Мюриэл Спарк
Девушки со скромными средствами

Перевод с английского Натальи Лебедевой (гл. 1 – 5), Наталии Роговской (гл. 6 – 10)

ГЛАВА 1

В далеком 1945 году все достойные люди в Англии, были бедными – за небольшим исключением. Улицы городов состояли из наскоро отремонтированных, а то и вовсе не отремонтированных зданий; там, где упали бомбы, высились груды каменных обломков или торчали остовы домов, похожие на гигантские гнилые зубы с высверленными зияющими пустотами. Некоторые изуродованные бомбежкой здания издали напоминали развалины старинных замков, но вблизи видны были обои самых что ни на есть обыкновенных комнат, расположенных одна над другой и выставленных напоказ, как на сцене – без передней стены; иногда где-нибудь под потолком пятого-шестого этажа покачивалась над бездной цепочка от сливного бачка; лучше же всего сохранились лестничные пролеты – словно демонстрируя новые формы в искусстве, они вели все выше и выше, неизвестно куда, открывая небывалый простор для воображения. Все достойные люди были бедными, это принималось за аксиому, а лучшие из богатых чувствовали себя так, будто тоже были бедны.

Сокрушаться при виде всего этого не имело никакого смысла; с таким же успехом можно было бы сокрушаться по поводу Большого каньона или любого явления природы, не зависящего от нашей воли. Люди продолжали сетовать на погоду, или плохие новости, или на то, что Мемориал принца Альберта совсем не пострадал от бомбежек и даже не дрогнул.

Клуб принцессы Тэкской [1] стоял наискосок от Мемориала в ряду высоких, чудом уцелевших зданий; неподалеку на улице и в скверах за домами упало несколько бомб, так что снаружи здания были в трещинах и внутри все еле держалось, но пока еще в этих домах можно было жить. Выбитые стекла заменили новыми, и они дребезжали в плохо пригнанных рамах.

А совсем недавно с окон на лестничных площадках и в ванных комнатах смыли битумную светомаскировочную краску. В тот год, когда подводились итоги войны, окна играли важную роль: взглянув на них, сразу можно было определить, обитаем ли дом; а в предыдущие годы окна приобрели особое значение – по ним проходила опасная зона между домашней жизнью и войной, шедшей снаружи, и, когда выли сирены, люди говорили друг другу: «Осторожно! Не подходите к окнам. Стекла могут вылететь».

В Клубе принцессы Тэкской начиная с 1940 года стекла выбивало трижды, но прямого попадания не было. Окна верхних комнат выходили на неровные верхушки деревьев Кенсингтонского парка на противоположной стороне улицы, а если немного высунуться из окна и повернуть голову, за деревьями можно было разглядеть Мемориал принца Альберта. Отсюда, из верхних окон, была хорошо видна противоположная сторона улицы, примыкающая к парку, и аккуратные фигурки людей, проходящих поодиночке и парами: они катили перед собой колясочки с микроскопическими младенцами и провизией или несли крошечные сумки с продуктами. Все носили с собой сумки на случай, если повезет и в магазине по дороге вдруг окажется что-нибудь в свободной продаже, а не по карточкам.

Из окон нижних этажей прохожие на улице казались не такими маленькими и виднелись дорожки парка. Все достойные люди были бедными, и среди всех достойных людей больше всего были достойны внимания девушки из Кенсингтона, которые выглядывали из окон рано утром, чтобы узнать, какая погода, или подолгу всматривались в зеленый сумрак летних вечеров, словно стараясь заглянуть в будущее и различить там любовь и все, что с ней связано. Глаза их горели нетерпением, похожим чуть ли не на отблеск гениальности, но это была просто молодость. Эти девушки более или менее отвечали условиям параграфа первого из Внутреннего устава, принятого в далекие наивные времена короля Эдуарда VII [2]:

«Клуб принцессы Тэкской призван оказывать материальное вспомоществование и обеспечивать социальную защиту девушкам из хороших семей, со скромными средствами к существованию, не старше тридцати лет, которые, поступив на службу в Лондоне, вынуждены жить отдельно от семьи».

Все они сознавали, каждая по-своему, что никто из ныне живущих не может сравниться с ними: ведь самые очаровательные, изобретательные и трогательные, а порой и самые неукротимые на свете – они, девушки со скромными средствами.

* * *

– Слушай, у меня новость, – сказала Джейн Райт, корреспондентка женского журнала.

На другом конце провода ей ответил голос Дороти Маркэм, владелицы процветающего агентства по найму манекенщиц:

– Где ты пропадаешь, дорогая?

Верная привычке, оставшейся у нее со времен их общей юности, Дороти всегда говорила с воодушевлением:

– У меня новость. Помнишь Николаса Фаррингдона? Он часто бывал у нас в Клубе сразу после войны. Не то анархист, не то поэт. Высокий такой…

– А, тот, что лазил на крышу и спал там с Селиной?

– Да-да, Николас Фаррингдон.

– Помню, конечно. Он что, снова объявился?

– Нет, он принял мученическую смерть.

– Что-что принял?

– Мученическую смерть, на Гаити. Его убили. Может, помнишь, он ударился в религию…

– Да я же только что с Таити, там чудесно и люди такие чудесные. А откуда ты знаешь?

– Не Таити, а Гаити. Только что агентство Рейтер сообщило. Наверняка это тот самый Николас Фаррингдон; там сказано: миссионер, в прошлом поэт. Я чуть не умерла на месте. Я же его прекрасно знала тогда, представляешь? Его прошлое вряд ли станут ворошить, не то пропала история о герое-великомученике.

– Как же это случилось? Что-нибудь ужасное?

– Понятия не имею. Они дали совсем коротенькое сообщение.

– Ну так разузнай по своим каналам. Я просто потрясена. Слушай, а у меня тоже полно новостей.

«Комитет правления выражает недоумение по поводу протеста членов Клуба, недовольных новыми обоями в гостиной. Комитет желал бы подчеркнуть, что плата за проживание, вносимая членами Клуба, не покрывает текущих расходов Клуба. Комитет с сожалением констатирует, что подобный протест явно свидетельствует о падении традиционного духа Клуба принцессы Тэкской. Комитет призывает всех членов Клуба еще раз обратиться к основным положениям устава».

