Джанет Дейли
Столичные каникулы

– А что же случилось с тем симпатичным военным, с которым ты встречалась?

– Он просто сопровождал меня на двух приемах, Гаг. Едва ли это можно назвать свиданиями. Хотя после того, как я второй раз появилась с ним в обществе, колонки светской хроники и желтая пресса буквально пестрели слухами «нашей предстоящей помолвке.

Это был как раз один из тех случаев, когда Джоселин не могла скрыть своего раздражения.

– Если честно, Гаг, я не могу вспомнить, когда в последний раз ходила на свидание без толпы папарацци на хвосте, не говоря уже о пристальном внимании спецслужб.

– Вот это да! Не верю своим ушам! Неужели мне послышались нотки грусти, – пробормотала Блисс. При этом ее глаза излучали одобрение.

Но Джоселин не заметила этого. Ее охватила обида и одновременно негодование, которые она так долго в себе подавляла.

– Боюсь, это нечто большее, чем просто нотки грусти. Скорее – вулкан с горячей кипящей лавой, готовой в любой момент вырваться наружу.

– Ты меня успокоила: в тебе осталось хоть что-то человеческое, – сияя от удовольствия, заявила Блисс. – В последние три с половиной года ты была таким воплощением шарма и хороших манер, что я практически поверила: ты – на грани святости. Скажу больше, я даже начала сомневаться, моя ли ты внучка.

У Джоселин невольно вырвался смех, и она почувствовала, что вместе с ним рассеивается и напряжение.

– Всего лишь один день – это все, чего я хочу, Гаг. Один день остаться наедине с собой и не чувствовать на себе назойливых взглядов. Один день, чтобы побыть Джейн Доу, а не Джоселин Уэйкфилд, дочерью президента.

ПРОЛОГ

ВАШИНГТОН. АМЕРИКАНСКИЙ СЕНАТОР ГЕНРИ ЭНДРЮ УЭЙКФИЛД БРОСИЛ ВЫЗОВ ПРЕЗИДЕНТУ. Сегодня сенатор штата Вирджиния и ветеран конгресса США Сокрушающий Хэнк Уэйкфилд заявил, что он выставит свою кандидатуру на президентских выборах. Это заявление он сделал в присутствии своей матери Блисс Уэйкфилд и двадцатитрехлетней дочери Джоселин Уэйкфилд…

АТЛАНТА. УЭЙКФИЛД – ОФИЦИАЛЬНЫЙ КАНДИДАТ НА ПОСТ ПРЕЗИДЕНТА. Уэйкфилд сейчас является официальным кандидатом на пост президента США. Выражая согласие баллотироваться в президенты, он заявил… Всеобщее ликование в зале вызвало появление на сцене дочери Уэйкфилда Джоселин…

ШТАТ МИССУРИ. УЭЙКФИЛД ПРОВОДИТ ИЗБИРАТЕЛЬНУЮ КАМПАНИЮ. Последние опросы общественного мнения показывают, что Уэйкфилд опережает своего соперника с большим преимуществом. Однако сам Уэйкфилд не придал особого значения этим результатам и на встрече с журналистами в Сент-Луисе едко заметил: «Все знают, что Джоселин гораздо более популярна, чем я…»

ХЬЮСТОН. ДЖОСЕЛИН ОТМЕЧАЕТ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ. Кандидат в президенты Генри Уэйкфилд неожиданно для всех появился на благотворительном вечере в Хьюстоне. К изумлению своей дочери Джоселин и восхищению двух тысяч гостей, он вкатил праздничный торт с двадцатью четырьмя горящими свечами…

РИЧМОНД. УБЕДИТЕЛЬНАЯ ПОБЕДА УЭЙКФИЛДА. Пока избранный президентом Генри Уэйкфилд произносил свою победную речь, его дочь Джоселин с гордостью смотрела на отца…

ВАШИНГТОН. ДЖОСЕЛИН УЭЙКФИЛД – «ПЕРВАЯ ДОЧЬ» АМЕРИКИ. Джоселин Уэйкфилд сегодня подтвердила, что многие из тех обязанностей, которые обычно ложатся на первую леди, она возьмет на себя, когда ее отец вступит в должность. Джоселин не посторонний человек в политических кругах Вашингтона. Она часто принимала гостей отца. Хозяйкой дома Джоселин стала после трагической гибели матери в автокатастрофе восемь лет назад. Джоселин окончила университет штата Вирджиния со степенью магистра. Она оказывает активную поддержку программам по ликвидации безграмотности. «Мы живем в век коммуникации, когда умение общаться является необходимым условием для приема на работу, – объясняет Джоселин, – к сожалению, даже сегодня у нас слишком много взрослых людей, которые практически не умеют читать и писать. Они сводят концы с концами в то время, когда должны были бы преуспевать».

ВАШИНГТОН. ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ДЖОСЕЛИН ЗАТМИЛА ВСЕХ НА ИНАУГУРАЦИИ. Критики моды все, как один, одобрили скромный, но элегантный костюм от Шанель, в котором Джоселин Уэйкфилд была на церемонии приведения к присяге ее отца, проходившей на ступеньках Капитолия. Все отметили, как прекрасно оттеняет сочно-зеленый цвет костюма светло-рыжие волосы и кремовую кожу Джоселин. Но платье, которое она выбрала на инаугурацию, было удостоено высших похвал. От него перехватывало дыхание, и, где бы Джоселин ни появлялась, она срывала бурные аплодисменты. Узкое платье от неизвестного американского дизайнера Андреа Харт было сшито из розового крепдешина с россыпью жемчужин. Этот нежный цвет, который создательница платья называет цветом «чайной розы», подчеркнул точеную фигуру Джоселин и сделал особенно ярким огненно-рыжий блеск ее волос, спадавших на плечи каскадом кудряшек. Пожалуй, со времен Жаклин Кеннеди в Белом доме не было женщины, которая так привлекала бы внимание к своим нарядам, покоряя сердца американцев. Журналисты предсказывают, что совсем скоро за исходящей от нее модой будет следить весь мир…

ВАШИНГТОН. ДЖОСЕЛИН ОЧАРОВЫВАЕТ ГЛАВ ПРАВИТЕЛЬСТВ. Британский премьер-министр пополнил ряды высокопоставленных лиц, восхваляющих «первую дочь» Америки. Все они в один голос заявляют, что Джоселин не только сообразительна и остроумна, она – прирожденный дипломат, а это – необходимое качество для членов первой семьи государства.

ВАШИНГТОН. НА ПРАЗДНИКЕ В ДЕНЬ СВОЕГО ДВАДЦАТИПЯТИЛЕТИЯ ДЖОСЕЛИН ТАНЦУЕТ С САМЫМ ПОПУЛЯРНЫМ АКТЕРОМ ГОЛЛИВУДА. Неужели принцесса Америки встретила своего принца?

ВАШИНГТОН. ДЖОСЕЛИН ПОСЕЩАЕТ ПРЕМЬЕРУ ОПЕРЫ «ЩЕЛКУНЧИК» В КЕННЕДИ-ЦЕНТРЕ. В пятый раз за столько же недель Джоселин Уэйкфилд появляется в сопровождении разных мужчин, опровергая, таким образом, слухи о многообещающем романе в ее жизни.

НЬЮ-ЙОРК. ПОСЛЕ ДВУХЛЕТНЕГО ПРЕБЫВАНИЯ В БЕЛОМ ДОМЕ ДЖОСЕЛИН ПОПУЛЯРНА, КАК НИКОГДА. Рыжеволосая Джоселин Уэйкфилд снова возглавляет список самых восхитительных женщин Америки. По мнению многих, в ней сочетаются изысканный блеск Грейс Келли, загадочность Джеки О и находчивость Маргарет Тэтчер, при этом Джоселин достаточно только улыбнуться одной из своих солнечных улыбок, и каждый под воздействием ее теплых карих глаз готов признать, она – идеал американской красоты.

ГЛАВА 1

«Марина-1», президентский вертолет, окруженный десантниками, появился в небе над рекой Потомак.

Из-за громкого гула мотора разговаривать в нем было практически невозможно, чему Джоселин Уэйкфилд была безумно рада. Она сидела на своем месте закрыв глаза, слишком уставшая, чтобы расслабиться. Ноги гудели от боли, поскольку последние четыре дня она провела, практически не имея возможности присесть, руки тряслись от бесчисленных рукопожатий. Подрагивали даже мышцы лица оттого, что приходилось слишком много улыбаться.

Это была лишь часть цены, которую ей приходилось платить за честь быть дочерью президента и за свою неимоверную популярность. Некоторые эксперты зашли так далеко, что предположили, будто она популярнее своего отца. Более того, кто-то даже окрестил ее «американской принцессой Ди».

Джоселин не искала славы. Но теперь, когда популярность буквально обрушилась на нее, старалась извлечь из этого максимум пользы: помогать достойным внимания организациям и ведению дел отца.

Всю прошедшую неделю она агитировала кандидатов в конгресс вступать в партию президента. А в пятницу он сам присоединился к Джоселин, и программа стала еще более насыщенной, бурной.

Вертолет накренился, и желудок Джоселин словно подпрыгнул, вызвав легкое чувство тошноты. Машина направлялась к посадочной площадке на Южной лужайке Белого дома. Джоселин не любила летать и в полете чувствовала себя на грани обморока, несмотря на то, что передвигаться именно по воздуху ей приходилось часто.

Лишь немногие сопровождающие из служебного персонала знали о ее волнении во время полета – Джоселин отказывалась признавать это страхом и очень быстро научилась скрывать свои переживания. Единственное, что ее выдавало, – это руки, которые время от времени, словно сами по себе, касались ремня безопасности, чтобы убедиться, что он крепко застегнут.

Как только вертолет выровнялся, Джоселин открыла глаза и заставила себя посмотреть в окно, отвлечься от неприятных ощущений, которые возникали при снижении.

Вид Вашингтона сверху представлял собой такое захватывающее зрелище, что можно было забыть о чем угодно. Листья, раскрашенные осенью малиновыми и золотыми красками, все еще держались на деревьях Национального парка, ярко контрастируя с зеленью травы и бледностью памятников.

Взгляд Джоселин зацепился за обелиск из белого мрамора, установленный в честь первого американского президента Джорджа Вашингтона. В соответствии с правилами это было самое высокое сооружение в городе. Американские флаги, окружавшие его кольцом, лениво развевались на легком вечернем ветерке. И снова Джоселин пообещала себе, что когда-нибудь она войдет в его лифт и поднимется на самый верх, – эту клятву она дала себе впервые, когда ей было всего лишь девять лет.

Сразу за памятником хорошо просматривались знакомые шпили, башни и башенки смитсоновского «Замка». Этот музей был вторым в заветном списке тех мест, которые Джоселин хотела бы посетить – одна, без толпы журналистов и чиновников, без объективов наведенных на нее камер. К сожалению, ей казалось, что это произойдет только тогда, когда ей будет под девяносто.

Сдержав вздох, она окинула взглядом музеи, выстроившиеся рядами по обе стороны Национального парка. Наконец, ее глаза остановились на здании конгресса с его знаменитым куполом.

На одну минуту взгляд Джоселин задержался на длинной ленте Пенсильвания-авеню. Уголки ее губ тронула легкая улыбка, когда она вспомнила едкий комментарий, который прочитала несколько недель назад в весьма популярной политической колонке «Мнение Такера». Известную улицу, соединяющую Белый дом и Капитолий, обозреватель Грейди Такер сравнил с канатом, который, как в известной детской игре, перетягивают на себя две команды. «Очень удачное сравнение, – подумала тогда Джоселин, – особенно если учесть последние споры отца с конгрессом по поводу бюджета».

Когда вертолет снизился, здание Конгресса скрылось от ее глаз за верхушками деревьев. Она невольно вонзила аккуратно обработанные ноготки в ладони, приготовившись к небольшому толчку, который всегда возникает при посадке. В то же время Джоселин не отводила глаз от сильного, с квадратной челюстью лица отца, стараясь поймать взгляд его теплых синих глаз.

Генри Уэйкфилд смотрел на дочь с нежностью. Почувствовав его невозмутимое спокойствие, Джоселин сразу же ощутила прилив сил. Это было так нелепо для двадцатишестилетней женщины. И, тем не менее, было именно так.

Как только «Марина-1» приземлился на Южной лужайке, подарив напоследок своим важным пассажирам легкий толчок, отец Джоселин, не обращая внимания на шум мотора, громко прокричал: «Самолет летит стрелой, он домчит меня домой», вызвав у дочери слабую улыбку.

Когда она была маленькой, ее пугала даже самая незначительная турбулентность. И каждый раз родители вслух читали ей этот старый детский стишок, который всегда по какой-то необъяснимой причине рассеивал ее страхи. Сейчас этот стишок превратился в шутку, понятную только Джоселин и ее отцу.

Генри Уэйкфилд, прозванный журналистами во время его успешной президентской кампании Сокрушающим Хэнком, глянул в боковое окно и вздохнул:

– Ну вот, еще один шанс попасть на перо. Даже с закрытыми глазами Джоселин поняла, что отец имеет в виду журналистов, собравшихся на Южной лужайке Белого дома в надежде урвать заключительный комментарий накануне выборов в конгресс. От одной лишь мысли, что она снова окажется перед камерами и на нее со всех сторон обрушится лавина многочисленных вопросов, Джоселин стиснула зубы.

Все внутри ее протестовало: «Хватит! Довольно!» Но у нее не было выбора, и она прекрасно это понимала.

Однако давление со стороны средств массовой информации, казалось, никогда не досаждало ее отцу. Джоселин даже полагала, что по сравнению с грузом возложенных на него обязанностей и работы пресса воспринимается им не более чем рой назойливых, мерзких комаров.

