Рене Манфреди
Выше неба

Часть первая
ПОДЗЕМНОЕ НАСЕЛЕНИЕ

Глава I
Шпильки и иголки

Пялиться в микроскоп на препарат вируса Эбола – нет, не так представляла себе Анна свой день рождения. День уже заканчивался, а она все сидела в мрачной лаборатории, разглядывая образцы. Ей хотелось усложнить экзаменационные вопросы для студентов из продвинутой группы, не доводя, однако, до таких крайностей, как геморрагическая лихорадка. Большинство выпускников осядут в роскошных загородных клиниках Массачусетса, а не в Кот-д'Ивуар, в конце-то концов. Вот только настоящей причиной, по которой она все не уходила домой, было желание совершить еще одно путешествие в страну клеточных аномалий.

Она снова просмотрела отобранные слайды: шесть образцов пораженных лейкоцитов и два – эритроцитов: серповидно-клеточная анемия и фаворит всех экзаменаторов – злокачественная лейкопения. Этого вполне хватало. Но она добавила еще острый лимфатический лейкоз – последний и самый простой тест, замечательная вещь, если смотреть глазами цитолога. Подправив фокусировку, Анна пристально всмотрелась в слайд. Через окуляр микроскопа лейкоз выглядел завораживающе красиво: кипение клеток, четко очерченных и ярких, как конфетти из праздничной хлопушки.

Анна выключила настольную лампу и начала собираться, но тут ее внимание привлекла коробка с редкими образцами вирусов. Почему бы и нет? Лучше разглядывать лихорадку долины Рифт, чем пятьдесят с лишним свечей на торте. Грета, ее подруга, попыталась было уговорить ее на вечеринку, но Анна и прежде не соглашалась на праздники в свою честь, тем более она не хотела никакой вечеринки сейчас, через три года после полувековой отметки.

Ей всегда казалось, что она получает более чем справедливую долю того, что делает жизнь замечательной. И все-таки, никак нельзя было ожидать того, что получилось в итоге: преподавание в «неполном» колледже[1], вдовство, отдаление от своего единственного ребенка и жизнь в абсолютно пустом таунхаузе[2]. Как правило, жилье нижней части среднего класса или молодежи. После недавнего приезда грузовика компании «Гудвилл» в квартире остались только письменный стол, ее виолончель, кресло и кровать. И ничего больше – даже кастрюль или диванных подушек.

Анна приехала сюда год назад. Предыдущая владелица просто бросила в квартире свои пожитки и уехала в Корею. Агент по недвижимости обещал все вывезти и навести чистоту, если Анна надумает въезжать. Но ей хотелось, чтобы все осталось как было – вплоть до умерших гиацинтов и внушительных коллекций клоунских фигурок и банок из-под «пиратского» печенья[3]. Она не смогла бы сейчас жить среди своих старых вещей: изящного китайского фарфора и старой мебели, заполнявших оставшийся на северном побережье дом. Дом в стиле Тюдоров, который она разделяла со своим мужем. После смерти Хью Анна отдала все на хранение и начала переезжать из одной меблирашки в другую.

Квартира была забита дешевыми вещами, которые поначалу ничем Анну не беспокоили. Ничто из окружавшего ее не представляло какой-либо ценности и не несло груза воспоминаний. Вещи ничего ей не говорили, и ничто не напоминало о смерти мужа. Кофейный столик был испорчен следами от кружек не теми, кого она любила. Одинокий носок, завалившийся за бельевую корзину, не смог бы найти пару в ее платяном шкафу. Даже с фотографий смотрели на нее чужаки: поглощенные собой и друг другом девушки на лыжном курорте и многочисленные изображения женщины, вероятно прежней жилички, в сопровождении мужчины – родственника, мужа или любовника. Женщина неуверенно улыбалась, как человек, в последний момент приглашенный на вечеринку.

Две недели назад, когда Анна вспомнила о наступающем дне рождения, она решила, что больше не будет жить в окружении пронумерованных бархатных клоунов и коробок из-под печенья, орущих «Так держать, приятель!», каждый раз, стоило вам открыть крышку. И она позвонила в фирму «Гудвилл».

– И что теперь? – спросила Грета, войдя в опустевшую квартиру. – Что ты собираешься с этим делать? – Кухня была абсолютно и окончательно опустошена, даже солонки не осталось. – В любом случае, ты не можешь жить так!

Анна пожала плечами:

– Там видно будет.

Но конечно, Грета была права; последние две недели она таскала Анну по аукционам, хотя той не были нужны ни ободранные кошками диваны, ни поцарапанные столики.

Анна открыла ящик стола, и ее взгляд наткнулся на шпильки, купленные с Гретой в прошлое воскресенье. Двенадцать из них были украшены омерзительными брошками, сделанными из волос умерших, чтобы украшать головы живых[4]. Сами по себе они, разумеется, вовсе не были ей нужны, и она приняла участие в аукционе только из-за подозрения, что все волосы содержали сходные ДНК. Вот это и заворожило ее: как могла женщина, носившая их, пережить такие трагические потери? Большинство ее современниц в надежде остановить смерть сделали бы только одну. Анна восхищалась этой давно умершей матерью и тем фактом, что каждая смерть была по-особенному увековечена, а не просто занесена в общий скорбный список.

Анна снова включила микроскоп и поместила под линзу несколько прядей того, что, несомненно, было детскими волосками. Волос был светлый и волнистый, кутикула гладкая, как перышко, – определенно детский пушок. Ребенок либо умер при рождении, либо вскоре после него. Ни одного выдающего возраст повреждения.

Она проверила оставшиеся одиннадцать. Девять образцов без сомнения происходили из одной семьи, и все двенадцать, судя по отсутствию характерных повреждений от ультрафиолета, принадлежали детям не старше десяти. Болезнь, возможно опустошительная эпидемия на стыке столетий, забрала семью этой женщины.

Анна швырнула шпильки в мусорное ведро, но затем, почувствовав себя виноватой, выудила их обратно. Позже она, пожалуй, отнесет эту коллекцию в антикварную лавку.

Кто-то постучался и открыл дверь. Это был Ник Мозите – интерн из больницы, который иногда читал лекции в колледже.

– Привет! – сказала она.

– Извините за беспокойство, Анна, и если я вам мешаю, просто скажите «нет».

– Хорошо. Нет – и спасибо, что заглянули.

Он улыбнулся, расположившись на краешке лабораторного стула.

– На мне сейчас группа поддержки для пациентов, больных СПИДом, и их семей, и мне нужно создать еще одну. Я подыскал кое-кого, но этот человек отказался в самый последний момент. Надеюсь, вы сможете посоветовать мне кого-нибудь из хороших студентов, кто смог бы руководить этой группой. Он сможет получать разовые гонорары, и он наберется опыта. Но, конечно, никакой регулярной оплаты.

– О! – Анна почувствовала облегчение от того, что предложение не касается ее лично. Она не верила в группы поддержки.

Взгляд Ника упал на ее стол.

– Шпильки, – произнесла она, заметив его недоумение. – Они украшены волосами умерших. Я купила их на аукционе, потому что терпеть не могу покупать диваны.

– Интересно, – сказал Ник, но было заметно, что он был не в настроении шутить.

– Группы поддержки находятся вне пределов моего опыта. – Анна взяла самую красивую шпильку, украшенную чем-то вроде венка из серебристых незабудок, переплетенных с прядями невероятно мягких каштановых волос Мое дело – медицинская техника. Шпильки да иголки.

Он кивнул:

– Ну да. Но вы вроде ведете курс медицинской этики?

– Не совсем. Это всего лишь пробный класс по стандартным офисным и больничным процедурам, поведению у постели больного. Как утешить пациента, который боится шприца. Как успокоить родителей, когда вы всаживаете шприц в их плачущее чадо.

– Превосходно. Мне нужен кто-то с практическими навыками. Плюс – основы медицины и крепкие нервы. Собственно, задача этой группы состоит в том, чтобы сократить количество собраний в больнице. Большинство пациентов знают друг друга, и им просто нужно место для встреч в субботу вечером.

– Вот как, – сказала Анна. – Стало быть, это не вполне группа поддержки.

– Ну, и да и нет. Мне просто нужен кто-то, кто смог бы вести эти встречи. И при этом понимал хоть что-то в иммунологии и мог бы справиться с проявлением лишних эмоций. Я знаю, что вы выпускаете замечательных клиницистов. Те двое, которых вы направили ко мне на практику, были превосходны.

Он поднес к глазам шпильку, которая тоже нравилась Анне. Она была меньше остальных и не украшена ничем, кроме голубой ленточки, скрепляющей пряди, но к ней была прикреплена розетка из волос двух людей. Из-за сходства в структуре и оттенке Анна решила, что этой шпилькой была отмечена смерть близнецов.

– А что, собственно, означает – «вести встречи»?

– Да, в общем, дело в том, что эти люди знают друг друга очень хорошо и между ними иногда складываются… ну, нестандартные семьи. В любом случае, на эти встречи, по возможности, будет заходить консультант по вопросам психиатрии. Так что все, что нужно сделать вашему студенту, – потратить час в субботу, отметить присутствующих и записать основные темы, которые обсуждались, – за небольшое вознаграждение и, конечно же, хорошую рекомендацию в резюме.

– А вы не думали попросить одного из своих ординаторов? Или студентов-медиков?

– Я просил, но все так перегружены, что совесть не позволяет мне заставлять их заниматься еще и этим. Я мог бы сам вести эту группу, но суббота – единственный день, который я могу провести с семьей. – Он помолчал немного. – Обещаю, это только на время.

– Я подумаю, что смогу для вас сделать, – сказала Анна.

– Чудесно. Я вам очень признателен. – Он повернулся, чтобы уйти. – Да, и еще кое-что: я не сомневаюсь, что вы пришлете замечательного студента, но хотелось бы надеяться, что вы сможете найти человека сострадательного и терпеливого.

И, прежде чем Анна успела спросить еще что-нибудь, он был уже за дверью.

После его ухода она просмотрела список студентов. Как можно было быть уверенной в сострадательности этих ребят, с которыми она так мало общалась? Сострадание, по ее мнению, было всегда индивидуальным, вырастающим из конкретной ситуации; то что вызывает сострадание к одному человеку, может оставить тебя холодной, когда речь идет о другом. По крайней меpe так это происходило с ней самой. Анна пометила два имени. Она позвонит им завтра.

На сегодня все. Она убрала слайды в коробку. В конце концов, сегодня – ее день рождения. Ей внезапно захотелось выпить, и она подумала, что это хороший знак, – стало быть, она еще не слишком стара для этого и все еще может получить удовольствие от хорошего скотча в компании хорошей подруги. Анна взяла трубку и набрала номер Греты:

– Чем занимаешься?

– Собиралась приготовить ужин, но тут позвонил Майк. Он задержится до девяти, поэтому ничем особенным я не занята.

Анна сразу же почувствовала настроение подруги. Полгода назад Грета уволилась с поста вице-президента фирмы по разработке и продаже программного обеспечения и посвятила себя попыткам забеременеть. Три вещи занимали ее теперь: зачатие, приготовление обедов с тщательно продуманными ингредиентами, которые она искала по всему Бостону, и музыкально-танцевальная группа для слабослышащих детей. Грета назвала свой ансамбль «Без звука», и о них уже дважды писали в бостонских газетах.

Родители Греты, эмигранты из Германии, были глухими. Анна с трепетом слушала истории о детстве подруги. Без следа жалости к себе или горечи та описывала, как каждое утро покидала молчащий дом и медленно шла навстречу звукам. «Словно я была пятном света на воде и мне нужно было достичь одного берега – утром и противоположного – вечером».

Анна знала, что в эти дни настроение Греты было неустойчивым, словно подвесной мост, раскачивающийся из стороны в сторону даже при самых незначительных нагрузках.

– Раз уж мой своенравный муж опять пропустил ужин, может, ты позволишь мне что-нибудь приготовить для тебя? – мягко сказала Грета.

– Давай лучше встретимся в городе. Пойдем напьемся. Грета рассмеялась:

– Ты настоящий параноик, честное слово! Ты не поверила, когда я сказала, что отменила вечеринку?

– Поверила. В основном. Мне просто не хочется сейчас идти домой. – Квартира Греты была прямо за стенкой.

Они договорились встретиться в баре в Блэк-Бэй, месте, в котором Грета никогда не бывала, но как-то раз проезжала мимо.

– Это через дорогу от корейского ресторана – сказала Анна. – Встретимся через час.

Анна пила уже второй бокал мартини, а Греты все не было. Она попыталась дозвониться к ней домой по мобильному, но у телефона села батарейка. Тогда она заказала «Сан Пеллегрино» и начала запивать им мартини, опасаясь не столько опьянеть, сколько расчувствоваться.