Джоанна Чайлд была дочерью сельского священника. Живой ум сочетался в ней с сильными, подчас неосознанными эмоциями. Она готовилась стать преподавателем декламации и, посещая школу драматического искусства, уже имела собственных учеников. Выбор Джоанны объяснялся тем, что у нее был красивый голос и она любила поэзию – такую любовь, наверное, кошки питают к птичкам; поэзия – и особенно стихи, предназначенные для декламации, – волновала и завораживала Джоанну; она набрасывалась на стихи, играла ими, внутренне дрожа, и, заучив наизусть, читала вслух с упоением. Обычно она предавалась своему любимому занятию, когда вела уроки декламации, снискавшие ей в Клубе всеобщее уважение. Переливы голоса Джоанны, декламировавшей стихи, доносились то из ее комнаты, то из общего зала, где она часто репетировала, и создавали особую атмосферу и настроение в Клубе, когда туда приходили молодые люди. Поэтические пристрастия Джоанны стали эталоном вкуса для всего Клуба. Она обожала декламировать отрывки из английской Библии, а еще – из Молитвенника, Шекспира и Джерарда Мэнли Хопкинса и только что открыла для себя Дилана Томаса. Поэзия Элиота и Одена ее не трогала, кроме лирического стихотворения Одена:

Любовь моя, челом уснувшим тронь
Мою предать способную ладонь… [3]

Джоанна Чайлд была крупная голубоглазая девушка со светлыми блестящими волосами и ярким румянцем. Когда она, стоя вместе с другими возле доски объявлений, прочитала прикнопленное к зеленому сукну обращение за подписью председательницы комитета правления леди Джулии Маркэм, она невольно пробормотала:

– Распаляется он в ярости своей, ибо знает: близок час последний [4].

Мало кто понял, что речь идет о дьяволе, однако все оживились, как после удачной шутки. Джоанна совсем не рассчитывала на подобный эффект. Не в ее привычках было произносить цитаты на злобу дня, да еще таким будничным голосом.

Джоанна, уже совершеннолетняя, собиралась на выборах голосовать за консерваторов – с ними все в Клубе связывали тогда надежды на спокойную, упорядоченную жизнь, о которой, в силу своего возраста, девушки знали только понаслышке. В принципе они сами были за те же устои, за которые в своем обращении ратовала администрация. И поэтому Джоанну встревожила реакция на ее реплику – откровенный веселый смех: дескать, прошли те времена, когда рядовые члены клубов или чего там еще не смели поднять голос против обоев в гостиной. Принципы принципами, но кому же не ясно, что это обращение просто нелепо. Было от чего прийти в отчаяние леди Джулии.

– Распаляется он в ярости своей, ибо знает: близок час последний.

Маленькая темноволосая Джуди Редвуд, стенографистка из Министерства труда, сказала:

– Мне кажется, мы как полноправные члены Клуба имеем все законные основания вмешиваться в решения администрации. Надо спросить Джеффри.

Джеффри был женихом Джуди. Он еще служил в армии, но до призыва защитил диплом юриста. Его сестра, Энн Бейбертон, стоявшая тут же возле доски объявлений, сказала:

– Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!

Энн Бейбертон сказала так, чтобы все поняли: уж она-то лучше Джуди его знает; она сказала так, чтобы все поняли: она его очень любит, но, конечно, всерьез не принимает; она сказала так, потому что только так и могла сказать воспитанная сестра которая в душе гордится своим братом; и, кроме того, в ее словах прозвучало раздражение: «Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!», ведь она знала: поднимать вопрос об обоях в гостиной бессмысленно.

Всем своим видом выражая презрение, Энн затушила ногой окурок, который бросила на пол просторного вестибюля, выложенный в викторианском духе розовой и серой плиткой. Это не ускользнуло от внимания сухопарой особы средних лет, одной из нескольких старейших, едва ли не самых первых членов Клуба. Особа сказала:

– Бросать окурки на пол воспрещается.

Эти слова, судя по всему, произвели на присутствующих не большее впечатление, чем тиканье допотопных часов у них за спиной. Однако Энн спросила:

– А плевать на пол тоже воспрещается?

– Категорически! – ответила старая дева.

– Кто бы мог подумать! – сказала Энн.

Клуб принцессы Тэкской основала королева Мария до вступления в брак с королем Георгом V, когда была еще принцессой Тэкской. В один из дней между помолвкой и венчанием принцессу уговорили приехать в Лондон и возглавить церемонию торжественного открытия Клуба, создаваемого на средства богатых и знатных филантропов.

Никого из первых членов в Клубе уже не осталось. Но трем девицам, появившимся немного позднее, разрешили задержаться по достижении предельного возраста – тридцати лет; теперь им было за пятьдесят, а поселились они здесь еще до Первой мировой войны, когда, по их словам, в Клубе полагалось переодеваться к ужину.

Никто не знал, почему эту троицу не попросили из Клуба, когда им перевалило за тридцать. Даже администраторша и комитет не знали, почему они остались. Теперь, по прошествии стольких лет, выставить их было бы бестактно. Бестактно было даже затрагивать при них тему их затянувшегося проживания в Клубе. И комитеты, которые до тридцать девятого года успели несколько раз смениться, один за другим решали, что три старшие обитательницы Клуба, по крайней мере, будут оказывать благотворное влияние на молодежь.

Во время войны этот вопрос и вовсе отошел на задний план, так как Клуб наполовину пустовал и каждый членский взнос был на счету; а бомбы, падавшие в самой непосредственной близости, стирая с лица земли все подряд, не внушали уверенности в том, что три старые девы и само здание продержатся до конца. К сорок пятому году в Клубе перебывало много девушек, и каждый новый поток относился к старожилкам в основном хорошо, правда, когда они во что-нибудь вмешивались, их ставили на место, зато, когда они помалкивали, им поверяли сокровенные тайны. Признания редко бывали до конца правдивы, особенно те, что исходили от обитательниц верхних этажей. Трех старых дев с незапамятных времен в Клубе называли: Колли (мисс Коулмен), Грегги (мисс Макгрегор) и Джарви (мисс Джармен). Это Грегги сделала Энн замечание возле доски объявлений:

– Бросать окурки на пол воспрещается.

– А плевать на пол тоже воспрещается?

– Категорически!

– Кто бы мог подумать!

Грегги снисходительно и преувеличенно громко вздохнула и протиснулась через толпу. Она направилась к открытой двери, выходящей на широкое крыльцо, где в летних сумерках заняла наблюдательный пост – совсем как хозяйка лавки, поджидающая покупателей. Грегги всегда вела себя так, словно Клуб принадлежал лично ей.