И каждый раз, мысленно взвешивая ту ответственность, которая лежит на плечах отца, Джоселин подавляла свои собственные жалобы и недовольство. Ей достаточно было взглянуть на него, чтобы увидеть, какие перемены произошли с ним за эти неполные два года его президентства.

Седых прядей в медных волосах отца увеличилось раз в десять, в каждой черте лица, казалось, глубоко укоренились постоянная собранность и сдержанность, губы превратились в одну сплошную линию… А после убийственного графика работы в эти последние выходные в его облике появились и новые признаки усталости: под глазами легли темные тени, морщинки вокруг рта стали более заметными, слегка ссутулились широкие плечи.

Но как раз в тот самый момент, когда Джоселин рассматривала отца, он распрямил плечи, решительно вздернул подбородок, одним быстрым движением сбросив усталость. На ее глазах Генри Уэйкфилд надел на себя маску энергичного, сильного человека.

Зная, что и сама она способна на такие подвиги, Джоселин снова сунула ноги в туфли, проигнорировав их ноющую от усталости боль.

* * *

Сильный воздушный поток от вращающихся лопастей вертолета сбивал с ног находящихся неподалеку журналистов. В воздухе закружились безжалостно сорванные с деревьев осенние листья. Грейди Такер стоял чуть в стороне от своих коллег, но достаточно близко для того, чтобы понять, что он – один из них.

Это был высокий, худощавый человек с грубоватыми, заостренными чертами лица, привлекательный своей самобытностью и манерой непринужденно держаться. Летний загар надолго въелся в его кожу, исключив любую возможность проявления офисной бледности. Сильный ветер, искусственно созданный вертолетом, взъерошил его густые каштановые волосы, выгоревшие на солнце, приукрасив не в лучшую сторону его и так слегка помятый вид.

На Такере был твидовый пиджак с декоративными кожаными заплатами на локтях, из-под которого выглядывал желто-коричневый пуловер, немного полнивший его сухощавую фигуру. Карманы его пиджака оттопыривались от многочисленных предметов, всегда ему нужных: блокнота, ручек и карандашей, курительной трубки, кисета для табака, забытых обрывков бумаг и случайно оставшихся скрепок, нескольких печений для собаки, старого теннисного мячика и кипы почтовых марок. Кроме того, в карманах пиджака Такера завалялись квитанция из прачечной, в которую он заходил на прошлой неделе, коробки спичек и масса других вещей, которые, по его мнению, могли ему понадобиться или о существовании которых он просто забыл.

В целом Такер производил впечатление слегка небрежного и явно скромного человека. К довершению этого образа недоставало только россыпи веснушек.

В нем сочетались природная естественность и робкие попытки придать своей внешности ухоженный вид. Однако за этим неброским фасадом скрывался глубокий, проницательный ум, который выдавали глаза цвета ореховой скорлупы.

Такер не мог точно сказать, что привело его в тот день на Южную лужайку. Несмотря на то, что политика была его любимым коньком, обитатели Белого дома нечасто были героями его газетной колонки. И конечно, ему не нужен был и комментарий для завтрашнего номера; все, о чем стоило написать на этой неделе, было уже написано.

Главным образом он пришел из-за того, что ничего лучшего в этот день не предвиделось, да и что-то словно тянуло его сюда. А Такер старался всегда следовать своей интуиции, во многом благодаря которой его жизнь не превратилась в сплошную невыносимую им рутину. Хотя в последнее время у него появилось подспудное чувство, что он все-таки в ней погряз.

Пилот вертолета заглушил двигатель, после чего на лужайке стало значительно тише. Не дожидаясь, когда лопасти машины остановятся, агенты спецслужб, пригнувшись к земле под воздействием воздушного потока, оцепили вертолет.

Радостное предвкушение охватило ожидающих журналистов. Похожее оживление почувствовал и Такер, хотя он был всего лишь случайным наблюдателем.

Как только дверца вертолета распахнулась, толпа репортеров, фотографов и телеоператоров хлынула вперед. Пытаясь преодолеть преграду, которую представляли для них силы безопасности, они не стеснялись в средствах для достижения цели. Губы Такера изогнулись в кривой улыбке, вызванной алчностью его коллег.

Не вытаскивая рук из карманов потертых джинсов, он сделал несколько неторопливых шагов вперед, чтобы было лучше видно. Затем принял позу, напоминающую аиста, перенеся вес на одну ногу, при этом согнув другую, и стал наблюдать за развертывающимся на его глазах цирком.

Когда президент вышел из вертолета, со всех сторон незамедлительно послышались щелчки и жужжание камер. Не обращая на них внимания, Такер впился глазами в Хэнка Уэйкфилда.

На первый взгляд президент выглядел как любой другой успешный бизнесмен, возглавляющий собственное дело. Одет со вкусом: сшитый на заказ строгий темный костюм безупречно сидел на его атлетической фигуре. Серебряные нити в волосах придавали ему изысканный вид, а в его лице было достаточно сдержанности, что, несомненно, отличало его от кинозвезды.

Лично сам Такер признавал, что Генри Эндрю Уэйкфилд выглядит так, как и должен выглядеть настоящий президент. Более того, в нем было нечто такое, что не поддавалось объяснению – какая-то внутренняя сила и магнетизм, которые невольно побуждали людей обращаться к нему в трудные минуты, словно он один знал ответы на все вопросы. И это доказал высокий рейтинг Уэйкфилда на избирательных участках, где ему выразили полное доверие.

Уэйкфилд бросил взгляд на журналистов.

– Спорим, что он не подойдет к нам? – сердито проворчал стоящий неподалеку от Такера корреспондент из агентства Ассошиэйтед Пресс Фил Эйкинс.

– С чего ты взял? – взглянул на него с любопытством Такер.

– Потому что он посмотрел на нас, – пробормотал Эйкинс, никогда не терявший президента из поля зрения. – Когда он так делает, то практически никогда не отвечает на наши вопросы, предоставляя нам самим делать выводы по языку его жестов или выражению лица. Ну, ты знаешь, что-нибудь вроде: «Сегодня президент выглядел уверенным или казался озабоченным или утомленным». Выбирай!

Такер сочувственно улыбнулся:

– В таком случае тебе лучше обойтись фразой «без комментариев».

– Не учи ученого, – пробурчал в ответ корреспондент.

Президент повернулся к открытой дверце вертолета. Едва заметная улыбка тронула его губы, когда оттуда вышла Джоселин. Увидев ее, Фил Эйкинс с усмешкой взглянул на Такера.

– Ну конечно, и Джоселин тут как тут, – обрадовался Эйкинс. – Теперь можно расслабиться – написать о ней гораздо проще. Любое эксклюзивное сообщение о дочери президента всегда на вес золота.

Такер перевел взгляд на дочь президента. Джоселин Уэйкфилд была довольно высокая, всего лишь на три дюйма ниже отца, рост которого составлял ни много ни мало шесть футов. При этом она казалась чересчур худой, однако Такер, который видел достаточно много ее фотографий, понимал, что под строгим деловым костюмом скрывается красивое тело. Ярко-синий цвет костюма «первой дочери Америки» прекрасно сочетался с ее светлой кожей и великолепными рыжими волосами, натуральный оттенок которых не смог бы воспроизвести ни один парикмахер в мире.

За последние три года Такер видел Джоселин Уэйкфилд десятки раз, но всегда, как и теперь, на расстоянии. Ее одежда и прически менялись в зависимости от случая, но во что бы ни была одета Джоселин и как бы ни были уложены ее волосы, во всем чувствовался вкус, элегантность и природное обаяние. Ее нельзя было заподозрить в наигранной серьезности, ложной скромности или скрытности. Голова дочери президента всегда была приподнята, а улыбка – теплой и дружелюбной, благодаря чему Джоселин казалась открытой. Для многих американцев интриги, фальшь и Джоселин Уэйкфилд были несовместимыми понятиями.

– Эффектная женщина, правда? – высказался Фил, заметив, как внимательно Такер изучает Джоселин. – По-моему, она одна из тех женщин, которую хочется привести домой и познакомить с мамой.

Несколько секунд Такер смотрел на Джоселин не как журналист, а как мужчина, пробежав глазами по ее лицу и фигуре. Вытащив руку из кармана джинсов, он задумчиво почесал затылок:

– Не знаю. Откровенно говоря, мне трудно представить ее в кухне на ферме моей мамы в Канзасе.

Президент что-то сказал дочери. В ответ она кивнула, а на ее лице появилась кривая улыбка. Затем они вместе встали у вертолета. Джоселин – позади отца на полшага, чтобы не загораживать главу государства от камер. На солнце ее голова казалась огненно-рыжей, глянец ее волос излучал ярко-красный свет.

Обратив на это внимание, Такер не удержался и вслух заметил:

– Должно быть, у человека с такими волосами взрывной характер.

Фил пожал плечами:

– Даже если это так, я ничего такого о Джоселин Уэйкфилд не слышал.

То же самое мог сказать о дочери президента и Такер, но в отличие от Эйкинса он никогда за ней не следил. В основном потому, что ее персона представляла мало интереса для его колонки.

Как только президент сделал несколько шагов в направлении журналистов, они наперебой стали выкрикивать вопросы, протягивая микрофоны в надежде записать его ответ. Уэйкфилд покачал головой и коснулся рукой уха, показывая, что он не слышит их из-за шума вертолета, который уже снова был готов набрать высоту. Но это не остановило шквал обрушившихся на президента вопросов.

– Как вы прокомментируете борьбу за место в сенате Огайо?

– Ван Хорн может лишиться должности в Скрантоне?

– Опросы общественного мнения показывают, что вы могли бы получить только два места в палате. Вы считаете, что ждали слишком долго, чтобы…

– Мистер президент, есть ли шансы на то, что бюджет будет принят, если вы не получите большинства в палате?

– «Атланта Джоурнэл» утверждает, что ваша поддержка Дайксу была слишком незначительна и несвоевременна. Что вы на это скажете?

Продолжая улыбаться, Уэйкфилд помахал рукой в камеры и продолжил путь к Южной галерее. Джоселин последовала за ним.

Одна из корреспонденток сетевого телевидения выкрикнула:

– Почему вы отменили вашу поездку в Чикаго, мистер президент? Вы считаете, что битва в сенате проиграна?

И снова, также широко улыбаясь, Уэйкфилд показал, что он не расслышал вопроса. Но тут его зоркий взгляд выхватил из толпы журналистов Такера, и президент неожиданно остановился. В одну секунду он изменил направление, на его лице вместо традиционной улыбки появилась легкая усмешка, и он поднял руку в знак приветствия.

– Такер, – прогремел его голос.

Удивленная таким поведением отца, Джоселин тоже остановилась, но не последовала за ним, когда он направился к толпе журналистов. Ее изумленный взгляд, скользнув по лицам репортеров, встретился с глазами Такера.

На какую-то долю секунды он словно оцепенел под воздействием карих глаз Джоселин. Но, взяв себя в руки, сконцентрировал все свое внимание на президенте Соединенных Штатов, который приближался к нему быстрым шагом. Тем временем вокруг Такера творилось нечто жуткое: корреспонденты и операторы толкали его со всех сторон, тыча в него микрофонами. И так продолжалось до тех пор, пока агенты спецслужб не оттеснили их на безопасное расстояние.

– Вот уже не ожидал увидеть вас в толпе журналистов, Такер, – проговорил президент, протягивая ему руку.

Пожимая ее, Такер в знак уважения слегка наклонил голову.

– Все делают ошибки, мистер президент. Мой дедушка всегда говорил, что именно по этой причине мы снова и снова будем ходить на выборы.

Хэнк Уэйкфилд, откинув голову назад, рассмеялся. Такер поймал на себе мимолетный взгляд Джоселин, но и этого было достаточно, чтобы уловить в ее глазах задорную искорку смеха. Снова спрятав обе руки в карманы и ссутулившись еще сильнее, Такер перенес вес на другую ногу.

– Вы слишком суровы с этими ребятами, мистер президент. – Он кивнул в сторону журналистов. – Они всего лишь пытаются узнать, кто есть кто и кто против кого.

– А разве мы не хотим того же? – парировал президент. Он перевел взгляд на группу людей, стоящую слева от Такера. – Однако боюсь, что им, как и всем остальным, придется подождать до завтра, когда проголосуют все.

– Мистер президент, – громко выпалил Фил Эйкинс, – как вы думаете, у Орина Петерса есть шансы занять место в парламенте Индианы?

– Не важно, что я думаю, – ответил президент. – Все зависит от выбора избирателей. Но я уверен, жители Индианы хотят так же сильно, как и я, чтобы бюджет наконец-то был принят. И Орин Петерс тоже разделяет это желание.

Ответ президента вызвал волну возбуждения среди журналистов, но Уэйкфилд больше не стал отвечать ни на какие вопросы.

– Извините. На этом все. – Отступив немного назад, он взглянул на часы. – У меня собрание.

Президент ушел. Обернувшись к дочери, он взял ее под руку, и они вместе направились ко входу Белого дома. Как только стало понятно, что никаких комментариев больше не последует, журналисты убрали камеры и микрофоны и стали в спешке сворачивать оборудование, чтобы как можно быстрее доставить записанный материал в редакцию.

Такер тем временем неторопливо исследовал содержимое своих карманов. Рассеянно похлопывая себя по пиджаку, он пытался отыскать свою трубку. Фил Эйкинс устремил на него любопытный взгляд.

– А я и не знал, что вы такие добрые приятели с Уэйкфилдом, – с какой-то недоверчивостью в голосе произнес он.