Немногим более десяти лет назад она встретила сорокалетие в их летнем доме в Мэне. Хью организовал вечеринку, это был первый и единственный раз, когда она не возражала, поскольку приглашены были люди, которых она действительно любила. Хью вытащил ее на двухчасовую прогулку по пляжу, а когда они вернулись, у парадного входа за столами, покрытыми снежно-белыми льняными скатертями и украшенными красными розами, их ждали друзья. Был струнный квартет на лужайке и официанты, наливающие шампанское. И этим вечером Анне не раз приходил в голову вопрос: где будет она встречать свои последующие дни рождения? И ей смутно виделся тот же летний дом и Хью рядом – может быть, они будут только вдвоем, будут пить вино на берегу после тихого ужина в городе. А этот бар – с липким полом, ободранными виниловыми кабинками и потрепанной публикой, к числу которой она без колебаний отнесла и себя, – этот бар был последним местом, которое она могла представить.

Наконец подошла Грета, прихватив по дороге к кабинке два бильярдных кия:

– Извини за опоздание.

– С тобой все в порядке? – спросила Анна, увидев покрасневшие глаза подруги.

– Нет. Но я бы не хотела обсуждать свои проблемы прямо сейчас. Это твой вечер. – И она протянула Анне кий: – Следуй за мной, мисс Пятьдесят три!

Анна рассмеялась и пошла к бильярдному столу, наблюдая, как Грета разбивает шары. Ее лицо… Да, именно обычное выражение Гретиного лица было причиной того, что Анна покончила с личной жизнью.

В отличие от Греты она вовсе не нуждалась в близком человеке. И чем старше она становилась, тем менее возможными казались ей по-настоящему глубокие человеческие отношения. Мужчины всегда оказывались в пределах досягаемости, если у нее возникала такая потребность, – и Анна воспринимала их, как необходимые для нормального функционирования организма охранные клетки крови. Стоило ей упасть духом, как они атаковали вирус одиночества – ровно до тех пор, пока она не начинала чувствовать себя лучше.

После смерти мужа у нее было несколько мужчин, но никто всерьез так и не заинтересовал ее.

– Начинаем, – сказала Грета. – Твои – полосатые. Играем по-простому.[5]

– Естественно. – Анна сильным ударом скинула два шара со стола. – One!

Грета сердито на нее посмотрела и подала официанту знак принести еще выпивки.

– Я не буду, – пробормотала Анна. – Мне завтра на работу, и еще нужно проверить контрольные.

– Что за чушь! У тебя сегодня день рождения. Ты должна считаться со своими желаниями. Если бы ты была мужчиной в самом расцвете лет, то купила бы огромный автомобиль с багажником, набитым причиндалами для какого-нибудь вида спорта, которым и не собираешься заниматься.

Анна осмотрела стол в поисках хорошего удара. «Нужно сделать что-то безумное. Боюсь, я слишком предсказуема». Третий бокал мартини был лишним: алкоголь никогда не действовал на нее так, как, казалось, действовал на других. Ей не нужно было взбадривать себя и не хотелось предаваться сожалениям впоследствии. Она не сделала ту карьеру, о которой мечтала, но она получила мужа, который сделал ее жизнь даже более наполненной, чем если бы она все-таки стала хирургом. Сейчас в ее жизни тоже были вещи, приносившие удовлетворение: ее музыка, ее работа, – и если этот мир был меньше и легковеснее, чем тот, прежний, в нем гораздо проще было мириться с течением жизни и позволять маленьким радостям скрашивать эпическую борьбу с минувшим счастьем.

И теперь ее жизнь состояла из тихих, незначительных радостей: бесцельных прогулок с Гретой, репетиций самодеятельного камерного оркестра и участия, при случае, в благотворительных акциях.

– Твоя подача, – сказала Грета, – валяй.

Анна тщательно прицелилась – это был верный удар, – но шар прошел мимо лузы. Грета засмеялась:

– В чем дело, бабушка, руки трясутся?

– Дай передохнуть. Я почти старушка. В некоторых штатах я могла бы уже выйти на пенсию.

– Конечно. В любую минуту ты рискуешь сломать бедро или подобрать бродячую кошку. Посмотри на мою юную ловкость: шестерка в угловую лузу.

Анна смотрела на Грету, сосредоточенную на игре, так же как и большинство мужчин в баре. Грете было уже под сорок, но выглядела она гораздо моложе. Она привлекала всеобщее внимание, где бы ни появлялась. Причиной тому отчасти были ее отливающие золотом длинные волосы. Но было и еще что-то почти мистическое, неосязаемое – она будто носила с собой свою собственную погоду, меняя холодный воздух на теплый, низкое давление – на высокое. Грета была крупной женщиной. Не то чтобы полной или слишком высокой, но ее размер как-то выходил за рамки привычного, и сложена она была нескладно, будто постоянно ударялась головой о потолок своей собственной жизни и каждый удар-оставлял след. Именно это ощущение повышенной уязвимости делало Грету действительно красивой.

Анна была рада, что никогда не придавала значения своей внешности, меняющейся с годами. Она знала, что мужчин привлекают к ней вовсе не физические данные. Однажды Хью сказал, что когда он впервые увидел Анну на вечеринке первокурсников, то его привлекла окружавшая ее аура одиночества. Что-то особенное было в ее светлом голубом платье, водопаде темных волос, гордо поднятом подбородке – будто ей было все равно – стоять в одиночестве или танцевать.

Анна была убеждена, что в идеальном мире было бы два типа женщин. Одни – движимые эстрогеном и материнским инстинктом, другие – рациональностью прогестерона, чуть подправленного тестостероном, выводящим их из холодного созерцания в мир борьбы. Анна выбрала бы второй, даже не раздумывая.

Грета забила восьмой шар и закончила партию.

– Еще разок? – спросила она.

Анна отказалась от игры, но согласилась зайти к Грете на рюмочку, поняв, что подруга не хочет оставаться одна.

– Ну, тогда домой, – сказала Анна и нырнула в дамскую комнату сполоснуть лицо.

Она чувствовала себя больной, голова слегка кружилась от внезапно – возникшего чувства опасности. Анна подставила руки под струю холодной воды. Прямо за дверью какой-то мужчина по-испански говорил по телефону. Голос был злым. Когда Анна вышла, он быстро осмотрел ее с ног до головы.

– Secora!

Она обернулась, и мужчина что-то протянул ей. Одну из шпилек. Анна взяла ее.

– Gracias, – сказала она и тут заметила, насколько тот был хорош. Большие темные глаза и красивые руки, худощавый и элегантный, одетый в облегающие брюки и желтую рубашку из жатого шелка. Анна покрутила в руке шпильку, ту, с серебряными незабудками, и убрала в карман. Возможно, она сохранит ее.

Пока Грета проверяла телефонные сообщения, Анна сварила кофе без кофеина. Затем провела руками по гладкой сине-белой плитке рабочего стола.

Все, что Грета собрала в своем доме, было красиво и самого отменного качества. Над раковиной на полке висели чудные медные баночки для специй. По всему дому витали волшебные ароматы: на кухне пахло корицей и укропом, в гостиной – эвкалиптом и лавандой. Обычно одна или две вазы были наполнены маргаритками или тюльпанами, но сейчас, прогуливаясь по дому, Анна насчитала как минимум десять вазочек, забитых всевозможными экзотическими цветами.

– Кто-то умер? – спросила Анна, кивнув на изобилие розовых орхидей и азиатских лилий.

– Как ты думаешь, что это значит? Майк приносит их домой каждый день. Тебе не кажется это подозрительным?

Анна подняла брови.

– Дни рождения, годовщины или «прости меня». Есть еще причины, по которым мужчины дарят женщинам цветы? – Грета открыла бельевой ящик и выудила сигареты из-под стопки салфеток. – Не хочешь побаловаться?

– Не знала, что ты куришь, – изумилась Анна.

– Я и не курю. Ну, только когда злюсь. Майк ненавидит это.

– Ладно, дай мне одну. – В колледже Анна была заядлой курильщицей, но за последние двадцать лет не взяла в рот ни одной сигареты.

Женщины прошли на веранду, где низкая ограда разделяла их участки.

– Грета, я должна у тебя кое о чем спросить. – Ну?

– У тебя все в порядке? У тебя и Майка? Грета немного помолчала, а потом ответила:

– Не знаю. Он все позже и позже приходит с работы. Иногда уходит в шесть утра и возвращается домой только в девять-десять вечера. Вчера он вернулся в полночь.

– Ну и что ты думаешь по этому поводу? – спросила Анна.

Грета тяжело вздохнула и покачала головой:

– Не знаю. Думаю, если бы у него была другая, он не стал бы этого демонстрировать так явно. Он достаточно деликатен, чтобы солгать.

– А он сказал, где был?

– Катался. Просто катался по городу.

– Майк может. Я имею в виду – это вполне может быть правдой. – В жизни Анны, когда она стала матерью, тоже был такой период. В то время она чувствовала себя спокойно только за рулем. И хотя, конечно, она и не думала бросить семью, ее манил каждый выезд с автострады, и мысль, что, сделав всего один поворот, можно оказаться в Канаде, волновала и создавала иллюзию свободы. В те годы, особенно когда Хью работал в больнице по двадцать четыре часа в сутки, Анна иногда чувствовала себя так, словно ее жизнь стала ненадежной и шаткой, как прогнившая половица.

Она училась в Смитсоне, специализируясь сразу по химии и по физике, когда встретила Хью. В то время Анна собиралась перейти на медицинский факультет и уже получила извещение о возможности зачислении в Тафт, но роман с Хью был настолько головокружителен и совершенен, что вопрос об отъезде сам собою отпал. Они поженились через месяц после выпуска. Было решено, что, прежде чем Анна сможет продолжить учебу, медицинский диплом и место в ординатуре должен получить Хью.

Анна закончила девятимесячные курсы медицинской техники и трудилась в лаборатории, чтобы оплачивать счета. Это была легкая и приятная работа, временный перерыв в ее студенческой жизни. Даже в долгие часы одиночества, в часы скучной, монотонной работы в лаборатории, она была довольна их совместной жизнью. Ей было радостно возвращаться домой – в обшарпанную квартирку, наполненную ветхой мебелью и скверным запахом соседской стряпни. Это было замужество, о котором она всегда мечтала, но на которое никогда и не надеялась. Первые два года все шло замечательно. А потом Анна обнаружила, что беременна. Они были очень осторожны, к тому же Анна прекрасно знала свой цикл – с точностью до часа, им и в голову не приходило опасаться случайной беременности.

Она знала, когда это произошло. У Хью как-то выдалось четыре свободных дня подряд, что случалось очень редко, и они укатили за город, в летний домик семьи Хью в штате Мэн. Для Анны это был самый счастливый период. Каждый день они гуляли по пляжу, ели омаров при сияющем золотистом вечернем свете, растворяясь в шелесте и шипении приходящих из океана волн.

Анна никогда не представляла себя в роли матери, и бездетный брак вполне ее устраивал. Мысль о вечно орущем ребенке вызывала чувство паники. Ей казалось, что ее загнали в ловушку.

Анна не смогла заставить Хью даже обсудить возможность аборта, он и говорить не хотел об этом. Вместо этого он пытался переубедить жену:

«Дорогая, ничего же не изменится. Мы просто поменяемся ролями: я поступлю в ординатуру, а ты будешь учиться дальше. Для ребенка мы наймем няню».

В итоге все пошло совсем не так. Он начал работать хирургом-ортопедом в Бостоне. Анна родила дочку, названную Поппи в честь бабушки Хью, и готовилась приступить к занятиям. Но ребенок полностью истощил ее силы. А были еще ужины с новыми коллегами Хью и общественные мероприятия для докторов и их жен, а еще клубы, в которые он настойчиво пытался ее записать, включая даже один, называвшийся «Клуб докторских жен».

Анна его высмеивала, а он отчаянно пытался ее уговорить, признавая, что это просто сборище скучающих женщин, не обязывающее ее ни к чему, кроме полуденных чаепитий и участия в паре благотворительных акций.

– Как ты вообще можешь просить меня участвовать в чем-то подобном? – возмущалась она. – Ты проявляешь так мало уважения к тому, что я есть, что я вынуждена подумать о том, понимаешь ли ты меня вообще.

– Анна, – сказал он спокойно, – милая моя Анна.

В конце концов он победил – хотя Анна и не воспринимала это как свое поражение, просто она любила его и решила ему уступить. Раз в месяц она наряжалась и отправлялась в клуб, высиживала свое до конца, слушая бесконечные разговоры о походах по магазинам, украшениях и подозрениях по поводу красивых и хищных медсестер. Теперь, двадцать пять лет спустя, Анна все еще заглядывала к ним изредка. Ничто не облегчает груз прожитых лет так, как стойкое отвращение к кому-либо на протяжении почти тридцати лет.