Вот-вот должен был прозвучать гонг. Энн носком туфли загнала окурок в темный угол.

Грегги, не оборачиваясь, крикнула:

– Энн, к вам пришли.

– В кои-то веки без опоздания, – произнесла Энн с той же напускной небрежностью, с какой она отозвалась о своем брате Джеффри: «Вот уж действительно, нашла с кем советоваться!» Непринужденно покачивая бедрами, она пошла к двери.

Улыбаясь, вошел широкоплечий румяный молодой человек, в форме английского пехотного капитана. Энн стояла и смотрела на него так, будто с ним она тоже не стала бы советоваться.

– Добрый вечер, – обратился он к Грегги, как и подобает воспитанному молодому человеку, встретившему в дверях даму почтенного возраста. Увидев Энн, он издал невнятный носовой звук, в котором при большей членораздельности можно было бы распознать «Привет!» Энн вообще не стала здороваться. Они были уже почти помолвлены.

– Может, зайдешь, полюбуешься на новые обои в гостиной? – наконец произнесла Энн.

– Да ну! Пойдем лучше прошвырнемся.

Энн пошла за своим пальто: оно было переброшено через перила.

– Чудный вечер сегодня, – сказал молодой человек, обращаясь к Грегги.

Энн вернулась с пальто, переброшенным через плечо.

– Пока, Грегги, – сказала она.

– До свидания, – сказал военный. Энн взяла его под руку.

– Приятной вам прогулки, – сказала Грегги.

Прозвучал гонг на ужин, и сразу же послышалось шарканье ног у доски объявлений и топот вниз по лестнице с верхних этажей.

* * *

Неделю назад обитательницы Клуба в полном составе – сорок с лишним человек – и все молодые люди, пришедшие в Клуб в тот вечер, нестройной толпой устремились в темную прохладу парка, через лужайки и газоны, напрямик к Букингемскому дворцу, туда, где весь Лондон ликовал по случаю победы над Германией. Они шли по двое – по трое и, чтобы их не затолкали в давке, крепко держались друг за друга. Когда их оттирали, они так же крепко цеплялись за ближайшего соседа в толпе, а кто-то цеплялся за них. Все они стали частицами волнующегося моря и то выныривали, то погружались вновь; через каждые полчаса потоки света заливали маленький балкончик вдали и на нем появлялись четыре прямые фигурки – король, королева и две принцессы. Члены королевской семьи приветственно поднимали правую руку, их ладони трепетали, словно от дуновения ветерка; они стояли как свечи – трое в военной форме, а одна в хорошо всем знакомой отороченной мехом мантии, традиционном одеянии королевы, неизменном даже во время войны. Мощный согласованный рокот толпы, похожий скорее не на шум голосов, а на грохот водопада или гул землетрясения, катился по паркам и вдоль всего Мэлла. В общей массе выделялись только бригады скорой помощи Св. Иоанна, стоявшие наготове возле своих машин. Члены королевской семьи помахали на прощание, повернулись к выходу, помедлили, снова помахали и окончательно скрылись. Незнакомые руки обвивали незнакомые талии. Сколько связей – некоторые даже стали постоянными – возникло в ту ночь, сколько новорожденных младенцев, поражающих непредсказуемым разнообразием оттенков кожи и расовых признаков, появилось на свет через положенные девять месяцев! Звонили колокола. Что-то среднее между свадьбой и похоронами всемирного значения, подумала Грегги.

На другой день каждый принялся определять свое место в этом новом порядке вещей.

Многие граждане почувствовали потребность оскорблять друг друга, и некоторые стали давать себе в этом полную волю, пытаясь что-то доказать или выяснить.

Правительство напоминало населению, что война еще не кончилась. Формально это было безусловно так, однако, кроме тех, чьи родственники оставались в плену на Дальнем Востоке или застряли в Бирме, все ощущали: война уже позади.

Несколько стенографисток из Клуба стали подыскивать себе более надежные места – например, в частных компаниях, которые, в отличие от временных министерств, где многие из них работали, не были связаны с войной.

Их братья и поклонники, которым до демобилизации было еще далеко, уже вовсю обсуждали перспективы, открывающиеся с наступлением мира, – покупку грузовика, например, и создание на этой основе прибыльного транспортного предприятия.

* * *

– Слушай, у меня новость, – сказала Джейн.

– Подожди минутку, я дверь закрою. Тут дети такой гвалт устроили! – отозвалась Энн. И, вернувшись к телефону, сказала: – Говори, я слушаю.

– Ты помнишь Николаса Фаррингдона?

– Кажется, припоминаю такое имя.

– Ну помнишь, я привела его в Клуб в сорок пятом, он часто у нас ужинал. Он еще с Селиной путался.

– А, Николас! Тот, что на крышу лазил? Давно же это было! Ты что, его видела?

– Я только что видела сообщение агентства Рейтер. Его убили во время волнений на Гаити.

– Не может быть! Вот ужас! А как он там оказался?

– Он там миссионером был, что ли.

– Немыслимо.

– Представь себе. Жуткая трагедия. А ведь я его хорошо знала.

– Кошмар! Как вспомнишь все… Ты Селине сказала?

– Да вот никак не могу до нее дозвониться. Ты же знаешь, какая она теперь: сама трубку не берет, надо через тысячу секретарей каких-то прорываться.

– А ты могла бы неплохой материал сделать из этого для газеты, Джейн, – сказала Энн.

– Само собой. Просто мне нужно еще кое-что уточнить. Конечно, столько лет прошло с тех пор, как я его знала, но материал получился бы любопытный.

* * *

Два молодых человека – поэты в силу того обстоятельства, что сочинение стихов до сих пор было их единственным постоянным занятием, – возлюбленные двух девушек из Клуба принцессы Тэкской (и в данный момент больше ничьи), оба в вельветовых брюках, сидели в кафе на улице Бэйзуотер в компании безмолвно внимающих почитательниц и беседовали о будущей новой жизни, просматривая гранки романа одного общего друга. На столике перед ними лежал экземпляр «Мирных новостей». И один молодой человек процитировал, обращаясь к другому:

– «Но как нам быть, как жить теперь без варваров?
Они казались нам подобьем выхода».

А другой улыбнулся со скучающим видом, но преисполненный сознания, что очень немногие во всей великой метрополии и послушных ей колониях могли бы назвать источник этих строк. Улыбнувшийся молодой человек был Николас Фаррингдон, еще никому не известный и пока не имевший особых шансов стать известным.

