Всего один разок. Что здесь плохого? Кто об этом узнает?"

– Я не женат.

– Да, я знаю. Я просто сказал – что, если? – Подождав ответа, Перони понял, что его не будет. – Ты должен пригласить ее на свидание. Когда она на тебя смотрит, в ее взгляде что-то есть. Я замечаю подобное.

– Правда? – засмеялся Коста.

– Правда. Скажу тебе еще одну вещь. Я знал ее старика. Он работал в "нравах" и уволился года два назад. Один из самых гнусных, самых отвратительных мерзавцев, каких я только видел. Как он сумел родить такую женщину – выше моего понимания. Так вот – у тебя есть прекрасная причина с ней не встречаться. Ведь тебе пришлось бы познакомиться с этим старым сукиным сыном.

– Спасибо.

– Не стоит благодарности. Ты похож на человека, который ищет поводы, чтобы чего-то не делать. Что меня вполне устраивает – до тех пор, пока я не выберусь с этого сиденья. Ну как, мы поняли друг друга?

Коста не разозлился. Напротив, даже почувствовал своего рода облегчение. По крайней мере теперь он знал, где находится.

– А что, по-другому нельзя? – поинтересовался он. – Разве мы не можем просто побыть двумя полицейскими – старым и молодым, – которые чистят римские улицы?

Но здоровяк жестом приказал ему замолчать. По рации вызывали их экипаж. Взяв микрофон, Перони ответил на вызов. Выслушав сообщение, Ник Коста дал полный газ и помчался в сторону аэропорта; по дороге он включил голубую мигалку и сирену, заставляя встречные машины уступать ему дорогу.

– Что за день! – проворчал Перони. – Сначала я должен изображать из себя няньку, а теперь мы стали пожарной командой. Неизвестно еще, что хуже.

* * *

Лайэн хорошо знала это решительное выражение. Когда оно появлялось на лице Бобби Декстера, это означало, что их ждут неприятности.

– Я скажу тебе, что нам делать, – заявил он. – Мы заберем голову и покажем ее Тому Йоргенсену. Это в миллион раз лучше, чем тот кусок его греческого дерьма.

– Что?! – возмутилась она.

Держа лопату, словно топор, Бобби размахнулся.

– Смотри! Смотри и учись.

Он с силой опустил лопату на шею статуи. Ничего особенного не произошло – просто отвалилось еще немного грязи. Тем не менее Лайэн завизжала еще громче:

– Бобби Декстер! Что ты делаешь, черт возьми? Это же произведение искусства или как там оно называется! Это история! Ты что же, хочешь разбить ее на куски, чтобы доказать, что твой хрен больше, чем у Тома Йоргенсена?

– А откуда ты знаешь, какой хрен у Йоргенсена? – взмахнул он лопатой.

– Это просто такое выражение, идиот!

Бобби Декстер удивленно заморгал. Выглядел он просто безобразно. Уже стемнело, и мир вокруг стал таинственным. Еще раз замахнувшись на статую, он снова промазал, и горсть вонючей земли попала ему прямо в лицо. Несколько крупинок угодило в рот. Он тут же выплюнул землю, словно она была отравленной.

– Если ты разобьешь эту статую, между нами все кончено, Бобби, – резко сказала Лайэн. – Я говорю серьезно. На этот раз я не стану обращаться к отцу, а пойду к адвокату. Сразу, как только мы вернемся в Сиэтл.

Он испытующе посмотрел на нее, словно пытаясь понять, насколько она серьезна.

– Мы вернемся домой с лучшей скульптурой из всех, что находятся в штате Вашингтон. Вот увидишь, как она украсит наш дом!

– Бобби! – крикнула Лайэн.

– К черту!

На этот раз он попал в цель. Острый край глубоко вонзился в шею статуи. Раздался резкий треск, словно лопата угодила в камень. Лайэн слишком хорошо знала Бобби, чтобы не понять, о чем он сейчас думает.

Но уже в следующий момент все мысли разом вылетели у них из головы. Лайэн Декстер вдруг осознала, что они оба ошибались, – жестоко ошибались. Они видели лишь то, что хотели видеть, а не то, что было на самом деле. Возможно, на это имелись свои причины, поскольку увиденное в действительности им не хотелось бы встретить нигде, а тем более возле вонючей серой реки, в стране, где их лингвистических познаний хватало лишь на то, чтобы заказать пиццу, вино и пиво.

Край лопаты врезался вовсе не в камень. Он вонзился в некую разновидность плоти, похожую на кожу, плотную, но упругую. Как раз туда, где шея переходила в плечи, перерезав нечто, сильно напоминавшее человеческое сухожилие, и забрызгав их дурно пахнувшей жидкой грязью явно органического происхождения.

В лицо Лайэн попал кусок торфа. Отплевываясь, она затряслась в рыданиях, к горлу подступила тошнота.

Она видела, как Бобби присел на корточки, чтобы получше разглядеть находку. На лице его появилось благоговейное выражение.

Перед ними, частично отделенная от тела, лежала голова молодой девушки, лет шестнадцати-семнадцати, не больше, в классической тоге и с большим церемониальным жезлом в левой руке. От удара с лица отвалилась большая часть покрывавшего его торфа, и теперь они видели проступавшие из грязи прекрасные черты: высокий лоб, выступающие скулы и безупречную кожу. Веки были опущены, а губы слегка приоткрыты, словно только что испустили последний, смертный вздох. Сквозь коричневую грязь проступала жемчужная белизна зубов. Собранные в пучок длинные волосы свалялись твердыми прядями. Лицо казалось совершенно безмятежным. "Она выглядит счастливой", – подумала Лайэн, что в сложившихся обстоятельствах было просто нелепым.

Если бы у них и оставались какие-то сомнения относительно природы лежавшего перед ними тела, то они сразу бы рассеялись при первом же взгляде на шею. Сильно ударив по ней лопатой, Бобби Декстер добился, чего хотел. И они с Лайэн видели сейчас человеческую плоть – черную, тронутую тлением. Кости, сухожилия и сосуды казались смутно знакомыми по школьным урокам анатомии.

– Черт побери! – пробормотал Бобби, дрожа всем телом.

Над ними низко промчался "Боинг-747", они даже почувствовали жар его сопел и вдохнули химический запах, исходящий из чудовищных турбин. Когда рев самолета наконец стих, Бобби Декстер услышал другой звук. Это плакала его жена.

– Не надо! – взмолился он. – Только не сейчас, Лайэн. Ради Бога, мне надо подумать.

Он замолчал. К ним приближались двое мужчин, один высокий, другой пониже. За ними виднелась красная пожарная машина, движущаяся по дороге к дымящимся останкам "клио".

Мужчины размахивали значками и выглядели не слишком приятно.

Старший коп походил на гориллу с короткой шеей, грубым, мрачным лицом и острым взглядом, пронзавшим, казалось, тебя насквозь. Другой, помоложе и пониже, пристально смотрел на выступавший из земли труп цвета дерьма с повернутой набок головой – в том месте, куда угодила лопата Бобби.

– Час от часу не легче, – пробормотал Джанни Перони. – Ущипни меня. Скажи, что я сплю.

– Ты не спишь, – ответил ему Ник Коста, неотрывно глядя на присыпанное грязью тело. Рядом плакала женщина. Казалось, ее вот-вот стошнит. Ее спутника била крупная дрожь.

Зачем-то нацелив на них лопату, мужчина с усилием произнес:

– Послушайте, не надо со мной шутить. Даже не думайте об этом! Я американский гражданин.

Мартовские иды[9]

– И сколько же она там пролежала? Ответьте мне, если не трудно.

Тереза Лупо стояла рядом с бронзовым трупом, лежавшим на блестящем стальном столе морга. Казалось, она была страшно собой довольна. Прошло уже две недели, как Ник Коста и Джанни Перони обнаружили на глинистых берегах Тибра, всего в паре километров от моря, это самое тело и плачущую чету американских туристов. Бобби и Лайэн Декстеры уже вернулись домой, в штат Вашингтон, советовались с адвокатами относительно развода и решали, кому достанутся кошки; при этом они были страшно счастливы, что вырвались из Европы без проблем с законом. За прошедшее время Коста и Перони если и не стали одной командой, то по крайней мере несколько притерлись друг к другу и теперь терпеливо ждали, когда же наконец закончится их нелепое сотрудничество.

Найденное тело несколько дней не сходило со страниц мировой прессы. Журналисты раздобыли снимок безмятежного лица, проступающего из-под зловонного торфа. Это было настоящей загадкой. Никто не мог сказать, сколько пролежало это тело в земле, умерла ли эта девушка естественной смертью или стала жертвой таинственного преступления. В ряде итальянских таблоидов появились дикие спекуляции на тему о неких древних культах, где убивали последователей, не сумевших пройти инициацию.

Ник Коста не обращал на это внимания. До тех пор, пока Тереза Лупо не вынесет свой вердикт, рассуждать о чем-то было просто бессмысленно. Теперь же она явно пришла к определенному решению. Их пригласили в морг к десяти утра, а в двенадцать Тереза планировала собрать пресс-конференцию, чтобы рассказать журналистам о своих выводах. Уже тот факт, что она обошлась без разрешения Лео Фальконе, говорил о многом. Например, о ее уверенности в том, что дело не имеет уголовной подоплеки. Их с Перони пригласили из простой вежливости. Ведь это они нашли тело и потому заслужили право первыми узнать его тайны. Правда, сам Коста прекрасно бы без всего этого обошелся. У него вновь появился вкус к полицейской работе, и уже начинало казаться, что что-нибудь из этого получится. Если дело действительно закрыто, он мог бы с большей пользой заняться живыми людьми.

Сейчас они втроем – Фальконе, Перони и Коста – сидели на холодной твердой скамье, глядя, как патологоанатом поспешно осматривает труп. Коста понимал, что это для нее значит – последний прогон перед пресс-конференцией, которая является важным этапом на пути к ее окончательному возвращению в полицию. После дела Денни Тереза Лупо ненадолго ушла с этой работы, поклявшись никогда больше не возвращаться. Она была близка с Люкой Росси и сожалела о ее смерти, вероятно, больше всех других своих коллег. Наверное, даже больше, чем Ник Коста, и уж тем более Фальконе, который хотя и переживал гибель своей сотрудницы, но был слишком поглощен работой, чтобы это чувство захватило его надолго.

Эта скорбь все время ее преследовала и в конечном счете вернула к работе. Тереза оказалась такой же, как все они, – служба стала для нее наркотиком. Ей хотелось больше узнать о своих "клиентах", понять их жизнь и обстоятельства, приведшие на ее секционный стол. "Ей нравится разгадывать эти тайны, и она этого не скрывает", – думал Коста. Груз, который она несла, чуть уменьшился. "Конский хвост" сменила классическая прическа деловой женщины: короткие черные волосы были тщательно уложены, скрывая массивную шею. Голубые, немного навыкате глаза стреляли по сторонам. В этой женщине чувствовалась одержимость, нечто отпугивающее мужчин. Но возможно, именно из-за этого обстоятельства все в полиции хотели завоевать симпатию патологоанатома, несмотря на ее свирепый характер и острый язык...

– Десять лет. Ну, максимум двадцать, – предположил Перони. – Хотя откуда мне знать? Я всего лишь разжалованный полицейский из отдела нравов. Лео пришлось взять на себя ответственность за все мои промахи. Я ведь привык иметь дело с людьми, про которых заведомо знаю, что они виновны. Вся эта детективная работа... это не мое.

– Что, что? – Фальконе приложил руку к своему уху.

– Синьор, – кротко сказал Перони, – вам пришлось брать на себя ответственность, синьор.

На Фальконе был серый костюм, этим утром казавшийся вполне новым. Теребя остроконечную седую бороду, он молча смотрел на тело и думал о чем-то своем. Лишь вчера он вернулся из отпуска, который провел в теплых краях. Его лицо и лысину покрывал темно-коричневый загар – почти такого же цвета, что и труп. Мыслями инспектор находился далеко отсюда – может, на пляже или где он там отдыхал, а может, как раз обдумывал расстановку сил. В городе бушевала эпидемия гриппа, и в полицейский участок все время звонили заболевшие сотрудники. Сегодня там было не меньше пустых столов, чем в рождественское утро.

Тереза усмехнулась. Перони сказал именно то, что она ожидала услышать.

– Даже для разжалованного полицейского из отдела нравов это вполне разумное предположение. И чем же ты его обосновываешь?

Он махнул рукой в сторону стола:

– Взгляните на нее. Она уже немного разложилась, но воняет не слишком сильно. Плесени вообще нет. Уверен, что ты видела кое-что и похуже. Да и вони, вероятно, было побольше.

Она кивнула:

– Запах – это следствие обработки. С тех пор как мы ее сюда привезли, она все время лежит под душем. Пятнадцатипроцентный раствор полиэтиленгликоля в дистиллированной воде. Я много занималась этой девушкой. Читала книги, говорила со знающими людьми. По электронной почте связалась с некоторыми английскими учеными, знающими, как обращаться с телом в таком состоянии.

– А разве мы не должны в конце концов ее похоронить? – полюбопытствовал Коста. – Ведь именно так поступают со всеми мертвыми?

На ее большом бледном лице отразилось удивление:

– Ты что, шутишь? Да разве университет такое позволит?

– А с каких это пор они ею распоряжаются? – спросил он. – Сколько бы лет ей ни было, она все равно человек. Если уголовного расследования не будет, то в чем тогда проблема? Каким это образом труп превратился в образец? Кто это решает?

– Я, – внезапно очнувшись от своих раздумий, резко сказал Фальконе.

Коста посмотрел на него с недоумением. С Фальконе происходило что-то странное. Сейчас он выглядел не таким холодным и сдержанным, как обычно, а казался необыкновенно мрачным, хотя сотрудники вообще редко видели у него какие-либо проявления человеческих эмоций. "С кем же он ездил отдыхать?" – думал Коста. Неудачный брак Фальконе распался уже много лет назад. С тех пор периодически возникали слухи о каких-то его связях, но все же это были не более чем слухи. В полицейском участке для Лео Фальконе существовала только работа. Когда же он оттуда уходил, то полностью отделял себя от сослуживцев, ни с кем не общался, ни с кем не ужинал. Возможно, инспектор, всегда такой спокойный, такой сдержанный, когда дело касалось жизни других, не слишком успешно устроил свою собственную. Вероятно, он ездил в отпуск один и, словно отшельник, сидел там на пляже и читал книгу, становясь все чернее и чернее, все несчастнее и несчастнее.

– Послушайте! – взмолилась Тереза. – Сейчас вам все станет ясно. Пара десятилетий? Что ж, неплохая догадка. Только должна тебе сказать, что ты немного ошибся. Так, на пару тысячелетий.

– Кто-то вешает нам лапшу на уши, Лео. Прошу прощения, синьор. Что это за чепуху ты городишь?

– Подождите, подождите! – погрозила она ему пальцем. – Точно сказать не могу – пока не могу, – но очень скоро, надеюсь, сумею дать тебе довольно точный ответ. Это тело все время пролежало в торфе. Едва ты опускаешь труп в такого рода болото, он сразу же консервируется. Это что-то среднее между мумификацией и дублением, причем такой процесс совершенно непредсказуем. Плюс отсутствие промышленных стоков в этой местности и бог знает что еще. Некоторые части тела у нее твердые, почти как дерево, другие участки достаточно мягкие. По некоторым причинам – которые скоро станут очевидными – я не стала делать вскрытие, так что не знаю, каково состояние внутренних органов. Но дата у меня уже есть. Торф не позволяет применить обычный радиоуглеродный метод. Не вдаваясь в технические детали, скажу только, что в воде кислота растворяется – как и все остальное, что используют для радиоуглеродного анализа. Кое-что, конечно, можно попробовать, вроде содержания холестерина, на который вымачивание практически не влияет. Однако сейчас я как раз работаю с органическим материалом, который находился у нее под ногтями. Получается что-то между пятидесятым и двухсот тридцатым годом от Рождества Христова.

Они молча смотрели на нее.

– Неужели это и вправду возможно? – спросил наконец Фальконе.

Подойдя к письменному столу, она взяла лежавший рядом с компьютером большой коричневый конверт.

– Конечно. Нового тут ничего нет. Археологи даже придумали для этого специальный термин – "торфяные тела". Они пролежали не одно столетие, но никто об этом не знал до тех пор, пока торф не стали добывать в промышленных масштабах. Район, прилегающий к Фьюмичино, слишком мал для коммерческой разработки. Имейте в виду – нынешней зимой прошло много дождей. Возможно, они смыли верхний слой земли, что и облегчило находку.