Анна вытряхнула из пачки еще одну сигарету и прикурила.

– Мне пятьдесят три – вот занудство! – сказала она. – В общем, поскольку моя бессонница снова со мной, можешь позвонить мне попозже, если захочешь.

– Чем ты сейчас займешься?

Анна затушила окурок в горшке с геранью:

– Проверю контрольные, потом поиграю, если еще не все забыла. Я вернулась в наш оркестр, и у нас в программе Рахманинов, я отстаю от остальных, даже если бы и не пропустила первых двух репетиций.

– О! – Грета невидящим взглядом смотрела на улицу. Анна обняла ее:

– Все будет хорошо. Звони или просто заходи в любое время. Прошлой ночью я не спала до четырех.

– Хорошо. Спасибо за вечер.

– Спасибо, что отменила вечеринку. – Анна пошла в дом, чтобы забрать жакет и сумку.

– Эй! – окликнула ее Грета. Анна обернулась.

– Ты уронила это, – Грета протянула ей шпильку.

– Ну вот, опять, – пробормотала Анна, и ее рука сама потянулась к дырке в подкладке кармана.

Дома она не стала включать свет и просто сидела в темноте. Анна не достаточно устала, чтобы лечь спать, но и не была настолько бодра, чтобы заниматься музыкой или просматривать две дюжины контрольных по вирусологии. Она сбросила туфли и пошла в спальню. На телефонном аппарате мигала красная лампочка – новые сообщения. Возможно, это Грета, только она звонила в эти дни. Анна нажала на кнопку прослушивания.

«Мама, это Поппи. – Последовала пауза. – Я надеюсь, ты мне перезвонишь. Это и вправду важно».

Сквозь голос Поппи невнятно пробивался детский голосок, наверное Флинн, ее внучка, с которой она никогда не встречалась. Где-то должна была лежать ее фотография – совсем малышки. А сейчас Флинн уже около десяти. Анна взяла себя в руки. Поппи оставила свой номер, код – 907. Что это за штат? Второе сообщение было также от Поппи: «Привет, это снова я. В принципе я могу оставить свой вопрос на автоответчике. И если ты не перезвонишь мне в ближайшее время, значит, ответ – «нет». Марвин, Флинн и я хотели бы приехать. Этим летом. На пару недель. Надеюсь, скоро пообщаемся».

Анна села на кровати, и все страхи этого вечера сплелись вдруг в тошнотворный плотный комок где-то в глубине живота. Она не видела дочь двенадцать лет. Иногда от нее приходили открытки, но последние пять лет Поппи вообще не давала о себе знать. И вообще, когда умер Хью, Анна почувствовала, что это все равно как если бы ее дочь умерла вместе с ним.

Поппи ушла из дома в восемнадцать лет с Марвином, чудаком, который позвонил в ответ на газетное объявление Хью о продаже старенького микроавтобуса «Фольксваген», лет десять уже ржавевшего на заднем дворе. Анна прекрасно помнила день, когда Марвин Блендер появился в их доме. Стоял октябрь, Хью болел, Поппи только вернулась из Европы с героиновой зависимостью. Это было худшее время в жизни. Спустя месяц после возвращения Анны и Хью из летнего домика в штате Мэн они узнали, что причиной чрезвычайной усталости и головных болей Хью, на которые он жаловался и думал, что это от переутомления и стресса, была саркома. Анна сама взяла у него кровь на анализ. Число лейкоцитов было таким высоким, что слайд напоминал картины Моне, клетки были словно покрывало из водяных лилий.

Вот с такими новостями они поехали встречать Поппи в аэропорт. Анна рассматривала выходящих пассажиров, но так и не смогла узнать дочь, пока та не подошла вплотную. Поппи была как вырванная из любимой книги страница – знакомая, но лишенная смысла. Она была настолько худая, что казалось, будто ее коленные чашечки могут проткнуть джинсы. Когда дочь уезжала полгода назад, ее красивые волосы доходили до плеч, сейчас же они были настолько короткими, что сквозь них светилась кожа. Анна поняла все – по лицу, напоминающему маску, и по тусклым, ничего не выражающим глазам. Хью сначала просто отказался верить: он смотрел на Поппи глазами любящего отца, а не медика.

Анна обыскала вещи Поппи, исследовала каждый дюйм ее комнаты, но так ничего и не нашла. Однако домработница все же помогла разгадать эту тайну: Поппи спрятала все в их спальне. Героин лежал в футляре, в который Анна почти никогда не заглядывала, шприц – в комоде, на дне ящика с подарочными упаковками и ленточками. На кухонном столе, поверх двух тонких пакетов, лежала записка от Марии. «Я случайно уронила коробочку с драгоценностями мисс, когда сметала пыль. Это выпало оттуда».

Поппи, заболевшая желтухой, почти не выходила из больницы. Болезнь протекала так остро, что печень работала только на шестьдесят процентов. И потом она еще два месяца проходила программу реабилитации, прежде чем врачи решились отпустить ее домой.

К Рождеству она пришла в норму, набрала вес и даже начала ходить на занятия в колледже, хотя и по специальной программе, не требовавшей постоянного присутствия в классе. У нее появился новый молодой человек, в котором Анна и Хью души не чаяли. Поговаривали о свадьбе через год или два, но оба родителя уже воспринимали его как члена семьи. Каждый вечер он приходил к ним домой и проводил все время с Поппи перед телевизором. Или, когда Поппи ложилась спать, – с Хью и Анной на террасе. Добродушный и терпеливый, Чарли был продюсером шоу о живой природе на одном из телевизионных каналов Бостона и, что самое важное, просто с ума сходил по их дочери. Он был так же нежен с ней, как Хью.

Анна налила себе двойную порцию хереса и взяла с собой в ванную. Нет, она не хочет, чтобы приезжала ее дочь. Она быстро сбросила одежду и опустилась в горячую, пахнущую фрезией воду, расслабившись и отпустив воспоминания на свободу.

Весь год состояние Хью то улучшалось, то становилось хуже, однако к осени пришлось начать химиотерапию. Он был измучен, но сохранял бодрость духа. В воскресенье все четверо – Анна и Хью, Поппи и Чарли – сели поужинать. Чарли только вернулся с охоты на оленей, куда ездил со своим братом, поэтому на ужин в тот вечер была оленина, приправленная острым соусом, и кукурузный хлеб. Вечерами было уже холодно. Мужчины пили послеобеденный скотч на террасе, и Хью укутался в белый шерстяной кардиган, который Анна сберегла и носила в течение нескольких месяцев после его смерти, убеждая себя, что он все еще хранит запах тех счастливых осенних вечеров с задушевными разговорами за ужином, приправленных розмарином и чесноком, танином и запахом костра, витающими в воздухе, и слабым ароматом вина из пролитого бокала Мерло.

Анна поставила ноктюрны Шопена и наблюдала, как ее муж и будущий зять сидели в тусклом свете под нависающими ветвями дубов, отбрасывающими тени на широкие плоские камни террасы. После смерти Хью Анна часами сидела в его кресле, в таком же свете позднего вечера. Она видела те же тени от листвы, искусный филигранный узор на коже, словно легкая, превосходно сплетенная тесьма. Ей повсюду чудился Хью, память о нем окутывала ее как невидимая шаль.

В тот день Анна подумала: неужели это его последняя осень? Поппи подошла и сделала шаг в ее сторону, словно хотела обнять, но остановилась. Мать и дочь не обнимались с тех пор, когда Поппи была еще маленькой девочкой. Их отношения всегда были настороженными, а переходный возраст отдалил их друг от друга еще больше.

– Все уладится. Все будет хорошо, – сказала Поппи. Анна кивнула и высморкалась:

– Конечно. А здесь становится как-то чуть-чуть слишком трагично. Ты не поменяешь музыку? Шопен сейчас – это немного чересчур. Может, поставить счастливца глупого? – так она обычно называла Моцарта.

Они как раз принялись за десерт и кофе, и тут раздался телефонный звонок. Хью ответил, и по его фразам Анна поняла, что кто-то отозвался на объявление о продаже «Фольксвагена». «Идет. Так и договоримся», – сказал Хью в телефонную трубку.

– Наконец-то продаешь эту рухлядь, да? – спросил Чарли, когда Хью вернулся.

– Угу. Есть еще спрос на такие старые автобусы – на подходе новая волна хиппи. Мы с Анной когда-то ездили в нем за город. Еще когда она носила мини-юбки. По самую ватерлинию.

– Что?! – возмутилась Анна. – Я никогда не носила мини-юбки.

– Дорогая моя, такое невозможно забыть! – Он произнес это так чистосердечно и с таким томлением в голосе, что все рассмеялись.

Хью всегда хотел, чтобы она носила мини. Может, он даже и купил ей одну или две юбки такого рода, думала она, включая пальцем ноги горячую воду, но, конечно же, они никогда не надевались. Анна поставила бокал с хересом на край ванны, сделала валик из полотенца и положила его под шею.

Марвин появился, когда они только сели за стол. Хью попросил его прийти в половине восьмого, но тот, должно быть, вышел из дому сразу после того, как повесил трубку. Чарли заметил его первым – высокий мужчина в длинном черном пальто, с прямыми темными волосами до плеч прошел через задний двор, прикрыл рукой глаза и посмотрел на дом, прямо в окно столовой. В этом странном пальто – Анне показалось, что оно чем-то похоже на шинель, – и держа руку над глазами «козырьком» он выглядел как потерявшийся солдат, не уверенный в дружелюбии аборигенов. Незнакомец вертел головой из стороны в сторону, будто в шуме ветра ему почудилось, что его окликают.

– Что это за болван? – спросил Чарли.

Хью вздохнул, отодвинул кресло и положил с&пфетку на стол. Чарли встал:

– Я все сделаю, папа.

Они наблюдали, как Чарли подошел к покупателю и протянул ему руку. Затем кивком указал в сторону дома, и они вдвоем отправились к «Фольксвагену».

– Должно быть, это он звонил. – Хью посмотрел на часы. – Я договорился с ним на семь тридцать.

Через несколько минут вернулся Чарли:

– Он заинтересовался, но хочет совершить пробную поездку.

– Ключи в ящике со всяким хламом на кухне, – сказал Хью.

Анна слышала, как Чарли копается в груде старых ключей и ножниц, визиток и неиспользованных купонов. «Он никогда не найдет эти ключи. Все это копится там еще со дня нашей свадьбы».

– Я найду их. Я знаю, как они выглядят, – сказала Поппи.

Анна посмотрела на незнакомца, стоящего во дворе. В нем было что-то, встревожившее ее, она даже поежилась и плотнее укуталась в шаль. Где-то в глубине сознания зрела уверенность, что все это так быстро не кончится, что этот мужчина не просто поболтается по двору, заберет машину и исчезнет. Может, потому что она почувствовала, как Поппи им заинтересовалась. И потому что, кем бы он ни был, он был запоминающимся типом. «Картинка из учебника, – заметил Хью, рассматривая незнакомца в окно, – идеальное телосложение». Мужчина повернул голову, будто услышал сказанное, и Анна увидела правильные черты лица и мужественный изгиб шеи. Он был темноволос, с отдельными прядками цвета опавших кленовых листьев. Анна увидела, что он сложил пальцы, как делают это дети, изображая пистолет, и задумчиво приложил ладонь к голове. Мужчина слегка шевелил губами, словно что-то считая.

– Я бы на вашем месте подождала, пока обналичат чек, прежде чем вступить во владение, – сказала Анна.

Поппи вошла в столовую, держа в руке брелок, украшенный пластмассовой ромашкой.

– Помнишь это, мини-юбковая мамочка? – Она помахала ключами перед лицом и сексуально вильнула бедрами. Анна рассмеялась.

Чарли улыбаясь, протянул руку.

– Знаешь, я ведь не была в этой машине с пяти лет. Я проедусь с ним, – сказала Поппи.

– Нет! – одновременно сказали Чарли и Анна. Поппи перевела взгляд с одного на другого:

– Нет? А почему – нет? Думаете, он меня похитит? Чарли пожал плечами и сел обратно, а Анна мягко попросила:

– Пусть Чарли с ним проедется.

– Да почему же? – сказала Поппи с удивленным смешком.

Анна не могла бы объяснить почему. Она посмотрела на Чарли, сосредоточенно наливавшего соус в тарелку.

– Ну, не знаю. Если тебе так хочется…

– Не уезжай далеко, – сказал Чарли.

– Не гони, – сказал Хью.

– Я вернусь, – сказала Поппи.