– Кто это написал? – спросила Джейн Райт, толстая девица, работавшая в издательстве; в Клубе считали, что она девушка толковая, но немножко не того круга.

Ответа не последовало.

– Кто это написал? – повторила Джейн. Поэт, сидевший ближе к ней, произнес,

глядя сквозь толстые стекла очков:

– Один александрийский поэт.

– Из новых?

– Нет, но для Англии он, пожалуй, новый.

– А имя у него есть?

Он не ответил. Молодые люди возобновили беседу. Они вели речь о постепенном угасании и упадке анархистского движения на родном острове, без конца называя какие-то имена. Просвещать девушек в этот вечер им уже наскучило.

ГЛАВА 2

В общем зале Джоанна Чайлд давала урок декламации мисс Харпер, поварихе. Джоанна все время занималась с ученицами или готовилась к очередному экзамену. И ее хорошо поставленный голос то и дело раздавался по всему зданию. Джоанна брала с учениц по шесть шиллингов в час, с членов Клуба – по пять. Никто не знал, на каких условиях она занималась с мисс Харпер, – в те годы люди, владевшие ключами от буфетов, вступали в соглашения со всеми прочими на особых условиях. Метод Джоанны состоял в том, что сначала она сама с выражением читала каждую строфу, а затем просила ученицу повторить.

В гостиной было слышно, как она во весь голос отчеканивает пульсирующий ритм «Гибели Германии».

Гневный лик его предо мной –
И клубящийся ад за мною;
Где найти, где найти спасенье? покой?… [5]

В Клубе гордились Джоанной Чайлд не только потому, что она самозабвенно декламировала стихи, но и потому, что она – статная, миловидная, пышущая здоровьем – была поэтическим воплощением высокой белокурой дочери священника, она не знала, что такое косметика; окончив в начале войны школу, день и ночь без устали работала в приходских благотворительных организациях; во время учебы всегда была бессменной старостой; и никто никогда не видел и не мог представить себе ее плачущей, потому что по натуре она была стоиком.

Так случилось, что, окончив школу, Джоанна влюбилась в викария. История эта ничем не кончилась. И Джоанна решила для себя, что это будет единственная любовь в ее жизни.

Она часто слышала в детстве, а потом повторяла сама:

…Может ли измена
Любви безмерной положить конец?
Любовь не знает убыли и тлена [6].

Ее представления о чести и любви были заимствованы из поэзии. Она имела смутное понятие о том, чем в целом и в частностях отличается земная любовь от неземной и каковы их разнообразные признаки, но сведения об этом она черпала из богословских споров священнослужителей, бывавших в доме ее отца; поэтому ее воззрения отнюдь не сводились к простым обиходным истинам вроде формулы «В деревне люди ближе к Богу» или утверждения, что достойная девушка должна любить один раз в жизни.

Джоанна считала, что ее чувство к викарию было бы недостойно называться любовью, если бы она дала волю сходному чувству, которое она начала испытывать к сменившему его новому викарию, еще более для этого подходящему и даже еще более красивому. Стоит только допустить мысль о замене предмета обожания – и разрушится все здание любви и соединенья двух сердец, вся философия шекспировского сонета – таково всегда было твердое, хоть и не высказываемое, убеждение, царившее в доме приходского священника и в верхних сферах его духовных владений. Джоанна подавила в себе склонность к новому викарию, заглушив ее теннисом и благотворительной деятельностью. Она и прежде никак не поощряла ухаживания этого молодого человека, а лишь молча думала о нем до того воскресенья, когда услышала проповедь, которую он произносил с кафедры, на тему из Евангелия от Матфея:

…Если же рука твоя или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя ногами быть ввержену в огонь вечный; и если глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя: лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную.

Шла вечерняя служба. Собралось много девушек со всего прихода, некоторые были в военной форме. Одна молодая особа в форме вспомогательной службы флота не отрывала глаз от викария; на щеках ее, тронутых румянцем, лежал предзакатный свет, льющийся сквозь стекла витражей; волосы, выбившиеся из-под пилотки, слегка вились. Джоанне казалось, что нет ка свете мужчины прекраснее нового викария. Он только что принял духовный сан, и вскоре ему предстояло отправиться в военно-воздушные силы. Была весна, полная приготовлений и ожиданий: вот-вот собирались открыть второй фронт, кто говорил – в Северной Африке, кто – в Скандинавии, или на Балтике, или во Франции. А Джоанна тем временем внимательно слушала молодого человека, стоявшего на кафедре, – слушала как завороженная. Он был высокий, темноволосый, глубоко посаженные глаза смотрели из-под прямых черных бровей, взгляд у него был пронзительный. Крупный рот – признак великодушия и благонравия, размышляла Джоанна, это великодушие и благонравие выдает в нем будущего епископа. Сложен он был атлетически. И гораздо яснее своего предшественника дал понять Джоанне, что неравнодушен к ней. Джоанна сидела на своем постоянном месте старшей дочери приходского священника и делала вид, что совсем не слушает этого молодого красавца. Она не смотрела на него – в отличие от смазливенькой особы в форме. Глаз, рука, говорил он, то есть самое драгоценное для нас. В Писании имеется в виду, что если самое дорогое для нас окажется преступным – по-гречески sk'andalon, это слово, как вы знаете, сказал он, часто встречается в Писании, когда подразумевается нечестивый помысел, соблазн, камень преткновения, как, например, в высказывании Святого Павла… Сельский люд, преобладавший среди прихожан, смотрел на викария во все глаза. Джоанна решила, что она вырвет свой глаз и отсечет свою руку, вырвет и отсечет этот соблазн, угрожающий ее первой любви, этот камень преткновения, этого красавца мужчину, стоящего на кафедре. – Лучше тебе с одним глазом войти в жизнь, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную, – гремел голос проповедника. – Геенна огненная, – продолжал он, – понятие, безусловно, негативное. Выразим эту мысль в более позитивной форме. В более позитивной форме это прозвучит так: «Лучше войти в царство Божие увечным, нежели не войти совсем».

Он надеялся когда-нибудь включить эти рассуждения в свое будущее собрание проповедей – во многих отношениях он был еще очень неопытен, – правда, позднее, когда он служил капелланом в военно-воздушных силах, ему довелось лучше узнать реальную жизнь.