– Для меня это тоже было неожиданностью. – Закончив изучение карманов, Такер уверенно опустил руку в правый и извлек оттуда трубку, а из левого – кисет. Наполнив трубку табаком, продолжил: – По-моему, когда политик узнает тебя на расстоянии, это может означать только одно: выборы не за горами.

– А, по-моему, ты просто скромничаешь, Такер, – усмехнулся телеоператор Джо Гробовски, случайно услышавший их разговор. Он что-то небрежно черкнул на кассете, которую держал в руке, и положил ее в сумку.

– Скромничаю? С какой стати? – нахмурился Такер. Положив последнюю щепотку табака в трубку, он зажал ее зубами, убрал в карман кисет.

Гробовски скептически посмотрел на Такера:

– Хочешь сказать, будто ты не знаешь, что Уэйкфилд считает тебя своим талисманом?

Такер застыл в недоумении, вынув трубку изо рта:

– Ты разыгрываешь меня, Джо?

Рев вертолета, поднимающегося в воздух, заглушил ответ телеоператора. Вызванный вращающимися лопастями сильный ветер, играющий с полами одежды и вырванным из блокнота листком, подхватил ворох сухих листьев, закружив их вокруг журналистов. Шум начал стихать, как только вертолет набрал высоту, присоединившись к военному эскорту, который уже парил в воздухе. Похожие на стаю неуклюжих коричневых пеликанов, они направились на военно-воздушную базу.

Когда все вокруг угомонилось, Такер повернулся к Гробовски.

– Может, теперь объяснишь мне, Джо? – предложил он, придав лицу как можно более серьезное выражение. – Что ты имел в виду, говоря, что президент считает меня своим талисманом? К тому же, должен тебе заметить, Уэйкфилд никогда не производил на меня впечатления суеверного человека.

– Возможно, он не так суеверен, как его команда, – признал телеоператор. – Но вообще этот слух пошел с тех пор, как ты посетил съезд, на котором Уэйкфилд был выдвинут официальным кандидатом от партии. Все знают, что ты нечастый гость на таких мероприятиях.

– Но я был на обоих съездах, – припомнил Такер, озадаченный тем, что его присутствию на том съезде придали именно такое значение.

– А еще ты был и на первых президентских дебатах, когда Уэйкфилд фактически положил на лопатки Сая Камингза. – Джо замолчал, а на его лице появилось лукавое выражение. – Ты помнишь, когда ты в последний раз приходил на церемонию в Белый дом?

Такер задумчиво покусал трубку, перебирая в памяти не такие уж частые посещения Белого дома. Вспомнив, кивнул:

– Я приходил, чтобы собственными глазами увидеть пышность и размах, с которыми Уэйкфилд принимал нового премьер-министра Израиля.

Тогда президент США получил от него заверения в том, что Израиль будет продолжать поддерживать курс американской внешней политики. В те дни в прессе чаще всего цитировали высказывание Уэйкфилда о том, что Джордж Вашингтон создал довольно скромный прецедент, перебросив доллар через реку Потомак, потому что с тех пор правительство США перебрасывает через океан миллиарды.

– И ты наверняка помнишь, – продолжил Гробовски, – что не прошло и двух дней, как поступило важное сообщение о том, что Израиль и Палестинская автономия заключили новый мирный договор?

Такер встряхнул головой, от недоумения одна его бровь поползла вверх.

– Это ничего не значит, всего лишь чистой воды совпадение. И не имеет ко мне никакого отношения.

Гробовски стоял с дорожной сумкой, в которую аккуратно упаковал видеокассету и камеру.

– Совпадение это или нет, но в команде Уэйкфилда есть люди, которые верят: если ты где-то поблизости – это хороший знак. А верна ли эта примета, мы узнаем, когда станут известны результаты выборов, – усмехнулся Гробовски. – Увидимся! – бросил он, отсалютовав Такеру и Филу Эйкинсу.

Такер попрощался, рассеянно подняв руку, затем сразу, не обыскивая, как обычно, карманы, достал спичечный коробок. Все еще погруженный в размышления, он вынул спичку, чиркнул ею по шероховатой полоске, поднес огонь к трубке.

– А интересный получился бы заголовок, – пробормотал Фил, глядя на Такера веселыми глазами. – Грейди Такер – кроличья лапка, приносящая удачу Уэйкфилду.

Вынув трубку изо рта, Такер криво усмехнулся:

– Знаешь, Фил, я никогда не мог понять, почему люди считают, что кроличья лапка приносит удачу, зная при этом, что произошло с бедным кроликом.

Корреспондент из Ассошиэйтед Пресс рассмеялся и покачал головой:

– Ладно, мне пора, Такер. Мне есть о чем написать. Счастливо!

– И тебе тоже.

Такер снова сунул трубку в рот, зажав ее зубами, и бросил последний взгляд в направлении Белого дома: президент и его дочь как раз приблизились к ступеням Южной галереи. Мгновение спустя они скрылись из поля зрения Такера за спинами сопровождавших их агентов спецслужб и административного персонала.

Отвернувшись, Такер опустил руку в карман и нащупал там печенье для собаки.

– Пора и мне уходить отсюда, – тихо сказал он сам себе сквозь зубы, сжимающие трубку. – Молли, должно быть, уже рвется на прогулку.

Неторопливым шагом он направился к воротам. В девяти метрах от них Такер заметил пожилого хорошо одетого джентльмена, который привлек его внимание, приподняв трость с набалдашником. Вынув трубку изо рта, Такер машинально накрыл ее ладонью и замедлил шаг, кивнув в ответ на приветливую улыбку незнакомца.

– Извините за беспокойство, сэр, но, может быть, вы сможете мне помочь. – Джентльмен стоял перед Такером, опершись на трость обеими руками.

– Постараюсь, – пообещал Такер, с любопытством глядя на человека, борода которого казалась ослепительно белой на фоне темной кожи. Незнакомец был плотного телосложения и маленького роста: его черная фетровая шляпа едва доставала до середины грудной клетки Такера.

– Я узнал, что в Белом доме проводятся экскурсии, но туристический центр закрыт.

– В зимние месяцы, – подтвердил Такер. – в Белом доме еще проходят экскурсии со вторника по субботу, правда, только по утрам. В общем, у вас есть два варианта: вы можете обратиться к местному представителю или сенатору и узнать у них, смогут ли они достать вам пропуск; или вам нужно подойти к Юго-восточному входу. Но, кажется, там нужно быть до десяти утра.

– Юго-восточный вход до десяти утра, со вторника по субботу, – вслух повторил незнакомец, словно заучивал информацию наизусть. – Спасибо огромное, сэр. Вы мне очень помогли, – поблагодарил джентльмен и в знак признательности коснулся своей шляпы.

– Ну что вы, – улыбнулся Такер, глядя вслед незнакомцу, живо перебирающему коротенькими ножками.

Джоселин с нетерпением ждала, когда отец вновь присоединится к ней, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– А кто был тот человек, с которым ты только что разговаривал? – спросила она, подавляя желание снова взглянуть в сторону Такера.

– Грейди Такер. – Отец посмотрел на нее с упреком, давая понять, что ей следовало бы знать такого человека.

– Грейди Такер, – повторила Джоселин, начиная что-то припоминать. – Ты имеешь в виду того самого Такера – автора популярной политической колонки?

– Именно его, – кивнул отец.

На этот раз Джоселин даже вытянула шею, чтобы получше рассмотреть мужчину. Колонку Такера публиковали без фотографии автора. Вместо нее печатали рисунок руки, сжимающей трубку, из которой вился дымок.

– Я представляла себе Грейди Такера толстым, лысым коротышкой, который носит очки в стальной оправе, – проговорила Джоселин, глядя на высокого худого мужчину с трубкой во рту, одетого в джинсы, кроссовки и твидовый пиджак. Затем она быстро отвела взгляд, пытаясь осознать реальность. – Он похож на длинноногого игрока баскетбольной команды из Айовы.

– Ты почти угадала, – улыбнулся ее отец. – Он из Канзаса.

– Канзас. – Джоселин попыталась улыбнуться, но почувствовала, что силы на исходе.

– Устала? – догадался отец, его проницательные глаза изучали невозмутимое лицо дочери.

Ей не хотелось жаловаться. И не хотелось лгать.

– Эта неделя была такой насыщенной. Уэйкфилд понимающе кивнул:

– Ноги ноют, да?

– Они меня доконают, – почти простонала Джоселин.

Каждый шаг, который она делала, отдавался острой болью в ногах. Она глазами измерила расстояние до входа в Овальный зал галереи и засомневалась, сможет ли его преодолеть.

– Не могу дождаться того момента, когда, наконец, сброшу эти туфли, – поведала Джоселин отцу, не шевеля губами, – этому приему она обучилась еще на ранних этапах карьеры отца, чтобы обезопасить себя от ловкачей, умеющих читать по губам.

В этом городе репутация значила все, и нужно было научиться ограждать себя от всяких неприятностей. Поэтому общественное недовольство или критику приходилось терпеть молча, а говорить очень осторожно, почти шепотом. Во избежание появления в газетах провокационных фотоснимков, на которых Джоселин могли запечатлеть в юбке, поднятой выше головы порывом сильного ветра, она стала носить сшитые по фигуре узкие костюмы. Чтобы на голове всегда был порядок, и волосы выглядели аккуратно, заплетала французскую косичку и закрепляла ее лаком для волос, не позволяя выбиться ни одной непослушной пряди. Она никогда не носила колец на правой руке, чтобы избежать боли во время слишком крепких рукопожатий. Список этих маленьких хитростей был бесконечным и постоянно пересматривался. Временами Джоселин чувствовала себя пленницей, скованной по рукам и ногам многочисленными запретами.

У входа в галерею их ждал смуглый, с фигурой атлета Алекс Бейкерсмит – главный привратник Белого дома. Эта скромно звучащая должность означала, что Алекс был ответственным практически за все в Белом доме: за бюджет, персонал, ремонт, прием гостей и многое другое.

Однако вид Уолли Гамильтона, одного из советников отца и заместителя президентской администрации, который также с нетерпением ожидал их, заставил Джоселин остановиться. Как обычно, он был занят тем, что грыз ноготь большого пальца.

– А что здесь делает Уолли? – вслух поинтересовалась Джоселин.

– Видимо, ждет меня, чтобы вместе пойти в мой кабинет, – ответил отец.

– У тебя собрание прямо сейчас? – с ноткой протеста в голосе воскликнула Джоселин, зная, что отец так же, как и она, на ногах с четырех утра.

– Двайт Хокинс должен предоставить мне последние сведения о террористическом акте в Париже, – пояснил президент, поглядывая на госсекретаря.

– У Уолли слишком озабоченный вид – надеюсь, новости не такие плохие.

– Уолли всегда чем-то озабочен. Я еще не встречал человека, который во всем находил бы плохое, – заметил без злобы Уэйкфилд. – Вот почему я его так ценю. Когда он рядом, я уверен, что узнаю о проблеме со всех сторон. Но в данном случае не думаю, что он обеспокоен атакой террористов. Скорее всего, получил последние результаты опросов избирателей. Посмотрим на его реакцию, когда он услышит, что я разговаривал с Такером.

– А что это может изменить? – удивилась Джоселин.

– Ты все равно не поверишь в это, – предупредил ее отец, у которого от улыбки на щеках появились ямочки, – но Уолли искренне верит, что Такер приносит мне удачу.

– Что? А почему? – рассмеялась Джоселин.

– Тебе лучше спросить об этом у Уолли, – игриво тряхнул головой отец. – У него на это целый ряд причин.

– Но ты ведь не веришь в это?

– Я – нет, но если в это верит «пророк злой судьбы» Уолли, то стоит задуматься, – пошутил президент.

Перед тем как оставить Джоселин и присоединиться к своему помощнику, он взглянул на ее ноги.

– Тебе стоит подняться и сходить на массаж, – заботливо посоветовал отец. – Твои уставшие ноги почувствуют себя намного лучше.

Однако в ту минуту Джоселин никого не хотела видеть, даже массажиста. Она не выдержала бы еще одного человека, который снова начал бы ее мять, растягивать и управлять ею.

– Спасибо, – отозвалась Джоселин, – но я лучше подольше полежу в джакузи.

– Добрый день, мистер президент, мисс Уэйкфилд, – приветствовал их Алекс Бейкерсмит, слегка наклонив при этом голову.

– Алекс, – рассеянно кивнул Уэйкфилд и положил руку на плечо Уолли. Вместе они пошли по коридору, который вел в западное крыло, где находился кабинет президента.

– Здравствуй, Алекс. – Джоселин выдавила слабую улыбку и прошла через двери, которые он распахнул перед ней и ее личным телохранителем Майком Бассетом, всюду следовавшим за ней по пятам.

Как только Джоселин вошла в коридор, она остановилась и сбросила туфли, ощутив под горящими и ноющими от боли ступнями, затянутыми в нейлоновые чулки, прохладу мраморного пола. И сразу испытала облегчение, возможно неполное, но долгожданное. Джоселин ненадолго задержалась, чтобы им насладиться, потом заставила себя идти дальше.

В тот момент ей было почти безразлично, насколько нелепо, должно быть, она выглядит, шествуя по Белому дому в дорогом костюме с туфлями на низком каблуке в руках. Мысленно Джоселин благодарила Бога, что поблизости нет фотографов, которые с радостью запечатлели бы ее в таком виде и разместили бы это фото во всех утренних газетах.

Она молча шла к жилой части президентского особняка, расположенной на втором этаже. Как обычно, агент Майк Бассет проводил ее до лифта: агенты спецслужб не допускались на второй и третий этажи. Таким образом, для первой семьи страны создавалась иллюзия частной жизни.