Через полтора часа «Фольксваген» подъехал к дому. Поппи и незнакомец не торопясь двинулись к дому, увлеченные разговором. Даже с этого расстояния Анна видела, как сияет лицо дочери, как легок и искренен ее смех. Поппи откинула голову назад и крепко обхватила себя руками. Чарли бросил взгляд поверх газеты – парень не был ревнивым, Анна знала. Он не слишком-то ограничивал Поппи.

– Вот мы и вернулись! – крикнула Поппи, словно мужчина был желанным гостем или приехавшим погостить родственником. Он зашел и сел рядом с Чарли на небольшой диванчик.

– Я Чарли Эдвардс, жених Поппи, – сказал тот и протянул руку.

– Снова здравствуйте, Чарли Эдвардс. Я Марвин Блендер. – Он повернулся к Анне: – А вы, должно быть, сестра Поппи?

Анна натянуто улыбнулась, чтобы показать, что прекрасно понимает, зачем он это сказал. Парень способен одурачить молодую девушку, вроде Поппи, но Анна-то знала, почем фунт лиха:

– Как поездка? Вам понравилась машина?

– Еще как! Просто красотка. Какие обводы!

Анна пристально посмотрела на него, выжидая, когда он подмигнет Поппи. Вот тут-то она и вышвырнет его из дома.

– Я хочу обсудить условия, – начал он.

Хью отдыхал, возможно спал, и Анна не собиралась тревожить его из-за каждой прихоти покупателя.

– Мы не будем обсуждать цену. Мы продадим машину на тех условиях, которые указаны в объявлении, – сказала Анна.

Мужчина пожал плечами:

– Достаточно справедливо. Вы принимаете чеки?

– Предпочитаем денежные переводы или наличные. Поппи вошла с двумя стаканами лимонада и протянула один улыбнувшемуся ей Марвину.

– Я могу заплатить наличными, но мне нужно для этого съездить в банк. В понедельник я первым делом схожу туда. Договорились?

Анна совсем не хотела встречаться с ним еще раз. По ней, так он вообще мог бы уехать на этой дурацкой машине, не заплатив ни цента.

– Знаете, мне кажется, вам вполне можно довериться. Я приму ваш чек. – Чарли посмотрел на нее так, словно она выжила из ума. – Мы сделаем так: вы выпишете его прямо сейчас, а завтра утром я схожу в банк и, если все в порядке, оставлю ключи вместе с техпаспортом и регистрацией.

Поппи и Чарли с любопытством на нее посмотрели. Марвин сказал:

– Прекрасно. Я вас понял. – И снова сел, потягивая лимонад.

В понедельник днем, после того как по чеку Марвина Блендера произвели выплаты, Анна оставила ему ключи и документы, как и обещала. Но прошло еще две недели, прежде чем он приехал за автобусом и увез с собой ее дочь. В ретроспективе было несложно понять, как все произошло. Анна работала с утра до вечера, Хью проводил все время в больнице. Поппи целыми днями сидела дома, посещая урок или два в день, когда ей хотелось. Вот тогда она и начала с ним встречаться.

А в тот день, когда, придя с работы, Анна нашла записку: «Решила проехаться с Марвином. Позвоню с дороги», – она поняла две вещи. Во-первых, что это не был просто каприз – решения Поппи всегда были окончательны. И во-вторых: они потеряли Поппи безвозвратно.

К ее удивлению, Хью и Чарли не восприняли это как катастрофу и пропустили мимо ушей ее предложение обратиться в полицию.

– Как ты можешь быть настолько безразличным? – спросила Анна у Чарли. – Ведь это женщина, на которой ты собираешься жениться. Женщина, которую ты любишь.

– Она вернется, – убежденно сказал Чарли. – Ей просто хочется немного посумасбродничать. Я ее понимаю. Поппи знает, что я ее люблю. И жду.

– Он прав, Анна, – поддакнул Хью. – Она просто взбрыкнула. Она сделала глупость, но вообще-то она умная девочка и любит Чарли.

– Ты еще пожалеешь об этом, – сказала Анна. – Если мы сейчас что-нибудь не предпримем, Чарли может с ней попрощаться.

– Ты все выдумываешь. Не будь паникершей. Она вернется домой еще затемно, мы все это знаем, – успокаивал жену Хью.

– Я ничего не выдумываю. Я просто уверена. – Анна чувствовала, что Хью больше никогда не увидит свою дочь.

– Анна, милая. Она вернется. Такой уж у Поппи характер. – Муж сказал это с притворной улыбкой, переводя взгляд с Анны на Чарли. – Даже когда она была маленькой девочкой, у нее всегда был свой взгляд на вещи.

Однажды, когда ей было девять, она решила, что хочет уехать в Диснейленд. Помнишь, Анна? И сумела-таки добраться до автобусной станции. Поппи обязательно вернется.

Прошел целый год, прежде чем родители получили весточку от Поппи. Какое-то время Чарли приходил к ним почти каждый вечер и сидел с Анной и Хью до окончания вечерних новостей. Он хотел быть там, если позвонит Поппи. Анна видела, что парень впал в депрессию, а затем и вовсе в какое-то беспомощное состояние.

Наконец из Нью-Мексико пришло письмо. Анна открыла конверт, и на ее колени выпали фотографии: Поппи, Марвин и младенец. Она просмотрела письмо. Марвин был чем-то вроде художника. Они поженились почти сразу же после того, как уехали, и сейчас у них родился ребенок. «Я никогда не была так счастлива, – писала дочь. – Марвин весь день вкалывает, а я стараюсь ему помогать, учусь понемногу и забочусь о ребенке, которого мы обожаем. Ее зовут Флинн».

Спустя год пришло еще одно письмо. Поппи посылала по одной весточке в год или полтора, и так на протяжении пяти лет. Когда у Хью закончился очередной период ремиссии – ясно было, что в последний раз, – она потратила месяцы на поиски дочери. К этому времени Поппи и ее семья перебрались в Сиэтл. «Это дело нескольких месяцев или недель, – сказала Анна, когда наконец дозвонилась до Поппи. – Если ты хочешь застать отца живым, тебе лучше приехать прямо сейчас».

– Я прилечу на следующей неделе, – пообещала та.

Но она так и не приехала. Не позвонила, не прислала открытку, вообще никак не связалась с отцом. Анна совершила ошибку, сказав Хью, что дочь уже в пути. Он оживал каждый раз, когда звонили по телефону или в дверь, он спрашивал о Поппи до тех пор, пока не умер.

Анна никогда не смогла простить ей этого.

Она ополоснула ванну и повесила влажное полотенце, а затем пошла в спальню и прослушала сообщение еще раз. Затем взяла трубку и начала набирать номер, но тут же остановилась. Что ей сказать? «Да, ты можешь приехать». Или: «Не стоит беспокоиться, я больше никогда не хочу тебя видеть». Может, просто позвонить и узнать, почему Поппи вздумалось приезжать? Анна снова подняла трубку, но, вместо того чтобы набрать номер дочери, позвонила Грете. Она с такой же легкостью набирала номер Греты, с какой находила фа диез на своей виолончели.

Грета взяла трубку после третьего гудка.

– Привет, это я. Ты уже спала?

– Ты шутишь?

– Он уже дома?

– Еще нет. А как у тебя дела?

Внезапно Анна поняла, что не хочет рассказывать. Она никогда не говорила о дочери с Гретой. Собственно, Анна даже не была уверена, что когда-нибудь говорила ей о том, что у нее есть дочь. Может быть, однажды, когда только переехала и поведала подруге о своем прошлом. Общие фразы о том, как похоронила мужа и начала новую жизнь ничьей жены и матери.

– Тоже не спится. – Анна остановилась. – Знаешь, ко мне сегодня заходил один из докторов и просил подобрать какого-нибудь сострадательного студента, чтобы возглавить группу поддержки. Разве это не странно?

– Ага, – хмыкнула Грета, и Анна услышала, как подруга выдохнула сигаретный дым.

– Разве это не странно?

– А чего в этом странного?

– Откуда я могу знать, кто из них сострадательный?

– Ну, это же очевидно. Одни люди открыты, другие – закрыты. Кто-то может чувствовать боль других, а кто-то – нет.

Анна сказала, что это разумно, но в глубине души подозревала, что сострадание, как и материнский инстинкт, было ей достаточно чуждо. Она вообще сомневалась в том, что можно понимать чужие страдания. Даже муки любимого мужа – его боль была его личной вселенной, дорогу в которую она так и не смогла отыскать.

Она слушала пространные Гретины истории о проявлениях сострадания.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я закончу выставлять оценки через час, так что заходи на чай, если хочешь.

– Зайду, – и Грета вздохнула.

– И может, я еще позвоню тебе – узнать твое мнение насчет всепрощения. Как думаешь, оно встречается где-нибудь еще, кроме Библии?

– Ну, ты даешь! – засмеялась Грета.

– Забудь. Все это чушь. – Анна повесила трубку.

Глава II
Тело возлюбленного

Из окна своей квартиры на Бэк-Бэй Стюарт наблюдал, как Джек, остановившись на углу, разговаривает с маленьким сапожником-итальянцем, мистером Фабрицци. Кажется, тот выкупил кофейный магазинчик неподалеку от корейской бакалеи, куда Стюарт и Джек обычно ходили за продуктами. Каждый раз, когда сапожник видел Джека, он выходил поздороваться. Стюарт редко удостаивался большего, чем дружелюбный кивок через окно, а вот Джек стал прибежищем всех горестей и волнений, приключавшихся в жизни мистера Фабрицци. Кто знает почему?

Мистер Фабрицци бурно жестикулировал, как всегда, когда говорил о вульгарности продавцов или о том, что так и не смог оставить привычку до блеска чистить обувь жены, несмотря на то что та умерла год назад. Джек непрерывно кивал и переминался с ноги на ногу.

Стюарт пошел на кухню проверить, готовы ли тосты. Еще десять минут. Он повесил красные шорты, привезенные из Венеции, зацепив их за обнаженного микел-анджеловского Давида, – Магнитку, прикрепленную к дверям холодильника. Почти весь этот день Стюарт провел у плиты. Сегодня вечером к ним собирались прийти Джейн и Лейла, обсудить – как это назвал Джек – операцию «Розовый малыш». Девушки не говорили о желании завести ребенка прямо, просто сказали, что надо кое о чем поболтать. Но Джек был уверен, что речь пойдет именно о зачатии.

– Зачем еще парочка лесбиянок может захотеть поужинать с парочкой законченных гомосексуалистов? – сказал он.

– Может, они просто нуждаются в нашем обществе? Дружба, Джек, знаешь такое слово? Это когда люди не работают друг на друга, не спят вместе и ничего друг от друга не требуют.

– Точно, милый. Это твой мир. Надеюсь, в нем и для меня найдется место. – Джек взял бумажник с журнального столика. Корейская бакалея была прямо за углом. – Значит, немного шафрана. Еще что-нибудь?

– Нет. Всего хватает. Если вдруг не будет свежего шафрана, не бери ничего взамен. – Последний раз, когда Стюарт искал свежий розмарин, миссис Ким каким-то образом уговорила его купить кервель. Она утверждала, что он сотворит с ягненком чудо, если отбить мясо с яичным белком и поливать жиром каждые полчаса. То что Стюарт вынул в конце концов из духовки, имело консистенцию картона и вкус травы, прошедшей через газонокосилку.

– Я молнией! – Джек притворился, что накидывает невидимое пальто.

Стюарт еще раз выглянул в окно и увидел, что Джек все еще стоит на углу. Теперь он разговаривал с каким-то молодым человеком. Джек бедром придерживал пакет с покупками, значит, тот был набит под завязку и очень тяжел – Джек никогда не умел покупать понемногу. Если бы Стюарт послал его за шафраном и кокосовым молоком, которое тоже не помешало бы, пакетов было бы два. Все, чем они пользовались, было большим. Вроде огромных бутылок с шампунем, которые заменялись прежде, чем были использованы наполовину. Когда в прошлую субботу Стюарт делал уборку в ванной, он насчитал шесть шампуней, четыре кондиционера для волос – два лечебных, один ежедневный, один, который не нужно смывать, – и семь кусков мыла. Шкафчики и ящички были доверху набиты медикаментами от любого недуга, включая «Вагизил»[6], от одного вида которого Стюарт пришел в ужас.

– Джек, вероятность того, что кто-то из нас будет страдать от зуда, который, как правило, бывает только у женщин, совсем мала.

– Что? – спросил Джек из гостиной.

– Что у нас дома делает «Вагизил»? – Упаковка, слава Богу, была закрыта.

– Это я его купил. Только не думай ничего такого, – сказал Джек.

– Зачем?

– В аптеке была распродажа.

– О боже!