И вот Джоанна приняла решение войти увечной в царство Божие. На увечную она была совсем не похожа. Она нашла себе работу в Лондоне и поселилась в Клубе принцессы Тэкской. В свободное время она любила читать вслух стихи. Затем, к концу войны, начала всерьез учиться декламации и всецело посвятила себя этому занятию. Увлечение викарием отступило перед увлечением поэзией, и в ожидании диплома Джоанна стала давать уроки по шесть шиллингов в час.

Промчались мимо всадники лихие,
Оленя моего они сразили [7].

Никто в Клубе не знал толком историю Джоанны, но все решили: тут что-то возвышенное. Джоанну сравнивали с Ингрид Бергман. Она никогда не участвовала в спорах между членами Клуба и администрацией по поводу чрезмерной калорийности питания, которые велись вопреки действовавшей карточной системе.

ГЛАВА 3

Любовь и деньги были самыми животрепещущими темами во всех комнатах и спальнях Клуба. На первом месте стояла любовь, деньгам отводилась вспомогательная роль: они были необходимы, чтобы поддерживать на должном уровне внешний вид и приобретать талоны на одежду по официальным ценам черного рынка – восемь талонов за фунт стерлингов.

Клуб занимал просторное здание в викторианском стиле; раньше оно принадлежало частному лицу, и все интерьеры сохранились с тех пор почти без переделок. Планировкой здание ничем не отличалось от большинства женских пансионов – недорогих, но приличных, во множестве появившихся в результате женской эмансипации. Клуб принцессы Тэкской никогда не был для девушек просто гостиницей, разве что в минуты душевного разлада, который самые юные из них испытывали, когда их бросали возлюбленные.

В подвале помещалась кухня, прачечная, кочегарка и склад угля. На первом этаже располагались административные помещения, столовая, общий зал и гостиная, недавно оклеенная грязно-коричневыми обоями. Эти злополучные обои были совсем некстати обнаружены в недрах одного из шкафов, а не случись этого, стены в гостиной остались бы серыми в полоску, как и в других помещениях.

Молодые люди могли на правах гостей обедать в Клубе за два с половиной шиллинга. Разрешалось также принимать гостей в общем зале, на смежной с ним открытой террасе и в гостиной, которая теперь так удручала всех своими грязно-коричневыми обоями, – девушки еще не знали, что пройдет несколько лет – и многие из них оклеят стены собственных квартир обоями сходного цвета: к тому времени он войдет в моду.

Выше, на втором этаже, там, где раньше, при богатом владельце, располагался огромный бальный зал, теперь был огромный дортуар. Каждое спальное место в нем было отгорожено занавесками. Здесь жили совсем молоденькие девушки – от восемнадцати до двадцати лет, – которые не успели еще отвыкнуть от школьных дортуаров сельской Англии и в такой обстановке чувствовали себя как рыба в воде. Девушки со второго этажа были еще неискушенны в обсуждении мужчин. В их разговорах все вертелось вокруг того, хорошо ли молодой человек танцует и есть ли у него чувство юмора. Предпочтение отдавалось военно-воздушным силам, а кавалеры «Креста за летные заслуги» были и вовсе вне конкуренции. Участие в битве за Англию [8] старило мужчину в глазах девушек, живших на втором этаже в сорок пятом году. Дюнкерк [9] тоже ассоциировался у них чуть ли не с поколением отцов. Популярностью пользовались герои Нормандской операции [10], которые, развалившись в мягких креслах, сидели в гостиной. И в свою очередь вовсю развлекали девушек: – Вы слышали историю о том, как два кота ездили в Уимблдон? Значит, так, один кот уговорил другого поехать в Уимблдон на теннисный матч. Посмотрели они несколько сетов, и тут второй кот говорит: «Ну и скучища! Не пойму, что ты нашел в этом теннисе». А первый отвечает: «Видишь ли, мой папа – первая ракетка среди рэкетиров».

– Ой, не могу! – взвизгивали девушки и соответственно покатывались со смеху.

– Но это еще не все. Позади котов сидел один полковник. Он приплелся на теннис, потому что шла война и ему нечем было заняться. Так вот, рядом с этим полковником сидел его пес. Когда коты стали разговаривать, пес поворачивается к полковнику и говорит: «Слыхал, что болтают эти два кота впереди?» – «Отстань, – отвечает полковник, – не мешай смотреть». – «Молчу, – говорит пес как ни в чем не бывало, – просто я думал, тебе будет интересно послушать говорящих котов».

– Нет, правда, – раздавался потом в дортуаре всплеск щебетания, – какое потрясающее чувство юмора! – Словно это были проснувшиеся поутру птицы, а не отходящие ко сну девушки, потому что: «Нет, правда, какое потрясающее чувство юмора!» – можно было бы различить через пять часов в гармоническом птичьем гомоне парка, если бы только кто-нибудь прислушался.

Этажом выше дортуара находились жилые комнаты персонала и спальни на несколько человек для тех, кому было по средствам поселиться там, а не в дортуаре. Эти двух-четырехместиые спальни обычно занимали девушки, остановившиеся в Клубе проездом, или временные члены Клуба, подыскивающие себе квартиру или комнату. Здесь же, на третьем этаже, вот уже восемь лет жили две старые девы – Колли и Джарви – вдвоем в одной комнате: они откладывали деньги на старость.

А на следующем этаже собралось, словно сговорившись, большинство тех, чьим уделом должно было стать безбрачие, – перезрелые флегматичные девственницы разного возраста: те, что уже решили не выходить замуж, и те, кому рано или поздно предстояло принять такое решение, хотя они пока еще этого и не осознали.

Здесь, на четвертом этаже, раньше было пять больших спален, потом их перестроили и получилось десять маленьких. В них и жили эти девицы – от сравнительно молодых недотрог, в ком так никогда и не суждено было проснуться женщине, до высокомерных, приближающихся к тридцатилетнему возрасту особ, слишком неусыпно бдительных, чтобы когда-нибудь поддаться мужчине. На том же этаже была комната Грегги, третьей старой девы. Грегги была наименее чопорной и самой добродушной из всех обитательниц четвертого этажа.

Здесь же находилась комната помешанной Полины Фокс, имевшей обыкновение время от времени с особым тщанием наряжаться в длинные вечерние платья, к которым ненадолго вернулись в первые годы после войны. Она распускала по плечам волнистые волосы и надевала длинные белые перчатки. В такие вечера она, по ее словам, отправлялась ужинать со знаменитым актером Джеком Бьюкененом. Никто не выражал в этом сомнения, и ее помешательство никому не бросалось в глаза.