Однако Джоселин понимала, что это всего лишь иллюзия. Персонал Белого дома насчитывал сотни человек, готовых удовлетворить любую ее просьбу или каприз, кроме одного, хотя об этом Джоселин мечтала больше всего на свете – побыть одной. Но такое было практически невозможно. Даже если она не видела дворецкого, горничной или камердинера, выполняющих свои обязанности, то все равно знала, что они где-то поблизости.

Краем глаза Джоселин заметила на столике у лифта вечерние газеты, среди которых были письма, оставленные для нее и отца; срочная корреспонденция была помечена красным.

От переутомления и стресса, вызванных напряженной работой на прошлой неделе, нервы были на пределе. Взгляд Джоселин задержался на стопке писем, помеченных красным. И внутри у нее все взбунтовалось при мысли, что снова предстоит масса дел. Джоселин решительно прошла мимо столика, но затем вернулась обратно. Зажав под мышкой туфли, схватила письма и яростно перелистывала их, отбирая адресованные ей. Таких оказалось семь, из них четыре – с красными флажками. Выхватив их из стопки, Джоселин безжалостно скомкала конверты в ладони.

Один день – это все, о чем она мечтает. Всего лишь двадцать четыре часа для себя одной: чтобы делать то, что пожелает, идти туда, куда захочет, надеть то, что понравится, говорить то, что сочтет нужным.

Один день полной, абсолютной свободы.

Должен же быть способ, чтобы устроить это? Джоселин пообещала себе, что отыщет его, иначе сойдет с ума.

Вдруг ее осенила мысль, которая показалась ей такой возмутительной и радикальной; что она невольно задумалась, а не сошла ли с ума уже теперь.

Тем не менее, это могло бы сработать.

Конечно, понадобится время, чтобы все тщательно продумать и спланировать. И все-таки это была неплохая мысль.

ГЛАВА 2

Окрыленная своей чрезвычайно дерзкой мыслью, Джоселин практически пролетела по холлу, на время позабыв об усталости и боли в ногах. Она забежала в свою спальню только для того, чтобы бросить туфли и позвать личную горничную.

Выходя из комнаты, Джоселин натолкнулась на маленькую полную женщину с седыми волосами.

– Мидж, вы не могли бы налить мне в джакузи пену для ванны? И проверьте, чтобы вода была горячей-прегорячей, – проинструктировала она горничную. Последнюю фразу Джоселин бросила уже через плечо, открывая дверь в соседнюю комнату.

Прежние хозяева Белого дома использовали ее в качестве спальни, но Джоселин переоборудовала комнату в гостиную и домашний офис одновременно. Не замедляя шага, она прошла прямо к рабочему столу, за которым когда-то сидела Элеонор Рузвельт. Бросив на стол письма, Джоселин включила компьютер, затем загрузила свое расписание и стала с нетерпением ждать, когда оно появится на мониторе. Через пару секунд, которые показались ей долгими минутами, на экране появилось расписание. Внимательно изучив свой график на оставшиеся недели ноября, Джоселин чуть не рассмеялась вслух.

В плотном графике все же обнаружилось окно. Огромное, как целая жизнь. На следующие выходные у нее было запланировано только одно дело.

Неужели это правда? Джоселин смотрела в монитор, не веря своим глазам. Существовал только один способ это проверить. Но она пребывала в нерешительности: чувство ответственности боролось с безрассудством.

В конце концов, Джоселин сняла телефонную трубку, решив, что один звонок ни к чему ее не обяжет, зато поможет прояснить ситуацию.

– Это Джоселин Уэйкфилд. Мне нужно поговорить с Фрэнсин Риверс, – сказала она телефонистке.

Джоселин была уверена, где бы ни находилась сейчас ее личный секретарь, оператор непременно с ней соединит. Телефонистки Белого дома были знамениты своим умением отыскать нужного человека, где бы он ни был в этот момент: дома или за границей, в воздухе или на земле.

Дожидаясь, когда отзовется Фрэнсин, Джоселин принялась вытаскивать шпильки, которыми закрепляла длинные, жесткие от лака волосы, заплетенные во французскую косичку. И как только вытащила последнюю шпильку, в дверь тихонько постучали.

Повернувшись вполоборота на удобном, офисного стиля стуле, Джоселин увидела стоящую в дверном проеме горничную Мидж Тидвел.

– Да, Мидж?

– Ваша ванна готова, – доложила та. Это означало, что в ванной помимо воды приготовлены и свежий халат, и тапочки. – Вы что-нибудь еще желаете, мисс Джоселин? Может, что-нибудь выпить?

– Большой стакан апельсинового сока. Со льдом, пожалуйста, – В этот момент на другом конце послышался голос Фрэнсин Риверс, и Джоселин, быстро прикрыв ладонью телефонную трубку, договорила: – Не могли бы вы поставить сок около ванны? Спасибо, Мидж. – Затем, убрав ладонь, сказала в трубку: – Привет, Фрэнсин. Это Джоселин.

– Привет. С возвращением. Паула говорит, что это была долгая и трудная поездка. Откровенно говоря, я думала, что услышу тебя только завтра утром. Что-то случилось?

Джоселин вся напряглась под гнетом чувства вины, но, обуздав нервное напряжение, как можно спокойнее проговорила:

– Я просмотрела мой график на следующую неделю и обратила внимание, что в субботу вечером у меня запланировано посещение Кеннеди-центра. Там должен состояться концерт Национального симфонического оркестра. Но в моем расписании нет никаких специальных пометок, связанных с этим событием. Вот я и подумала, что лучше поговорить с тобой прежде, чем принимать какое-либо решение. Возникнут ли какие-нибудь сложности, если я отменю это посещение?

– Не думаю, что это проблема, но давай я уточню. – В трубке повисло молчание, прерываемое едва различаемыми щелчками, наконец, Фрэнсин сообщила: – Это исключительно светское мероприятие, Джоселин. Может, несколько человек и сморщат носы, но не думаю, что это сильно их огорчит. Итак… Что мне делать? Отменить посещение?

– Пока нет. Я дам тебе знать. Спасибо, Фрэнсин.

Джоселин повесила трубку и зажала ладонью рот, пытаясь сдержать радостное ликование.

Неужели она отважится на такое? От предвкушения свободы у Джоселин закружилась голова. Один день абсолютной свободы – звучало безумно восхитительно.

Но покоя не давала совесть, призывая ее к благоразумию. Она – дочь президента. На нее возложены определенные обязательства, ответственность. В этом-то и проблема. Поднявшись со стула, Джоселин погрузилась в размышления. Она устала быть благоразумной. Устала быть дочерью президента. Устала от ответственности и обязательств, связанных с этим статусом. Ей просто необходимо отдохнуть от этого, хотя бы один день.

«Но это невозможно», – напомнила совесть.

– Наверное, – согласилась вслух Джоселин и тяжело вздохнула.

Однако попыталась спасти унылое настроение, рассудив, что вполне может себе позволить просто помечтать об этом. В конце концов, должен же быть способ осуществить свое желание, не навредив при этом ни себе, ни другим.

Вернувшись в спальню, Джоселин сбросила с себя одежду и, сложив ее на кровати, отправилась в наполненную паром ванную комнату, из которой доносился запах лаванды. Вдохнув успокаивающий аромат, она потянулась за щеткой для волос, лежащей на маленьком туалетном столике, и расчесывала волосы до тех пор, пока на них не перестал ощущаться лак.

Выпрямившись, Джоселин глянула в зеркало, встретившись лицом к лицу со своим отражением. «А вот и еще одно большое препятствие», – вдруг осознала она: ее так часто фотографировали, что узнают на улице в мгновение ока.

Разглядывая в зеркале каскад своих рыжих волос, молочную белизну кожи и пугающе темную бездну карих глаз, Джоселин подумала, что в отличие от принца из популярной сказки она не знакома с бедняком, с которым могла бы поменяться местами. Да ни у кого и нет такого редкого оттенка волос.

Фокус с переодеванием был самым очевидным решением этой проблемы.

Джоселин обернула полотенце тюрбаном вокруг головы, спрятав под него все волосы, затем шагнула в ванну и осторожно погрузилась в горячую воду с ароматной пеной. Затем, облокотившись о спинку ванны, протянула руку и открыла кран. Поток озорных пузырьков, взбалтывая пену и превращая ее в пышную мыльную шапочку, побежал по напряженным мускулам.

Погрузившись по плечи в пульсирующую воду, Джоселин снова предалась фантазиям. Темный парик, макияж и одежда в другом стиле помогли бы ей остаться неузнанной.

Но как ей уйти, чтобы при этом ее отсутствие никто не заметил?

Выйти незамеченной из Белого дома не так-то просто, хотя и возможно. Джоселин глянула на закрытую дверь ванной комнаты: из спальни не доносилось ни звука, но она знала, что сейчас снятую ею одежду там убирает горничная.

Несмотря на то, что весь персонал Белого дома старался не нарушать уединения Джоселин, рано или поздно кто-нибудь все равно ей позвонит, зайдет и поинтересуется, почему ее нигде не видно. Не обнаружив, забеспокоятся. А когда не найдут… Она далее содрогнулась при мысли о том, какой тогда поднимется переполох.

В лучшем случае ей удастся вырваться отсюда лишь на пару часов. Но не на весь день. Только не из Белого дома.

Дети предыдущих президентов сравнивали особняк со стеклянным шаром. Джоселин все больше и больше находила его похожим на стеклянную тюрьму.

Она вздохнула и еще глубже погрузилась в воду, признавая, что вряд ли ей когда-нибудь удастся отсюда сбежать. «Тогда попытайся сбежать из какого-нибудь другого места», – тихо подсказал ей внутренний голос.

«Забудь об этом», – тут же приказывала совесть.

Джоселин пыталась убедить себя, что это всего лишь игра воображения, что она не зациклена на этом, а просто допускает такую возможность, вполне отдавая отчет своим действиям.

К тому же спонтанные прогулки едва ли возможны под бдительным надзором спецслужб.

В очередной раз вздохнув, Джоселин взяла мыльными пальцами стакан сока, в котором зазвенели кубики льда. Поднесла стакан к губам, сделала глоток.

Чем больше Джоселин думала о своей затее, тем больше убеждалась, что ее план не осуществится до тех пор, пока она не найдет сообщника – того, кто смог бы ее прикрыть.

Но кто бы это мог быть?

Мысленно Джоселин перебрала всех своих друзей – одного за другим. Но в итоге по разным причинам на эту роль никто не подошел. Она знала, что кто-то откажется, потому что найдет ее затею слишком опасной; другие, по ее мнению, просто не умели обманывать; были, к сожалению, и такие, которым Джоселин не вполне доверяла.

– Посмотри правде в глаза, – сказала она себе, печально глядя на полупрозрачные кубики льда, плавающие в стакане. – Нет никого. Как ни крути – это безумная идея.

Джоселин проглотила свою грусть вместе с остатками апельсинового сока и, поставив стакан на край ванны, расслабилась под струйками пузырьков. Окруженная облаком ароматного пара и журчащей водой, она закрыла глаза и попыталась выбросить из головы все мысли. Журчание воды успокаивало, и было так приятно нежиться в мягком и теплом коконе из пузырьков и пены. Джоселин физически чувствовала, как ее покидают усталость и боль.

– Блаженство, – прошептала она, испытывая непередаваемое наслаждение. – Настоящее блаженство!

Вдруг ее глаза широко распахнулись, и Джоселин выпрямилась так резко, что вода и пена перелились через край ванны.

– Блаженство, – ошеломленно повторила она. – Ну, конечно! И почему я не подумала об этом раньше?!

Даже если бы ей пришлось обойти весь мир, Джоселин не нашла бы лучшей сообщницы, чем ее родная бабушка Блисс Уэйкфилд. Она выглядела как благородная герцогиня, но за царственным лицом и блестящими карими глазами скрывалась безрассудно смелая авантюристка и, бесспорно, самая искусная обманщица на свете.

В мгновение ока Джоселин выскочила из ванны, позабыв про пенящуюся воду. Торопливо обернув мокрое тело полотенцем, она ворвалась в спальню, оставляя позади себя мокрые следы. Там схватила телефонную трубку с ночного столика, сделанного из древесины вишневого дерева, и по памяти набрала номер бабушки.

После третьего гудка в трубке послышался скрипучий, с чистым английским произношением голос старого доверенного слуги ее бабушки:

– Редфорд Холл.

– Декстер, здравствуй. Это Джоселин. А бабушка дома? – В словах Джоселин слышалось явное нетерпение.

– А вы вполне уверены, что хотите поговорить с ней именно сейчас, моя дорогая? Видите ли, она немного раздражена, – сообщил после значительной паузы Декстер.

– Кому это ты там говоришь, Декстер? – услышала Джоселин повелительный голос Блисс Уэйкфилд. – Немедленно принеси мне трубку.

– Вы хотели сказать «с кем я говорю», мадам, – поправил ее Декстер.

– Дай мне трубку. И не смей меня исправлять.

– Вы оба раскудахтались хуже двух куриц, – невольно рассмеялась Джоселин.

– У нее сегодня и впрямь бойцовское настроение, – заявил Декстер, делая акцент на местоимении. – Она и с полковником Харткотом разругалась на мосту. Я…

– Кто это? – требовательно спросила бабушка Джоселин, практически вырвав трубку из его руки.

– Привет, Гаг, – отозвалась Джоселин. Так она называла бабушку, когда была ребенком, лихо сокращая сложные для нее слова. С тех пор это прозвище прочно закрепилось за Блисс Уэйкфилд. – Думаю, не стоит спрашивать тебя, как ты. Ссора на мосту, да?

– Джоселин! – Как только бабушка услышала внучку, ее голос сразу же потеплел, но через секунду в нем снова послышалось раздражение: – Этот дерзкий английский зануда работает у меня последний день.