Она подала им пачку цветных фотографий. Это были трупы, коричневые трупы, скрюченные, наполовину высохшие, частично мумифицированные и очень похожие на то тело, что лежало сейчас на секционном столе.

– Вот смотрите, – указала она на первый снимок, где была изображена голова мужчины, по цвету напоминающая кожу. Черты лица сохранились почти идеально – спокойное, умиротворенное выражение, закрытые глаза, словно мужчина спал. На голове у него находилось некое подобие кожаной кепки, грубые швы все еще хранили следы стежков. – Толлунд, Дания. Найден в тысяча девятьсот пятидесятом году. Выражение лица пусть вас не обманывает. Вокруг шеи у него была обмотана веревка. За что-то его казнили. Там был хороший радиоуглеродный материал, позволивший определить дату смерти – около двух тысяч лет назад. А вот еще...

На следующем снимке тело было изображено во всю длину – мужчина, привалившийся к камню. Усох он гораздо сильнее, шея была повернута под странным углом, на голове виднелись блекло-рыжие волосы.

– Граубаль – это тоже в Дании, довольно близко от первого места. Он даже старше – третий век до нашей эры. У него перерезано горло от уха до уха. В кишечнике найдены следы ergot fungus – магического гриба. Представить, что произошло, не так уж и легко, однако прослеживается общая закономерность. Эти люди умерли насильственной смертью, возможно, это было частью какого-то ритуала. Каждый раз применялись наркотики. А вот еще...

Она подавала им снимки – один мумифицированный труп за другим, многие скрючены в той напряженной позе, которая слишком хорошо знакома любому полицейскому, видевшему последствия убийства.

– Девушка из Иде, Голландия, зарезана и задушена. Ей было лет шестнадцать. Человек из Линдоу, Англия. Избит, задушен и затем утоплен в болоте. Человек из Детгена, Германия. Избит, зарезан и обезглавлен. Женщина из Борремоза, Дания, лицо пробито, возможно, молотом или киркой. Все это люди из примитивных, языческих аграрных сообществ. Возможно, они сделали что-то неправильно. Возможно, это было жертвоприношение. Для этих племен торфяные болота нередко имели некое сверхъестественное значение. Может, их принесли в жертву богу болот или что-нибудь в этом роде – я не знаю.

Фальконе отложил снимки, которые как будто его нисколько не заинтересовали.

– Меня не волнует, что произошло в Дании пару тысяч лет тому назад. А вот что случилось здесь? Как, собственно, она умерла?

Терезе Лупо это не понравилось. "Она явно ожидала более щедрых похвал, – подумал Коста. – Тем более что их заслужила".

– Послушайте! – вспылила она. – У нас ограниченные возможности. Как сказал Ник – тело или образец? Слава Богу, я сама способна это решить. Это очень старый труп. Я не историк, а патологоанатом. Есть люди, которые могут выполнить полное вскрытие и все остальное. Так что это не наша забота.

– Как она умерла? – повторил Фальконе.

Она посмотрела на застывшее лицо. Тереза Лупо всегда испытывала к своим "клиентам" некоторую жалость. Даже если они умерли две тысячи лет назад.

– Как и все остальные. В мучениях. Ты это хотел узнать?

– Обычно это первое, что нам нужно знать, – сказал Фальконе.

– Обычно да, – согласилась она и жестом указала на труп: – А что, разве это вполне обычно?

* * *

Когда-то Эмилио Нери считал глупостью свою приверженность к этому дому на виа Джулия. Эту собственность он приобрел тридцать лет назад в счет неоплаченного долга у одного тупого банкира, который слишком любил играть. Нери, тогда еще подающий надежды капо[10] одной из римских банд, с неохотой вступил во владение. Он предпочел бы отвезти этого придурка куда-нибудь за город и вырвать у него глаза, а потом закопать. Однако в те времена им командовали другие.

Прошло еще десять лет, прежде чем Нери стал полноправным доном, который непосредственно отдает приказы о казнях и отслеживает каждую сделку, проходящую через семейные бухгалтерские книги. К тому времени банкир снова вернулся к делам и никогда уже не влезал в долги – к большому разочарованию Нери.

В семидесятых виа Джулия все еще была обычной римской улицей, а не тем прибежищем богатых иностранцев и торговцев антиквариатом, в которое ей предстояло превратиться. Построенная в шестнадцатом веке архитектором Браманте для папы Юлия II, она шла параллельно реке и первоначально должна была стать парадным входом в Ватикан со стороны Кастель Сант-Анджело. В двух минутах ходьбы находился рынок Кампо деи Фьори. До Трастевере[11] было разве что на минуту больше – достаточно перейти средневековый пешеходный Понте-Систо. Хорошими летними вечерами Нери регулярно совершал подобные прогулки, останавливаясь на середине моста, чтобы посмотреть на огромный, залитый солнцем купол собора Святого Петра. Виды его никогда особенно не интересовали, но этот почему-то очень нравился. Возможно, именно потому он и сохранил за собой этот дом, хотя теперь мог позволить себе едва ли не любую римскую недвижимость и уже приобрел дома в Нью-Йорке, Тоскане, Колумбии и два сельских поместья на своей родной Сицилии.

Прогулка до Трастевере помогала ему немного отвлечься от забот. Да и рестораны здесь были хороши, а такому искушению Нери никогда не мог противостоять. До пятидесяти лет он был относительно стройным, крупным, сильным мужчиной, который легко навязывал свою волю, а при необходимости прибегал к грубому физическому насилию. Затем пища и вино сделали свое дело. Теперь, в шестьдесят пять, он явно страдал избыточным весом. Глядя на себя в зеркало, он иногда думал, что с этим надо что-то делать. Но потом вспоминал, кто он такой, и понимал, что это не имеет значения. У него были деньги, о которых только можно мечтать. Красивая жена, которая во всем ему угождала и была достаточно умна, чтобы не замечать, когда ему требовалось немного расслабиться. Пусть он толстый. Пусть тяжело дышит и у него дурно пахнет изо рта, так что поминутно приходится жевать освежающие пастилки. Кого это заботит? Ведь он Эмилио Нери, дон, которого боятся в Риме и его окрестностях. Он влиятельный человек. На его оффшорные счета поступают средства от проституции, торговли наркотиками, отмывания денег и разного рода полулегальных занятий. Ему все равно, как он выглядит, чем от него пахнет. Это их проблемы.

Такую вот безмятежную жизнь омрачало лишь одно существо, которое иногда приводило его в раздражение. Оно жило этажом выше шестерых совершенно бесполезных слуг, нанятых просто для того, чтобы заполнять пространство и стирать пыль, пока она не успела даже осесть. Они с Аделе занимали два верхних этажа с обширной террасой, пальмами и фонтанами, а как раз под ними жил его единственный сын Мики, приехавший домой погостить. Он три года провел в Штатах, чертовски огорчая тамошних друзей Нери. Это была временная мера: Нери хотел присмотреть за мальчиком, убедиться, что тот опять не начал баловаться с наркотиками. Как только тот хоть немного успокоится, он отпустит его на волю. Найдет ему квартиру где-нибудь в городе или отправит на Сицилию, где за ним присмотрели бы родственники. Отчасти Нери делал это из чувства самосохранения – ведь Мики вырос внутри организации и мог доставить неприятности, начав трепать языком. Но и отцовскому терпению настал предел, поскольку Мики оказался настоящим придурком. Возможно, он унаследовал это от своей матери, посредственной американской актрисы, с которой Эмилио познакомился через одного жуликоватого продюсера, когда отмывал деньги через картину Феллини... Брак продлился пять лет, после чего Нери понял, что должен или развестись с этой сукой, или убить ее. Сейчас она почивала на лаврах под флоридским солнцем, всем своим обликом напоминая игуану – единственное животное, которое может сравниться с ней по части лени.

Мики никогда не хотелось жить с мамочкой, он всегда предпочитал общество отца. Уже сейчас, воображая себя доном, он не упускал случая показать свою значимость. Были у него и проблемы с женщинами – он просто не мог оставить их в покое, независимо от того, замужем они или нет. Единственное его достоинство заключалось в том, что он боготворил своего отца. Все остальные, включая Аделе, подчинялись ему из страха, Мики же охотно повиновался совсем по другим причинам. Большинство детей до семи-восьми лет идеализируют своих отцов, а потом начинается переоценка ценностей. Для Мики же время словно остановилось. Низкопоклонство было у него в крови, и Эмилио Нери почему-то находил это трогательным и совершал абсолютно безумные поступки. Например, позволял парню шляться по дому, когда ему заблагорассудится, хотя они с Аделе, которая в свои тридцать три была всего на год его старше, терпеть друг друга не могли. И долго игнорировал проблемы, возникшие, когда Мики чересчур близко познакомился с выпивкой и наркотиками, – проблемы, с которыми оказалось довольно трудно справиться.

Иногда Эмилио думал о том, кто кому потакает. С тех пор как Мики вернулся домой, он стал задумываться об этом довольно часто.

Было уже позднее утро, и с самого завтрака эти двое постоянно цапались. Аделе, все еще в розовато-лиловой шелковой пижаме, развалившись на софе, просматривала каталог какого-то дома мод. По мнению Эмилио, она выглядела просто великолепно, но он понимал, что это дело вкуса. Она то и дело отхлебывала свежевыжатый ярко-оранжевый апельсиновый сок, по цвету почти не отличавшийся от ее чрезмерно коротких волос. Слуги килограммами закупали эти фрукты на рынке, и Аделе наблюдала, как Надя, мрачная повариха, которую она лично взяла на работу, выжимает из них сок. Аделе питалась практически одним апельсиновым соком, что прямо-таки сводило Мики с ума. "Наверное, из-за этого она такая тощая", – говорил он. Подобными разговорами он постоянно изводил своего старика. "Зачем было жениться на рыжей бабе, похожей на карандаш, если ты мог заполучить едва ли не любую римскую женщину?"

– Я и сейчас могу заполучить любую римскую женщину, – сказал ему Эмилио.

– Ну да. И что же тебе мешает?

– Просто не хочу иметь то, что есть у каждого. Понял?

– Нет, я не могу этого понять.

Тогда Эмилио обнял его своей большой рукой. Мики унаследовал внешность матери – тоже был худощавым, мускулистым и симпатичным. Но Эмилио презирал сына за то, что тот одевается не по возрасту и красит свои длинные, до плеч, волосы, придавая им неестественно светлый оттенок.

– Хватит! Что вы все время грызетесь? Прекратите – по крайней мере пока я рядом.

– Извини, – почтительно ответил Мики.

Старик и сам до конца не понимал, чем привлекла его Аделе. Она была не похожа на других женщин, с которыми ему приходилось спать, – холодная, предприимчивая, целеустремленная. Несмотря на молодость, она научила его нескольким новым трюкам. Возможно, дело именно в этом, а уж никак не в личности, о которой он, в сущности, не имел представления, не считая ее безмерных потребностей в деньгах и внимании. По правде говоря, она была просто дорогой игрушкой, живым украшением его жизни.

– Итак, – по очереди оглядев обоих, сказал Нери, – что собирается сегодня делать мое семейство?

– Может, куда-нибудь поедем? – спросила она. – Где-нибудь пообедаем.

– К чему все эти хлопоты? – усмехнулся Мики. – Можно послать кого-нибудь в Кампо, чтобы купил тебе пару листьев салата. Этого хватит на неделю.

– Эй! – взревел старик. – Придержи язык! И перестань гонять слуг за разной ерундой. Я плачу им не за то, чтобы они носили тебе сигареты.

Ничего не ответив, Мики вернулся к журналу, посвященному спортивным автомобилям. Нери знал, о чем он думает: "А за что же ты тогда им платишь?" Нери не хотел, чтобы слуги жили прямо в доме, но Аделе сказала, что их положение этого требует. Он же босс, значит, у него должны быть слуги. Тем не менее это его раздражало.

Эмилио Нери вырос в традиционной римской рабочей семье, положив массу усилий на то, чтобы выбраться из трущоб Тестаччо, и присутствие всех этих миньонов его до сих пор смущало. Ну пусть там дежурит пара охранников – это не проблема. Дом существует для семьи, а не для чужаков.

– У меня дела, – сказал Эмилио. – Нужно кое с кем увидеться. Вернусь к концу дня.

– Тогда я пойду за покупками, – разочарованно протянула она.

Мики неодобрительно покачал белокурой головой – Аделе делала слишком много покупок.

– Ты!

– Я, – закрыл журнал Мики.

– Пойдешь к этому вшивому Коцци. Заберешь деньги и проверишь несколько счетов. Этот мерзавец как-то ухитряется нас обманывать. Я это точно знаю. Мы за неделю должны получать от него больше, чем он отдает за месяц.

– И что сделать, если я что-то замечу?

– Если что-то заметишь? – Подойдя поближе, Нери взъерошил его дурацкие волосы. – Не разыгрывай из себя крутого парня. Этими вопросами займусь я.

– Но...

– Ты слышал, что я сказал.

Нери окинул взглядом обоих. Аделе вела себя так, словно мальчика вообще не существовало.

– Хотел бы я, чтобы свою энергию вы направили на мирные цели. Тогда моя жизнь стала бы чуточку легче.

Он ждал, но они даже не взглянули друг на друга.

– Вот она, семья! – проворчал Нери и, позвонив вниз, велел подать "мерседес", затем, набрав цифровой код, отпер большую металлическую дверь. Чем не тюрьма? Прятаться за охранниками, ездить в бронированной машине. Что поделаешь – уж таков сейчас мир. – Пока! – бросил Эмилио Нери и ушел не оглядываясь.

Мики немного подождал, делая вид, что продолжает читать. Наконец отложил журнал в сторону и посмотрел на женщину. Та уже покончила с апельсиновым соком и снова откинулась на кушетку – глаза закрыты, блестящие рыжие волосы разметались по белой кожаной обивке. Притворилась, будто дремлет, но оба знали, что это не так.

– Может, он и прав, – сказал Мики.

Аделе открыла глаза и лениво повернула голову, ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. "У нее очень красивые глаза, ярко-зеленые и живые. Взгляд, правда, не слишком смышленый, – подумал он. – Скорее ничего не выражающий, скрытный".

– Насчет чего?

– Нам стоило бы немного подружиться.

Она настороженно посмотрела на дверь. На лице явственно обозначился страх.

Встав, Мики потянулся и зевнул. На нем были черная футболка и облегающие модельные джинсы. Тремя этажами ниже громко хлопнула массивная входная дверь, и сразу же послышалось урчание отъезжающего "мерседеса".

Поднявшись с кушетки, Аделе Нери подошла к двери и задвинула засов, затем, приблизившись к своему пасынку, потянула вниз молнию на его ширинке и ухватилась за то, что было внутри.

– Тебе придется купить новую пижаму, – сказал Мики.

– Что?

Он сильно рванул ворот ее блузки. Шелк разорвался, обнажив маленькие белые груди. Немного их пососав, он стянул с нее брюки и помог окончательно освободиться от одежды. Пошарив руками по телу, он поработал языком над ее маленьким пупком, после чего опустился ниже, углубившись в заросли каштановых волос.

Распрямившись, Мики обхватил руками ее тугие ягодицы, сжал бедра и, приподняв женщину, прижал спиной к двери. Зеленые глаза смотрели прямо на него. Возможно, на сей раз они что-то выражали – например, вожделение. А может, и нет.

– Пока ты не оказалась поблизости, не испытывал особого желания трахать тощих цыпочек, – пробормотал он. – А теперь мне больше никого другого и трахать не хочется.

Она проворно работала руками, движения были грубыми и резкими, нежными и деликатными. Его плоть твердела прямо на глазах. Джинсы уже были спущены. Она обхватила ступнями его талию и, крепко держась, направила в себя его член.

– Если он когда-нибудь об этом узнает, Мики...

– ...мы покойники, – продолжил он, и их тела слились воедино.

Резко подавшись вперед, Мики Нери вонзился в женщину. Ничего лучше он до сих пор не испытывал. В ответ она пронзительно вскрикнула. Придя в неистовство, Аделе кусала его за шею, вцеплялась в длинные волосы, шептала на ухо грязные слова. Тогда он вошел еще глубже – так глубоко, как только мог.

– Но дело того стоит, – выдохнул Мики, уже зная, что должен максимально продлить удовольствие. Возможно, она и здесь владеет какими-то трюками. – Без всякого сомнения.

* * *

– Ладно, – отрывисто бросила Тереза Лупо. – Над этим мне пришлось немало попотеть, но постараюсь изложить как можно короче. Смотрите...