На четвертом этаже была и комната Джоанны Чайлд, откуда доносился ее голос, когда она упражнялась в декламации, если общий зал был занят.Все весенние цветы

Аромат свой льют над гробом…

На самом верхнем, пятом, этаже обитали самые привлекательные, самые искушенные в житейских делах и самые энергичные девушки. Их запросы стремительно росли по мере того, как жизнь возвращалась в мирное русло. Девушек было пять. У трех из них были любовники в дополнение к поклонникам, с которыми они не спали, а просто поддерживали отношения с прицелом на замужество. Из двух других одна была уже почти помолвлена; вторая, толстушка Джейн Райт, работала в каком-то издательстве и пользовалась репутацией интеллектуалки. Она зорко высматривала себе мужа, а пока путалась с молодыми людьми из интеллектуальных кругов.

Выше была только крыша, на которую раньше можно было вылезти через застекленный люк в потолке уборной; это отверстие еще до войны наглухо заделали кирпичной кладкой, после того как на кого-то из девушек набросился не то бандит, не то любовник, проникший в Клуб через люк, – не то набросился, не то просто неожиданно столкнулся с ней в дверях, не то их, как утверждали некоторые, застигли в постели. Как бы то ни было, после этого случая осталась легенда о всеобщем визге посреди ночи, и с тех пор люк в потолке перестал существовать. Рабочим, которых время от времени приглашали что-нибудь подремонтировать наверху, приходилось вылезать на крышу через чердак соседней гостиницы. Грегти уверяла, что ей известны все подробности той истории, – она вообще знала все, что делалось в Клубе. Именно Грегги, озаренная вспышкой памяти, показала администраторше забытые в шкафу грязно-коричневые обои, которые теперь оскверняли стены гостиной, становясь совсем невыносимыми при ярком солнечном свете. Девушкам с верхнего этажа не раз приходило в голову, что на плоской крыше было бы очень удобно загорать, и, встав на стул, они обследовали заложенный кирпичом люк, чтобы выяснить, нельзя ли его как-нибудь открыть. Но у них ничего не вышло, и Грегги вновь рассказала им клубную легенду. Каждый раз история эта выходила у нее все занимательнее.

– Если начнется пожар, нам отсюда не выбраться, – сказала Селина Редвуд, девушка редкой красоты.

– Вы, очевидно, не вникли в суть инструкции по противопожарной безопасности, – сказала Грегги.

Так оно и было. Селина почти не ужинала в Клубе и поэтому никогда не присутствовала на инструктаже. Четыре раза в год администраторша после ужина проводила в Клубе инструктаж по мерам противопожарной безопасности; в такие вечера гости в Клуб не допускались. В случае пожара следовало спуститься с верхнего этажа по черной лестнице в два пролета и затем выйти на абсолютно надежную пожарную лестницу; кроме того, на всех этажах в Клубе имелись средства тушения пожара. В такие вечера без гостей всем заодно напоминали о том, какие предметы не следует спускать в канализацию, о том, как ненадежна канализация в старых домах и как трудно по нынешним временам найти водопроводчика. Напоминалось также, что по окончании в Клубе танцев необходимо всю мебель расставлять по местам. Почему некоторые члены Клуба просто уходят со своими друзьями и оставляют все на других, говорила администраторша, это ей совершенно непонятно.

Ничего этого Селина ни разу не слышала, потому что не ужинала в Клубе в те вечера, когда проводился инструктаж. Из ее окна была видна часть плоской крыши, расположенной на уровне верхнего этажа за дымовыми трубами и соединявшей Клуб с соседней гостиницей, – идеальное место для солнечных ванн. Через окно комнаты попасть на крышу было невозможно, но однажды Селина заметила, что туда можно вылезти через окно уборной – узкую щель, еще больше сузившуюся оттого, что когда-то при оборудовании этого помещения здесь была встроена дополнительная перегородка. Чтобы увидеть крышу, приходилось вставать на стульчак. Селина измерила оконный проем. Он оказался семь дюймов в ширину и четырнадцать дюймов в длину. Окно открывалось полностью.

– По-моему, я смогла бы пролезть через окошко в уборной, – сказала Селина жившей напротив Энн Бейбертон.

– А зачем тебе это надо? – спросила Энн.

– Оно же выходит на крышу. Спрыгнешь с подоконника – и ты там.

Селина была очень стройная. Обитательницы верхнего этажа всегда следили за своим весом и фигурой. Способность или неспособность протиснуться боком через узкое окошко могла бы стать еще одним показателем чрезмерной калорийности питания в Клубе.

– Убийственно, – говорила Джейн Райт: она тяжело переживала свою полноту и большую часть времени проводила в терзаниях по поводу очередного приема пищи, прикидывая, что съесть, а от чего лучше воздержаться, и тут же приводя противоположные доводы – с учетом того, что работа в издательстве требует огромных затрат умственной энергии и, значит, мозгу необходимо усиленное питание.

Из пяти девушек, живших на верхнем этаже, только Селине Редвуд и Энн Бейбертон удалось протиснуться через окошко, причем Энн для этого разделась донага и намазалась маргарином – чтобы тело скользило. После первой попытки, когда она, спрыгнув на крышу, подвернула ногу и ободралась, карабкаясь обратно, Энн сказала, что в следующий раз, пролезая в окно, будет использовать мыло. Как и маргарин, мыло выдавалось только по карточкам, но представляло собой гораздо большую ценность, поскольку от маргарина толстеют. Тратить же на оконную авантюру крем для лица было слишком дорого.

Джейн Райт не могла понять, отчего Энн так озабочена тем, что бедра у нее на полтора дюйма шире, чем у Селины, – Энн и так была стройной, и вопрос с замужеством был у нее практически решен. Джейн встала на стульчак и бросила вслед Энн ее выцветший зеленый халат, который та накинула на скользкие плечи; Джейн спросила, как там на крыше. Две другие девушки с пятого этажа при этом не присутствовали, потому что на воскресенье куда-то уехали.