– Не скули! – крикнул Джек в ответ. – Неужели это так невероятно – девушка у нас в гостях? Может, моя сестра приедет в гости. Не выбрасывай его, Стюарт.

– Правда, Джек? Во-первых, какова вероятность того, что приедет твоя сестра, а во-вторых, что она привезет такой трофей?

– Трофей! – рассмеялся Джек. – Со мной об этом говорить бесполезно, дорогой. Я в этом абсолютно ничего не понимаю.

Стюарт вытащил хлеб из духовки и поставил на стол красивый фарфор специально для гостей – Джейн оценит веджвудский сервиз[7]. Джейн была первым человеком, с которым они подружились, когда переехали год назад из Сан-Франциско. Девушка работала в той же инвестиционной фирме, что и Джек. Ни Стюарт, ни Джек не хотели уезжать из Сан-Франциско, но бостонское отделение предложило Джеку двойную зарплату. Было глупо отказываться от такого предложения. Они решили, однако, что, если кто-то из них не привыкнет к климату Новой Англии, они переедут обратно. Пока Стюарту не особенно здесь нравилось. Город поразил его атмосферой недружелюбия, подозрительности и недоверия. Происходило это отчасти потому, что Стюарт скучал по учебе, по затягивающей академической жизни. В Сан-Франциско он учился в университетской докторантуре, работая над междисциплинарной диссертацией по антропологии и истории искусства. Его работа была посвящена связям между вариациями цвета и рисунка инкской керамики и их ритуалами и обычаями. Отправной точкой исследования была корреляция между человеческими жертвоприношениями и типами геометрических ландшафтных орнаментов. У Стюарта была теория, что, чем острее был кризис культуры, тем более замысловатой и яркой становилась керамика. В Бэй-Эреа жил коллекционер антиквариата, который настолько доверял Стюарту, что дал ему ключи от своего склада. Стюарт приходил и уходил, когда хотел, и проводил часы, разглядывая древние сосуды для хранения зерна и церемониальные чаши.

В Бостоне Стюарту еще не удалось найти вполне подходящей докторантской программы, но здешний университет предлагал множество курсов, которые могли бы заинтересовать его, до тех пор пока он не определится с собственным исследованием. Все получится – хватило бы терпения. У Джека дела шли замечательно, и этого пока было достаточно.

В октябре у них будет юбилей – десять лет совместной жизни. Они встретились в круглосуточном магазине «Уолгрин» в Сан-Франциско. Стюарт забежал туда за лекарством от простуды. В проходе между стеллажами полная женщина, рядом с которой стояли двое полицейских, громко молилась святой Сесилии, раскрывая, одну за другой, коробки с бигуди. «Сначала вы должны заплатить», – настаивали полицейские, но женщина продолжала наматывать на бигуди волосы и снова снимать их. В аптечном отделе провизор отчаянно стучал кулаком по пуленепробиваемому стеклу и кричал на мальчишек, которые набивали карманы витаминами. Когда он наконец открыл дверь и выскочил в зал, те уже выбегали из магазина, чуть не столкнувшись с полицейскими, занятыми послушницей святой Сесилии.

Стюарт ходил вдоль стеллажей с лекарствами, притворяясь, что разглядывает этикетки, и наблюдая за развитием событий. Мимо него прошел, толкая перед собой тележку, мужчина, одетый в розовый купальный халат и поношенные розовые тапочки. Его волосы были заправлены под шарф, а лицо скрыто под слоем косметики. «Это место становится таким странным», – сказал он, кивнув в сторону женщины с бигудями. В его тележке не было ничего, кроме косметики. Стюарт взял пузырек «Найквил» и подошел к кассе. Аптекарь давал описание мальчишек копам, рядом с которыми стояла, закованная в наручники, любительница бигуди. Оборванец в розовом поставил свою тележку рядом с ним и открыл пакетик с накладными ногтями. Стоящий впереди обернулся, чтобы посмотреть, кто стоял за его спиной, увидел Стюарта и улыбнулся.

Мужчины перекинулись парой слов. Незнакомец назвался Джеком. Это был самый красивый мужчина, которого Стюарт видел в жизни. Когда они вместе выходили из магазина, Джек сказал, что в следующую субботу будет проводиться кампания в поддержку общества Бэй-Эреа по борьбе со СПИДом. Может, они там встретятся. В этот период своей жизни Стюарт считал себя бисексуалом. Последние три года он жил с японкой, на которой честно собирался жениться. Он любил Роберту, ему нравилась их размеренная, полная взаимного доверия жизнь. Но все это было до того, как Стюарт встретил Джека и понял, что такое влюбиться по-настоящему. До сих пор все разговоры о страсти казались ему смешными, а попытки оправдать отчаянные или безумные поступки любовью – в худшем случае следствием психоза, в лучшем – слишком большим доверием к Голливуду. Разумеется, он чувствовал приливы нежности, расставаясь с Робертой, но встреча с Джеком вызвала в нем какое-то новое чувство, словно его кожа наэлектризовалась и отделилась от мышц и костей, а тело освободило место для чего-то неизвестного ему до сих пор – для любви.

В день проведения кампании Стюарт провел большую часть времени в поисках Джека, проталкиваясь сквозь собравшуюся толпу. Он нашел его, когда все двинулись в сторону Голден-Парк, где был организован пикник. Джек стоял далеко, и Стюарт вдруг почувствовал себя физически плохо: такой мужчина, как Джек, подумал он, никогда не заинтересуется таким, как он, – мягким, бесформенным, женоподобным и по-женски зависимым. Глядя на Джека – мой Бог, он был сейчас обнажен по пояс, – Стюарт осознал, как хотелось ему дать волю чувствам. Он всегда предпочитал библиотеки спортзалам и театры стадионам, но никогда не ощущал свое тело таким дряблым и больным. Стюарт смотрел на мужчин, сидящих тут и там на траве. Некоторые его восхищали, другие оставляли равнодушным, но никто не обладал той волшебной силой, которая была в Джеке. Ноющая пустота, подобная чувству голода, появлялась где-то в глубине его тела, когда он смотрел на Джека. Стюарт кружился вокруг него, смешался с группой, собравшейся неподалеку, – их разделяло всего три человека. Но Джек ни разу не взглянул в его сторону.

Толпа постепенно рассеялась, осталось не более дюжины, и все эти люди, казалось, хорошо знали друг друга. Кто-то предложил пропустить по стаканчику текилы в баре на углу, и Стюарт, хотя и обещал Роберте прийти пораньше, пошел со всеми.

В этом баре – типичном рабочем баре, где каждый посетитель казался водопроводчиком или членом союза электриков, – Стюарт устроился между Джеком и еще одним мужчиной – тридцатилетним блондином с усыпанной оспинами кожей, чьи волосы были уложены в стиле семидесятых. Судя по взгляду, который он бросил на Стюарта, мужчине не понравилось, что кто-то сел рядом с Джеком.

А Джек был здесь – так близко, что закружилась голова. Он был прекрасен, любой бы так сказал. Его глаза были не совсем карими, но и не вполне зелеными. Когда Стюарт был маленьким, он часами лежал на спине под березой, которая росла на заднем дворе. Свет поздней осени на опавшей листве – вот что напомнили ему глаза Джека. Стюарт смотрел на него не меньше часа. Мысли и настроения отражались на лице Джека легко и элегантно, будто тени облаков скользили по горным вершинам.

Стюарт уже собирался махнуть на все рукой и отправиться домой к Роберте, когда Джек неожиданно к нему повернулся:

– Мы с вами где-то встречались, но я никак не могу припомнить где. Меня зовут Джек.

Стюарт схватил его руку, но был так взволнован, что едва смог выговорить свое имя. Джек спросил, давно ли он живет в Бэй-Эреа. Конечно же, он не помнил того вечера в «Уолгрин».

– Я переехал сюда четыре года назад. Когда закончил колледж.

– О? Четыре года? – сказал Джек, и в его голосе Стюарту послышался упрек – Так какого черта ты так долго нас искал?

Джек осмотрел его с головы до ног. Стюарт проклинал себя за то, что находился не в лучшей форме: он заправил футболку в джинсы, и из-под нее выпирали складки жира, когда он, сутулясь, сидел на стуле, да и живот был совсем не плоским. Он увидел свое отражение в зеркале за стойкой бара. Кожа и волосы выглядели превосходно – волосы выгорели на солнце и стали золотистыми, как это происходило каждое лето. Джек заметил, как Стюарт разглядывает себя в зеркало.

– Ответ – «да», – неожиданно сказал Джек.

– Извини? – Стюарт повернулся к нему.

– Тебе интересно, нахожу ли я тебя привлекательным? Ответ – «да». – Джек улыбнулся.

– Почему ты думаешь, что знаешь, о чем я думаю? Джек рассмеялся:

– Извини. Не обижайся. Стюарт пожал плечами:

– Да я и не обижаюсь.

Это стало началом новой жизни. Все было так просто. Все сомнения разрешились, и на все вопросы нашлись ответы. Ночью они пошли к Джеку, и только через три дня он позвонил Роберте. Когда Стюарт наконец пришел домой, чтобы рассказать все и собрать свои вещи, она не злилась, не обвиняла его и не устраивала истерик. И когда он сказал: «Я встретил другого человека», Роберта тотчас предположила, что речь идет о мужчине.

– Как ты догадалась? – недоверчиво спросил Стюарт.

– Наверное, ты был единственным, кто этого не понимал. Я всегда знала, что это лишь вопрос времени.

В конечном счете они остались друзьями, хотя поначалу Джек вел себя немного враждебно, когда Стюарт встречался с ней, чтобы попить кофе, или приглашал посмотреть какой-нибудь фильм. Через некоторое время Роберта перестала заходить к ним, и Стюарт слышал, что она вышла замуж и уехала в Париж.

Стюарт вновь подошел к окну, чтобы посмотреть, где же все-таки находится Джек. Все на том же углу, с незнакомым молодым человеком. Кто это, черт побери? Насколько Стюарт мог разглядеть, у парня были мальчишеские бедра и плечи. Долговязый, с фигурой бегуна. «Как трогательно, Джек!» – сказал Стюарт громко и отвернулся от окна. Он не позволял себе ревновать. Джека постоянно окружали мужчины, и он постоянно очаровывал, околдовывал и соблазнял. В свои тридцать восемь он был все еще достаточно молод, чтобы соблазнить мальчишку, если бы захотел, хотя многие из молодых геев были занудны и консервативны, как натуралы. Это поколение осуждало беспорядочные связи и настаивало на безопасном сексе. Они были помешаны на здоровой пище, упражнениях и моногамии – замечательной вещи, по мнению Стюарта. Когда ему было двадцать два, вопрос о свободном выборе даже не стоял. Тогда приходилось либо скрываться, либо открыто переходить в разряд изгоев.

Услышав тяжелые шаги Джека на лестнице, Стюарт вернулся на кухню и вывалил на сковородку телятину.

– Шафрановый мальчик прибыл, – громко сказал Джек.

– По-моему, специи не продают в таких больших пакетах.

– Ну, я купил еще немного ревеня и подорожника.

– Прекрасно!

– Я подумал, ты мог бы сделать ревеневый пирог. – Что?

– А можешь и не делать. Как хочешь. Когда к нам придут эти бабы?

Стюарт посмотрел на него. Эту сторону характера Джека он ненавидел. Словно протекшая батарея, его друг выплескивал враждебность на все и всех, к кому Стюарт проявлял симпатию.

– Остуди струю, – сказал Стюарт. Джек фальшиво улыбнулся.

– Струю? Эй, двадцать первый век вызывает Стюарта! Что за выражение такое – «остуди струю»? – Он вытащил из ящика растительное масло, поставил сковородку на плиту.

– Что ты собираешься делать?

– Жарить подорожник. Я тебе рассказывал о Малави, как я ел там так много жареного подорожника, что гадил чем-то желто-зеленым на протяжении четырех дней?

Когда Джеку было немногим больше двадцати, он провел два года в Корпусе мира, строя мосты и обучая английскому.

– Всего-то раз семнадцать, – сказал Стюарт.

– Остуди струю, – ответил Джек.

– В любом случае подорожник совершенно не подходит к тому, что я сейчас готовлю.

– И что? Кто сказал, что это для них? Я хочу перекусить. Это для меня.

– Ты испортишь аппетит.

– Никогда. Ты же знаешь, у меня выдающийся аппетит.