Все обступили лежавший на столе труп. "Умершая была довольна молода, – подумал Коста, – подросток. Лет семнадцати..." Ее лицо каким-то чудом все еще казалось живым и, несомненно, было красивым, с саксонскими или, возможно, скандинавскими чертами. Их идеальная симметрия в сознании Косты ассоциировалась со светловолосыми северянами. Кто-то уже вымыл часть ее спутанных волос, и теперь они выглядели грязно-желтыми, с чуть красноватым оттенком – из-за торфа. От тела исходил резкий запах.

– Как вы помните, – продолжила Тереза, указывая на разрез вокруг шеи, – наш предприимчивый американский друг пытался отделить ее голову, считая, что имеет дело со статуей. Эта рана нанесена острым краем лопаты. Между прочим, удивляюсь, что вы, ребята, отпустили его без всяких обвинений, но это ваше решение, не мое.

– Вот-вот! – согласился Перони.

– Это уже дело прошлое, Джанни, – сказал Коста. – Что мы могли ему предъявить?

– Вождение в пьяном виде? – предложил Перони.

– Это не позволило бы задержать их в нашей стране до суда.

– А как насчет неуважительного отношения? – мрачно усмехнулся старик. – Ладно, ладно. Это не преступление. По крайней мере не должно быть таковым.

– Согласна, – улыбнулась Тереза. Взяв указку, она коснулась участка шеи чуть повыше глубокого разреза, сделанного лопатой Бобби Декстера. – Здесь все-таки можно увидеть, что случилось до этого. Лопата нанесла не первый удар. Девушке перерезали горло. Причем сзади. Судя по ране, от уха до уха. Если бы они подошли спереди, мы получили бы разрез из середины в сторону. Вот... – На столе лежали увеличенные снимки шеи. – Вот разрез, который сделал тот козел. На ткани практически нет земли. Но вот здесь...

Они внимательно рассматривали снимки. Выше следа от лопаты, несомненно, виднелась старая рана, четко окрашенная коричневой кислой водой.

– Это случилось отнюдь не две недели назад. А незадолго до того, как ее закопали в торф. Они ее убили.

– Хорошая работа, – кивнул Фальконе. – Это все, что я хотел знать.

– Есть кое-что еще, – стараясь не выдать своего волнения, сказала она.

Фальконе засмеялся, что явно не понравилось Терезе.

– Можете не уточнять, доктор. Вы раскрыли дело. У вас есть мотив, вы знаете, когда и кто это сделал.

– Последнее неизвестно даже мне. Что же касается остального... чуточку подождите.

Улыбнувшись, инспектор махнул рукой в знак того, чтобы она продолжала.

На столе лежала какая-то книга. Тереза взяла ее в руки и подняла вверх, чтобы всем было видно. Книга называлась "Дионис и Вилла загадок". На обложке был изображен древний рисунок: женщина в порванном платье в ужасе закрывает лицо руками под пристальным демоническим взглядом какой-то нечисти. За долгие годы картинка вытерлась, так что чудовище почти невозможно было разглядеть. Тем не менее все присутствующие понимали, что здесь изображено – некая церемония, в ходе которой женщину, возможно, изнасиловали. Или даже принесли в жертву.

– Это написал профессор здешнего университета, – пояснила Тереза. – Мне ее рекомендовал один ученый из Йеля, который занимался торфяным телом, найденным в Германии недалеко от древнеримского поселения.

– Это как-то связано с нашим делом? – спросил Фальконе.

– Думаю, что да. Большинство этих смертей не были случайными. Там совершался какой-то ритуал. Парень, написавший книгу, пытается понять, что это могло быть.

– Это как-то связано с Дионисом? – спросил Коста. – Ну и что же здесь особенного? Все это есть в Помпеях. Мы были там на экскурсии, когда я учился в школе.

– И мы тоже, – добавил Перони. – Тогда я первый раз в жизни напился.

– О Господи! – сказала она. – Что вы за народ! Да, Ник, эта Вилла загадок действительно находится в Помпеях и, если верить тому парню, который, как мне сказали, является лучшим в мире экспертом по мистериям Диониса, имеет большое значение. Но она была не единственной. Помпеи – это провинция. Их не сравнить с другими местами – особенно с Римом. Спросите себя: у кого самые большие церкви – у нас или у них?

– Понятно, – вздохнул Фальконе. – И что же сказано в этой книге?

Она помахала перед ним обложкой. Изображение испуганной женщины выглядело вполне современно.

– Культ Диониса заимствован из Греции. Возможно, вы лучше знаете его под именем Бахуса.

– Это который связан с пьянкой? – удивился Перони. – Ты хочешь сказать, что все это результат пьяной оргии?

– Ты насмотрелся скверных фильмов, – скривилась она. – Культ Диониса – это больше, чем выпивка. Это был тайный языческий культ, запрещенный еще в дохристианскую эпоху из-за того, что там творилось. Хотя искоренить его было нелегко. В Греции и на Сицилии дионисийские ритуалы исполнялись еще несколько столетий назад. Может, и до сих пор исполняются, просто мы об этом не знаем.

Фальконе выразительно посмотрел на часы:

– Моя юрисдикция ограничивается Римом.

– Хорошо, хорошо! – согласилась она. – Рим так Рим.

Тереза Лупо открыла книгу на странице, отмеченной желтым стикером.

– Здесь есть несколько снимков, сделанных в Остии. Это тоже провинция, но примерно в то время, когда девушку засунули в торф, там находился римский портовый город, гораздо больше Помпей. Много богатых людей, много крупных вилл на окраине, включая вот эту... – Тереза указала ее расположение на карте, затем перевернула страницу. Они увидели серию фотографий старого, похожего на церковь строения, а также несколько снимков интерьера с настенными росписями. Одна сценка воспроизводила рисунок из книги. На других фотографиях был изображен фриз с танцующими и совокупляющимися фигурами, человеческими и мифическими. – В Помпеях такой настенной живописи гораздо больше. На них, как считает автор, изображена церемония инициации. Нельзя сказать, что в наши дни кто-нибудь хорошо в этом разбирается. Суть дела в том, что такие изображения были везде – и в Остии, и в Риме тоже. Возможно, где-то недалеко от центра находится некий крупный тайный объект – святая святых.

– То, что он называет Виллой загадок? – спросил Коста.

– Именно так, – кивнула она. – Вероятно, там и умерла эта бедная девочка. Я внимательно изучила грязь под ее ногтями. Она не из поймы. И вообще не из Остии. Откуда-то из центральной части Рима.

– Ты хочешь сказать, что это было нечто вроде храмов? – удивился Перони. – Тайных храмов?

– Не совсем. Что-то вроде негласных домов развлечений, которые можно использовать в нужное время.

Перони провел пальцем по снимкам.

– И там убивали людей?

– Не знаю, – пожала плечами Тереза. – Когда читаешь эту книгу, кажется, что автор знает, о чем говорит, но иногда он явно сочиняет. Он считает, что если инициация проходила как-то не так, наступали трагические последствия. С представителем бога требовалось исполнить некий таинственный акт – вероятно, сексуального характера. Все были пьяные в стельку, так что, думаю, они добивались от этих детей всего, что хотели. Но если посвященная вдруг отступала... – Конец фразы не нужно было договаривать.

– Она девственница? – спросил Перони.

– Я ведь уже говорила, что не стала делать полное вскрытие, поскольку не имела представления о дате. Теперь, когда мы ее знаем, я могу передать тело археологам из университета. Если они захотят, то узнают это. Судя по тому, что я видела, ничего определенного сказать нельзя. А тебе что, очень надо это знать?

– Может, и не надо, – согласился он. – Послушай, как я уже говорил, я не детектив, но мне кажется, что здесь нет каких-то серьезных доказательств. Может, все это простое совпадение. Кроме того – мне неприятно это говорить, но приходится, – датировка относится лишь к грязи у нее под ногтями, но не к ней самой.

– Да знаю, знаю! – отмахнулась она. – Подожди немного и убедишься, что у меня все же кое-что есть. Ты видишь, что у нее в руке?

Девушка держала в руке нечто вроде жезла или штандарта, примерно в метр длиной, прижимая к боку верхнюю его часть. Основание было круглым и шишковатым.

– Именно так описано в книге, причем это не просто предположение. Оно основывается на исторических источниках. Я взяла пробы. Эта штука сделана из нескольких связанных вместе пучков фенхеля. Сверху находится сосновая шишка, вставленная внутрь. Такая штука называется "тирс"[12]. Она постоянно использовалась в дионисийских ритуалах. Смотрите...

Она перелистала страницы и нашла изображение полуодетой женской фигуры, которая размахивала точно таким же предметом перед лицом получеловека-полусатира, смотревшего на нее с вожделением.

– Это использовалось для защиты. И очищения.

– Ты его тоже датировала? – спросил Фальконе.

– Радиоуглеродный метод стоит больших денег, – напомнила она. – Ты хочешь, чтобы я потратила их вот на это, а не на что-нибудь свеженькое, с улицы?

Фальконе кивнул.

– Я просто спросил. Ты проделала очень большую работу, доктор. Мои поздравления.

У него по-прежнему был не слишком заинтересованный вид.

– Осталось еще одно, – быстро сказала она, словно боялась, что теперь они покинут помещение.

– И что же это?

– Как вы помните, они нашли ее при помощи металлоискателя. Странно, правда? На теле нет ничего металлического. Ни ожерелья, ни колец, ни браслета.

Она ждала вопросов, но их не последовало. Тереза взяла рентгеновский снимок и положила его на живот трупа.

– Видите?

Это был снимок черепа. В нижней его трети виднелся небольшой светлый объект.

– Под языком лежит монета, – пояснила она. – Чтобы заплатить Харону, лодочнику, который перевозит мертвых через Стикс в Преисподнюю. Без этого туда не попасть. Здесь мне не нужна никакая книга. В детстве я очень любила мифологию.

К удивлению Косты, Фальконе внезапно оживился:

– Она у тебя? Я имею в виду монету.

– Пока нет. Я ждала вас.

– Тогда...

– У меня что, нет других дел?

Они прекрасно знали, что есть. Но еще они прекрасно знали, как она любит демонстрировать свою правоту.

Тереза посмотрела на лицо девушки, на ее полуоткрытый рот с безукоризненным рядом зубов. Затем перевела взгляд на снимок, гадая, с чего начать.

Взяв скальпель, Тереза Лупо одним точным движением надрезала левую щеку девушки на уровне нижней губы. Отложив скальпель, она взяла небольшие блестящие щипцы.

– Сейчас умеют датировать монеты. Если эта окажется в указанных мной пределах, надеюсь, что вы, синьоры, пригласите меня на ужин в ресторан по моему выбору.

– Договорились, – немедленно ответил Фальконе.

– Ура! – с притворной радостью воскликнула Тереза, потрясая в воздухе щипцами. – Ужин с полицейскими! Какое счастье! И о чем же мы будем говорить? О футболе? О сексе? Об экспериментальной философии?

Щипцы проникли внутрь разреза, и Тереза принялась ловко орудовать инструментом.

– Передай мне один из тех подносов, – кивнула она Косте. – Вам, ребята, это дорого обойдется.

Она осторожно вытащила щипцы из раны и поместила что-то на поднос. Затем налила на него немного жидкости и крошечной щеткой принялась осторожно очищать извлеченный предмет.

Это была небольшая блестящая монета, серебристая по краям и бронзовая в середине, хотя под воздействием торфа и то и другое окрасилось в бронзовый цвет. Такие монеты они уже где-то видели.

Тереза Лупо склонилась над большим увеличительным стеклом. Все четверо сгрудились вокруг, пытаясь рассмотреть монету. Тереза перевернула ее, затем еще раз – просто чтобы до конца убедиться в своей правоте.

Стоявший рядом Перони покачал головой.

– Мой сын собирал монеты, пока кто-то не сказал ему, что это не модно. Я помогал ему сортировать коллекцию. И как-то купил точно такую же монету, в прекрасном состоянии. Она была датирована тысяча девятьсот восемьдесят вторым годом, когда их только-только начали выпускать. Пятьсот лир. И знаете что? Это была первая в мире биметаллическая монета. Никто до тех пор не делал монет – серебряных по краям и бронзовых в середине. И еще одно. Если вы посмотрите на лицевую сторону, то над изображением Квиринале[13] увидите ее стоимость, написанную шрифтом Брайля[14]. В этом она тоже уникальна.

Его никто не слушал.

– Эй, ведь старый глупый полицейский делится с вами ценной информацией! – возмутился Перони. – Вы хоть делаете заметки или я говорю самому себе?

– Черт! – со злостью глядя на монету, прошептала Тереза Лупо. – Черт!

– Ты хочешь сказать, что тело пролежало в торфе не больше двадцати лет? – спросил Коста.

– И даже меньше, – ответил Фальконе.

Все повернулись в его сторону. Вернувшись к своему портфелю, инспектор достал оттуда папку и вынул из нее некую фотографию. На снимке была изображена улыбавшаяся в объектив девушка-подросток с длинными светлыми волосами до плеч.

Фальконе положил снимок на грудь трупа. Черты лица были идентичными.

– Так ты знал?! – воскликнула Тереза, не в силах сдержать удивление и гнев.

Перони тихо смеялся, плечи его вздрагивали, словно подключенные к какому-то механизму.

Наклонившись, Фальконе рассматривал что-то на левом плече девушки. Какую-то метку. Возможно, татуировку.

– Просто думал, с чего начать. Не забывай, доктор, – я ведь вернулся из отпуска только вчера. Мне едва хватило времени, чтобы выкопать из подвалов... – он помахал в воздухе папкой, – вот это.

– Так ты знал? – повторила она.

Он еще раз осмотрел метку. Коста последовал его примеру. Это была круглая татуировка размером с монету – безумное кричащее лицо с огромными губами и длинными, заплетенными в косички волосами.

– Должно быть, это маска из римской комедии имперского периода, – сказал Фальконе. – Дионис был еще и богом театра. Такие использовались для его культа. Ты все равно заслужила этот ужин, доктор. Я выполню обещание. Ты почти угадала – ошиблась всего на пару тысячелетий.

Тереза Лупо ткнула ему в грудь указательным пальцем:

– Ты знал? Тогда сам жри свой гребаный ужин.

– Как скажешь, – ответил он.

Все пристально смотрели на него. Фальконе не сводил глаз с татуировки. В его голове шел какой-то процесс, но он не склонен был пока говорить.

– Тебе нужно отменить пресс-конференцию, – заметил он.

– Еще бы! – пробормотала она. – Но как я объясню?..

– Извинись. Скажи, что у тебя болит голова. Что у нас нет людей из-за гриппа и прочего. Это ведь действительно так. – Он взял лежавшую на груди девушки фотографию и положил ее обратно в конверт.

Коста подумал, что Фальконе даже не сообщил им, как зовут жертву, и удивленно воскликнул:

– Синьор!

– Что такое, синьор Коста? – Взгляд Фальконе ничего не выражал. – Очень рад, что вы снова с нами.

– Что мы должны теперь сделать?

– Наверное, поймать парочку жуликов. Отправляйтесь в Кампо – там сейчас полно карманников.

– Я имею в виду – с этим.

Фальконе в последний раз взглянул на труп.

– Ах, с этим? Ничего не делайте. Бедная девочка шестнадцать лет пролежала в торфе, и день или два ничего тут не изменят.

Он обвел их взглядом.

– Я хочу, чтобы вы поняли. О том, что здесь находится, не должна знать ни одна живая душа. Никто и нигде. Если вы мне понадобитесь, я позвоню.

Они молча смотрели, как он уверенной походкой выходит из комнаты. Тереза Лупо перевела взгляд на тело, на ее бледном лице были написаны скорбь и разочарование.

– Я все сделала как положено! – простонала она. – Точно знала, что произошло. Я говорила с этими учеными. Господи...

– Ты же слышала его слова, – заметил Коста. – Ты и вправду хорошо поработала. Он не шутил.

Тереза провела пальцем по коричневой коже мертвой девушки. В сочувствии Ника Косты она не нуждалась. Разочарование прошло, сменившись чем-то новым, более интересным.

Лежащий на секционном столе труп больше не был историческим артефактом. Это была жертва убийства, которая требовала ее внимания.

Взглянув на зажатый в ее руке серебристый скальпель, Коста повернулся к Перони.

– В Кампо так в Кампо, – вздохнул он.

Напарник согласно кивнул.

* * *

– Мне кажется, здесь действительно нет никакой спешки, – произнес Перони, когда они сели в машину. – Просто хотелось бы, чтобы Лео сказал нам чуточку больше. Терпеть не могу пребывать в неизвестности.

Коста пожал плечами. Он знал Фальконе достаточно хорошо, чтобы не удивляться.