Энн и Селина, стоя уже вне поля зрения Джейн, заглянули вниз через край плоской крыши. Вернувшись, они сообщили, что сверху хорошо виден сквер позади Клуба, – туда Грегги как раз привела на ознакомительную экскурсию двух новеньких. Она показала им место, куда упала неразорвавшаяся бомба, которую потом извлекли саперы, велевшие всем на время операции покинуть здание. Грегги также показала, где, по ее мнению, до сих пор лежит другая неразорвавшаяся бомба. Девушки влезли через окно назад.

– Грегги в своем репертуаре. – Джейн прыснула со смеху. – А на ужин сегодня ватрушка, – добавила она. – Сколько же это калорий?

Посмотрев в таблицу, они установили, что это приблизительно калорий триста пятьдесят.

– Да еще вишневый компот, – сказала Джейн. – Девяносто четыре калории порция, если с сахаром, а с сахарином – шестьдесят четыре. Мы сегодня уже больше тысячи калорий набрали. По воскресеньям всегда так. Один хлебный пудинг чего стоит.

– Я пудинг не ела, – сказала Энн. – Хлебный пудинг – это же убийственно.

– Я ем все понемножку, – сказала Селина. – А вообще мне постоянно есть хочется.

– Но я-то ведь занимаюсь умственной деятельностью, – сказала Джейн.

Энн расхаживала по коридору, стирая с себя губкой маргарин.

– Надо было намазаться и маргарином и мылом, – сказала она.

– В этом месяце я не смогу одолжить тебе мыла, – отозвалась Селина. Ее регулярно снабжал мылом один офицер-американец, получавший его из источника многих полезных вещей, называемого гарнизонной лавкой. Но теперь Селина делала запасы и перестала давать взаймы.

– Очень мне нужно твое мыло, – сказала Энн. – Только не проси у меня больше тафтушку.

Энн имела в виду вечернее платье из тафты от Скьяпарелли, которое почти неношеным подарила ей сказочно богатая тетка. Это великолепное платье, производившее всюду фурор, в особых случаях носили по очереди все обитательницы верхнего этажа, кроме Джейн, на которую оно не налезало. За прокат платья Энн взимала небольшую мзду – например, талоны на одежду или наполовину смыленный кусок мыла.

Джейн пошла заниматься умственной деятельностью, дверь за ней со стуком захлопнулась. Она вечно носилась со своей умственной деятельностью и возмущалась, если кто-нибудь на этаже слишком громко включал приемник или если начинался этот глупейший торг у Энн по поводу платья из тафты – вечерние платья снова входили в моду.

– Нет, в «Милрой» его надевать нельзя. В «Милрое» оно уже два раза побывало… У Куальино его тоже видели. Два раза Селина ходила в нем к Куэгзу – да его скоро весь Лондон будет знать!

– Послушай, Энн, оно же на мне совсем по-другому смотрится. Ну хочешь, возьми все мои талоны на сахар.

– Нужны мне твои талоны на сахар! Я и свои бабушке отдаю.

Тут Джейн высовывалась из-за двери:

– Да хватит вам! Ну что за пошлость! И прекратите вопить. Я же занимаюсь умственной деятельностью.

В гардеробе Джейн был один нарядный комплект – черный жакет с юбкой, – перешитый из отцовского выходного костюма. После войны в Англии очень мало смокингов осталось в своем первоначальном виде. Но эта трофейная экипировка Джейц была слишком большого размера, так что никто не просил у нее комплект напрокат, и Джейн хотя бы за это благодарила Бога. В чем именно заключалась ее умственная

деятельность, оставалось загадкой для всего Клуба; когда ее об этом спрашивали, она начинала быстро-быстро трещать что-то невразумительное о расценках, типографиях, авторских листах, рукописях, гранках и контрактах.

– Послушай, Джейн, тебе же обязаны платить за всю дополнительную работу, которую ты выполняешь.

– В мире книг работают не ради денег, – отвечала Джейн.

Миром книг она называла издательское дело. У нее часто бывали денежные затруднения – видимо, платили ей мало. Из-за необходимости экономить шиллинги, набегавшие на счетчике газовой плитки, ей, как она говорила, не удавалось сидеть зимой на диете – хочешь не хочешь, надо было согреваться и одновременно обеспечивать питание мозгу.

Благодаря своей умственной деятельности и работе в издательстве Джейн пользовалась в Клубе немалым уважением, которое несколько подрывалось чуть ли не еженедельным появлением в вестибюле бледного худого иностранца лет тридцати с лишним на вид, в темном пальто с припорошенными перхотью плечами, – он спрашивал в канцелярии мисс Джейн Райт и всегда добавлял: «Это весьма конфиденциально». Из канцелярии также распространился слух, что все тот же иностранец часто звонит Джейн:

– Это Клуб принцессы Тэкской?

– Да.

– Могу ли я поговорить с мисс Райт конфиденциально?

Как-то дежурная ответила ему:

– У нас все телефонные разговоры конфиденциальные. Мы никогда не подслушиваем.

– Вот и прекрасно. Если бы вы подслушивали, я бы сразу это понял: прежде чем говорить, я всегда жду щелчка. Прошу иметь это в виду.

Джейн пришлось извиняться за него в канцелярии:

– Он иностранец. Это знакомство из мира книг. Я не виновата.

А недавно другой, уже более приличный представитель мира книг стал бывать в Клубе благодаря Джейн. Она пригласила его в гостиную и представила Селине, Энн и помешанной Полине Фокс, которая время от времени наряжалась по вечерам для Джека Бьюкенена.

Звали его Николас Фаррингдон, он был очень обаятельный, хотя и не слишком решительный.

– Он человек мыслящий. Очень способный, это у нас все признают, но он еще только вступает в мир книг.

– Известная личность?

– Пока нет. Он ищет себя. Что-то пишет.

Умственная деятельность Джейн имела три направления. Во-первых, втайне от всех она писала стихи – сугубо иррациональные, начиненные, как вишневый торт вишнями, словами, о которых Джейн говорила, что они «имеют тлеющую природу»: например, «чресла» и «весла», «рот», «роза», «крах» и «мрак». Во-вторых, тоже втайне от всех, она писала под руководством бледного иностранца неофициальные письма с деловой целью. В-третьих, и уже не тайно, она иногда выполняла у себя в комнате кое-какую работу, являвшуюся продолжением ее ежедневных обязанностей в маленьком издательстве.