– Гаг, ты потрясающая лгунья. – Джоселин ухмыльнулась на ничего не значащую угрозу.

– На этот раз я не лгу, – заявила бабушка.

– Декстер ведет себя как настоящий сфинкс с теми, кто живет вне семьи, ты же знаешь, – проворчала Джоселин.

В голосе бабушки послышались явно критические нотки:

– Ну, если он сфинкс, то самое время его мумифицировать. – На заднем плане гремел его низкий, изящный голос, но слов было не разобрать. – Не нужно мне подсказывать, Декстер. Мне хорошо известно, что она уезжала. – И Блисс Уэйкфилд снова обратилась к Джоселин: – Этот человек ведет себя так, как будто я уже старуха. Ну ладно, Джоселин, как прошла твоя поездка?

– Она была очень долгой и утомительной, но наконец-то я дома.

– У тебя бодрый голос. Учитывая то, как ты скакала по всей стране, я думала, ты вернешься еле живой.

– Горячая ванна помогает быстро прийти в себя. – Джоселин посмотрела на следы, оставленные ее мокрыми ступнями на турецком ковре, и сразу перешла к делу: – Я звоню, чтобы узнать, не сможешь ли ты приехать завтра ко мне на ланч?

– Завтра? Декстер, принеси мне мое расписание. – Послышалось недовольное бормотание. – Жаль, что ты не собака, Декстер. Моя жизнь была бы спокойнее, имей ты намордник. Я не говорила «посмотри» мое расписание на завтра. Ты ведь все равно не видишь без своих очков. Просто принеси мне книжку. Ему доставляет удовольствие меня раздражать. – Последняя фраза предназначалась Джоселин. – Ну, наконец-то. Итак, что у нас на завтра?.. А ты можешь выбрать другой день? Я собиралась позавтракать с Мод Фарнсворс в…

– А как насчет среды? – прервала бабушку Джоселин.

– Ну, нет уж. Давай лучше завтра. Эта дама ужасно скучная. А приглашение на ланч в Белый дом лучший повод, чтобы избежать встречи с ней.

– Ты уверена? – спросила Джоселин.

– Абсолютно! – с чувством воскликнула Блисс Уэйкфилд. – Не понимаю, и зачем я согласилась встретиться с ней в первый раз? Должно быть, страдала в тот момент от нехватки развлечений. А во сколько мне нужно быть у тебя?

– Завтра в десять утра у меня встреча в Госдепартаменте, на час, не больше. Хотя в некоторых случаях такие встречи затягиваются, так что давай договоримся на двенадцать тридцать.

– Договорились, я примчусь на всех парах! – Затем последовала короткая пауза. – Может быть, мне надеть накидку Соломен и ничего больше? Будет о чем посплетничать желтой прессе.

Блисс Уэйкфилд сказала это так серьезно, что на какое-то мгновение Джоселин потеряла дар речи. Но, осознав, что это очередная маленькая бабушкина шутка, хихикнула:

– Папу хватит удар!

– Бедному Декстеру уже плохо. Он побледнел. До завтра, дорогая! – весело закончила Блисс и повесила трубку.

Придерживая одной рукой полотенце, Джоселин положила трубку на рычаг и вернулась в ванную, погруженная в свои мысли. Пока что у нее не было никаких других дел, кроме как организовать ланч с бабушкой. Если бы она начала думать о разумности всего этого, то, возможно, изменила бы свое мнение.

Но проблема была в том, что она устала быть мудрой, осторожной, устала следить за каждым своим словом и жестом, совершать благопристойные поступки. И вот готова совершить что-то, явно противоположное этому.

Вполне возможно, что в ней больше черт ее бабушки, чем Джоселин сама это осознает.

На следующее утро, ровно в 6.30, на ее туалетном столике зазвонил телефон. Это была оператор Белого дома. Простонав, Джоселин повернулась, чтобы ответить на разбудивший ее звонок.

– Я встаю, – сонно пробормотала она.

– Вы хотите, чтобы вам перезвонили через десять минут? – поинтересовалась оператор.

На какое-то время эта мысль показалась ей заманчивой, но потом она сбросила с себя одеяло.

– В этом нет необходимости. Спасибо.

Джоселин положила трубку и нажала на кнопку вызова, которая подавала сигнал в кухню, оповещая дежурного лакея о том, что можно принести утренний кофе и сок.

Через полчаса Джоселин со второй чашкой кофе в руках, в тапочках и в шелковом халате, из-под которого виднелась пижама, постучала в дверь кабинета отца. Утро было единственным временем суток, которое отец и дочь проводили вместе, только если в это же время не намечалось визита какого-либо высокопоставленного лица. Это стало их семейной традицией.

Из глубины комнаты послышался сладкозвучный голос диктора Джеймса Орла Джонса, который объявлял: «В эфире Си-эн-эн».

– Входите, – раздался спокойный, но громкий голос ее отца.

Джоселин открыла дверь. В те дни, когда у супругов было принято спать порознь, этот кабинет был президентской спальней. И лишь во время правления прошлой администрации он стал исключительно рабочим кабинетом. Ковры, шторы, обивка здесь были ярко-красного цвета, что придавало комнате мужественный и президентский вид. Веселые языки пламени подпрыгивали и плясали в камине. На его мраморе, сбоку, была надпись:

«Эту комнату занимал Джон Фицджеральд Кеннеди на протяжении своего президентского правления – 2 года, 10 месяцев и 2 дня.

20 января 1961 г. – 22 ноября 1963».

Где-то еще в комнате находилась табличка, гласившая:

«В этой комнате спал Абрам Линкольн, будучи президентом Соединенных Штатов».

Каждый уголок Белого дома дышал историей. И от нее невозможно было укрыться. Всякий раз, как только Джоселин начинала чувствовать себя комфортно, привыкая к жизни в Белом доме, она вдруг поворачивала голову и натыкалась на что-то, что являлось частью истории и напоминало о том, что она здесь лишь временно.

– Доброе утро. – Ее отец сидел в мягком кресле перед телевизором, на кончике его носа были надеты очки для чтения. На полу возле кресла лежали утренние номера «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк тайме», указывая на то, что их он уже прочел. Три другие газеты лежали на кресле возле него.

– Доброе утро, папа. – Джоселин приблизилась к креслу и чмокнула его в чисто выбритую щеку. Этот ритуал она проделывала уже на протяжении очень долгого времени. – М-м-м, от тебя приятно пахнет. Сегодня жаркая встреча? – Она обняла его и устроилась во втором кресле, которое было точной копией того, в котором сидел отец.

– Только если встречу с мистером Косгровом и его помощником из Судебного департамента ты называешь жаркой. – И он развернул очередную газету.

Джоселин чуть поморщилась, выказав слабое сочувствие.

– Звучит так же весело, как и моя встреча в Департаменте. – Она глотнула кофе, сосредоточив взгляд на экране телевизора. – Что нового сегодня в мире?

– Новостей немного. В Судане предотвратили мятеж, как только первая гуманитарная помощь была доставлена в голодающий район. ОПЕК предлагает повысить цены на нефть – и именно зимой, когда повышенный спрос на горючее, – перечислил президент с явным неодобрением. – И первый зимний ураган движется к степным штатам, что может привести к уменьшению явки избирателей. – Он посмотрел на дочь. – Ты хорошо спала?

– Хорошо, только уснула с трудом. Наверно, была слишком усталой. – Так объяснила Джоселин, хотя правда заключалась в том, что она никак не могла перестать размышлять и строить в уме планы. – Но я чувствую себя отдохнувшей.

На самом деле Джоселин была очень взволнованна и полна энергии.

Стук в дверь известил их о том, что принесли завтрак. Обычно президент заказывал гренки с яйцами-пашот, бекон с очень хрустящей корочкой и булочку с отрубями. Джоселин никогда не могла съесть полный завтрак так рано, поэтому довольствовалась гренкой из пшеничного хлеба с тонким слоем медового масла.

Завтрак на подносе поставили возле кресла. Во время еды президент читал газету, держа ее одной рукой, а другой придерживая тарелку. Джоселин откусила маленький кусочек гренки и сделала вид, будто смотрит телевизор. Хотя на самом деле ее мысли были заняты обдумыванием всех тех вещей, которыми она предполагала заняться в свой «свободный день». Ее фантазии были прерваны тихим хихиканьем. Вздрогнув, почти с виноватым видом, Джоселин повернулась и увидела, что отец улыбается.

– А Такер в хорошей форме, – заметил он.

Такер. Сначала это имя ни о чем ей не сказало, но затем Джоселин вспомнила того высокого неуклюжего корреспондента, с которым вчера днем разговаривал ее отец.

– И что он пишет? – спросила она с притворным интересом.

– Начинает с того ажиотажа, который поднялся вокруг Пола Каннингема, соперника Роквелла из Алабамы на выборах, когда выяснилось, что его дедушка был ку-клукс-клановским колдуном. Вот цитирую: «Я не знаю, какое значение имеет то, что его дедушка занимал высокую должность в Клане. Но вся эта история действительно доказывает, что самый дешевый способ осознать, что твое фамильное древо оставило след в истории, – это выдвинуть свою кандидатуру на государственный пост».

– Это факт, – согласилась Джоселин, скорчив гримасу.

Кивнув, отец продолжил молча читать газету, пока не обратил внимания на следующую часть статьи:

– А дальше он пишет: «Теперь вы наверняка поняли, как важно в политической кампании оставаться здравомыслящим, спокойным и избираемым – вот почему многие кандидаты развивают двойственную политику».

– Ох, – она вздрогнула от этой юмористической колкости.

– Послушай его заключительный комментарий: «Люди жалуются на политические шутки, которые с недавнего времени известны в обществе, и заявляют, что они пагубно влияют на общественную мораль. И я осмелюсь допустить, что они правы. Поэтому, когда сегодня вы будете отдавать ваш голос, убедитесь, что вы не выбираете ни одну из этих шуток».

– К сожалению, пару из них я встречала, когда присутствовала недавно на одних предвыборных дебатах, – цинично заметила Джоселин.

– А кто не встречал? – Отец перевернул страницу и открыл другой раздел.

Она задумалась над словами, которые только что прочитал ее отец.

– Остроумие большинства политических обозревателей сводится к унижению. Но этот Такер лишь весело подшучивает. Он достигает цели, не опускаясь до грубости. Это большая редкость в наши дни.

– И, тем не менее, это так. – Президент взял тост и вилкой намазал на него яйцо-пашот.

– Что ты про него знаешь? – спросила Джоселин, проявив внезапный интерес к Такеру. – Я помню, ты говорил, что он из Канзаса? Но чем он занимался до того, как стал вести эту колонку?

– Я слышал, что сразу после колледжа он писал речи. Из чего понял, что шутить у него получалось гораздо лучше, чем объяснять политическую позицию, – ответил с улыбкой отец. – Предполагаю, до работы в конгрессе он был внештатным сотрудником и писал заметки для различных парламентских партий. – Он посмотрел на Джоселин поверх очков для чтения. При этом глаза его сверкнули. – Говорят, Такер дважды предлагал свою колонку «Вашингтон пост», но ему отказывали. Если учесть, какой популярностью она пользуется сейчас, они наверняка скрежещут зубами.

– Не сомневаюсь, – согласилась с ним Джоселин и откусила еще кусочек гренки.

– А почему ты спросила? Про Такера, я имею в виду.

– Да просто так. Простое любопытство. – Джоселин лениво пожала плечами. – Я подумала, что знаю в лицо практически каждого репортера в Вашингтоне. Но только что осознала, что никогда раньше не сталкивалась с Грэйди Такером.

– Это не удивительно. Такер редко появляется на политических мероприятиях, предпочитая наблюдать со стороны. Он не из тех, кто вмешивается.

– Да он и не похож на общительного человека, – прокомментировала Джоселин, вспомнив, как Такер робко наклонил голову, – напомнил мне застенчивого школьника.

– Может быть. – Отец перевернул страницу, газета зашуршала и хрустнула. – Но я не стал бы его недооценивать. У него зоркий глаз и острый ум.

– Понятно, однако не помню, чтобы я с ним сталкивалась. – Джоселин потянулась к подносу и налила себе кофе. – Какой прогноз погоды на сегодня?

– Тепло и солнечно, около семнадцати градусов. Типичное бабье лето. А что?

– Я пригласила сегодня бабулю на ланч. – Она поднесла чашку ко рту и слегка подула на горячий кофе. – Надеюсь, будет достаточно тепло, для того чтобы мы могли позавтракать на балконе. Может, это последняя возможность в этом году.

– Мама приедет сюда? – Уэйкфилд удивленно поморщился, затем над чем-то задумался. – Если у меня не получится ускользнуть, чтобы ее поприветствовать, то пусть она спустится ко мне перед уходом. Только попроси ее не отвечать на телефонные звонки.

Джоселин рассмеялась:

– Неужели до сих пор вспоминают, как она ответила на звонок из российского посольства?

В тот раз Блисс Уэйкфилд сообщила послу, что тот сможет поговорить с президентом только после того, как она сама с ним встретится. А до этого ему придется подождать.

– Итальянский такого ответа тоже не забыл. У прессы тогда был крайне удачный день, – сухо заметил отец. – Иногда меня забавляют вещи, которые выкидывает моя мама. Но ее все любят.

– В основном из-за того, что ее не волнует мнение других. Этому качеству все завидуют, – прокомментировала Джоселин, и в первую очередь это относилось к ней самой.

– Возможно, ты права. Возраст дает много преимуществ. И моя мама использует их все, – добавил президент.