– Скажет, когда найдет нужным. С ним всегда так.

– Я знаю. В "нравах" с ним было бы одно мучение. Там всегда нужно ладить с людьми.

Перони давно следил, как Фальконе взбирается по служебной лестнице. Их отношения было трудно определить – этакая смесь дружеских чувств и взаимного недоверия. Ничего удивительного здесь не было. Этот способный, толковый полицейский мог вести себя очень жестко, если считал, что дело того стоит. Временами он бывал просто непреклонным. Собственная популярность его нисколько не беспокоила. Иногда Коста думал, что Фальконе сам провоцировал те антипатию и даже ненависть, которые он вызывал. Так легче было принимать жесткие решения.

Закурив сигарету, Перони выдохнул дым в окно.

– Ты еще не приглашал на свидание Барбару Мартелли?

"С чего вдруг он об этом вспомнил?" – удивился Коста, а вслух сказал:

– Пока что не нашел подходящего повода.

Выражение лица Перони говорило: "Ты что, шутишь?"

– Я пока не готов. Ясно?

– По крайней мере это честно. Когда ты последний раз был с женщиной? Не обижайся, что я спрашиваю. В "нравах" мы все время говорим о таких вещах.

– Думаю, у вас в "нравах" это время измеряется в часах, – не задумываясь ответил Коста и сразу же пожалел о своих словах.

Лицо Перони вытянулось – высказывание Косты явно его задело.

– Прости, Джанни. Я не хотел. Случайно вырвалось.

– Ну, по крайней мере теперь мы называем вещи своими именами. Надеюсь, это значит, что мы можем говорить друг другу все, что хотим.

– Я не...

– Все нормально, – прервал его Перони. – Не извиняйся. У тебя есть полное право говорить мне, когда я веду себя как идиот.

Перони был не таким простым, каким предпочитал казаться. Коста давно уже это понял. В глубине души он тоже хотел обсудить то, что случилось, хотя и старался делать вид, будто избегает этой темы.

– Почему ты так поступил, Джанни? Ведь у тебя была семья. Ну, когда ты пошел к проститутке.

– Ой, только не надо! Такие вещи случаются каждый день. Думаешь, одни холостяки время от времени возбуждаются?

– Нет. Просто насчет тебя я бы так не подумал.

Перони глубоко вздохнул.

– Помнишь, я как-то тебе говорил – у каждого есть эта червоточина.

– Но не каждый дает ей волю.

– Нет, – медленно покачал он своей большой уродливой головой. – Каждый – так или иначе, иногда даже не зная об этом. Почему я так поступил? На это есть очень простой ответ. Та девушка была чертовски красива. Стройная, молодая блондинка. И молодая. Ах да, я уже об этом сказал. Может, она заставила меня воскреснуть. Когда ты двадцать лет женат, забываешь, что это такое. Только не говори, что, дескать, и твоя жена тоже забывает. Значит, я вдвойне виноват.

Коста промолчал, боясь перейти черту и разрушить те хрупкие отношения, которые они сумели наладить за последние несколько недель.

Удивленный его молчанием, Перони нахмурился:

– А-а, я понял. Ты думаешь: "Да кем себя считает этот отвратительный ублюдок? Может, Казановой?"

– Ты и вправду не похож на великого любовника. Только и всего. Если ты не против, что я так говорю.

– Правда?

– Правда. – Коста понимал, о чем он думает. Но посмеет ли произнести это вслух?

– Ты хочешь назвать меня уродом? Время от времени такое случается, Ник. И должен тебе сказать, что мне это не нравится.

– Н-нет... – запнулся Коста. – Просто я думаю...

– О чем?

– Что, черт возьми, с тобой случилось?

Джанни Перони расхохотался.

– Ты меня убиваешь! Правда, правда. За все время, что я здесь работаю, ты первый прямо задал мне этот вопрос. Можешь в это поверить?

– Да, – неуверенно произнес Коста. – Я хочу сказать, что это очень личное. Люди боятся, что ты не так поймешь.

– Какое там личное! – отмахнулся Перони. – Вам, ребята, приходится каждый день видеть эту отвратительную рожу, когда вы приходите на работу. А я вынужден с этим жить. Это... – он ткнул в себя толстым пальцем, – факт, от которого никуда не скроешься.

Коста понял, что попал в точку.

– Ну и?..

Перони снова засмеялся и покачал головой:

– Невероятно! Строго между нами, ладно? Без передачи. Этого никто не знает. Многие ребята считают, что я получил это в схватке с бандитом или что-нибудь в этом роде. И гадают, как же теперь выглядит тот, другой. Меня это вполне устраивает.

Коста согласно кивнул.

– Со мной это сделал полицейский, – продолжил Перони. – Мне было двенадцать лет. Это был деревенский полицейский. А я был деревенским ублюдком – в буквальном смысле. Моя мамочка работала на одну супружескую пару, которая содержала бар, и время от времени залетала. Она всегда была немного наивной. Так что я двенадцать лет пробыл деревенским ублюдком и все эти годы терпел соответствующее отношение. На меня плевали. Меня били. Надо мной смеялись в школе. Но как-то раз один идиот-одноклассник, который и был моим главным мучителем, зашел чересчур далеко. Сказал что-то о моей мамочке. И я избил его до полусмерти. Первый раз в жизни. Хочешь правду? И единственный. Потом в этом не было нужды. Просто посмотрю на человека, и...

– Готов в это поверить, – согласился Коста.

– Вот и хорошо. К несчастью, гад, которого я избил, был сынком деревенского полицейского. И вот на сцену выступил Папа, и Папа был пьян. Одно к одному. Он поработал ремнем, но ему показалось этого мало. Так что он пошел и принес кастет, который носил, как ты понимаешь, исключительно ради самозащиты, и зажал его в кулаке. – Перони задумчиво смотрел на проезжавшие мимо машины. – Через два дня я очнулся в больнице, лицо как тыква, мама сидит рядом. Первое, что она сказала: "Никому ничего не говори, он деревенский полицейский". Второе, что она сказала: "Не смотрись пока в зеркало".

– Ты мог кому-нибудь пожаловаться, – заметил Коста.

– Ты ведь городской парень, правда? – испытующе посмотрел на него Перони.

– Думаю, да.

– Оно и видно. В любом случае недели через две я вышел из больницы и заметил, что все изменилось. Люди, увидев меня, опускали глаза. И знаешь, что хуже всего? Тогда я помогал своему дяде Фреддо продавать по воскресеньям поросят. И снова этим занялся. А что еще делать? Через какое-то время он пришел ко мне, весь в слезах, и отказал мне от места. Никто не хотел покупать еду у парня с таким лицом. Это было самое худшее. Когда я подрос, то хотел только выращивать этих поросят и продавать их по воскресеньям. Эти ребята... они все казались такими довольными. Но... – Он сложил руки на груди, откинулся на сиденье и посмотрел на Косту. – И тогда я стал полицейским. А что еще было делать? Хотел досадить тому старому ублюдку, который меня изуродовал. Но главная причина, если хочешь знать, была в другом – я стремился все уравновесить. На этой работе я никого и пальцем не тронул. И не трону, если на то не будет очень веской причины, а за двадцать с лишним лет я таковой пока не обнаружил. Все дело в балансе.

– Мне очень жаль, Джанни, – только и смог сказать Коста.

– А чего жалеть? Я смирился с этим уже много лет назад. Это ты последние полгода не отрывался от бутылки. Это мне тебя жаль, парень.

Возможно, он это заслужил.

– Прекрасно. Значит, мы квиты.

Перони окинул его проницательным взглядом.

– Я вот что скажу тебе, Ник. Ты начинаешь мне нравиться. В душе я знаю, что буду скучать по тому времени, что мы работаем вместе. Хотя, как ты понимаешь, не хочу его продлевать. Тем не менее позволь дать тебе дружеский совет. Перестань себя обманывать и считать каким-то особенным. Это не так. Миллионы людей пытаются примириться со своими изломанными жизнями. Мы с тобой всего лишь двое в большой толпе. А после этой маленькой лекции... – Он выждал, пока Коста парковал машину. – У меня к тебе одна просьба. – Перони с надеждой взглянул ему в лицо. – Прикрой меня. Мне нужно сделать кое-что важное. Встретимся здесь в два часа.

Коста растерялся. Не было ничего необычного в том, чтобы отлучиться на пару часов, просто он не думал, что Перони относится к полицейским такого типа.

– Ты ничего не хочешь мне объяснить? – спросил он.

– Это личное дело. Завтра день рождения моей дочери, и я собираюсь послать ей что-нибудь, чтобы она не считала своего отца полным ничтожеством. С Кампо ты и сам справишься. Только не связывайся с крутыми мерзавцами, хорошо?

* * *

Стараясь сосредоточиться, Лео Фальконе читал бумаги из принесенной с собой папки. Он не хотел торопить события. Предать дело огласке значило насторожить тех, кого он хотел допросить, хотя, учитывая, насколько плохо в полицейском участке умеют хранить секреты, они, вероятно, уже и так все знают. Подобная пауза помогала ему также настроиться на работу после отпуска, проведенного в полном одиночестве в одном из фешенебельных отелей в Шри-Ланке. Он не встретил ни одного интересного собеседника и едва выносил присутствие других людей. Такая нудная и утомительная замена обычной рутины только раздражала. Он даже рад был вернуться за письменный стол, к сложному делу.

Однако сейчас его охватило довольно редкое чувство неуверенности в своих силах. К своему удивлению, во время долгого и скучного отпуска Фальконе остро почувствовал собственное одиночество. После развода прошло пять лет. За это время у него были женщины – привлекательные, интересные. Но ни одна из них не потрясла его настолько, чтобы он изменил традиции – ужин, кино и постель. Прошлой ночью, неожиданно для себя выпив целую бутылку чудесного, душистого и дорогого "Брунелло", он вдруг понял, что в его жизни были только две настоящие любовницы: его жена Мэри, англичанка, которая вернулась в Лондон, чтобы продолжать карьеру юриста, и женщина, из-за которой он и расстался с женой – Ракеле д'Амато.

Сейчас, при свете дня, лишь слегка затененного следами похмелья, он обнаружил любопытное совпадение. В Шри-Ланке он впервые за последние годы сознательно вспомнил этих двух женщин. А возвратившись в Италию, обнаружил, что они вновь вернулись в его жизнь. Мэри написала ему письмо, приглашая на свою свадьбу, которая должна была состояться в загородном доме в графстве Кент, – она собиралась выйти замуж за богатого английского юриста. Он нашел отговорку и отказался. "Наверное, – думал он, – она этого ожидала, а приглашение было сделано из чистой любезности, не больше". Его неверность глубоко ранила Мэри, а ее внезапный отъезд, без малейшей попытки примирения, причинил ему сильную боль, гораздо более сильную, чем он готов был признать. А может, эту боль причинила ему Ракеле д'Амато, которая покинула его с не меньшей решимостью, но гораздо менее учтиво, в тот самый момент, когда он стал свободен.

Он так и не простил себе того, что произошло. Не простил он и их. А теперь Мэри собиралась замуж, а Ракеле, которая была преуспевающим адвокатом, превратилась в следователя, успешно продвигавшегося по службе в ДИА – организации, с которой он должен был вскоре связаться благодаря Терезе Лупо.

Его чувства к ДИА не ограничивались тем недавним всплеском горечи, которую он испытал после происшествия, разрушившего карьеру Джанни Перони, тем более что оно не касалось реальной борьбы с преступностью. Они имели глубокие корни. В полицейском участке вряд ли можно было найти хотя бы одного сотрудника, который не слышал этой аббревиатуры и не испытывал при ее упоминании благоговейного трепета. С тех пор как личность мертвой девушки была установлена, избежать контакта с ДИА не представлялось возможным. Собственно говоря, он должен был это сделать в тот самый момент, когда понял, каких людей надо допросить.

Глядя на лежащую перед ним стопку бумаги, Фальконе пытался вспомнить, каким представлял это дело вначале. Шестнадцать лет назад он был простым детективом. Главным инспектором тогда являлся Филиппо Моска, человек старого закала, не особенно скрывавший свою дружбу с людьми, которых обычно избегали.

Об исчезновении Элеанор Джеймисон сообщили 19 марта, через два дня после того, как ее в последний раз видел приемный отец-американец. Ей только что исполнилось шестнадцать лет, она жила на Авентинском холме, на арендованной Верджилом Уоллисом вилле, с момента своего приезда из Нью-Йорка в прошлое Рождество. Девушка была англичанкой. Ее мать оставила Уоллиса за год до этого, прожив с ним в браке всего полгода. Фальконе так и не узнал, да и не смог бы узнать, почему женщина покончила с собой в Нью-Йорке через десять дней после исчезновения своей дочери.

Дело было весьма неприятным. Уоллис оказался довольно любопытным человеком – образованным чернокожим выходцем из гетто, манерами смахивавшим на профессора. Тогда ему было под пятьдесят, о своем бизнесе и прошлом он отзывался весьма неопределенно, свидетельские показания давал неохотно, о девушке, ее друзьях в городе и каких-то мотивах, которые могли бы подтолкнуть ее к бегству, ничего толком не рассказал. Он даже не смог внятно объяснить, почему заявил о ее исчезновении лишь через два дня, сославшись на важные встречи, заставившие его на это время уехать из города. Он неохотно отдал те немногие фотографии, которыми располагал, где была изображена молоденькая, наивная девушка, улыбчивая, очень хорошенькая, со светлыми волосами до плеч. А на ее плече, хорошо заметная на снимке, сделанном за день до исчезновения, виднелась любопытная татуировка, происхождение которой Уоллис объяснить не мог. На Фальконе она с первого взгляда произвела сильное впечатление. Это было время повального увлечения татуировками, их делали себе все рок-звезды и кинознаменитости. Однако здесь было нечто другое – древний иероглиф смотрелся довольно странно, больше напоминая товарный знак, нежели какую-то модную штучку.

Насколько они могли судить, это также было не слишком на нее похоже. По словам Уоллиса, Элеанор некоторое время путешествовала по Италии, затем прошла двухнедельный интенсивный курс итальянского языка в лингвистической школе возле Кампо. Это была умная девочка, на экзаменах она получила хорошие оценки и собиралась поступить в художественный колледж во Флоренции. Вне школы у нее было мало знакомых и, если верить Уоллису, никаких кавалеров, даже в прошлом. Из того, что смогла выяснить полиция, нельзя было понять причину ее внезапного исчезновения. По словам ее отчима, в девять часов утра семнадцатого марта она отправилась на занятия на своем мотороллере, а назад так и не вернулась.

Уже через два дня группу Моски охватило то отвратительное чувство беспомощности, которое обычно возникает при расследовании дел о похищениях. Никто не видел Элеанор по пути в город. Показанная по телевидению реконструкция ее последнего маршрута по городу не дала никаких результатов. Она словно внезапно исчезла с лица земли.

Фальконе хотелось ругаться матом, поскольку уже с самого начала это дело дурно пахло, а очень скоро ему намекнули, в чем тут проблема. На третье утро Моска отвел его в сторону и по секрету рассказал о том, что слышал прошлым вечером от своего приятеля из министерства иностранных дел. Верджил Уоллис вовсе не был, как он утверждал, порядочным джентльменом из Лос-Анджелеса, который настолько любил Рим, что собирался купить здесь второй дом. На самом деле среди гангстеров Западного побережья США он являлся довольно крупной шишкой, черным воротилой, который сумел выбиться наверх, чтобы по полгода жить в Италии ради каких-то своих преступных целей. Интерпол следил за Уоллисом уже много лет, но никак не мог привлечь его к ответственности за широкий круг преступлений, от рэкета до убийств. Не могли похвастаться особыми успехами и занимавшиеся делом Уоллиса карабинеры[15].

Это было незадолго до создания ДИА. Тогда, как и сейчас, гражданская полиция вела нелегкое состязание с карабинерами, являвшимися частью вооруженных сил. Границы ответственности были по меньшей мере нечеткими, а иногда сознательно размытыми. В глубине души Фальконе разделял мнение недовольных, призывавших к созданию одной-единственной полицейской службы. Такое решение казалось вполне логичным и даже неизбежным. Однако руководство обеих организаций считало это ересью, за которую можно было поплатиться работой. Поэтому Фальконе никогда не высказывался по данному вопросу, что в любом случае не имело никакого значения. С момента появления на сцене ДИА (еще одна сложность во взаимоотношениях тех, кто пытался справиться с нарастающей волной преступности) эта служба с каждым годом становилась все сильнее.

А Верджил Уоллис по-прежнему оставался на свободе. Несмотря ни на что.