Джейн была единственной сотрудницей в фирме «Хай Тровис-Мью Лимитед». Владельцем фирмы был Хай Тровис-Мью, а миссис Хай Тровис-Мью значилась на фирменном бланке директором. В частной жизни Хай Тровис-Мью был Джорджем Джонсоном, или, по крайней мере, звался так в течение долгого времени; правда, некоторые старые друзья называли его Коном, а еще более старые – Артуром или Джимми. Но когда Джейн пришла в издательство, он уже был Джорджем, и для своего работодателя, седобородого Джорджа, чего она только не делала. Она упаковывала книги, доставляла их на почту или разносила по адресам, отвечала на телефонные звонки, заваривала чай, присматривала за малышом, когда жене Джорджа, Тилли, приходило в голову стоять за рыбой, записывала в гроссбух барыши, заносила два разных варианта текущих расходов и поступлений в два разных комплекта тетрадей и вообще исполняла тьму мелких издательских обязанностей. Через год Джордж доверил ей кое-какие детективные изыскания, необходимые, по его убеждению, в издательском деле и касающиеся молодых авторов, – Джейн надлежало выяснять, каковы их финансовые обстоятельства и слабости характера, чтобы Джордж мог заключить с ними контракт с наибольшей выгодой для издательства.

Как и привычка периодически менять имя – исключительно в надежде, что это принесет удачу, – данная сторона деятельности Джорджа была совершенно безобидна: ему ни разу не удалось выведать всю правду ни об одном авторе или извлечь из полученных сведений хоть какую-то выгоду. Но таков уж был его метод, а плетение интриги придавало его повседневной работе особую остроту. Раньше Джордж занимался этими важными расследованиями сам, но в последнее время пришел к мысли, что удача скорее ему улыбнется, если он поручит очередного автора Джейн. Незадолго до этого в порту Харидж на пути к Джорджу была конфискована партия книг; по распоряжению местных властей она подлежала сожжению за непристойное содержание, и Джордж почувствовал, что удача ему изменяет.

Кроме того, он хотел избавиться от расходов и нервных перегрузок, связанных с необходимостью без конца водить этих сумасбродов писателей по ресторанам, где он прощупывал их, выясняя, превосходит ли их паранойя его собственную. Не проще ли предоставить им беседовать с Джейн в кафе или в постели – где ей будет угодно. Конечно, ожидание отчетов от Джейн тоже стоило Джорджу немало нервов. Но за прошедший год, как он подсчитал, Джейн не раз помогла ему сэкономить на гонораре, сообщив, что автору срочно нужны деньги, или указав, к какой части рукописи следует придраться – обычно это была та часть, которой автор особенно гордился, – чтобы обеспечить минимум сопротивления, если не полную капитуляцию автора.

Джордж был женат в третий раз: всех своих жен, одна другой моложе, он покорил неиссякаемым красноречием на тему мира книг – предмета, как они сами чувствовали, возвышенного; первых двух жен бросил он сам, а не они его, и банкротом он до сих пор не стал, хотя за многие годы его предприятие претерпело разные запутанные реорганизации, которые скорее всего не выдержала бы нервная система его кредиторов, попытайся они привлечь его к суду, чего ни разу не случилось.

Джордж очень увлеченно обучал Джейн работе с писателями. В отличие от сеансов домашнего красноречия, обращенного к его жене Тилли, инструктаж с Джейн он проводил в своем кабинете скрытно, так как в глубине души почти верил, что авторы слишком коварны и вполне могут невидимками неотлучно обитать под стульями в редакции.

– Видите ли, Джейн, – признался Джордж, – эта моя тактика – неотъемлемая часть нашей профессии. Все издатели так поступают. И крупные тоже, у них это получается автоматически. В крупных издательствах это дело хорошо поставлено, они могут себе это позволить, только в отличие от меня не могут позволить себе в этом признаться – опасаются за свой престиж. Мне пришлось самому придумывать все ходы и создавать четкую концепцию работы с авторами. Издатель всегда имеет дело со своенравным живым сырьем.

Джордж перешел в угол и отдернул занавеску, прикрывавшую вешалку. Оглядел угол за занавеской, снова задернул ее и продолжал:

– Смотрите на авторов как на сырье, Джейн, если собираетесь и дальше работать в мире книг.

Джейн приняла это к сведению. Теперь ей предстояло обработать Николаса Фаррингдона. Джордж предупредил ее, что с этим Николасом он идет на огромный риск. По оценке Джейн, Николасу было чуть за тридцать. Он был известен в своем кругу как поэт небольшого дарования и анархист не слишком твердых убеждений, но даже этого Джейн поначалу не знала. Он принес Джорджу пачку зачитанных листков машинописного текста, кое-как засунутых в коричневую папку. Все это было озаглавлено: «Святая суббота. Из записных книжек».

Николас Фаррингдон во многих отношениях отличался от авторов, с которыми Джейн уже приходилось иметь дело. Он отличался, пока еще неявно, тем, что знал: его обрабатывают. Джейн обнаружила, что он самонадеяннее и нетерпеливее других авторов-интеллектуалов. Еще она отметила, что он привлекательнее.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Принцесса Тэкская. – Имеется в виду Виктория-Мария (1867 – 1953), старшая дочь Вюртембергского князя Франца, носившего и титул герцога Тэкского. В 1893 г. она стала женой наследника английского престола герцога Йоркского (1865 – 1936; с мая 1910 г. – король Георг V).

Вернуться

2

Эдуард VII – отец Георга V, английский король, правивший с 1901-го по 1910 г.

Вернуться

3

Начальные строки стихотворения Уистена Хью Одена «Lay your sleeping head, my love…» (перевод П.Грушко).

Вернуться

4

Матфей 18:9.

Вернуться

5

Джерард Мэнли Хопкинс. «Гибель Германии» (перевод И. Комаровой).

Вернуться

6

Уильям Шекспир. Сонет 116 (перевод С.Маршака).

Вернуться

7

Эндрю Марвелл. «Нимфа, оплакивающая смерть фавна» (перевод Н. Лебедевой)

Вернуться

8

Битва за Англию – интенсивные воздушные бои над Ла-Маншем и территорией Англии с августа 1940-го до мая 1941 г., в которых королевские ВВС отражали массированные атаки немецкой авиации.

Вернуться

9

Дюнкерк – город на французском побережье Ла-Манша, около которого в июне 1940 г. немецкими войсками были окружены и разгромлены английский экспедиционный корпус и части французских войск.

Вернуться

10

Нормандская операция – высадка англо-американского десанта 6 июня 1944 г. на севере Франции и открытие второго фронта во Второй мировой войне.

Вернуться