ГЛАВА 3

Государственный визит вновь избранного британского премьер-министра с супругой, завершившийся две с половиной недели назад, оставил бесчисленное количество деталей для обсуждения. Ни одна мелочь не осталась без внимания, даже то, какой зубной пасте они отдают предпочтение. В итоге встреча Джоселин с чиновниками из Госдепартамента и службы протокола, которая должна была длиться не более часа, растянулась на целых два.

На часах была половина первого, когда Джоселин вернулась в Белый дом. Вереница туристов тянулась от Восточных ворот в ожидании осмотра комнат особняка, открытых для посетителей.

Заметив туристов, Джоселин обратилась к своему телохранителю Майку Бассету:

– Кажется, сегодня все решили воспользоваться такой хорошей погодой.

– Не вините их, – ответил он. – Сегодня действительно великолепный день.

«Это точно. Идеально подходит для завтрака на балконе», – подумала Джоселин. Подойдя к лифту, она обратилась к дежурному охраннику:

– Миссис Уэйкфилд уже приехала, Том?

Охранник немного поколебался, вытягивая шею так, будто ему вдруг стал тесен ворот:

– Почти.

Джоселин остановилась, почувствовав тревогу:

– Что ты имеешь в виду? Так она здесь или нет?

– Здесь, – ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза, – но вместо того чтобы подняться, она… ну… присоединилась к группе четырехклассников, осматривающих комнаты.

– И почему я не удивлена? – вздохнула Джоселин, еле сдержав улыбку. – Пойду ее поищу.

Ее телохранитель тут же что-то тихо сказал в свой микрофон, а когда она сделала шаг в сторону экскурсионных залов, легонько удержал ее за локоть:

– Подождите, пока туда не подойдут Мевис и Френк.

Джоселин хотела напомнить ему, что это всего лишь группа школьников, которые вряд ли представляют для нее какую-либо угрозу, но это было неподходящее время для спора, если она намеревалась в ближайшем будущем от них ускользнуть. Еле сдерживая нетерпение, Джоселин подождала, пока не подошла остальная охрана.

Детский смех и величественный голос бабушки привели ее с охраной в Восточную комнату, расположенную на втором этаже особняка. Охрана, выставленная для того чтобы сдерживать потоки посетителей, проходящих через комнату, беспомощно наблюдала за тем, как Блисс Уэйкфилд потчевала школьников, сопровождавших их учителей и кучку других взрослых рассказами о проказах детей Теодора Рузвельта.

– Я не могу представить комнаты, которая подходила бы для катания на роликах лучше, чем эта! А вы как думаете? – Слушатели приветствовали ее вопрос дружным «нет». – Очень плохо, что ни один из вас не принес свои ролики. Мы могли бы их здесь опробовать. Кстати, я довольно хорошо катаюсь на роликах. Я вам еще не рассказывала об этом?

Это была бы самая нелепая картина, какую только можно себе представить – высокая элегантная женщина на роликовых коньках! «Если бы, конечно, ролики не были окрашены в бирюзовый цвет, под стать костюму бабушки», – пришла к выводу Джоселин.

– Когда построили Белый дом, – продолжала между тем свою лекцию Блисс, – эта комната еще много лет оставалась немеблированной. Абигель Адамс даже приказал слугам вешать здесь белье после стирки. Ведь тогда не было сушилок для одежды и электричества… – Тут она заметила в толпе внучку, окруженную с трех сторон агентами Секретной службы. – А вот и Джоселин! – объявила Блисс с сияющими глазами. – Я так рада, что ты смогла присоединиться к нам. Я как раз хотела рассказать детям о том, как эти хулиганы Рузвельта привели в дом пони и пытались поднять его на лифте. Вы ведь знаете мою внучку Джоселин?

Для агентов Секретной службы следующая сцена была подобна ночному кошмару: толпа детей в мгновение ока окружила Джоселин и атаковала ее вопросами. Со свойственным им тактом они пытались удерживать самых агрессивных и сохранять некое подобие порядка.

После того как Джоселин парировала несколько детских вопросов, какой-то пожилой мужчина низкого роста, в форме африканского десанта поднял вверх свою трость, привлекая ее внимание.

– Извините, мисс Уэйкфилд, – сказал он низким, хорошо поставленным басом. – Вы не могли бы ответить еще на один вопрос?

– Конечно, – вежливо улыбнулась Джоселин, собрав все свое терпение.

– Так как Рождество не за горами, мне было бы интересно узнать, в какой комнате Белого дома будет установлена главная рождественская елка? – Мужчина стоял позади группы туристов, пальто его было расстегнуто, в одной руке тросточка, в другой – шляпа. Но более всего внимание Джоселин привлекли его черные сияющие глаза и контраст между блестящей коричневой кожей и белой, как снег, бородой.

– Главная елка всегда устанавливается в Голубой комнате, – ответила она. – Хотя во всех остальных офисах тоже ставят елки. А елки, украшенные орнаментом на старинные рождественские темы, обычно выставляются в Восточной колоннаде.

– Вы уже выбрали тему этого года? – поинтересовался он.

– Мы определились с темой оформления еще несколько месяцев назад. – «После долгих споров и обсуждений», – хотела было добавить, но не добавила она.

– Могу я узнать, что это за тема? – В улыбке пожилого мужчины чувствовалось что-то напряженное детское. И вдруг его осенила догадка: – Или вы пока не хотите это афишировать?

– Я думаю, что рождественская тема не относится к высшей категории секретности, – улыбнулась на этот раз с естественной теплотой Джоселин. – В этом году мы выбрали тему «Рождение ребенка».

Мужчина улыбнулся еще шире:

– Интересный и очень достойный выбор.

Его откровенная радость заставила Джоселин кое-что объяснить:

– На эту идею нас вдохновил изящный макет восемнадцатого века, изображающий сцену рождения Христа, который выставляется здесь во время рождественских праздников с момента его появления в Белом доме в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. В общей сложности, этот макет состоит из сорока семи деревянных и глиняных фигурок. Это будет главный сюжет наших декораций здесь, в Восточной комнате.

– А украшения для главной елки? – Повышение интонации его голоса делали эту фразу вопросом.

– Мы пригласили три разные организации для создания орнаментов в разных этнических стилях, которые изображали бы рождение Христа, – сообщила Джоселин. – Америка – это плывущий корабль, наполненный иммигрантами из разных стран. Именно это разнообразие и делает нас сильными. Мы хотим отметить и этот факт тоже.

– Решение, достойное похвалы. – Теплая улыбка пожилого мужчины выразила мудрость и одобрение.

Одна девочка с кудряшками яростно двинулась сквозь толпу, желая задать свой вопрос. Джоселин ее заметила и кивнула.

– Я только хотела спросить… – начала девочка, но запнулась от нахлынувшей на нее волны застенчивости, – из какого именно камина в Белом доме появляется Санта-Клаус?

Стоящий позади нее мальчик засмеялся и стукнул кулаком в ее спину.

– Ты что, все еще веришь в Санта-Клауса? – с издевкой произнес он.

Девочка густо покраснела и, повернувшись, выпалила:

– Я не верю, но моя младшая сестра верит, и поэтому Санта-Клаус приходит к нам каждый год!

– Я рада, что он все еще приходит к вам, – снова обратила внимание группы на себя Джоселин. – Разве мы все не любим, когда к нам приходит Санта-Клаус? – И все дружно с ней согласились. – А сюда, в Белый дом он придет через любую трубу, какая ему приглянется.

На этой веселой ноте Джоселин удалось закончить свое общение с туристами. Охрана незамедлительно провела Джоселин и ее бабушку к лифту.

– Ну, к чему все эти вопросы о Рождестве? – пробормотала раздраженно Джоселин, как только за ними закрылись двери лифта. – Ведь еще не было даже Дня благодарения!

– Но и не слишком рано, чтобы об этом подумать, – возразила Блисс под тихое жужжание поднимающегося лифта.

– К сожалению, я вынуждена говорить о Рождестве в течение нескольких месяцев. – Джоселин поймала на себе скептический взгляд бабушки. – В самом деле. Только сняли прошлогодние декорации, как сразу же начались прения насчет новых. Сначала необходимо выбрать тему. Затем решить, каким образом ее представить. После этого оговариваются различные заключительные детали. И если я не участвую в обсуждениях, то обдумываю дизайн открыток от Белого дома, или сочиняю для них поздравительный текст, или корректирую список лиц, которых необходимо поздравить. К тому времени, когда Рождество, наконец, наступит, я так устану, что оно уже не будет иметь для меня значения.

– И, тем не менее детям было интересно узнать, как вы украсите Белый дом к Рождеству, – проговорила в задумчивости Блисс. – Милые дети, не правда ли?

– Бабуля, за эти слова я готова тебя задушить, – заявила Джоселин, выходя из лифта на третьем этаже семейной части Белого дома.

– Наверно, я этого заслуживаю, – равнодушно согласилась та. – Но мы-то с тобой знаем, что для детей это был «их» день! Теперь они будут говорить об этой встрече всю свою жизнь!

– Ты старалась изо всех сил, создавая «их» день до моего появления.

– Я не удержалась. Эти дети выглядели такими несчастными, переходя из одной комнаты в другую. Тебе надо что-нибудь предпринять, чтобы оживить эти скучные экскурсии по Белому дому. Сейчас экскурсоводы уделяют слишком большое внимание меблировкам комнат. А антиквариат интересен совсем немногим. Это только торговцам или коллекционерам любопытно узнать, что кабинетный рояль марки «Стейнвей» в Восточной комнате был выполнен по проекту Гуглера, что его опоры позолочены и повторяют форму белоголового орлана эмблемы США и что он украшен позолоченным трафаретом, выполненным Беком. Эти экскурсоводы представляют Белый дом безжизненным и скучным музеем, тогда как на самом деле – это место, где люди смеялись, жили, любили и где происходили самые важные моменты в истории нашего государства!

– И ты решила исправить ситуацию, рассказав о подвигах детей Рузвельта и о том, что Восточная комната когда-то использовалась для сушки белья? – Джоселин улыбкой отреагировала на неугомонную бабушкину логику.

– Джоселин, но ты ведь не будешь отрицать, что и Белому дому бывают свойственны легкомысленные моменты? И как мне кажется, незаслуженно остающиеся без внимания. Но я могла бы рассказать и о той мрачной комнате, в которой на черном катафалке лежало тело убитого Линкольна, когда люди приходили с ним попрощаться. – Палец за пальцем Блисс стянула с рук кожаные перчатки. – А еще я могла бы рассказать о Долли Мэдисон, которая отказывалась покинуть Белый дом, несмотря на приближение британской армии, до тех пор, пока портрет Джорджа Вашингтона не вынут из рамы и не упакуют вместе с ее вещами. Только представь себе, Джоселин! – Она так драматично подняла вверх руку, будто хотела вглядеться в прошлое. – Английские солдаты уже подступили к городу, друзья покидают Долли один за другим, чиновники уговаривают ее бежать, Капитолий и Белый дом вот-вот могут оказаться в руках врагов… Только представь, какая паника царила вокруг! Но Долли оставалась непреклонна, отказываясь покинуть Белый дом без портрета Вашингтона. Конечно, – Блисс опустила руку и повернулась к внучке с сияющими, полными решимости глазами, – эта мудрая женщина захватила и свой портрет. Вашингтон был не единственной вещью, которую она спасла до того, как англичане сожгли Белый дом.

– Портрет Вашингтона был единственной вещью, уцелевшей от Белого дома во время пожара тысяча восьмисотого года, – напомнила Джоселин. Перед тем как переехать в президентский особняк, она тщательно изучила его историю. В колледже Джоселин выбрала две профилирующие дисциплины, и одной из них тоже была американская история. Поэтому ей было известно почти все о ее временном доме и его бывших обитателях. О чем она и не преминула лишний раз сказать бабушке.

– Исключая, конечно, те моменты, когда Белый дом ремонтировался и реставрировался, – уточнила та, взмахнув перчаткой и как бы отметая этим точку зрения внучки. Последнее слово всегда оставалось за ней. – А поскольку этот эпизод довольно драматичный и волнующий, то забавнее представить себе кальсоны Джона Адамса, или панталоны Абигеля, сохнущие на веревке в Восточной комнате, или детей Рузвельта, разъезжающих по дому на роликах. – Она убрала перчатки в маленькую сумочку и задумчиво промолвила: – Интересно, что Декстер сделал с моими роликами? Я так хорошо на них каталась…

Джоселин подняла одну бровь, затем опустила ее и улыбнулась. Как известно, вооружен тот, кто предупрежден, подумала она и сказала:

– В следующий раз, когда ты будешь ночевать в Белом доме, я прикажу обыскать твой багаж. Если у тебя найдут роликовые коньки или роликовую доску, они будут конфискованы! Но не беспокойся, – с улыбкой добавила она, – тебе все вернут, когда ты будешь уезжать.

Блисс Уэйкфилд одарила внучку долгим оценивающим взглядом и тяжело вздохнула:

– Я опасаюсь за тебя, Джоселин. Ты очень быстро становишься слишком приличной и правильной, – заявила она, печально качая головой. – Тебе просто необходимо сделать что-нибудь из ряда вон выходящее прежде, чем ты станешь безнадежно скучной.

– Не подумай, что я не поддаюсь никаким искушениям. Просто я не горю желанием попасть на первые страницы газет. А сегодня я не могу даже кашлянуть, оставшись незамеченной.

Не найдя ни одного интересного для себя письма, Джоселин положила корреспонденцию обратно на столик и отвернулась, избегая бабушкиного взгляда, полного решимости.

– Сегодня чудесный день! Я решила, что мы будем завтракать на балконе.