Моска тихо прикрыл дело Элеанор Джеймисон, поместив его в разряд бесперспективных до появления новых улик. Связи Уоллиса с итальянскими гангстерами были далеко не простыми. Информация, полученная с большим трудом и с немалым риском для тех, кто ее поставлял, отводила ему роль этакого преступного дипломата, посредника, старающегося скоординировать интересы своих сообщников и сицилийцев. В глазах Фальконе это имело смысл. Преступное сообщество Западного побережья, которое представлял здесь Уоллис, не слишком контактировало с итальянскими организациями в США, и это создавало почву для недоразумений. Боссы давно уже поняли, что сотрудничество даже с теми, кого ненавидишь, приносит больше долларов, нежели безжалостная конкуренция и борьба за сферы влияния. В наши дни никто не выходит на баррикады из соображений чести; наступили прагматичные времена, когда главное – это деньги.

Фальконе присутствовал на трех допросах Уоллиса, но так и не смог понять этого человека. В отличие от всех других преступников, которых ему доводилось видеть, американец казался разумным и четко излагал свои мысли. Он был хорошо начитан. Об истории Древнего Рима знал больше некоторых итальянцев. Говорили, что на роль дипломата его готовили много лет, выходец из черного гетто в Уоттсе даже получил диплом юриста. Он неплохо умел сглаживать острые углы в условиях, когда отношения постоянно балансируют на грани катастрофы.

Но здесь существовала одна большая проблема. Если слухи были верны, Уоллис контактировал с Эмилио Нери, жестоким головорезом, поднявшимся из трущоб Тестаччо на самую вершину римского преступного сообщества, безжалостно устраняя любого, встававшего у него на пути. Теперь Нери арендовал ложу в оперных театрах Италии и США, имел прекрасный дом на виа Джулия и целую армию телохранителей и слуг. Это место Фальконе отлично знал по собственным бесплодным визитам. Старый негодяй тщательно отработал собственный элегантный образ, предназначенный для игры на публику. Правда, попадались на эту удочку лишь те, кто был слишком глуп или слишком труслив, чтобы видеть правду. Практически с самого начала своей службы в полиции Фальконе внимательно следил за его карьерой. И не без оснований. Нери подкупал любого, кто только соглашался взять у него деньги, – просто ради того, чтобы иметь его на своей стороне. Сам Фальконе отклонил плохо замаскированную взятку, предложенную ему одним из приспешников Нери, когда расследовал дело о рэкете в отношении небольшого магазинчика возле Корсо, – дело, которое Филиппо Моска прикрыл как раз тогда, когда в нем был достигнут значительный прогресс. За последние десять лет посадили трех коррумпированных полицейских, которые находились на содержании у Нери. Никто из них так и не назвал источник средств, поступивших на их банковские счета, предпочитая сесть в тюрьму, нежели разгневать того, кто их купил.

Что отличало Нери от коллег-преступников, так это маниакальная система контроля, установленная им в пределах собственной "семьи". Большинство боссов его ранга давно уже не утруждали себя повседневной работой по управлению своей преступной организацией. А вот Нери никогда не покидал передовой – это вошло у него в привычку еще со времен Тестаччо. Он слишком любил свое дело. Говорили, что время от времени он лично творил расправу, причем с той же жестокостью, которую проявлял в молодости. Возможно, один из его прислужников в это время держал провинившегося. Фальконе слишком часто заглядывал в его пустые серые глаза, чтобы не понимать, какое удовольствие это ему доставляет.

Хорошо зная непостоянную и изменчивую натуру Нери, Фальконе, прочитав последнюю страницу отчета, все понял. Уоллис и Нери сначала были лучшими друзьями. Их семьи ужинали вместе. За шесть недель до смерти Элеанор Джеймисон и Уоллис провели некоторое время с семьей Нери в одном из их обширных поместий на Сицилии. Была заключена какая-то неизвестная сделка. Американцы остались довольны – как и местные бандиты.

Затем, приблизительно в момент исчезновения девушки, отношения внезапно омрачились. Ходили слухи, что, находясь на Сицилии, Уоллис через голову Нери провел там переговоры с одним из старших боссов, о чем Нери должен был скоро узнать. Говорили также о неудачной сделке по наркотикам, оставившей американцев без денег, что, конечно, привело их в бешенство. Нери никогда не упускал возможности присвоить себе каждый доллар, проходивший через его руки, – даже сверх своей "законной доли".

Между Уоллисом и Нери произошла бурная сцена. Один информатор сообщал даже, что они подрались. После этого оба попали в немилость к своему начальству. Нери лишился роли посредника с американцами. Уоллис тоже получил нагоняй, хотя прожил в Риме еще полгода, в основном занимаясь спасением собственной репутации. Это был сложный период. Два месяца спустя помощника Уоллиса нашли с перерезанным горлом в машине, стоявшей возле борделя в Тестаччо. Вскоре после этого один из находившихся на содержании у Нери полицейских был найден мертвым – он якобы совершил самоубийство. Фальконе размышлял, нет ли здесь связи. Может, нынешняя находка полумумифицированного тела вновь заставит старые призраки подняться из могил? А если это произойдет, как будут теперь развиваться события, когда ДИА все время заглядывает ему через плечо?

Лео Фальконе взглянул на часы. Начало первого. Подумав о сложностях, связанных с делами известных гангстеров, он достал записную книжку и набрал номер.

– Да?

Холодный, равнодушный голос Ракеле д'Амато все еще имел над ним определенную власть. Фальконе на миг усомнился, звонит ли он ей ради дела или по личным причинам. "И то и другое, – подумал он. – И то и другое..."

– Интересно, где ты сейчас? Кому ни позвоню, все дома, лежат больные в постели.

Она ответила не сразу:

– Теперь я провожу в постели гораздо меньше времени, Лео. Даже больная.

В ее голосе звучал намек. Фальконе понимал, что она имеет в виду, или по крайней мере думал, что понимает. После того как их связь оборвалась, в ее жизни никто больше не появился. Фальконе проверял это время от времени.

– Может, найдешь пару часов со мной пообедать? – спросил он.

– Пообедать? – Ракеле явно обрадовалась. – Что за сюрприз! Когда?

– Сегодня. В баре, куда мы ходили раньше. Я был там вчера вечером. Они получили из Тосканы новое белое вино. Ты должна его попробовать.

– Я не пью вино за обедом. Это удел полицейских. Кроме того, у меня уже назначена встреча. Я спешу. У нас тоже сегодня все болеют.

– Тогда вечером. После работы.

– Неужели по вечерам ты теперь не работаешь, Лео? – вздохнула она. – Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто я подумал...

Фальконе смешался. Она всегда говорила, что их разлучила работа. Это было не так. Их разлучили его чувство собственника и страсть к ней, которая никогда не встречала должного ответа.

– Не извиняйся, – сухо сказала она. – Для меня это теперь не проблема. Уже не проблема.

– Прости.

– Не стоит просить прощения. – В голосе Ракеле прозвучала новая нотка. Серьезная, профессиональная. – Ты нашел тело. Это не девочка Уоллиса?

– Да, это она, – вздохнул Фальконе, прикидывая, кто мог проговориться.

– Не злись, Лео. Я ведь тоже работаю.

Труп пролежал в морге две недели, так что любой мог увидеть татуировку и сделать элементарный вывод. Догадаться, кто именно проболтался, было невозможно.

– Конечно. И у тебя неплохо получается, Ракеле.

– Спасибо.

И зачем только судьба свела его с двумя юристками, а не с другими женщинами, чуть менее любопытными? И чуть более склонными прощать.

– Что ж, тогда мы встретимся! – объявила она. – Я тебе позвоню. А сейчас мне надо идти.

Она даже не спросила, устроит ли это его. Ракеле ничуть не изменилась.

– Лео!

– Да? – Он знал, что она скажет.

– У меня к тебе чисто профессиональный интерес. Не более того. Надеюсь, ты это понимаешь?

Лео Фальконе это понимал, но не переставал надеяться.

* * *

Перейдя оживленную улицу, Коста направился к Кампо деи Фьори. Когда-то он жил здесь и с этим местом было многое связано. Иногда он скучал по Кампо. В те годы он был молодым и наивным, судьба еще не успела как следует его обкатать. Здесь он испытал первые мимолетные увлечения, которые Джанни Перони, вероятно, вообще не признал бы за любовную связь. Да и само это место притягивало его к себе, хотя мощенную булыжником площадь в лучшем случае можно было назвать неопрятной, а рынок привлекал слишком много туристов. Цены здесь зашкаливали. Тем не менее это был кусочек настоящего Рима, живое сообщество, никогда не отрывавшееся от своих корней. Пройдя по виа деи Джуббонари на площадь, Коста, как всегда, испытал прилив удовольствия.

Торговля шла бойко – продавали раннюю капусту, цикорий, калабрийский сыр и сочные апельсины из Сицилии, пролежавшие холодное время на складе и теперь годившиеся разве что на сок. Грибной ряд ломился от всякого рода даров леса, включая свежие опята и сушеные белые. В углу теснилась кучка торговцев рыбой и морскими гребешками, гигантскими креветками и мешками свежих мидий. Протолкавшись вперед, Коста в одиноко стоявшем фургоне с надписью "Алиментари"[16] купил себе кусок пармезана.

– У нас есть хороший прошутто[17], синьор полицейский, – узнав его, сказала какая-то женщина. – Вот смотрите...

Она показала на розовый окорок. Если бы Ник Коста ел мясо, лучшего, пожалуй, было бы не найти во всем Риме.

– Я – пас.

– Вегетарианство – противоестественная привычка, – заметила женщина. – Приходите, когда у вас будет время, и мы с вами подробно все обсудим. Вы меня беспокоите.

– Господи! – воскликнул Коста. – Слишком много людей обо мне беспокоятся.

– Это значит, что у вас не все в порядке.

Прошутто он все-таки взял. Но, отойдя подальше, отдал его чумазому мальчишке из косовских албанцев, попрошайничавшему на площади, скверно играя на древней скрипке. После этого он передал его отцу банкноту в десять евро. Еще один ритуал, который он давно перестал исполнять – ежедневно, два раза в день, как учил его покойный отец. Пребывание в Кампо напомнило ему о том, почему это так важно. Он провел слишком много времени наедине с собой, сидя взаперти в своем деревенском доме и предаваясь размышлениям. Иногда нужно выбираться наружу – и будь что будет.

Протолкавшись сквозь толпу в Иль Форно и попробовав пиццу "бьянка", соленую, только что из печи, он вдруг увидел сцену, заставившую его остановиться. Лео Фальконе был прав: Кампо привлекает к себе туристов, а с туристами всегда связаны какие-то неприятности. Карманники, кидалы, а иногда кое-что и похуже. Здесь всегда дежурят полицейские, в форме и в штатском. Карабинеры тоже любят здесь ошиваться. Припарковывают в самых неудобных местах свои сверкающие "альфы" и стоят, облокотившись на капот, рассматривают толпу из-за черных стекол дорогих солнцезащитных очков, красуясь в отутюженной темной форме.

Коста всегда старался избегать их общества. Ему хватало соперничества в самом полицейском участке. Демаркационная линия, разделяющая эту армейскую службу и гражданскую полицию, была довольно неясной. Они могли арестовывать одних и тех же людей в одних и тех же местах. В большинстве случаев вопрос сводился к тому, кто появился первым. Старая шутка гласила, что красавчики поступают в карабинеры ради формы и женщин, а умные и уродливые отправляются в гражданскую полицию, поскольку это максимум того, что они могут получить. Нельзя сказать, чтобы она была большим преувеличением.

Сейчас парочка карабинеров стояла навытяжку перед своим автомобилем, а стройная светловолосая женщина горячо объясняла им что-то на ломаном итальянском, размахивая большой фотографией.

"Не вмешивайся", – сказал себе Коста, но все равно двинулся в их сторону.

Женщина была вне себя от ярости. Кроме того, хорошо знала несколько итальянских ругательств. Откусив кусок пиццы, Коста прислушался к их разговору.

Но тут он взглянул на снимок и похолодел, вздрогнув так, что пицца выпала у него из рук.

Он понимал, что это безумие, но запечатленное там лицо напомнило ему о фотографии, которую Лео Фальконе бросил сегодня на странный труп, лежавший на секционном столе у Терезы Лупо, – старый снимок светловолосой девочки на заре взрослой жизни, сулящей только любовь и радость.

"Но это еще ничего не значит", – крутилась у него в голове старая-старая песня.

* * *

Карабинеры были самые что ни на есть отборные. Первоклассные остолопы, заботящиеся больше о сохранности своих темных очков, нежели о том, что происходит у них прямо перед носом. Кажется, одного из них он даже узнал. А может, и нет. Они все на одно лицо. Эти двое и говорили одинаково в нос – этакие представители среднего класса. На женщину они смотрели с явной насмешкой, всем своим видом выражая крайнюю скуку.

– Вы меня слушаете? – крикнула она.

– А что, разве у нас есть выбор? – ответил один из них, видимо старший. Вряд ли ему было больше тридцати.

– Это, – взмахнула она фотографией, – моя дочь. Ее только что похитили. А вы, идиоты, смотрели и зевали!

Младший из карабинеров бросил на Косту взгляд, говоривший: "Не вздумай вмешаться". Ник Коста не сдвинулся с места.

Разговорчивый снова прислонился к "альфе", поерзал задом по сверкающему капоту, достал пакетик жвачки и отправил одну себе в рот.

Женщина стояла перед ними, яростно уперев руки в бока. Коста еще раз взглянул на фотографию, которую та держала в руке. Они могли бы казаться сестрами с разницей в десять – пятнадцать лет. Фигура женщины была лишь чуточку тяжелее, а волосы немного темнее, чем у дочери.

Подойдя ближе, он подождал, пока она переведет дух, и спросил, с трудом вспоминая английские слова:

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Нет! – вскинулся старший карабинер. – Ты можешь просто отойти в сторону и заняться своими делами.

Она посмотрела на Косту, обрадовавшись уже тому, что может наконец заговорить по-английски.

– Вы можете привести мне настоящего полисмена?

Он вытащил свой значок.

– Я и есть настоящий полисмен. Ник Коста.

– Вот черт! – пробормотал сзади жующий карабинер. Оторвавшись от машины, он встал перед Костой, немного превосходя его в росте. – Ее дочь-подросток сбежала отсюда с бойфрендом на мотоцикле. Она считает это похищением. А мы думаем, что детка просто решила поразвлечься. – Солнцезащитные очки смотрели на женщину мертвым взглядом. – Мы считаем это вполне очевидным. Если хочешь поиграть в сыщика – ради Бога. Забирай ее от меня в подарок. Только забирай поскорее. Я тебя умоляю!

Коста едва успел перехватить ее локоть, дернувшийся в сторону карабинера. Иначе идиот в темной форме принял бы это за нападение.

– Вы это видели? – спросил он.

– Ага, видели, – подал наконец голос младший. – Это трудно было не заметить. Такое впечатление, что ребенку захотелось все испытать. Чего только не насмотришься, околачиваясь в Кампо! Несколько дней назад поймали одну парочку, которая здесь трахалась. Среди бела дня. А она хочет, чтобы мы тут начали бегать только из-за того, что ее дочка прыгнула к кому-то на мотоцикл.

Женщина покачала головой и посмотрела в сторону Корсо, куда, как догадался Коста, уехал мотоцикл.

– Это на нее не похоже, – сказала она. – Не могу поверить, что все это со мной происходит. Не могу поверить, что вы меня даже не слушаете.

Она закрыла глаза, и Коста решил, что она сейчас заплачет. Он посмотрел на часы. Перони вернется к машине через сорок минут. Время еще есть.

– Позвольте, я угощу вас кофе.

Поколебавшись, она уложила фотографию обратно в конверт. Там были и другие, заметил Коста и снова подумал, что, может, у него разыгралось воображение. Девушка выглядела точной копией подростка на снимке у Фальконе.

– Вы такой же, как они? – спросила женщина.

– Нет, – ответил он, стараясь, чтобы карабинеры слышали каждое слово. – Я гражданский. Все это слишком сложно. Иногда даже для нас.

Она опустила конверт в сумку и повесила ее на плечо.

– Тогда пойдемте.

– Хорошая работа, – сказал Коста и похлопал по руке старшего. – Мне всегда нравилось, как вы, ребята, работаете с гражданами. Это так облегчает нашу жизнь.

Затем, игнорируя обрушившийся на него поток ругательств, он взял потерпевшую за руку и повел прочь. Она была только рада. Когда напряжение спало, женщина переменилась. Одета она была просто – джинсы и старая, выцветшая джинсовая куртка. Но это ей как-то не шло, наводя даже на мысль о маскировке. В ней было нечто неуловимо-элегантное, но Коста не мог точно определить, что именно.