Стюарт решил не обращать на Джека внимания. Самым мудрым было дать ему самому переварить дурное настроение. Несомненно, что-то произошло между ним и мальчишкой напротив бакалеи. Стюарт подозревал, что Джек хотел переспать с ним, но то ли парень не ответил взаимностью, то ли Джек передумал прежде, чем они договорились. Стюарт был уверен, что, с тех пор как они вместе, Джек изменял ему уже дважды: один раз еще там – в Сан-Франциско, а второй раз здесь – в Бостоне. Он никогда не спрашивал напрямую, но явно усиливавшийся интерес Джека к их совместной жизни заставил Стюарта задуматься. В минуты отчаяния он думал о командировках Джека и его вечеринках с коллегами, которые иногда длились вплоть до поздней ночи. Стюарт и сам однажды изменил ему с мужчиной, которого подцепил в баре, – сразу после того, как они с Джеком стали жить вместе. Он думал, что проверял глубину своих чувств к Джеку – и его реакцию. Конечно, Стюарт рассказал об измене, и это привело Джека в бешенство. Но он разозлился не из-за самого поступка, а оттого, что Стюарт рассказал ему об этом. «За кого ты меня держишь? Я что, твоя маленькая японская девка? Зачем ты мне рассказал об этом? Если ты решил изменить, это твое дело, пока оно не затрагивает моей безопасности». Тем не менее несколько дней спустя Джек подарил Стюарту маленького длиннохвостого попугая и завел разговор о супружеской верности.

Стюарт взял в руки птицу: «Я должен зажарить ее или покормить?»

Вечер закончился настойчивым требованием моногамии и безусловной верности. Джек заставил Стюарта пообещать, что тот не пойдет на сторону, и сам пообещал то же. Долгое время Стюарт и правда верил, что как благородный человек Джек сможет преодолеть свой основной инстинкт.

– Попробуй, – сказал Джек, выкладывая подорожник на салфетку. Стюарт взял на вилку сразу три кусочка и съел, его глаза заслезились – подорожник обжег рот. – Боже, это навевает воспоминания!

Стюарт знал, что Джек дразнил его. Каждый раз, когда он был раздражен, он начинал рассказывать об Африке, о Тутти, мальчике, «который лоснился, как полированное красное дерево, и был такой гладкий, что я видел свое отражение в его бицепсах». Стюарт предполагал, что Тутти мог быть выдумкой, как и многие из историй Джека. Может, он был всего лишь проводником, который сопровождал отряд в горах. А Джек сочинил повесть о страстной любви и долгие годы отшлифовывал мельчайшие детали истории, до тех пор пока Тутти не стал главной трагедией его жизни.

– Хочешь сделать что-нибудь полезное? – спросил Стюарт.

– Не сейчас, дорогой, у меня ужасно болит голова.

– В холодильнике есть свежий базилик и чеснок. Сделай салат. Мне нужно приготовить каппелини.

– Ладненько. Но мне нужно переодеться. В этом костюме я чувствую себя цирковой обезьяной.

– Хорошо. Только побыстрее. Нужно еще приготовить десерт, а они будут уже через полчаса.

– Остуди свой пыл. – Джек взял пригоршню подорожника и поцеловал Стюарта в щеку. – Я быстро, как Гордон.

– Что? – спросил Стюарт.

– Молнией.

– И пока ты там, покорми Локки. Под клеткой лежит ловый пакет с кормом.

Они почти доели ужин и допивали вторую бутылку вина, когда их гостьи обменялись заговорщицкими взглядами. Стюарт и Джек заметили это, и Лейла залилась краской.

– Хорошо, девочки, позвольте мне сказать. Я понимаю, что вы пришли не только для того, чтобы провести время в нашей компании, и не только из-за прекрасной стряпни Стюарта, которая, конечно, более чем превосходна. – Джек поднял бокал вина в направлении Стюарта. – Правда, Джейн, ты ведь каждый день видишь мою противную рожу.

Джейн и Лейла засмеялись.

– На самом деле, есть еще кое-что, что мы хотели бы обсудить. – Джейн была высокой и рыжеволосой, с длинными локонами, ниспадающими на плечи, как на картинах прерафаэлитов. В тусклом свете свечей Стюарт находил ее привлекательной, но в менее щадящем свете ее кожа казалась шершавой, словно она сгорела на солнце. Обычно Джейн носила свободную, мешковатую одежду искрящихся тонов, более подходящую для стильных, но полных женщин, хотя сама она казалась скорее худенькой. Сегодня на ней было аккуратное розовое платье, в котором Джейн выглядела, как учительница воскресной школы.

Лейла нравилась Стюарту меньше, хотя, может быть, виной тому несколько историй, которые Джейн рассказала о подруге. Она была привлекательна, с правильными, хотя и резковатыми чертами лица. Стюарт был уверен, что по-военному короткая стрижка, походные ботинки и многочисленный пирсинг были, скорее, ее застенчивым заявлением о сексуальных предпочтениях, нежели чем-то другим. Ей было двадцать с небольшим, и она работала консультантом по вопросам семейного насилия в какой-то женской организации. Она располагала к доверию и казалась уверенной в себе – именно это, сказала Джейн, сразу показалось ей привлекательным. «Она такая уравновешенная, и не скажешь, что ей нет еще тридцати», – сказала Джейн Стюарту и Джеку в день, когда впервые ее встретила и сразу решила, что это любовь с первого взгляда. Джейн, которой было уже под сорок, пережила два болезненных романа в тот год, когда познакомилась с Джеком и Стюартом. Кэтрин, женщина, с которой она встречалась до Лейлы, ею манипулировала. Джек и Стюарт не переваривали ее, хорватского ветеринара, вдоволь поездившую по миру, больше всего времени проводившую в России и на Аляске. Она изучала сезонную динамику питания северных оленей и их возможную нейропептидную связь с пищевыми расстройствами у людей. Об этом она могла говорить до бесконечности.

После разрыва с Кэтрин Джейн похудела, ее нервы были настолько расшатаны, что ей пришлось взять отпуск за свой счет. С любой точки зрения Джейн была замечательным человеком. Она с отличием закончила Стэнфордский университет, была веселой и великодушной, но вот в любви совершала ошибку за ошибкой. Стюарту временами казалось, что у нее заниженная самооценка. Больше всего ему нравилось то, что Джейн была совершенно открытой и не боялась выглядеть глупо, что свойственно действительно хорошим людям. Она не считала унизительным готовить еду своим бывшим любовницам, обращавшимся с ней самым возмутительным образом, и никогда не возражала, если кто-то из них, потеряв работу, переезжал к ней.

Джейн познакомилась с Лейлой благодаря самой Кэтрин, которая начала оставлять тонко завуалированные угрозы на автоответчике и записки на стекле автомобиля. Лейла помогла получить постановление суда, которое запрещало Кэтрин приближаться к Джейн.

У Джейн была одна удивительная черта: тяжело переживая разрыв, она никогда не бросалась в новую любовь очертя голову – не так-то просто было ее зацепить. Она тонко и глубоко чувствовала людей, в том числе и своих любовниц, – до тех пор, пока не влюблялась по-настоящему. Тогда ее рациональный взгляд на мир становился вдруг близоруким и расплывающимся.

Джек и Стюарт возлагали большие надежды на Лейлу, доверяя выбору Джейн. Они ожидали увидеть женщину, прекрасную, как Одри Хепберн, с душой Эрхарта и добросердечную, как мать Тереза, а увидели темноволосую, угрюмую женщину, скорее девушку, чье лицо было настолько строгим, что казалось, оно впитывает в себя весь свет в комнате, не отражая ни одного лучика. Она не любила пустого трепа и на вопросы отвечала кивками и междометиями. Она была властной и мрачноватой. В ней не было ничего, чем можно было бы объяснить влюбленность Джейн. Даже когда Джейн заходила без подруги, она никогда не могла по-настоящему расслабиться: постоянно смотрела на часы и очень беспокоилась о том, что нужно вернуться домой вовремя, чтобы не расстроить Лейлу. Если Джейн опаздывала хотя бы на две минуты, Лейла сразу же начинала обзванивать всех знакомых. Конечно, так не будет продолжаться всегда, думал Стюарт, Джейн просто надо преодолеть нечто, оставшееся от Кэтрин. Опыт подсказывал ему, что в каждом новом романе человек пытается выразить ту часть себя, которая подавлялась в прежнем. И хотя Джейн казалась такой же покорной, как и в отношениях с Кэтрин, Стюарт подозревал, что на этот раз это был ее собственный выбор, а не страх.

– Так что же? – спросил Джек. – Что конкретно вы хотели бы с нами обсудить? Держу пари, что это будет связано с анатомией.

Джейн рассмеялась. Лейла выглядела оскорбленной.

– Как я и ожидала, – заявила Лейла. – Между геями и мужчинами с нормальной ориентацией нет никакой разницы. Они всегда полагают, что мы чрезвычайно заинтересованы в их пенисах.

– А ты разве когда-нибудь интересовалась этим? Мне кажется, что ты не узнаешь пенис, даже если он упадет тебе в тарелку с супом, – сказал Джек.

– Эй! – воскликнул Стюарт предостерегающе. – Эй! Джейн положила руку на спинку стула Лейлы.

– В любом случае, докажи мне, что я не прав. – Джек поднял брови.

Джейн посмотрела на Лейлу и глубоко вздохнула:

– Как вам известно, мы с Лейлой решили никогда не расставаться друг с другом.

Она остановилась, глотнула вина и следующим глотком осушила бокал. Стюарт наполнил его снова. Все посмотрели на Джейн с некоторой нервозностью, даже Лейла, лицо которой выражало такое же удивление, как и лица Джека и Стюарта.

– Мы безумно хотим ребенка. Для меня нет ничего прекраснее, чем растить ребенка вместе с Лейлой.

Джек подмигнул Стюарту. Тот отвернулся.

– Совсем скоро я выйду из того возраста, когда могу родить здорового ребенка, – сказала Джейн. – Сейчас или никогда.

– То есть ты хочешь, чтобы тебя обрюхатили? – спросил Джек, – Ой, извини, оплодотворили.

– Да.

– Может, было бы разумнее, чтобы Лейла стала биологической матерью? – поинтересовался Стюарт.

Лейла посмотрела на него с подозрением.

– Ну конечно, мы обсуждали это, – сказала она.

– У меня гены лучше, – продолжила Джейн. – У Лейлы по материнской линии был и рак груди, и алкоголизм. А я из польских крестьян. Мы живем вечно.

– Это серьезное дело, – с важным видом кивнул Джек. – Это не будет просто подарком. Мы требуем коллективной опеки, ведь ребенок будет и наш тоже. – Стюарт посмотрел на Джека сначала изумленно, потом испуганно. Было очевидно, что тот забавляется. – В конце концов, мы со Стюартом такая же пара, к тому же живем вместе в десять раз дольше, чем вы… Рождение ребенка будет означать, что нам четверым придется связать свои жизни навсегда. Вот о чем следует подумать. Ни одна частичка ДНК не покинет мои штаны без нотариально заверенного и прошедшего юридическую экспертизу документа.

Все уставились на Джека. Было ясно, что девушки не ожидали такого ответа. Стюарт был озадачен и немного смущен прозвучавшей в словах Джека иронией.

Несколько минут все молчали.

– Кто хочет десерт и глоток «Гранд-Марнье»? – Стюарт пошел на кухню и поставил десерты и напитки на поднос.

Когда он вернулся, в гостиной сидела только Лейла. Джейн и Джек курили на балконе.

– Они вернутся через минутку, – сказала Лейла. – А ты что об этом думаешь, Стюарт?

Он пожал плечами:

– Нужно обсудить это с Джеком.

– Но скажи мне честно, пока Джека здесь нет, как ты относишься к идее завести ребенка?

– Откровенно говоря, я не очень представляю семейную жизнь без детей. Но не уверен, что это правильный способ. Я думал, что когда-нибудь усыновлю ребенка.

Лейла замолчала, наблюдая, как Джек и Джейн передают друг другу сигарету, словно парочка провинившихся школьников. Стюарт почувствовал внезапную боль – это не была боль ревности или сожаления, но вид Джека, стоявшего рядом с девушкой, напомнил о жизни, которую он когда-то желал для себя. Еще мальчишкой Стюарт держал в тайне от всех свое желание жить настоящей семейной жизнью: он завидовал девчонкам, которые могли так откровенно строить планы выйти замуж и родить ребенка. Больше всего на свете он хотел длительных отношений и отцовства. Стюарт родился в необычайно благополучной семье – его родители были безумно счастливы в браке, а его братья и сестры обзавелись семьями и нарожали детишек – своих собственных. Когда Стюарт расстался с Робертой и переехал к Джеку, его мама все поняла. «Я давно подозревала это. Но я не считаю это проблемой. Мне кажется, что любовь во всех ее проявлениях делает мир чуточку лучше. Ты согласен со мной?» – сказала она тогда.

Вместо того чтобы почувствовать облегчение или благодарность, Стюарт огорчился, потому что, оказывается, все давно догадывались о его сексуальных предпочтениях. Все, кроме него. Время от времени он думал, а правильно ли он сделал, что ушел от Роберты. Он не любил ее так, как мужчины обычно любят женщин, но была бы его любовь к детям, которые бы у них родились, настолько сильной, как любовь к Джеку?