– Хороший выбор, – промолвила Блисс. Место для ланча было выбрано удачно. С балкона открывался великолепный вид на безупречную зелень Южной лужайки и на Эллипс, лужайку перед Белым домом, которые вели к Молу, парковой зоне и взмывающему вверх мраморному монументу Вашингтона. А у подножия блестящего белого обелиска гладкие воды Приливного бассейна отражали безоблачное голубое небо. В конце большой аллеи возвышался мемориал Джеферсона, великолепно сочетавшийся с Белым домом.

Этот осевой пейзаж был одним из проектов Пьера Ленфана, молодого французского инженера и ветерана французской революции, который предложил проект строительства новой столицы на берегах реки Потомак в 1791 году. Другой пейзаж представлял собой линию, на которой находились Мол, Зеркальный бассейн, мемориал Линкольна, монумент Вашингтона и Капитолий.

Раньше, созерцая эти просторы и изящную симметрию с балкона второго этажа особняка, Джоселин всегда испытывала волнение, но сегодня удостоила их лишь беглым взглядом перед тем, как сесть к завтраку.

Джоселин с большим трудом сдерживала позывные своего желудка. Сначала она равнодушно повозилась вилкой в салате, украшенном мандаринами и засахаренным миндалем, затем – в омлете.

Как обычно, бабушка доминировала в разговоре, дав Джоселин возможность в последний раз посомневаться насчет задуманного ею предприятия. От Джоселин требовалось только кивать головой или вставлять время от времени какое-нибудь слово для поддержания разговора.

После того как был подан кофе, дворецкий остановился возле стола:

– Могу я еще что-нибудь вам принести?

Джоселин хотела было ответить, но бабушка ее опередила:

– Нет. Спасибо. Просто оставьте кофейник на столе, мы нальем сами.

Дворецкий понял намек на желание женщин остаться наедине и удалился с балкона, осторожно прикрыв за собою дверь. Джоселин сделала вид, будто потягивает свой кофе, ощущая на себе пристальный взгляд блестящих бабушкиных глаз, изучающих ее поверх ободка китайской чашки.

– Ты уже решила?

– Решила что? – Удивленная Джоселин опустила чашку. В интонации ее голоса почувствовался гнев.

Конечно, это было просто совпадение. Бабушка была способна на многое, но мысли читать она точно не умела!

– Я не знаю. Ты же мне не рассказала, – спокойно ответила Блисс, – но я вижу, что ты что-то скрываешь. Ты что-то задумала, и ясно, что мне это будет не по душе. Давай признавайся.

И вот он настал – этот ответственный момент. Джоселин могла еще выбрать – выкинуть из головы эту глупую идею или же окунуться в нее с головой. Пришло время решать.

– На самом деле я хотела узнать, есть ли у тебя какие-нибудь планы на эти выходные? – Джоселин надо было потянуть время, чтобы собраться с мыслями.

– На эти выходные? – Блисс, казалось, была выбита из колеи неожиданным вопросом. Но, быстро придя в себя, ответила: – Вообще-то, у меня не запланировано ничего сверхъестественного. Ничего такого, что я не могла бы отменить, если захочу. А почему ты спрашиваешь?

– Я подумала, что могла бы навестить тебя. – Джоселин старалась говорить как можно естественнее.

– Ну, ты же знаешь, что тебе всегда рады в Редфорд Холле, – проворчала Блисс.

– Но может быть, ты занята в выходные…

– Я всегда найду время, чтобы провести его с любимой внучкой!

– Твоей единственной внучкой, – сухо добавила Джоселин.

– Да, единственной, – шаловливым тоном согласилась Блисс, чуть наклонив голову с белыми как снег волосами и с любопытством глядя на Джоселин. – Но в этом кроется нечто большее, чем просто желание меня навестить, я права? – с пониманием попыталась выпытать она.

Джоселин опять засомневалась, однако все-таки решилась:

– Да, ты угадала. – И почувствовала, как у нее с души свалился камень.

Блисс наклонилась вперед с неподдельным интересом, положив локти на скатерть:

– Как его имя? Я его знаю?

– Чье имя? – смутилась Джоселин.

Блисс разочарованно вздохнула и прислонилась к спинке кресла:

– Вижу, в твоей жизни действительно нет нового мужчины. А я надеялась, что ты планируешь устроить любовное свидание в Редфорд Холле, подальше от глаз прессы. Декстеру это понравилось бы.

– Новый мужчина? – усмехнулась Джоселин. – Но у меня нет даже старого мужчины.

– Очень жаль, – выразила настоящее сожаление бабушка. – А что стало с тем симпатичным военным, с которым ты встречалась?

– Он просто сопровождал меня на двух приемах, Гаг. Едва ли это можно назвать свиданиями. Хотя после того, как я второй раз появилась с ним в обществе, колонки светской хроники и желтая пресса буквально пестрели слухами о нашей предстоящей помолвке. – Это был как раз один из тех случаев, когда она не могла скрыть своего раздражения. – Если честно, Гаг, я не могу вспомнить, когда последний раз ходила на свидание без толпы папарацци на хвосте, не говоря уже о пристальном внимании спецслужб.

– Вот это да! Не верю своим ушам! Неужели мне послышались нотки грусти, – пробормотала Блисс. При этом ее глаза излучали одобрение.

Но Джоселин не заметила этого. Ее охватили чувства обиды и негодования, которые она так долго в себе подавляла.

– Боюсь, что это нечто большее, чем просто нотки грусти. Скорее, это вулкан с горячей кипящей лавой, готовой в любой момент вырваться наружу.

– Ты меня успокоила: в тебе еще осталось что-то человеческое, – сияя от удовольствия, заявила Блисс. – Последние три с половиной года ты была таким воплощением шарма и хороших манер, что я практически поверила: ты – на грани святости. Скажу больше, я даже начала сомневаться, моя ли ты внучка.

У Джоселин невольно вырвался смех, и она почувствовала, как вместе с ним рассеивается и напряжение.

– Всего лишь один день – это все, чего я хочу, Гаг. Один день, чтобы остаться наедине с собой и не чувствовать на себе назойливых взглядов. Один день, чтобы побыть Джейн Доу, а не Джоселин Уэйкфилд, дочерью президента.

– Это высокое звание. – Бабушка многозначительно расширила темные глаза. – Но, к сожалению, у меня нет волшебной палочки. Они есть только у сказочных бабушек. Как бы я хотела тебе помочь, однако…

– Ты можешь мне помочь, – перебила ее Джоселин, сильно разволновавшись.

Блисс откинула голову назад, ее терзали сомнения и любопытство. – Как?

Настала очередь Джоселин наклониться вперед.

– Ты помнишь ту потайную лестницу в бывшей дедушкиной комнате? И тот старый туннель между домом и гаражом?

– Конечно, я помню о них. Я сама показывала их тебе, когда ты была еще неряшливой маленькой девчонкой-сорванцом с косичками. – Послышалась сирена «скорой помощи», промчавшейся по Конститьюшен-авеню. – Тебя привлекал тот туннель. Каждый раз, когда ты ко мне приходила, то настаивала на том, чтобы пройтись по нему. Декстер был убежден, что ты станешь спелеологом. – Внезапно Блисс рассмеялась от всей души. – Как же он ненавидел спускаться в него и вытирать там всю паутину к твоему приезду! А ведь у бедняги настоящая антипатия к паукам, ты знала об этом?

Но Джоселин всегда привлекал не сам туннель. Им пользовались беглые рабы в то время, когда через Редфорд Холл проходила подземная железная дорога. Еще будучи маленькой девочкой, Джоселин твердо знала, что ее привлекает история Америки.

– В каком состоянии он сейчас? – спросила она, затаив дыхание и понимая, как многое будет зависеть теперь от бабушкиного ответа.

– Не знаю, – задумчиво протянула Блисс. – Туда никто не заходил после того, как Служба безопасности все проверила. Они тогда подняли такой шум из-за него, – вспомнила она изумленно. – Была бы их воля, они замуровали бы проход, но ввиду его исторической ценности им это не позволили. Поэтому они просто заперли вход и выход. – И она хихикнула, вспомнив еще один момент. – Мне кажется, это было именно в тот день, когда они рассказывали мне неожиданную новость о Декстере. Какие серьезные лица у них были, Джоселин, когда они сообщали мне, что он родом вовсе не из Англии, а из восточной части Чикаго, и что зовут его не Каммингс-Гоулд, а как-то по-польски, так, что я не могу даже выговорить. И как разочаровались, когда я сказала им, что твой дедушка узнал об этом еще сорок лет назад, как только Декстер начал у нас работать. В то время считалось модным иметь дворецкого с британским акцентом. Сейчас в Декстере больше британского, чем в настоящем британце. Но жить под вымышленным именем не так уж безопасно. Не то чтобы Служба безопасности намекала на то, кем он был, но…

– Так что там с замками, Гаг? – перебила ее Джоселин, которой не терпелось вернуться к главной теме. – У кого ключи от этих замков?

– Ключи? Я не помню… – пробормотала Блисс. – Думаю, одну связку они оставили в Редфорд Холле. Декстер должен знать. А зачем тебе? – спросила она, но вдруг ее осенила догадка, и Блисс в изумлении открыла рот. А через секунду улыбка, выражающая крайнее восхищение, озарила ее лицо. – Ты задумала улизнуть от охраны через этот туннель?

Когда Джоселин кивнула, выражение бабушкиного лица стало немного озорным.

– Они будут в бешенстве, когда обнаружат твое отсутствие.

– Вот для этого мне и нужно твое участие, Гаг, – объяснила Джоселин, невольно понижая голос из боязни быть подслушанной. – Мне нужно, чтобы ты прикрыла меня, чтобы убедила охрану, что я все еще у тебя в доме. Ты должна будешь им сказать, что я приболела – или что-то в этом роде, чтобы у них не возникло подозрений по поводу моего отсутствия. И нужно будет продержать их в неведении двадцать четыре часа.

– Но ты, конечно, не можешь заболеть очень сильно, иначе они настоят на том, чтобы вызвать врача, – подхватила бабушка, уже обдумывая возможные осложнения. Потом помолчала, глядя на ярко-рыжие волосы Джоселин. – Но ты должна понимать, что тебе придется замаскироваться. Ты ведь не сделаешь и шага неузнанной.

– Я знаю и поэтому здесь тоже нуждаюсь в твоей помощи, Гаг. Мне понадобится парик, желательно темно-каштановый, и одежда, отличающаяся от того стиля и тех цветов, которые я обычно ношу. Понимаешь, если я сама поеду за покупками, весь мир узнает, что я купила. И послать кого-то в магазин я тоже не могу, у него в голове возникнет куча вопросов. Какими бы молчаливыми ни были люди, они все общаются между собой.

– Ты абсолютно права, – согласилась Блисс, и в ее сообразительной голове быстро созрел новый совет. – Правда, было бы смешно открыто ходить по магазинам, чтобы купить одежду, в которой тебя не узнали бы. Это большой риск. – Она взглянула на Джоселин острым, изучающим взглядом. – Но ты понимаешь, мы должны все рассказать Декстеру. – Она поджала губы с чувством досады и раздражения. – Насколько я его знаю, этот надутый старый дворецкий не одобрит нашей затеи. Я уже сейчас слышу его возмущение по поводу, как эгоистично и безответственно вести себя подобным образом девушке твоего положения. Он скажет, что тебя может похитить какая-нибудь террористическая группировка и потребовать выкуп.

– Это нелепо, – запротестовала Джоселин, не зная точно, как обойти такое препятствие.

– Да, конечно, нелепо, но Декстер смотрит слишком много фильмов с Брюсом Уиллисом. – Блисс сделала маленький глоток кофе и задумалась над этой новой проблемой.

– В любом случае ты должна убедить его, Гаг, что при правильной маскировке я не буду отличаться от обычного туриста, – рассудила Джоселин.

– Ты права, – пробормотала задумчиво бабушка. – Но даже если мне удастся его в этом убедить, он захочет знать все: что ты собираешься делать, куда пойдешь.

– В эти двадцать четыре часа у меня не будет времени пойти куда угодно. Все, что я собираюсь сделать, – это побродить по окрестностям Вашингтона, посмотреть достопримечательности; побывать в тех местах, куда меня водила мама, когда мне было… Сколько? Девять или десять лет.

На Джоселин нахлынула волна теплых воспоминаний о том времени, когда они вместе с мамой совершали многочисленные экскурсии по столице и много фотографировали. Одра Уэйкфилд обожала фотографировать, и у нее это хорошо получалось. Более чем хорошо, поправила себя Джоселин, вспомнив самые впечатляющие фотографии, сделанные мамой.

– Ты говоришь «двадцать четыре часа». Не означает ли это, что ты собираешься отсутствовать и ночью? Где же ты будешь спать?

– В отеле, как и все туристы, – пояснила Джоселин.

– А как быть с документами? Как ты оплатишь комнату в отеле? Это тоже надо обдумать, – забеспокоилась Блисс, ставя чашку на блюдце.

– Наличными, конечно, – пожала плечами Джоселин. – Я же не смогу воспользоваться кредитной карточкой. Даже когда я зарегистрируюсь под вымышленным именем.

– Но если заплатишь за комнату наличными, клерк решит, что ты мелкий воришка.

– Не решит, если я буду одета бледно и неброско, – заключила Джоселин.

– Верно. Хотя очень жаль, – заявила бабушка с лукавым блеском в глазах. – Было бы намного забавнее одеть тебя как мелкого воришку. Подумай, какую одежду я должна тебе купить.

– И как мне выкручиваться, если меня вдруг остановит полицейский и попросит предъявить документы? – проворчала Джоселин. – Больше никому не придет в голову это делать.

– Так просто не попросит, только если ты не попадешь в аварию, – пояснила Блисс, затем тяжело вздохнула: – Декстер будет из-за этого волноваться, ты же знаешь.