Завернув за угол, Коста повел ее в крошечное кафе, разместившееся в тупике за площадью. На стойке стояли кувшины с кофе и сливками.

Женщина непринужденно облокотилась на стойку.

– Меня зовут Миранда Джулиус, – сказала она. – Все это чистое безумие. Может, я действительно сошла с ума? И вы еще пожалеете о том, что позвали меня сюда...

Коста слушал, как она рассказывает свою историю – медленно, обстоятельно, с деликатностью, которая не часто ему встречалась.

– И в чем же тут загвоздка? – закончив свой рассказ, спросила Миранда.

– Ни в чем.

Она посмотрела на него с дружеским любопытством.

– Я так не считаю.

А он раздумывал над ее словами. Может, девушка и вправду сбежала от матери с бойфрендом, которого та ни разу даже не видела? И все вполне невинно? Ее подозрения основаны не на фактах, а на одной интуиции. Она просто чувствует, что что-то не так. Можно понять, почему эти козлы карабинеры от нее отмахнулись.

– Вы говорили, что вчера она пришла с татуировкой.

– Глупость, глупость! Просто еще один повод для ссоры. Все должно было сложиться иначе. Не для этого мы приехали в Италию.

Миранда покачала головой. Теперь он видел, что женщина выглядит старше, чем показалось на первый взгляд. У ярких, умных глаз лучились морщинки, лишь добавлявшие шарма ее лицу, которое в молодости было чересчур хорошеньким. Женщина походила на модель, с возрастом занявшуюся физическим трудом только для того, чтобы сделать жизнь интереснее.

– Какая она?

– Татуировка? Нелепая. А чего еще можно ожидать от шестнадцатилетней девочки? Судя по всему, она сделала ее пару дней назад и лишь вчера набралась храбрости, чтобы сказать мне о ней, когда прошли рубцы. Она говорит, что это его идея. Но ей татуировка, естественно, понравилась. Хотите взглянуть?

– На что?

Миранда вытащила из сумки папку со снимками.

– Я фотографировала, просто для архива. А сегодня утром проявила пленку, вот почему все это сейчас со мной. Между прочим, я работаю фотографом – если хотите, можете называть это одержимостью.

Перебрав фотографии, она выбрала одну и бросила на стол. На ней крупным планом было снято плечо девушки с татуировкой – черной унылой маской.

– Вы знаете, что это такое? – спросил Ник.

– Она мне сказала. Театральная маска или что-то в этом роде. Если бы это была какая-нибудь "Грейтфул дед"[18], я бы еще поняла. Когда я захотела заснять ее для архива, ей это не очень понравилось. Но я настояла, – с внезапной искренностью сказала она. – Татуировка! Господи, если бы в ее возрасте я сделала татуировку! – Она помолчала. – Мистер Коста!

– Ник.

– Что все-таки случилось?

– Не знаю. Мне нужно позвонить. Дайте мне минуту.

Она была явно испугана.

– Возможно, ничего страшного, – произнес он и сам почувствовал, насколько неубедительно прозвучали его слова.

* * *

Миранда Джулиус снимала квартиру на верхнем этаже Театро ди Марчелло, обширного, похожего на крепость комплекса, разместившегося в тени Капитолийского холма. Она нашла ее через Интернет – владелец предложил хорошие условия аренды на те два месяца, что были им нужны, а место оказалось древнее, можно сказать, историческое. Хотя за прошедшие столетия тут многое изменилось, строительство театра началось еще при Юлии Цезаре и закончилось при его приемном сыне Августе, а само здание использовалось то как крепость, то как частный дворец до тех пор, пока не превратилось в жилой дом. Окна квартиры выходили на реку и остров Тибр. Сквозь двойной стеклопакет пробивался ровный гул машин. Мимо этого здания Ник Коста проходил бессчетное количество раз, но внутри никогда не был. Теперь он понимал, что не стоит завидовать тем, кто здесь живет. Слишком шумно, слишком большая оторванность от города. Здание находилось в Риме, но не являлось его частью.

Ника также смущало, что он, возможно, перестарался. Не обсудив дело с Перони, он сразу позвонил Фальконе, что, вероятно, было ошибкой. Коста поставил напарника перед фактом и рисковал также нарваться на гнев Фальконе, пригласив Терезу Лупо. Ему казалось это важным, поскольку Тереза постоянно цитировала им в морге прочитанную книгу. Если он не ошибается, только она имеет непосредственный доступ к нужным исследованиям. Теперь они вчетвером сидели и слушали Миранду Джулиус, гадая, не является ли все случившееся простым совпадением.

Миранда Джулиус и ее дочь Сюзи за неделю до этого приехали в Рим из Лондона. Миранда работала там фотокорреспондентом и разъезжала по свету с заданиями агентства. Сюзи большую часть жизни прожила с бабушкой. Она училась в местном колледже, но мать попросила освободить ее от занятий на два месяца, чтобы вместе пожить в Риме и получше с ней познакомиться. Сюзи записалась на курсы итальянского языка в лингвистической школе на пьяцца делла Канчеллерия – туда же ходила покойная Элеанор Джеймисон. В свободное время они с матерью посещали римские художественные галереи. Через несколько дней у Сюзи появился друг – не из самой школы, а откуда-то неподалеку. По ее словам, этот парень пока не хотел знакомиться с ее матерью, по причинам, о которых можно было только догадываться.

– Сколько ей лет? – спросил Фальконе.

– В декабре исполнилось шестнадцать.

– А вам?

Тереза гневно на него посмотрела. Фальконе всегда вел себя с женщинами чересчур прямолинейно, что почти граничило с грубостью.

– Мне тридцать три, инспектор, – спокойно ответила Миранда. – Уверена, вы уже все подсчитали. Я забеременела, когда училась в школе. Ее отец был полным ничтожеством, он бросил нас еще до ее рождения. – Аристократический выговор плохо сочетался с ее затрапезным видом. Она явно была богата. Одна такая квартира должна была обойтись ей недешево. – Разве это важно? – спросила она. – Вопросы меня не смущают, но мне хотелось бы знать, зачем они.

– Когда пропадает подросток, может быть важно абсолютно все, – пояснил Коста.

Отвернувшись от Фальконе, Миранда посмотрела в окно на проезжающие мимо машины.

– Если она действительно пропала. Возможно, я все преувеличиваю. Сюзи в любой момент может войти в дверь, и как я тогда буду выглядеть?

Она наблюдала за их реакцией с фальшивой уверенностью, смешанной со страхом, и Коста никак не мог избавиться от мысли, правильно ли он поступил.

– Может, вы все-таки объясните мне, почему отнеслись к этому столь серьезно?

Фальконе проигнорировал ее вопрос.

– Татуировка. Расскажите нам о ней.

– Ну что тут сказать? – Она непонимающе пожала плечами. – Я заметила, что Сюзи все время прикрывает плечи. А вчера она сама объявила об этом. Ее парень предложил это сделать. И даже сказал, как она должна выглядеть, и отвел в какой-то дурацкий тату-салон. И заплатил за работу – вы можете себе это представить?

– А у него есть имя? – поинтересовался Коста. – Она не говорила, где он живет?

Она покачала головой.

– Очевидно, Сюзи не была готова нас познакомить. Пока не готова.

– Почему? Она называла причину?

– Она еще ребенок. Моложе даже своих лет. Все еще на той стадии, когда стесняются родителей. А что мне было делать? Она же не проводила с ним ночи или что-то в этом роде. И вот это как раз и странно. По правде говоря, я никогда не претендовала на звание матери года. Пока Сюзи росла, я в основном находилась в каких-нибудь Богом забытых уголках земли, фотографируя мертвых людей. Но я все же знаю свою дочь. Мы можем говорить откровенно. Она не спала с этим парнем. Пока не спала. Похоже, они чего-то ждали. Собственно говоря... – она заколебалась, не зная, стоит ли заходить так далеко, – ...она вообще ни с кем не спала. Сюзи девственница. Это ее собственное решение. Возможно, она видела перед собой мой пример и поняла, куда это может привести.

– А чего они ждали? – спросил Фальконе.

– Если бы я знала, я бы вам это сказала! – отрезала она. – Но я уверена в одном. Это должно было случиться через два дня. Семнадцатого марта. Я слышала, как она договаривалась по телефону о встрече с ним и голос ее звучал возбужденно. Конечно, со мной она об этом не говорила.

Коста подумал насчет даты. Слишком много совпадений.

– Можем мы осмотреть ее комнату?

– Разумеется. В конце коридора, там все прибрано.

Фальконе кивнул Косте. Тереза, не дожидаясь разрешения, устремилась за ним. Вдвоем они прошли по коридору, невольно прислушиваясь к бубнящему за спиной Фальконе. Коста не мог удержаться от соблазна взглянуть туда, где, по его предположению, находилась спальня Миранды. Там как раз не было прибрано – разбросанная одежда, пара профессиональных фотокамер и открытый ноутбук, готовый к работе.

– О Господи! – простонала Тереза. – Ну и манеры! Разве можно представить, что он был женат? А что, собственно, мы ищем, Ник? Ради Бога, скажи, зачем я здесь? Из-за пропавшей девочки?

– Извини. Просто я подумал, что тебе захочется немного побыть в роли полицейского.

Она остановилась и смерила его гневным взглядом.

– У меня в морге остался недоделанный труп. Тот самый, который выглядит на две тысячи лет, но пролежал в земле всего шестнадцать. У меня научные работы, названия которых даже выговорить трудно. И ты думаешь, мне может понравиться что-то такое?

Он открыл дверь в комнату девочки:

– Так ты будешь смотреть или нет?

– Дай мне войти. – Проскользнув мимо, она замерла на месте, затем осторожно закрыла за собой дверь, отсекая голос Фальконе. – Это комната подростка? Черт возьми, да у меня самой больше беспорядка. Ты только посмотри... – Тереза рассуждала вслух. Косте всегда это нравилось. – Разве мать может так выглядеть? Как старшая сестра своей дочери? Господи, да она ведь всего на год меня моложе, а проведи ее по полицейскому участку, и даже последний козел начнет хвататься за хрен и тяжело дышать – вы ведь это страшно любите.

– Они и на тебя бы так реагировали, если бы не боялись, что ты их треснешь.

Она сердито на него посмотрела:

– Ты и сам на нее пялился. Я видела...

Игнорируя ее выпад, Ник подошел к столу, стоявшему возле односпальной девичьей кровати. На нем лежала папка с черно-белыми фотографиями большого формата. Он бегло просмотрел их: Афганистан, Палестина, Руанда, какие-то неизвестные африканские страны – все войны, упоминавшиеся в газетах за последнее десятилетие. Тереза подошла к нему и встала рядом.

– Она именно это имела в виду? Когда сказала, что ездит по свету, фотографируя мертвых людей?

– Очевидно, она военный корреспондент.

Трупы лежали на земле, изуродованные, окровавленные. В объектив большими, как блюдца, глазами смотрели осиротевшие дети.

– На этом фоне моя работа выглядит почти нормальной, – сказала Тереза. – Что заставляет ее заниматься таким делом? Особенно если дома ждет ребенок?

– Не знаю. – "Почему эти снимки находились в комнате Сюзи? Потому что они ей нравились? Или потому, что она сама постоянно задавала себе этот вопрос? Как-то здесь все чересчур сложно", – подумал он.

– Если бы у меня была мать, которая делала подобные снимки, я сама бы от нее сбежала, – задумчиво проговорила Тереза. – Ты понимаешь, что я имею в виду?

Ник не раз искал пропавших детей и знал, что они обычно чувствуют. Тут все было не так.

– Конечно, понимаю. Как правило, дети бегут не к чему-то, а от чего-то. Ты действительно думаешь, что здесь происходит именно это? Они ведь на отдыхе, Тереза. Я даже и вспомнить не могу, со сколькими побегами уже имел дело. И ни разу это не касалось иностранных туристов.

– Понятно, – тихо сказала она. – И все же...

На тумбочке лежала пачка семейных фотографий. Миранда Джулиус не расставалась с фотокамерой. В основном это были фотографии девочки, веселой, радостной. Некоторые снимки были сделаны кем-то посторонним, возможно, случайным прохожим или официантом: мать и дочь возле виллы Боргезе, на Испанских ступенях, вот они, смеясь, едят пиццу. Глядя на эти снимки, Коста чувствовал себя виноватым. Если он прав, Сюзи Джулиус сейчас в большой опасности и любой исход дела причинит ее матери боль или даже скорбь. Совершенно очевидно, что мать и дочь были близки, что они любили друг друга.

Тереза тоже разглядывала фотографии.

– Хорошие снимки, – заметила она. – Приятно сознавать, что она снимает не только мертвых.

Ему показалось, что в голосе Терезы Лупо прозвучала горечь: "Смотри и завидуй, потому что ты никогда этого не узнаешь, никогда не почувствуешь эту боль и эту радость".

– Ты можешь представить такую ответственность? – спросила она. – Каково это – знать, что кто-то так сильно от тебя зависит?

Он подумал о своем покойном отце. Ник знал, как это бывает, но лишь с позиции того, о ком заботятся.

– Это видно по ее лицу, – продолжила Тереза. – Что бы ни случилось, поссорились они или нет, сейчас она сидит и спрашивает себя: можно ли было что-нибудь сделать?

– Так всегда бывает, – пояснил он. – Ты же патологоанатом – и потому этого не видишь.

Она взяла одну из лучших фотографий: мать и дочь смеялись на фоне бледного зимнего солнца в Понте-Систо.

– От того, что так всегда бывает, легче не становится.

– Не становится. – "Может, это память играет со мной в такие игры, заставляя искать сходство?" – думал Коста. Трудно сопоставить этого живого, веселого подростка с лежащим на сером столе коричневым трупом. – Она действительно похожа на мертвую девушку? Или это лишь игра моего воображения? Может, это сходство и послужило исходным толчком? И тот, кто сделал это шестнадцать лет назад, снова почувствовал тот же зуд?

– По-моему, немного притянуто за уши, – пожала плечами Тереза. – Она светловолосая, хорошенькая, молодая – если ты это имеешь в виду. Судя по снимкам, немного худощавее большинства итальянок. Мать больше подходит к нам по размерам. Ник, в Риме полно тощих молодых блондинок. С чего это ему понадобилось ждать целых шестнадцать лет? Подумай сам: скорее всего она просто сбежала.

Он попытался связать воедино множество разрозненных фактов.

– А по-моему, тут что-то не так. Что, черт возьми, все это значит? Что там сказано в книге, которую ты читала? Как именно это происходит? Откуда они берут своих жертв?

– Это не жертвы, Ник, – поправила она. – Если ты так думаешь, то ничего не понимаешь. То, что с ними происходит, – это привилегия, даже если в те времена считали иначе.

– Если только не будет никаких отклонений, – напомнил он ей.

– Если не будет никаких отклонений. Но такое случалось не часто. Этих девочек приносили в дар. Некоторые из них были рабынями, которых отдавали хозяева. Некоторых приводили собственные отцы. Они проходили через этот ритуал и выходили обновленными. Служительницами бога – ни больше ни меньше. Это же должно было что-то значить!

– Только вот что? – пробормотал он. – Мне все равно кажется, что что-то тут не так.

– Не спрашивай меня. Я ведь патологоанатом, а не археолог, И не полицейский. И, если уж на то пошло, не психолог. Ты сам себя послушай. "Тут что-то не так". Ты действительно собираешься сказать это Фальконе?

Но Коста не сомневался, что она тоже увидела здесь какую-то связь. Он понял это по ее лицу – оживленному и вместе с тем немного испуганному.

– Ты одна здесь владеешь этой темой. Ну пожалуйста...

– Не заставляй меня, Ник. Не стоит принимать на веру все, что я говорю. Я боюсь допустить неточность. Меня учили совсем другому.

– Ты только укажи направление. А я проверю. Обязательно проверю. Расскажи мне побольше об этом ритуале.

– Я знаю только то, что прочитала. Церемония связана с посвящением избранных девочек во взрослую жизнь. В один и тот же день – семнадцатого марта. Звучит знакомо? Это было время веселья. Разумеется, там присутствовали и мужчины. Священники, прихлебатели, надеявшиеся, что им что-то перепадет. Они пили, танцевали, глотали любые древнеримские наркотики, какие только могли найти. А потом проделывали друг с другом разные штуки, при виде которых даже "Ангелы ада"[19] засмущались бы и бросились прочь, решив, что дело зашло слишком далеко. Но все это творилось ради девочек. Давало им нечто такое, что они могли использовать во взрослой жизни. Может, какие-то преимущества. Или же членство в клубе, которым можно было потом как-то воспользоваться.