Глупости, он просто жалеет самого себя. Ведь в действительности он счастлив – не многим людям удается испытать такие чувства, какие он испытывает к Джеку.

– Мы обсуждали, чем новый метод приготовления индейки лучше традиционного. – Джек вошел в комнату, следом двигалась внезапно погрустневшая Джейн.

– Десерт подан, – объявил Стюарт, передавая тарелки. Джек набил полный рот крем-брюле.

– Очень вкусно, дорогой. Я думаю, что мы сначала поиграем в карты на раздевание, а потом послушаем музыку. Все согласны? Потом мы со Стюартом пойдем в спальню и займемся нашими личными делами, а девочки могут поругаться и без нас. А в остальном Бог сам разберется. – Джек подмигнул Стюарту.

Лейла вздохнула и повернулась к Джейн:

– Ну что я говорила? Ведь так и знала, что они не воспримут это всерьез.

– Мы поговорим об этом позже.

– Ладно, в любом случае нам всем нужно еще подумать, – сказал Стюарт.

Лейла отодвинула десерт, к которому так и не притронулась:

– Ты готова, Джейн?

После того как девушки ушли, мужчины вышли на балкон, прихватив бренди. Ветер был прохладным, и в воздухе пахло дождем. Стюарт почувствовал умиротворение, прислушиваясь к размеренному шуму машин на улице.

– Джек, я должен спросить. Ты серьезно говорил об этом? Ты действительно хочешь, чтобы мы об этом подумали?

Джек прикурил сигару, откинул голову назад и выдохнул дым:

– Нет. Я знал, что эти крошки придут именно с таким предложением, а оно не казалось мне серьезным. Но потом я подумал о нас. Я хорошо зарабатываю. И потом, я знаю, как ты любишь детей. У нас устойчивые отношения. Уж не менее чем в десять раз устойчивее, чем у этой парочки. Я дал Джейн шесть месяцев – за это время она окончательно свихнется. Но одно я знаю точно: я не хочу общего ребенка с Джейн и Лейлой. Джейн мне нравится, но я терпеть не могу ее баб.

Стюарт взял сигару и затянулся:

– Мы можем усыновить кого-нибудь.

Джек налил себе еще полбокала бренди:

– Я знаю, что это не политкорректно, но это будет либо наш ребенок, либо не будет вообще никого. По крайней мере я так себе это представляю. Мое стремление к отцовству не настолько велико, чтобы становиться папочкой безногого слабоумного китайского сиротки.

– Джек, ради Бога…

– Я свинья. Извини.

– Давай сейчас не будем говорить на эту тему. В отличие от Джейн времени у нас много.

Джек посмотрел на него, а потом отвернулся. На мгновение Стюарту показалось, что он хочет что-то сказать.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да. Только забыл покормить птицу. – Джек крепко сжал руку Стюарта.

– Ладно, я покормлю перед сном. Я уже готов лечь спать, а ты?

– Сейчас, только докурю сигару. Стюарт поцеловал его:

– Я заведу будильник на семь.

Он покормил Локки, налил в раковину воды, чтобы замочить кастрюли и сковородки, выпил снотворное и лег в кровать. После бренди и сигары в желудке творилось неладное. Он схватил книгу и сел, слушая, как Джек бродит по гостиной под меланхоличную мелодию Чета Бейкера.

Стюарт почувствовал запах сигары – должно быть, Джек прикурил следующую и еще не скоро пойдет спать. Он надеялся, что сегодня вечером они займутся любовью – когда он почувствовал тепло руки Джека, в нем с новой силой проснулось чувство близости, только усилившееся от присутствия Джейн и Лейлы. Уже месяц между ними ничего не было. Не то чтобы он считал… Хотя считал, конечно. Просто старался не слишком беспокоиться. У Джека была бессонница. Он много работал – создавал клиентскую базу данных – и вообще взвалил на себя слишком много. Джек сказал, что Стюарт не должен принимать это на свой счет, но как же этого не делать? Ладно, с завтрашнего дня надо за себя взяться. Без отговорок. Стюарт серьезно займется собой, так что Джек не сможет отвести от него глаз, бессонница там или нет.

Он пытался сосредоточиться на книге – исследование по антропологии африканских бушменев под названием «Безобидные люди». Казалось, запах сигарного дыма становился все сильнее, обостряя его тошноту, состояние, которое предупреждало о надвигающейся мигрени.

– Я чувствую запах сигар! – громко воскликнул он.

– Что, дорогой? – крикнул Джек в ответ.

Стюарт вздохнул. Они все еще не привыкли жить в такой большой квартире. Их жилище в Сан-Франциско было таким маленьким, что можно было разговаривать, не повышая голоса, находясь в разных комнатах.

– Ты куришь в доме!

– На улице очень холодно.

– Ты убьешь птицу.

– Я уже почти докурил.

– Пожалуйста, потуши сигару или иди на улицу. Меня тошнит от этого запаха. Ты скоро придешь?

– Что, дорогой? – переспросил Джек.

Стюарт закрыл дверь в спальню, ничего не ответив. Проверил будильник, выключил свет и почти сразу уснул.

В два часа Джек все еще был на ногах. Ему настолько не хотелось спать, что мысль о том, чтобы лечь в постель, даже не приходила в голову. Он налил себе еще бренди, пролистал свежий номер «Деталей» и «Ярмарку тщеславия», которую читал Стюарт, отрезал и поджарил два кусочка подорожника, к которым потерял интерес сразу же, как только они оказались на тарелке. Включил телевизор, не нашел ничего интересного ни на одном из шестидесяти четырех каналов и выключил его, включил радио – Джон Колтрэйн на этот раз, – и, когда не сработало и это, он прибег к последнему испытанному средству – поставил кассету с Робертом Митчемом[8]. Он особенно любил «Ночь охотника», фильм, который продолжал завораживать его даже после доброй дюжины просмотров. Приготовив в микроволновке попкорн, он заварил чай и запустил видео.

Но даже после того, как просмотрел свои любимые моменты, он не смог сосредоточиться. Попкорн был омерзителен. Если вдуматься, сегодня вечером все было таким.

Джек подкрался на цыпочках к двери спальни, услышал глубокое дыхание Стюарта и пошел обратно в гостиную. Даже птица уже спала.

Он взял ключи от машины. Недавно вышел новый альбом Джилиан Уэлш, и Джек хотел бы его послушать. Сейчас самое время заехать в ночной музыкальный магазин и найти что-нибудь свеженькое.

На улице Джеку стало жарко, голова закружилась. Он прошел мимо своей машины и понял, что совсем не хочет идти в магазин за дисками. За три часа он так и не придумал, чем заняться. Журналы, видео – это все равно как пытаться остановить поток воды бумажной тарелкой. Внутри разгоралось ощущение беспокойства, словно жажда наркотика – много лет назад, когда он увлекался коксом, у него было то же самое чувство. Он помнил эту пустоту, которую ничто не могло заполнить, ничто, кроме наркотика, чем бы он ни пытался отвлечься. Все, что не было наркотиком, было против него.

Он просто прогуливался, ничего больше, – в сторону корейского магазина. Желание и нежелание того, чтобы тот парень был там, разделило его на две равные половинки.

В последнее время на него накатывали приступы отчаянной ненависти к себе – казалось, он мог убить себя, не раздумывая ни секунды, – или полного равнодушия, как будто его мозг транслировал картинки внешнего миpa в пустоту. И внутри у него было пусто, жизнь не имела ни ясной формы, ни цели.

Около бакалейного магазина Джек замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Он смотрел в окно на банки с тигровым бальзамом и зеленым чаем. Он огляделся – улицы были абсолютно пусты. Передохнув, он собрался идти, как вдруг из-за дома вышел парень. Уголки губ были приподняты в улыбке, и он отбросил окурок ковбойским движением – мальчишеское подражание какому-то фильму, смешное и трогательное.

– Как дела? – сказал парень. Он подошел к Джеку ближе, настолько близко, что тот почувствовал запах его кожи – мускус и свежесть; так пахнут только юноши, сочетание, всегда напоминавшее Джеку запах сена и напряжения. – Я не был уверен, что ты придешь.

Джек вздрогнул. Фраза прозвучала так, словно была заготовлена заранее. Когда Джек встретил этого мальчика напротив бакалеи, то сказал всего лишь: «Может, еще столкнемся как-нибудь здесь». Свидания он точно не назначал. Джек посмотрел в окно магазинчика, совершенно не уверенный в правильном понимании сигнала. Мальчишка вечно околачивался на этом углу, ловил взгляд Джека и улыбался каждый раз, как Джек входил в магазин. Парень был очарователен в белой обтягивающей футболке и спортивных шортах. Кожа, светло-коричневая и одновременно золотистая, казалась настолько гладкой, что у Джека задрожали губы от желания, такого сильного, что ему пришлось облокотиться на витрину с мясными деликатесами, притворяясь, что изучает причудливые части животных – поросячьи ноги, вымя и что-то похожее на половину головы коровы, упакованное в целлофановую оболочку. Голова лежала на пластиковом поддоне, остекленевший глаз был черным, как ночь без снов.

Парень был испанцем – хотя бы наполовину. Длинные руки и ноги – как у жителей Северной Испании, скульптурные скулы и широкий, высокий лоб. Черные вьющиеся волосы, не закрывавшие уши. Джек почти влюбился в эти ушки – аккуратные и перламутровые, словно раковины, и в эти ослепительно белые и ровные зубы. Насколько Джек мог судить, на его теле практически не было волос, не считая легкого пушка на ногах и руках.

Парень попросил огоньку. Джек, порывшись в карманах, нашел спички, дал ему прикурить, а потом закурил сам. На длинных загорелых пальцах мальчика красовался великолепный маникюр. Они поговорили о погоде, о жаре, и Джек даже пошутил, что мясо в лавке выглядело так, словно мясником там работал Дамер.[9]

Но сейчас Джек не был уже уверен в том, чего он хочет. Был ли мальчишка профессионалом? Вряд ли – миссис Ким никогда бы не допустила такого, быстро бы разобралась что к чему и вызвала полицию.

Джек повернулся к парню, тот внимательно на него смотрел:

– Как тебя зовут?

– Гектор.

Джек пожал протянутую руку.

– Не хочешь со мной прогуляться?

– А куда? – спросил Гектор.

– Может, в парк?

– А у тебя есть машина? На машине было бы лучше.

– Есть, но сегодня я гуляю. – Конечно, он мог пойти за машиной, но ему не хотелось, чтобы Гектор увидел его БМВ стоимостью сорок тысяч долларов.

Джек улыбнулся, взял Гектора за руку и повел за магазин, где стояли мусорные бачки. Здесь было тепло. Джек затащил юношу под небольшой тент, прислонил к стене здания, прижался к его телу и поцеловал. Губы Гектора были мягкими, а его рот излучал прохладу, как бьющий из-под земли ключ. Джек провел языком по белоснежным, ровным зубам Гектора, обхватил его бедра, немного покачивая их, обнял узкую талию и упругий живот, затем запустил руку ему в штаны и коснулся шелковистых волос. Он опустился на колени и прикоснулся губами к члену юноши, наслаждаясь мускусным солоноватым вкусом первых капель его нектара. Он представлял Гектора в какой-нибудь тропической местности, в Гондурасе или Гватемале, на пыльной улице, где торговцы продают дыни и яркие ткани. Закрыв глаза, не обращая внимания на вонь капусты и сгнивших фруктов, распространяющуюся из мусорных бачков, он видел себя с Гектором в кровати из кованого железа, с белоснежными простынями и красным бархатным покрывалом. С белыми атласными подушками, расшитыми черными и золотыми стилизованными птичками. Торопливая испанская речь с улицы внизу, вращение блестящих лопастей вентилятора и тонкий аромат роз. Он представлял, как Гектор обхватит его загорелыми ногами, и изящная, загорелая фигура будет контрастировать с абсолютно белыми простынями.

Гектор поднял Джека и поцеловал его – неловкий детский поцелуй, сразу выдавший в нем профессионала. Этому быстрому и бесчувственному поцелую он, вероятно, научился у женщин. Парень притянул Джека, лаская его.

– У тебя есть резинка? – спросил Джек. Гектор покачал головой:

– У меня все в порядке, я проверялся.