– Тебе просто надо заверить его, что я буду очень осторожной, чтобы не попасть в аварию. – Джоселин подняла серебряный кофейник и налила себе кофе. – Только одному Богу известно, что произойдет, если случится что-то подобное. Но игра закончится в любом случае. Об этом будут говорить во всех сводках новостей, не считая красных лиц и жалобных объяснений.

– Но это будет чудесное приключение, милая! – воскликнула бабушка почти с восхищением. – Риск быть раскрытой только добавляет изюминку!

– Это напомнило мне, что я должна выписать тебе чек, пока ты не уехала. Не дай мне забыть об этом, ладно? – Джоселин поднесла китайскую чашечку к губам.

– Чек? На что? – Блисс смущенно посмотрела на нее.

– На одежду, парик и наличные, чтобы оплатить мою комнату в отеле, питание плюс на что-нибудь еще, чего я захочу.

– Можешь про это забыть. – Блисс взмахнула рукой, отвергая эту идею. – Это маленькое предприятие лежит на мне. Пусть это будет мой рождественский подарок. – Когда Джоселин открыла рот, чтобы возразить, бабушка свысока посмотрела на нее взглядом, не терпящим возражений: – Я настаиваю, Джоселин.

– Хорошо, но… – уловив предупреждающий треск щеколды балконной двери, Джоселин передумала, что хотела сказать. – Это бабье лето заставляет забыть о том, что зима не за горами, правда?

– Так оно и есть, я… – с искусством актрисы Блисс бросила ленивый взгляд на открытую дверь. И внезапно улыбка, полная настоящей теплоты и обожания, озарило ее лицо. – Генри! Какой приятный сюрприз!

Приблизившись к столу, президент чмокнул маму в подставленную щеку.

– Привет, мам, я слышал, что ты у нас.

– О, милый. – Глядя на Джоселин, Блисс сделала слабую попытку изобразить интерес. – Боюсь, это значит, что он слышал и о твоем общении с труппой школьников?

– О твоем общении? – переспросил Генри Уэйкфилд. – Разве это была не персональная экскурсия по комнатам?

– Они умирали со скуки, их удручало ходить из комнаты в комнату и смотреть на старую мебель, – выпалила пожилая женщина в свою защиту.

– Мне следовало бы знать, если было что-то подобное. – Президент ухмыльнулся с видом одобрения.

– Садись. Я сверну шею, глядя на тебя. – Блисс указала ему жестом на одно из свободных кресел за столом.

По сигналу на балкон вышел дворецкий с подносом. Он принес свежий кофе и чистую китайскую чашку с блюдцем. Поставив чашку перед президентом, он налил ему горячий кофе, а затем наполнил до краев чашки Джоселин и Блисс, прежде чем снова уйти в дом.

– Есть какие-нибудь свежие новости о забастовке? – машинально спросила Джоселин. Политика всегда была главной темой для беседы за столом, по крайней мере, столько, сколько Джоселин себя помнила. Обсуждение различных проблем и стратегий стало для нее настолько естественным, как тема погоды для других людей.

– Похоже на то, что в ближайшее время все уладится. Постепенно во всех штатах, в зависимости от результатов местных выборов. – Генри Уэйкфилд сделал оценивающий глоток кофе из своей чашки.

– Это и плохо и хорошо одновременно, – отметила Блисс, бросив изучающий взгляд на сына. – Ты выглядишь бодрым и отдохнувшим. Очевидно, ты уже пришел в себя после предвыборной кампании?

– Иногда мне кажется, что он только этим и питается, – поддразнила отца Джоселин.

– Это характерная черта истинного политика, – Блисс подняла вверх свою чашку в качестве насмешливого тоста в честь сына.

– Спасибо. – Он наклонил голову, его глаза блеснули так же ярко, как у матери. – Я на самом деле, чувствую себя абсолютно отдохнувшим, но жду с нетерпением выходных в Кемп-Дэвиде. Почему бы тебе не присоединиться к нам, мама?

Джоселин уставилась на бабушку, чувствуя, как все их планы таят, будто сигаретный дым. Но Блисс не дрогнула.

– Твое приглашение немного запоздало, Генри. У нас с Джоселин уже есть планы на эти выходные, – заявила она. – Джоселин приедет ко мне в Редфорд Холл. Мы уже много месяцев не разговаривали с ней по душам. Ты, конечно, можешь тоже приехать.

Президент сделал жест рукой, добродушно отвергая приглашение:

– Спасибо, но нет. Я пас.

Тут Джоселин поняла, что ей представился удобный случай.

– Пап, – начала она с возрастающей надеждой воплотить свой замысел, – ты не мог бы поехать в Кемп-Дэвид на машине, вместо того чтобы лететь туда на вертолете? Тогда репортеры решат, что я с тобой, и не заметят, как я улизну в Редфорд Холл. Это будет замечательно провести все выходные без фотографов, снующих вокруг.

– Почему бы нет? – охотно согласился он. – Из окна машины я смогу полюбоваться листопадом.

Джоселин чуть не рассмеялась, радуясь своему триумфу. Последняя серьезная помеха была преодолена. Теперь все зависело только от Бога.

ГЛАВА 4

В пятницу, в половине пятого вечера, через несколько минут после того, как президентский кортеж отправился в Кемп-Дэвид, Джоселин вышла из Белого дома и проскользнула внутрь темного седана неопределенной модели. С одним-единственным чемоданом в багажнике автомобиль отъехал от особняка и понесся по городским улицам, сопровождаемый второй машиной, в которой ехали двое охранников, приставленных к Джоселин.

Джоселин откинулась в своем кресле назад и ленивым взглядом смотрела через тонированные стекла, всем своим видом показывая, что не расположена к беседе. Но как раз лености она в себе не ощущала. Внутри Джоселин была вся на нервах, ее пульс участился, мышцы напряглись. Но, к счастью, никто этого не замечал. Маска, которую она научилась носить на публике, сейчас пришлась как нельзя кстати. Хотя Джоселин осознавала, что если она будет выглядеть чересчур спокойной и отвлеченной, то для правдоподобности ей придется извиниться за свое неважное самочувствие.

– Устали? – Вежливый вопрос Майка Бассета оторвал ее от созерцания окрестностей.

– Очень, – вздохнула она, и в этом вздохе чувствовалось больше напряжения, чем усталости.

– Это означает, что сегодня вечером вы останетесь дома? – попробовал он угадать.

– И сегодня и завтра, – сообщила Джоселин. – Дело в том, что я не планировала на выходные ничего большего, чем чтение или игра в скрабл.

– А какие планы у вашей бабушки? Это меня тоже волнует. – Казалось, Бассет обращается больше к себе, чем к Джоселин.

– Какими бы они ни были, бабушка может не внести в них меня, – пояснила она. – Я ее предупредила, что если она пригласит кого-нибудь на выходные, то ей придется их развлекать самой! Все, чего я хочу, – это немного тишины и спокойствия. – Откинув голову назад, Джоселин закрыла глаза.

– Я удивлен, что вы не поехали вместе с отцом в Кемп-Дэвид, – заметил охранник.

Почувствовав на себе его пытливый взгляд, Джоселин, не открывая глаз, отозвалась:

– Я подумала, что этот выходной ему лучше провести только в мужском обществе. Тогда они с доктором Джимом смогут посидеть за столом, наслаждаясь сигарами и рыболовными историями, в свое удовольствие поиграть в покер, не отвлекаясь на меня.

По-видимому, полностью удовлетворившись ее объяснением, охранник замолчал.

Проезжая объездными улицами, избегая наиболее загруженные магистрали и минуя пробку на Дю Понт Серкл, они пересекли мост через Рок Криик и въехали в район Джорджтаун. Редфорд Холл располагался в дальнем уголке одной из самых фешенебельных частей района, но легко доступной. Это расположение нравилось Секретной службе.

Высокие стойки ворот на въезде в Редфорд Холл были обвиты плющом. Его бордовые осенние листья сливались с их красным кирпичом.

Черные металлические ворота с искусной резьбой были открыты, ожидая прибытия Джоселин. Недалеко от закрученной дороги стоял особняк в георгианском стиле. Еще двое охранников, Донна Траверс и Дон Хуббард, ожидали снаружи перед входной дверью. Они приехали двумя часами раньше, чтобы тщательно проверить дом.

Но внимание Джоселин привлекло кое-что другое. Это был взгляд высокого, сутулого Декстера Каммингс-Гоулда, который держал распахнутой водительскую дверцу бирюзового «Мерседеса», припаркованного на стоянке. А возле этой распахнутой дверцы автомобиля стояла пожилая, чуть приземистая женщина, одетая в неэффектный фиолетовый костюм. Ее седые локоны были выкрашены в цвет шампанского.

Джоселин чуть не застонала, узнав Мод Фарнсворс. Дама рылась в своей сумочке, усиленно делая вид, будто ищет ключи от машины. Правильно или нет, но Джоселин была уверена, что это ее обманная тактика. Мод, безусловно, было известно о прибытии Джоселин если не от самой Блисс, то на это указывало присутствие службы охраны. Как только она увидела, что машина Джоселин въезжает во двор, ее ключи чудесным образом тут же отыскались.

Седан остановился напротив Редфорд Холла, и Джоселин подождала, когда агент Хуббард откроет ей дверцу. Она не могла позволить себе не перекинуться парой слов с подругой бабушки (хотя и не была уверена, что слово «подруга» подходит к их отношениям). Она вышла из машины, подав руку коренастому агенту. Хотя Мод и не опустилась до приветствия вроде «Ох, надо же!», она выкрикнула: «Джоселин, не видела тебя сто лет! Как поживаешь?»

– Спасибо, хорошо. Передайте привет судье, ладно? – откликнулась Джоселин, имея в виду мужа Мод. И сразу же направилась в дом, чтобы сократить беседу с ней до минимума.

Но Мод и не думала так скоро закругляться.

– Я уже сказала твоей бабушке, что мы с мужем рады пригласить тебя к нам завтра на ланч, – сообщила она, вынудив Джоселин остановиться возле ступенек. Агенты застыли по обе стороны от Джоселин. – Но Блисс сказала, что у тебя другие планы.

– Да, это так. Может, в другой раз получится, – отозвалась Джоселин без особого энтузиазма.

– Прекрасно, – произнесла Мод, услышав в ее ответе нечто большее, чем та намеревалась сказать. И, помахав на прощание рукой, проскользнула в «Мерседес».

Декстер поспешил захлопнуть за ней дверцу и важно зашагал к дому. Джоселин машинально дождалась его. Лицо Декстера напоминало морду бульдога: уголки губ строго опущены вниз, щеки складками опустились до шеи так, что стали похожи на челюсти.

Джоселин поцеловала era в щеку. И это вовсе не было обычным жестом признательности, выраженной прислуге на людях в соответствии со строгими правилами, которые Декстер принял много лет назад.

– Рада видеть тебя, – искренне сказала она, в то время как Декстер открывал перед ней дверь. – Я уже давно не проводила выходные в Редфорд Холле.

– Да. – Он растянул слово на британский манер, вложив в него совершенно другой смысл. – Жаль, что вы не можете остаться дольше, чем на выходные.

В его колком взгляде чувствовалось порицание, на что Джоселин могла только улыбнуться.

– Я уверена, что замечательно проведу здесь время, не так ли?

– В самом деле. Ведь кто знает, когда – если вообще когда-нибудь – вы вернетесь сюда снова. – Он осознанно придал тону своего голоса зловещий оттенок.

– Ты такой паникер, Декстер, – хихикнула Джоселин и вошла в просторный холл, откуда наверх вела величественная лестница из полированного дуба.

Она имела единственный консольный пролет, где разделялась на две другие лестницы.

– А где Гаг?

– Мадам ожидает вас в солнечной гостиной. – Так громко он называл одну из самых маленьких комнат с окнами в парк.

Предоставив Декстеру заботы о багаже и охране, Джоселин пересекла холл с полом из мраморной мозаики и завернула в боковой коридор. Когда она вошла в солнечную гостиную, бабушка суетилась возле наклонившегося бостонского папоротника и что-то бормотала себе под нос.

– Ты разговариваешь со своими растениями, Гаг? – удивилась Джоселин, больше не в силах сдерживать чувство юмора ни на минуту. Она слишком сильно нервничала, и в ней было слишком много энергии, чтобы его утаивать.

Выпрямившись в безупречную позу, Блисс отвернулась от папоротника. И даже в широких брюках и длинном струящемся жакете поверх простой водолазки ей удавалось выглядеть по-царски.

– В данный момент да. Я говорила этому больному папоротнику, что если он не выздоровеет в ближайшее время, то я его выкину. – Она взглянула на Джоселин. – Куда делись твои тени?

– Я оставила их с Декстером. – Джоселин вошла в комнату, которая казалась веселой, благодаря приятному желтому цвету стен и узорчатой обивке мебели в пастельных тонах.

– Пусть разговаривают на кухне, как обычно. Если нам повезет, мы не увидим их до того, как тебе придет время возвращаться в Белый дом. – И бабушка скрестила пальцы на удачу.

– Будем надеяться, – согласилась Джоселин. – Угадай, кто меня поприветствовал, когда я подъехала к дому?

– Мод только зря потратила так много времени, ожидая тебя снаружи, не так ли? – Блисс высказала догадку, состроив при этом еле заметную гримасу отвращения.

– Вот именно, – поддержала бабушку Джоселин.

– Я потеряла целых двадцать минут, чтобы выставить ее за дверь. Иногда эта женщина просто отказывается понимать намеки, – поделилась Блисс с нотками раздражения в голосе. – Не знаю, почему я терплю ее шумное поведение?

– Посмотри правде в глаза, Гаг! У тебя доброе сердце! – Джоселин в беспокойстве приблизилась к стеклянной двери балкона, выходящего в сад.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.