Коста молча смотрел на нее, ожидая продолжения.

– Послушай! – воскликнула она. – Автор этой книги сам сказал, что все это одни догадки. Никто не знает, что именно там происходило. Известно только, что иногда это переходило всякие границы. В конце концов римляне это запретили – задолго до того, как христиане принесли сюда мир и любовь. Власти сочли это недопустимым и выслали организаторов, кое-где их даже казнили, а потом снова разрешили церемонию, но уже в ином варианте – как некий веселый праздник, называемый "либералиями". Если помнишь, точно такой же фокус потом проделали с Рождеством. Что ему предшествовало? Кто знает...

– Так может, через две тысячи лет кто-то играет в те же самые игры? Используя те же самые ритуалы? – предположил Ник.

– Мы этого не знаем. У нас есть только татуировка. Дата...

– И мертвое тело.

– Которое не имеет никакого отношения к этой девушку – не сдавалась Тереза. – Не обманывай себя. Мать, вероятно, права: ребенок вернется назад, довольный, что сделал это необычным способом. Подумать только, шестнадцать лет, а она еще девственница! Что за образ жизни они ведут?

Коста ее не слушал. Он делал привычную работу – открывал ящики и просматривал их содержимое, правда, вел себя при этом чуточку аккуратнее большинства своих коллег. Ник Коста не переворачивал вещи вверх дном и не вываливал их на пол. Просто тщательно просеивал содержимое, чувствуя себя при этом незваным гостем.

– Ты понимаешь, – пробился в сознание голос Терезы, – если бы я сейчас кого-то встретила и мы сделали ребенка, то когда этот ребенок достиг бы возраста Сюзи Джулиус, мне было бы уже за пятьдесят. Так кто же тут девственница?

Открыв нижний ящик, Коста просунул руку под аккуратно сложенную ночную рубашку и поднял взгляд на Терезу.

– Что там? – спросила она.

Он вытащил пару предметов – загадочные, нехорошие вещи. К сушеному стеблю какого-то растения клейкой лентой была примотана сосновая шишка. Все это походило на поделку со школьного урока труда.

– Она училась это делать, – мрачно заметила Тереза.

– Напомни, как это называется? – попросил он.

– Это называется "тирс". – Забрав у него жезл, она принюхалась к стеблю, и лицо ее вытянулось. – Это фенхель, – сказала она. – Как тот, что достали из торфа.

– А это? – Пластиковый мешочек был полон семян. Коста сунул в него нос. – Это не наркотик.

– Точнее, не обычный наркотик.

Она с несчастным видом заглянула в пакет.

– Тереза!

– У мертвой девушки я нашла нечто подобное. Сейчас жду результат лабораторных анализов. Мой скромный кулинарный опыт позволяет заключить, что это смесь семян. Тмин. Кориандр. Все тот же фенхель. Еще, возможно, нечто галлюциногенное. Какие-то грибы...

Он ждал, недоумевая, откуда она все это знает.

– В книге написано, что это часть ритуала. Небольшой подарок от бога. Благодарность за то, что он собирается получить взамен.

– И что же это?

Тереза молчала.

– Догадайся, – попросил Коста. – Пусти в ход свою женскую интуицию.

– Если ведешь себя правильно – получаешь рай. Теряешь девственность – вероятно, с каким-нибудь храмовым ничтожеством в жуткой маске, похожей на ту, что изображена на татуировке. Все это связано с экстазом. Физическим экстазом, духовным, умственным... – Она задумалась, пытаясь вспомнить. – В книге говорится, что семнадцатое марта считалось днем, когда римские мальчики достигали зрелости. Неофициально женщины тоже приобретали какой-то особый статус. По крайней мере связанные с этим культом.

– А если ведешь себя неправильно? Если говоришь "нет"...

– Тогда, думаю, встречаешься с разгневанным богом. – Она помолчала. – Ты и вправду веришь, что бедная девочка в этом замешана? И думает, что просто играет в какую-то игру?

Коста посмотрел на самодельный жезл и мешочек с семенами.

– Такая возможность существует, И мы не можем ее игнорировать.

– Этого недостаточно, чтобы Фальконе смог нажать на какие-то кнопки.

Тереза была права. Кроме нескольких случайных совпадений, у них ничего не было. Они по-прежнему не могли ответить на самый существенный вопрос: почему именно Сюзи? Почему выбрана девочка-англичанка, приехавшая в Рим всего неделю назад?

Они вернулись в гостиную. У Миранды Джулиус покраснело лицо и припухли глаза. Должно быть, Фальконе ее не пощадил. Взглянув на вошедших, она сразу поняла, что дело плохо.

– Что вы нашли?

Коста показал ей тирс и пакет с семенами.

– Вы раньше это видели? Знаете, что это такое?

– Не имею понятия, – покачала она головой. – Где вы их взяли?

– У нее в спальне, – ответил Коста.

– Но что это? – Она едва сдерживала слезы.

– Может, это простое совпадение... – начал было Коста.

– Это может быть чем угодно, – прервал его Фальконе. – Мы займемся исчезновением вашей дочери, миссис Джулиус. Разошлем ее описание. Обычно в таких случаях ребенок возвращается домой. Иногда звонит. Возможно, в тот же день.

– Послушайте, – вмешалась Тереза, – время пока есть. Тут много моментов, которые можно отработать. Если...

Встав, Фальконе грозно на нее посмотрел.

– Доктор, – проворчал он, – давайте договоримся. Я не вскрываю трупы, а вы не допрашиваете потенциальных свидетелей.

Косте на миг показалось, что она сейчас его ударит: последствия трудно было себе представить. Но вместо этого Тереза подошла к Миранде Джулиус, села рядом с ней на кушетку и обняла за плечи.

Фальконе отвел в сторону Косту и Перони.

– Это серьезно, – сказал Коста. – Знаю, что выглядит странно, но...

– Не учи меня, что делать! – резко оборвал Фальконе. – К обычным еженедельным сводкам мы можем прибавить лишь одно явное дело об убийстве и одно – об исчезновении подростка. Которые ничто не связывает. Тут не на что опереться. Не обманывай себя, Ник. Если бы...

Коста взглянул на Фальконе. Жаль, что инспектор не любит раскрывать свои карты. Да, это совпадение, но все-таки не стоит его игнорировать.

– Мы можем направить ее снимок в прессу, – предложил Коста.

– И что же мы скажем? – спросил Фальконе. – Вот девушка, которую мать не видела с самого утра? Хочешь выставить нас круглыми дураками?

– Меня не волнует, как мы будем выглядеть.

Перони похлопал Косту по спине:

– Подумай об этом, Ник. Так какие будут указания?

– Распространить снимок по внутренним каналам, – приказал Фальконе и направился к двери под гневным взглядом Терезы Лупо, все еще сидевшей на кушетке. – Обеспечить, чтобы все могли его увидеть. И отыскать запись камер слежения на Кампо. Попозже мы на нее взглянем. Возможно, ты прав, Ник. Просто пока я не готов в это встревать. Кроме того, у нас уже есть начатые дела. – Он мрачно посмотрел на Косту. – И обрати внимание на слово "мы". Не впутывай сюда свою подругу из морга. У нее другие обязанности.

* * *

Совершая обход, Эмилио Нери большую часть физической работы возлагал на Бруно Буччи, мускулистого тридцатилетнего гангстера из Турина. Буччи был у него на содержании еще с тех пор, когда подростком управлял наркодилерами у вокзала Термини. Нери он нравился и как работник, и как человек. Молчаливый, лояльный и настойчивый, он знал, когда можно говорить, а когда лучше прикусить язык. Он никогда не возвращался, не выполнив работу – в чем бы она ни заключалась. Если Нери хотел лично кого-нибудь избить, Буччи всегда был готов подержать придурка, чтобы тому не пришли вдруг в голову дурацкие мысли – поскольку человеку, переделывающему ему лицо, перевалило за шестьдесят и он хрипит и сопит как паровоз.

Иногда Нери задумывался, почему Мики столь сильно от него отличается. В противном случае он не так переживал бы о том, что произойдет с его империей, когда он станет слишком стар, чтобы ею управлять. А это случится уже скоро. И дело не в возрасте. Нери был уверен, что смог бы править еще лет десять, не ослабляя хватки. Его угнетало что-то другое – может, скука, может, ощущение, что он находится не на своем месте. Большой дом, слуги, даже Аделе, избалованная кукла... все эти атрибуты власти и богатства казались нереальными, даже ненужными, этакими шелковыми решетками той тюрьмы, которая грозила утопить его в роскоши.

Пора было подумать о передаче полномочий – это он прекрасно понимал. Проблема заключалась в характере Мики. Мальчишка делал то, что ему говорят, но при этом проворачивал на стороне какие-то свои тайные делишки. Нери слишком часто приходилось улаживать разного рода неприятности – с наркотой, женщинами, деньгами. Правда, в таких случаях Мики никогда не лгал. От Нери требовалось лишь одно – задать нужные вопросы.

Увы, ему приходилось заниматься этим с тех самых пор, как Мики исполнилось двадцать. Но теперь это стало для него слишком утомительным. Вероятно, здесь можно было бы достичь некоего компромисса: допустим, Буччи занимается бизнесом, а Мики просто стрижет купоны.

Нери попытался представить себе реакцию Буччи. Он знал, что сделает в подобной ситуации любой порядочный гангстер с амбициями выходца из рабочей семьи. Подождет, пока старик выйдет из игры, а затем заберет себе все, отправив избалованного наследника в таксисты или, что более вероятно, однажды утром не дав ему проснуться. "Наверное, так устроен мир", – думал Нери. На его месте он поступил бы так же. Семьи несовершенны и вовсе не обязаны существовать вечно.

Утром, когда они ездили по городу, собирая долги, Нери с возмущением вспоминал, как Мики и Аделе ругаются в его присутствии, и решил наказать их обоих. Эта тема не выходила у него из головы, и он не мог понять почему. Мозги работали уже не так быстро, как раньше. Что ускользнуло от его внимания? Какая-то новая махинация Мики? Откинувшись на заднее сиденье бронированного "мерседеса", он закрыл глаза, страстно желая избавиться от этой напасти. Маленькая сучка уже спустила по кредитным карточкам целое состояние. Он хорошо знал об этом, ведя учет каждой лиры из тех гигантских счетов, которые приходили к нему каждый месяц. С Мики дело обстояло не лучше. Мальчишка стремился обладать всем, что имело двигатель внутреннего сгорания. За четыре месяца он сменил четыре спортивных машины, кучу мотоциклов и едва не приобрел четырехместный "пайпер-команч", но хозяин летной школы позвонил Нери по мобильнику и сообщил, что именно собирается купить его сын. Кроме этого, были женщины. Всех сортов и цветов кожи, любого происхождения. Их объединяло одно: непомерная жадность к деньгам – которые, кстати, Мики не принадлежали.

По-своему Нери любил обоих. А вернее, ему нравилось владеть ими, чувствовать их полную от него зависимость. Взамен они должны были следовать определенным правилам, одно из которых предписывало никогда не проявлять в его присутствии взаимную антипатию. Однако они были просто не в состоянии себя сдержать, и это обстоятельство с каждой минутой раздражало его все больше, отвлекая от дел. Однажды он даже не стал смотреть, как Буччи выбивает дух из одного вороватого сутенера из Термини, ради звонка Мики, чтобы поинтересоваться, как тот отрабатывает свое содержание. А взамен получил лишь запись с его автоответчика. Позднее он велел Буччи немного подержать Тони Лукарелли, хозяина бара из Трастевере, растратившего деньги, которые должен был заплатить Нери, на одну алжирскую бабу. Нери лишь несколько раз ударил Лукарелли в лицо – не сильно, потому что на самом деле не особенно на него злился. Лукарелли в общем-то был славным парнем, просто желание поразвлечься превосходило его финансовые возможности.

Но глупый бармен все испортил, свалившись на пол и начав вопить, вместо того чтобы встретить наказание по-мужски. Нери хотел было натравить туринца на это ничтожество, плачущее в кладовой, как ребенок, но у него из головы не выходила Аделе: бесстрастная, равнодушная Аделе, которая смотрит на его сына как на пустое место, так холодно, словно делает это нарочно, словно над чем-то смеется. Велев Буччи не слишком терзать Лукарелли, он позвонил ей и снова не дозвонился. Что за ужасный день! Жизнь была бы гораздо проще, если бы не приходилось всюду ходить с телохранителем, стерегущим каждый его шаг. Конечно, нельзя быть боссом и не иметь врагов, но иногда это здорово портит настроение.

Нери больше никого не избивал. Просто заставлял провинившихся смотреть на Буччи и спрашивал, как они себя чувствуют. Во время обеда, который по идее должен был доставить ему одно удовольствие, он встретился со старым другом из Ватикана, чтобы обсудить еще одну сторону своего бизнеса: оффшорные зоны и уход от налогов, тайные банковские операции и двойная бухгалтерия. Они обедали в небольшой траттории, владельцем которой был человек, некогда работавший у Нери, так что здесь ему никогда не приходилось платить по счетам. Боясь быть замеченным, человек из Ватикана вернулся на работу, съев всего лишь спагетти карбонара[20]. Нери задержался, чтобы насладиться мясом молодого барашка с цикорием и выпить сабайон[21].

Мики и Аделе по-прежнему не выходили у него из головы.

Затем ему позвонили и сообщили о том, что происходит в полицейском участке. Мысленно вернувшись к событиям шестнадцатилетней давности, он сделал кое-какие пометки в маленьком блокноте, который носил во внутреннем кармане пиджака. Здесь хранилась вся необходимая информация. Теперь он постоянно нуждался в этом блокноте – память была уже не та.

– К черту! – проворчал он, глядя на стоящие перед ним пустые тарелки. – Это уже история. Я слишком стар и слишком богат, чтобы уделять внимание такой ерунде.

Когда он вышел в глухой переулок, примыкавший к пьяцца ди Рисорджименто[22], Бруно Буччи с каким-то странным видом сидел возле черного «мерседеса». Нери не сразу понял, в чем тут дело, – оказывается, на большом, невыразительном лице Буччи отражались некие эмоции. Он явно был огорчен.

Подойдя, Нери присел рядом с ним на кирпичный выступ. Стоял прекрасный день. Весна вступала в свои права. Небо сияло голубизной, солнышко припекало. Мимо проходили хорошенькие девушки в ярких платьях с длинными загорелыми ногами. Наверное, они посещают солярий, решил Нери, а может, дружки вывозят их на Карибы, чтобы немного полежать на солнце и много – в постели. Бывали времена, когда Эмилио Нери чувствовал себя достаточно свободным, чтобы заниматься тем же самым.

– Машина сдохла, – сообщил Буччи. – Не заводится. Покачав головой, Нери бросил взгляд на черную гору металла.

– За такие-то деньги! И что тебя смущает? Или я сам должен этим заниматься?

– Я звонил в гараж. Они сказали, что нужно ждать два часа. Завтра я туда наведаюсь – объясню кое-что один на один.

Нери заглянул в его карие глаза. Они почти всегда казались пустыми, но это была просто игра. Буччи – умный малый, своего не упустит.

– Так и сделай, – одобрил Нери, похлопав его по колену. – Я вот что тебе скажу. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на такую ерунду. На вторую половину дня я тебя отпускаю. На сегодня все закончено. Сейчас весна. Возвращайся к этому сутенеру, пусть он окажет тебе дополнительную услугу и доставит удовольствие.

Буччи неловко повернулся:

– Это прекрасно, босс, но такие штуки мне не нужны. Не сейчас. Хотя я очень ценю вашу заботу.

Взглянув на него, Нери снова вспомнил о Мики.

– Ты молодец, Бруно. Я рад, что ты на меня работаешь.

– Я тоже. Давайте я поймаю такси. Пригоню его сюда и вернусь вместе с вами.

– Нет! – засмеялся Нери. – Я говорю серьезно. Немного встряхнись, взбодрись. Сегодня я уже покончил с долгами. Иногда это дело доводит меня до безумия. А тебе нужно поразвлечься. Займись нынче вечером какой-нибудь цыпочкой. Ради меня.

– Вы очень добры ко мне, – ответил Буччи. Его карие глаза снова стали пустыми. – Но я не хочу оставлять вас одного.

– О чем это ты? – нахмурился Нери. – Я что тебе, какой-нибудь инвалид? Ты думаешь, я не могу сам о себе позаботиться?

– Что вы, босс! – заволновался Буччи. – Просто... вы всегда говорили...

– Плевать на то, что я всегда говорил! Теперь я говорю совсем другое. Кто, черт побери, сейчас может против меня что-нибудь замышлять? Кроме того, я намерен добраться до дома необычным путем... – Нери усмехнулся. – Мужчине иногда нужно почувствовать себя свободным. Ты меня понимаешь?

– И как же вы собираетесь добраться домой?

– Оригинальным видом транспорта. Заверну за угол и сяду в автобус. Мне хочется заглянуть в глаза незнакомцам, понять, что им нужно. Я не делал этого много лет. Это ошибка. Нельзя жить в такой изоляции – перестаешь понимать людей.

– В автобус? – повторил Буччи.

– А почему бы нет?

Нери немного помолчал. Он не любил делиться с другими своими проблемами.

– Не возражаешь, если я спрошу тебя кое о чем?

– Нет.

– Этот мой глупый мальчишка, Мики. И Аделе. Как ты думаешь, что мне с ними делать, а? Они просто сводят меня с ума.

Бруно Буччи беспокойно заерзал. Удивляясь такой странной реакции на свои слова, Нери не мог поверить глазам: человек из Турина медленно заливался румянцем.

– Ты что, язык проглотил? Что я такого спросил?

– Мне хотелось бы вам помочь, босс, – наконец заговорил Буччи. – Вы знаете, что это так. Если я могу что-нибудь сделать... только скажите.

– Сделать! – засмеялся Нери, все еще удивляясь его реакции. – О чем ты говоришь, Бруно? Я лишь спросил твое мнение. Это моя проблема. Сын, которого я люблю. Жена, которую я люблю. И оба не могут друг друга видеть. Думаешь, я прошу тебя что-то здесь исправить? Господи...

– Я не знаю, что вам ответить.

Он похлопал Буччи по плечу:

– Ну да, конечно. Ох уж эти северяне! Считаете, будто у вас есть ответы на все вопросы, только не желаете их высказывать.

– Вы задали мне трудную задачу, – проговорил Бруно Буччи. Его карие глаза смотрели на Нери без всякого выражения.

– Вот. – Нери сунул ему несколько крупных банкнот. – Ты прав. Это мое дело. Мне не следовало ставить тебя в неловкое положение. Иди развлекайся. Как угодно. Мне все равно. "Только скажите". Когда-нибудь вы меня этим убьете.

Бруно Буччи поднялся и пересчитал банкноты.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Нери проводил взглядом его широкую спину.

– Повиновение! – сказал он самому себе. – Вот чего не хватает современному миру.

Завернув за угол, он вышел на площадь, вспоминая, когда последний раз ездил на автобусе и каково это – чувствовать себя молодым.

Хорошее настроение продлилось недолго. Очередь, иностранцы, которые толкались и задавали глупые вопросы. Чтобы пробиться к дверям, ему понадобилось десять минут. К тому времени, когда Эмилио Нери вошел в автобус, его мысли вновь вернулись к дурацкой ситуации в семье.

Свободных мест не было, но какой-то хорошо одетый, приветливый мужчина примерно одних с ним лет встал и предложил ему присесть.

Глядя на незнакомца, Нери размышлял, почему допустил такую оплошность и отказался от предложения Буччи поймать такси. "Потому что я старый дурак, – подумал он. – И возможно, об этом уже стали догадываться".

Мужчина широко улыбался. Нери не понимал, как вообще можно улыбаться в переполненном, дурно пахнущем автобусе. Сам он не мог дождаться момента, когда эта штуковина переползет через мост и окажется на виа Аренула, чтобы он мог сойти и добраться до дома по виа Джулия.

– Сидите сами! – проворчал Нери. – С чего вы взяли, что мне нужно уступать место?

– Да так, – продолжал улыбаться мужчина, похожий на афериста или плохого актера из фильмов Феллини. – Просто я подумал...

– Вы неправильно подумали! – отрезал Нери и схватился за ремень, мечтая упасть на скамью и снять нагрузку со своих потеющих ног. Но там уже сидел какой-то чернокожий подросток в наушниках, из которых доносился шипящий звук.

Вместе с толпой пассажиров он вышел на виа Аренула. Чтобы перейти оживленную улицу, пришлось ждать почти пять минут. Когда, задыхаясь и истекая потом, он добрался до дома, его мысли все еще занимала перебранка Мики и Аделе, изредка уступая место звонку из полицейского участка.

В доме было пусто, хотя Нери хотелось, чтобы Мики и Аделе оказались на месте. Когда зазвонил телефон, Нери понял, что старый труп действительно восстает из мертвых и предотвратить это невозможно.

* * *

Через двадцать минут, покинув Театро ди Марчелло, Ник Коста и Джанни Перони вслед за машиной Фальконе въехали на небольшую частную стоянку, расположенную возле холма Яникулум – обширной парковой зоны, возвышающейся над Трастевере и выходящей на реку.

Проглотив вторую за день булочку с паркеттой, Перони стряхнул крошки на пол "фиата" и сказал:

– Знаешь, мне нравится, как ты водишь, Ник. Ты осторожен, но не слишком, всегда учитываешь обстановку и при необходимости можешь немного прибавить скорость. Когда меня восстановят в должности, я предложу тебе работу, мой мальчик. Будешь везде меня возить. Большинство ребят, с которыми я ездил, постоянно сталкиваются с другими машинами, что немного огорчает такого чувствительного человека, как я.

Развернув шоколадку, он откусил кусок плитки и снова засунул ее в карман.

– Если будешь так есть, скоро наберешь вес, – заметил Коста. – Это ненормально.

– Уже пятнадцать лет я вешу одинаково. Сжигаю жир – из-за нервного напряжения и тому подобного. Ты видишь только внешнюю мою оболочку. Спокойный, сдержанный, всегда бдительный, страшный, как лошадиный зад, – как раз такой, каким хочу казаться. Но внутри я просто кипящий котел, раздираемый эмоциями. Травмы, которые я получил, сожгут любое количество холестерина и углеводов. Подумай сам – разве с начала нашего знакомства ты видел на мне хоть один лишний грамм?

– Нет.

– Кроме того, нужно помнить, что мясо – даже та дрянь, которую под этим названием продают в Риме, – и хлеб служат лучшим противоядием против гриппа. Забудь всю эту чепуху насчет фруктов и овощей. Ты когда-нибудь видел шимпанзе? Эти гребаные мутанты все время чихают. Или делают кое-что еще. Иногда одновременно.

– Никогда не видел чихающих шимпанзе, – заметил Коста.

– Тебе надо развивать свою наблюдательность. Ну что, пожать тебе за это руку или я все-таки могу немного вздремнуть в машине? Эти мумифицированные тела и уроки римской истории сильно утомляют таких ночных животных, как я.

Вынув пачку сигарет, Перони увидел его лицо и усмехнулся:

– Ладно, ладно. С тебя хватит и одного одолжения в день. Что касается девочки-англичанки, то Фальконе в данных обстоятельствах делает все, что может, – рассылает фотографии, получает видеозаписи. Я, конечно, не детектив, но то, что говорит ее мать, выглядит весьма неопределенно.

– Так часто бывает. А разве в "нравах" как-то по-другому?

– По-другому, – кивнул Перони. – Мы не расследуем преступления, а применяем закон. Стараемся все держать под контролем, чтобы действительно невиновный не пострадал, а наркоты было как можно меньше. Я не такой, как ты. Хочешь правду? Я что-то вроде социального работника. Запомни – если дело доходит до насилия или чего-нибудь похуже, у нас все сразу выходит из-под контроля. Мы просто лицензированные информаторы, собирающие слухи, которые вы, ребята, можете использовать. Согласись, та еще работа.

– А если тебе самому нужна какая-то информация?

– Я задаю вопросы, – ответил Перони. – Иду и спрашиваю. Я это хорошо умею. Прямо, без всяких околичностей. Иначе нельзя. Поэтому хочу спросить еще раз: в чем тут проблема? Ты жаждешь подольше побыть вместе с матерью? Мужчина всегда учитывает сексуальную сторону, но ведь я уже говорил тебе – пригласи Барбару на свидание. Она хорошая девушка.

– К чему ты это?

Перони бывал порой чересчур прямолинейным. И чересчур наблюдательным.

– К тому, что я видел, как ты смотрел на эту англичанку. Пойми меня правильно. Для секонд-хэнда она великолепно выглядит. Она тебя старше, но это не всегда плохо. Она не в моем вкусе. То ли видела слишком много страшных снов, то ли чересчур много пила.

– Просто я думаю, что здесь все гораздо серьезнее, – ответил Коста. Напарник не слышал всего, а может, сознательно занижает планку.

Перони сжал его руку:

– Ник, ты помнишь, что сказал Фальконе? Он сказал, что, возможно, ты прав. Но постарайся не горячиться. Ты только что вернулся к работе. В полицейском участке есть люди, которые считают Фальконе сумасшедшим за то, что он вообще дал тебе шанс. У тебя сейчас испытательный срок. Как и у меня.

– И ты думаешь, что, настаивая, я могу испортить все и тебе, и себе?

– С этой точки зрения, пожалуй, да, – согласился Перони. – Отчасти это так. Но прежде всего я думаю о тебе. Правда! За последние недели я узнал тебя лучше. Иногда ты принимаешь удар на себя. Чужая проблема становится твоей.

– Благодарю за комплимент.

– Это сомнительный комплимент. Обратная сторона заключается в том, что так можно здорово нарваться. Или здорово напортачить.

– Я не напортачу, Джанни. Забудь обо мне. Как насчет пропавшей девочки? Что, если между ними есть какая-то связь? Все эти ритуалы...

– Овощ и несколько семян? – усомнился Перони. – Послушай, ее ведь не зря зовут Бешеной Терезой. Я ее очень люблю, но согласись, что это здорово притянуто за уши. Даже если она наполовину права относительно трупа, это не может иметь отношения к девочке Джулиус. Между ними шестнадцать лет разницы. И абсолютно ничего общего, кроме внешности. Что ты хочешь сказать? Что кто-то продолжает все это идолопоклонство? Тогда почему мы ничего об этом не слышали? Ты что, считаешь, что после той торфяной девушки в Риме не видели ни одной симпатичной блондинки?

Это был хороший вопрос. Ник и сам об этом думал.

– Возможно, до сих пор все шло нормально. Ведь убивают только в том случае, когда ничего не получается. Когда девушка отказывается от игры. А впрочем, я не знаю.

Перони кивнул.

– Значит, эта Джулиус должна только позволить тому гаду себя поиметь? После этого она свободна?

"Не просто свободна", – подумал Коста. Он вспомнил, что говорила Тереза. Девушку ждет награда. Она вкушает райское наслаждение. Становится посвященной, членом клуба. И в следующий раз видит ритуал уже изнутри. Смотрит, как это происходит с другой.

– Вероятно, – сказал он.

– Не бог весть что. Женщины проходили через это с тех самых пор, как все мы вылезли из грязи.

"Джанни Перони принадлежит к другому поколению", – напомнил себе Коста.

– В нынешнем веке это серьезное дело.

Перони бросил на него острый взгляд.

– Прости. Во мне говорит динозавр. Забудь об этом, ладно? Мой тебе совет – не высовывайся и делай, что говорят. Только так можно добиться успеха в нынешней полиции.

Рядом зашумел мотор спортивной машины. На стоянку въехал черный "альфа-ромео-купе" и припарковался неподалеку от машины Фальконе. Коста смотрел, как оттуда вышла элегантная женщина в строгом темном жакете и облегающей юбке выше колен и, приобняв Фальконе, коснулась губами его щеки.

– О черт! Плакал мой сон. – Перони зажмурился. – Выходит, Бога нет. А если есть, то он настоящий ублюдок. Вот еще одна причина прислушаться к тому, что говорит динозавр. Знаешь, кто это?

Коста покачал головой.

– Снежная королева из ДИА, Ракеле д'Амато. Она там ворочает большими делами. Например, устраивает облавы в борделях и никого заранее не предупреждает, понятно? Послушай меня – никогда, никогда не водись с ней, ладно? До тех пор, пока не дослужишься до инспектора, но даже тогда лично я надел бы перчатки. Именно с этой женщиной путался Фальконе, пока об этом не узнала его жена. Какого черта она здесь делает? Точнее сказать, какого черта мы здесь делаем? С вами, ребята, совсем запутаешься.

Фальконе и женщина оживленно беседовали возле ворот. Это была чисто профессиональная беседа – во всяком случае, со стороны женщины.

– Мне нужно еще что-нибудь о ней знать?

– Конечно, – сказал Перони. – Она ненавидит полицейских. По крайней мере... я все же выскажусь более точно. Она имеет на нас зуб. Может, это как-то связано с ее отношениями с Фальконе. Мы все козлы. Да еще, по всей видимости, и вороватые. Перед тем как вздрючить меня, она в прошлом году убрала за взятки двух человек из "наркотиков".

– Так им и надо, – нахмурился Коста, который ненавидел продажных полицейских и не понимал, как можно им сочувствовать.

– Ах да, я совсем забыл! – простонал Перони. – Ты же у нас совестливый. Позволь мне кое-что объяснить тебе, сынок. Это были хорошие ребята. Они отправили в тюрьму массу тех, кто должен там сидеть. Если ты сам этим не занимаешься, не надо относиться к людям с предубеждением. В этой сфере иногда бывает трудно оставаться чистеньким, иначе с тобой вообще никто не станет разговаривать.

Коста молча смотрел на своего напарника. Он не понимал Перони. Иногда тот говорил такие вещи, которые его огорчали.

– Как бы то ни было, – продолжал Перони, – у этой суки есть характер. Говорили, год назад ее кто-то заказал.

Работа в ДИА была опасной. Коста знал одного из сотрудников службы, который был тяжело ранен при взрыве бомбы на Сицилии. В ДИА работали не только полицейские, но и адвокаты. Гангстерам они почему-то казались более легкими жертвами.

– Она все еще в списке?

– Как видишь, до сих пор жива.

Выйдя из машины, Перони направился к воротам, Коста следовал за ним по пятам. Ракеле д'Амато было за тридцать. Худощавая и стройная, она относилась к тому типу деловых женщин, которых можно было назвать привлекательными. У нее было много достоинств. Ростом чуть выше Косты, она обладала фигурой, которой могли бы позавидовать многие женщины. Костюм лишь подчеркивал ее стройную талию. Под расстегнутым жакетом виднелась кремового цвета шелковая блузка с довольно низким вырезом. У д'Амато было холодное, красивое лицо с дежурной улыбкой, багрово-красная губная помада и длинные каштановые волосы, туго стянутые сзади. "С Фальконе они составили бы впечатляющую пару, – подумал Коста. – Только вот как у них обстояло бы дело со взаимным доверием?"

– Я, конечно, не возражаю, но почему здесь гражданские? – поинтересовался Перони.

Ракеле д'Амато с улыбкой повернулась в его сторону.

– О! Дайте-ка я вспомню вашу фамилию. Детектив Перони, не так ли?

– Ну да, – усмехнулся он. – А я думал, вы меня не узнаете в одежде. Не могу припомнить, чтобы в тот памятный вечер вы хоть раз взглянули мне в лицо. Ну да ладно. Познакомься с дамой из ДИА, Ник. Ракеле д'Амато. Не правда ли, она прелестна? Почему у нас в полиции нет таких хорошеньких?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В Древнем Риме – празднества в честь Луперка (Фавна), покровителя стад; праздновались ежегодно 15 февраля. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться

2

Национальный парк в штате Вашингтон.

Вернуться

3

Фирма по прокату автомобилей.

Вернуться

4

Мексиканский курорт.

Вернуться

5

Молоко с капелькой кофе (ит.).

Вернуться

6

Бутерброд, обычно с ветчиной (ит.).

Вернуться

7

Жареный молочный поросенок (ит.).

Вернуться

8

Управление по расследованиям «Антимафия» (ит.).

Вернуться

9

По древнеримскому календарю – 15 марта.

Вернуться

10

Главарь (ит.).

Вернуться

11

Квартал на правом берегу Тибра.

Вернуться

12

Жезл Вакха или Диониса.

Вернуться

13

Дворец президента Италии.

Вернуться

14

Азбука для слепых.

Вернуться

15

Армейская служба, выполняющая полицейские функции.

Вернуться

16

Продукты (ит.).

Вернуться

17

Окорок (ит.).

Вернуться

18

Музыкальная группа.

Вернуться

19

Молодые рокеры-хулиганы, обычно одетые в черное.

Вернуться

20

Спагетти со взбитыми желтками, обжаренной ветчиной и овечьим сыром.

Вернуться

21

Тонизирующий напиток.

Вернуться

22

Площадь Воссоединения Италии.

Вернуться