– Все же… – сказал Джек. Сначала они со Стюартом проверялись каждые шесть месяцев, но с тех пор как переехали в Бостон, расслабились. Стюарт никогда не изменял ему, за исключением того раза, о котором сам рассказал, и Джек не изменял Стюарту. Однажды это произошло, еще до того, как они переехали из Сан-Франциско, – двухнедельный кутеж с полудюжиной или около того безликих случайных связей, но каждый раз он предохранялся. Ну, за исключением двух раз, но то были мужчины здоровые как быки, просто любопытные бисексуалы из бара, пренебрегшие загородной поездкой с семьей или воскресной службой.

Около года назад, через месяц после переезда, Джек испугался по-настоящему: это было похоже на грипп, по ночам его кидало в жар, и все сопровождалось непрерывным кашлем и высокой температурой. Он понимал, что донимавшие его на протяжении недели симптомы могут быть ранними признаками сероконверсии. Чтобы быть уверенным, Джек позвонил на горячую линию по вопросам СПИДа. Молодая девушка на другом конце провода сказала, что без анализов нельзя ничего утверждать, но при сероконверсии жар по ночам не прекращается и кашель тоже. Через четыре дня болезнь ушла, по утрам простыни были сухими. Джек решил, что это был грипп.

Джек провел рукой по волосам Гектора, посмотрел в его глаза, когда прильнул к крепкому, узкому и подтянутому телу. Он двигался медленно. Мальчик закрыл глаза; его губы сжались, он облокотился на стену, чтобы удержаться.

– О! – сказал Джек. – Ты великолепен!

Он чувствовал себя удивительно спокойно, думая о том, что может заразиться. Какая-то маленькая любопытная частичка в нем хотела испытать на себе, что это такое – опасность болезни, когда на самом деле этой опасности нет. Когда его сестра забеременела, она попыталась описать свои ощущения. «Это словно маленькое существо внутри, одновременно и частичка меня, и нет, – говорила Сьюзан. – Мне все чаще приходит в голову, как сильно я связана с матерью и бабушкой и всеми, кто был до них. Я чувствую непрерывность времени».

Именно это испытывал Джек, когда представлял себе, что может быть инфицирован. Ему представился круг тех, кого он когда-то любил, и их любовников и любовников их любовников, соединенных вирусом, безжалостным ребенком, который рождается снова и снова.

– Ты такой красивый. – Он поцеловал Гектора в шею, слизал капельки пота на его ключице и подумал, как же ему пережить завтрашний день, и послезавтрашний, не встретившись с мальчиком. Опустив голову на плечо Гектора и вдыхая аромат чистого белья, Джек представил, как мать стирает сыну рубашку, мокрую от пота. На какое-то мгновение Джека огорчила мысль о невинной матери мальчика, которая заботится о нем. А может быть, у Гектора есть подружка? Джек содрогнулся, поцеловал прохладный нос Гектора и провел губами по изящным дугам шелковых бровей.

Парень привел в порядок одежду, достал из пачки две сигареты и протянул одну Джеку:

– Может, ты дашь денег мне на такси? И еще немножко накинешь сверху, меня уволили на прошлой неделе.

Джек кивнул и достал из бумажника пятьдесят баксов. Вот и все. Джек знал таких людей: Гектор не был ни проституткой, ни гомосексуалистом в поисках партнера, он всего лишь извлекает выгоду из обстоятельств. Наверняка он не раз получал предложения определенного рода – и научился получать от этого прибыль.

– Позволь спросить, Гектор, тебе понравилось? Гектор пожал плечами:

– Конечно, понравилось. В любом случае, мне понравился ты. – Он улыбнулся.

Джек удержался от вопроса, когда они смогут увидеться снова и живет ли парень с мамой или с подружкой.

– Мне нужно идти, приятель, – сказал Гектор. – Будь здоров.

– И ты тоже. – Джек одарил его улыбкой в стиле Роберта Митчема, улыбкой, которая очаровывает мужчин на обоих побережьях.

Он докурил сигарету и собрался домой, но передумал. Ему надо было немножко прогуляться, прежде чем вернуться к Стюарту.

Джек шел мимо темных витрин магазинов и университетских баров, откуда доносилась невыносимо громкая музыка и пронзительный женский смех. Было бы неплохо выпить порцию скотча, но ему совсем не хотелось заходить в одно из таких заведений, переполненных толстыми студентками с отвратительными бедрами и их самцами-приятелями.

Обычно он не был таким человеконенавистником. Беседа о ребенке с Джейн и Лейлой привела его в странное настроение. Он был удивлен, а затем потрясен своим желанием стать отцом. Сейчас он понимал, что именно из-за Стюарта это имело для него значение – чтобы Стюарт стал отцом его ребенка.

Джек прошел еще один квартал. Бар в конце улицы выглядел вполне многообещающе: темный и тихий. Он украдкой заглянул в открытую дверь. Над стойкой висел работающий телевизор. В зале сидело человек двенадцать. Несколько парочек расположились в кабинках. Двое молодых мужчин играли в бильярд. Джек вошел, заказал двойную порцию чистого скотча и уставился в телевизор. Он быстро выпил и тихо сидел, пока алкоголь затуманивал голову, но мысли постоянно возвращались к двум проблемам: красота Гектора и любовь к Стюарту. Только из-за сильной любви к Стюарту он трахнул Гектора. Все другие мужчины были просто дорогами, приведшими его к Стюарту, – как можно объяснить это кому-нибудь? Те мужчины были лишь способом исправить его полную поглощенность, растворенность в Стюарте. Его любовь к Стюарту была такой постоянной и прочной, что Джек сбился с верного пути. Или, может быть, это была просто жадность, простая и в чистом виде? Потому что Стюарт обладал всем, что нужно Джеку. И как тут не поддаться соблазну? Как можно прийти в магазин и не нагрузить тележку доверху продуктами, которые никогда не съешь? Можно ли отказаться от того, чего тебе сейчас хочется? Каждый хочет верить, что его ждут еще тысячи походов в магазин, в котором продается абсолютно все.

Глава III
Волшебство – дитя веры

Анна проснулась намного раньше будильника, поставленного на шесть, и отправилась на кухню приготовить кофе. За месяц, прошедший со дня рождения, она ни разу не выспалась нормально. Проще было не бороться с бессонницей, а просто начинать день тогда, когда он начинается сам.

Было четыре тридцать, достаточно далеко до восхода, даже летнего, достаточно времени для того, чтобы провести несколько часов за инструментом. На следующий день была назначена первая репетиция, а через две недели должен был состояться первый летний концерт. Анна все еще не могла одолеть Рахманинова, его вечно ускользающую Пятую, казавшуюся хаотическим нагромождением звуков, которые просто отказывались собираться в мелодию. Ноты, словно маленькие зверьки, разбредались по уголкам ее мозга, соскальзывали ненадолго в кисти, но прежде чем смычку удавалось извлечь звук, все семь в ужасе уносились прочь.

Позанимавшись почти час, Анна отложила виолончель и подошла к окну. Машина Майка стояла на улице – хороший знак, – наверно, он припарковал ее прошлым вечером. Неделю или две назад Грета перестала звонить по вечерам, и Анна пришла к выводу, что Майк наконец-то начал приезжать домой вовремя.

Она бегло просмотрела газету, вымыла оставшуюся с вечера посуду, пролистала несколько студенческих работ по бактериальным инфекциям и протерла кухонный пол. В восемь часов, когда она наконец снова взяла виолончель, зазвонил телефон.

– Это я, – сказала Грета.

– Вот так номер! Какие новости на этот час? – Анна смотрела на фиолетовые отпечатки пальцев на нотном листе. Это красящее вещество, которое использовалось для медицинских слайдов, казалось, въедалось в кожу. Она осмотрела виолончель, чтобы убедиться, что не оставила отпечатков на дереве. Инструмент был очень дорог Анне, его подарил Хью, когда она снова начала играть. Он купил ей виолончель на сороковой день рождения. Это был инструмент из Австрии с очень красивым, грустным и ярким звуком, ноты скользили, словно золотые отсветы заката на гладкой озерной воде.

– Ты сейчас очень занята? – спросила Грета.

– Собираюсь раздвинуть ноги для Сергея, этого мрачного сукиного сына.

– Для кого?

– Для мистера Рахманинова. Я хочу позаниматься.

– Тогда ладно. Возвращайся к своему занятию.

– Нет, подожди. Я уже отвлеклась. Что случилось?

– Майк собирается в офис, мне нужно ехать на репетицию. – Группа Греты «Без звука» открывала летний симфонический сезон. – А моя машина снова в автомастерской. Не одолжишь свою?

– Конечно. Если вернешь ее к двум часам. – Анна нашла студентку для присмотра за группой поддержки пациентов, больных СПИДом, и договорилась с ней о встрече у Ника Мозеса во второй половине дня. – Нет, знаешь что, я отвезу тебя в город, а потом заберу. Мне все равно нужно в госпиталь.

– Ты уверена? – спросила Грета. Анна ответила, что вполне.

Репетиции Греты проходили в Кембридже, на старом складе около Гарвардской площади. В оркестре было, насколько Анна могла предположить, двадцать или тридцать детей в возрасте от шести до десяти лет. Анна села в одно из откидных кресел, собираясь посмотреть часть репетиции. Родители сидели в стороне, некоторые вставили в уши затычки – когда заиграла музыка, она поняла почему: басы были включены на полную громкость, чтобы дети могли чувствовать вибрацию. Грета сказала, что это только на репетициях, во время представления низкие частоты уравновешиваются, и дети будут полагаться на счет, а не на ритм.

– Так, родители! – возгласила Грета на весь зал. – Мы начинаем репетиции в костюмах, надеюсь, что они уже куплены. Да! И не забудьте начесать седые парики для тех, кто играет Бетховена. Представьте себе что-то большое – птичье гнездо, например. Представьте полусумасшедшего гения. – Грета подняла вверх портрет Бетховена с всклокоченными, стоящими дыбом волосами. – Нам нужен именно такой внешний вид.

Она повернулась к детям, которые выходили на сцену. Старшие надели костюмы в виде гигантских поролоновых ушей, их лица были раскрашены в черный цвет и обрамлены «испанским мхом», чтобы изобразить отверстие слухового канала и волоски внутри него. Маленькие дети были одеты как кукурузные початки.

Музыка звучала так громко, что у Анны заболели барабанные перепонки.

Глядя на сцену, Анна представила себе кукурузное поле, по которому гулял ветер. Дети пели громко, как их учила Грета: почувствовать звук в своих диафрагмах прежде, чем послать вибрацию и воспроизвести его в связках. Анна была поражена: голоса звучали на удивление гармонично, учитывая, что ни один ребенок не слышал голосов хора.

Дети пели: «Мы кукуруза, и мы умеем слышать. Мы слышим початки, которые рядом с нами».

Старшие дети, изображавшие человеческие уши, стояли позади и пели в контрапункте с кукурузными початками. Грета рассказывала Анне, что эта часть была особенно сложной, – ведь стоящие сзади дети не могли определить по губам, что поют стоящие спереди. Но Грете чудесным образом удалось справиться с задачей. Анна поняла, что все это – просто демонстрация и переживание веры. Каждый ребенок верит в то, что звуки, которые они издают, сольются в единое целое.

Девочка, изображающая ветер, в длинных воздушных лентах, сплетенных в прозрачную мантию, носилась по сцене и притворялась, что шепчет в кукурузные початки. Затем дети начали петь и танцевать, на этот раз без музыки. Основная сюжетная линия заключалась в том, что молчание для растений и животных было способом, посредством которого мудрость направлялась с небес на землю. Создания, которые пользовались языком, слышали только немое бормотание.

В финале появились три Бетховена, которые вошли на сцену слева, – один с альтом и двое со скрипками. Трио играло первую часть из Пятой симфонии, без нот и без ошибок, насколько Анна могла слышать. Представление закончилось тем, что вернулась девочка-ветер и объявила: «Волшебство – это дитя веры».

– Хорошо! – Грета захлопала, выражая признательность всем детям. – Очень, очень хорошо. Бетховены – просто чудо. Давайте прогоним все еще разок.

Анна поймала Грету, когда та перематывала кассету:

– Я приеду за тобой до пяти.

– Здорово, а? – Грета кивнула в сторону сцены и улыбнулась.

– Это неописуемо прекрасно.

До встречи в больнице оставалось еще два часа. Бессонница всегда будто придавала ей ускорение: она неслась сквозь мир, и все получалось у нее намного быстрее, чем в обычном состоянии. Выпив кофе, она пошла в огромный книжный магазин и почти час бесцельно бродила между стеллажами, пока не задержалась у секции «Путешествия. Приключения». На глаза ей попалась книга очерков, написанная женщинами-охотницами. На обложке дамочка среднего возраста держала голову убитого бизона, словно ожидая, что тот улыбнется в камеру. Анна бегло просмотрела книгу, положила обратно, а затем снова взяла и сунула под мышку. Затем сняла с полки еще одну – о женщине, которая охотилась в Африке на антилоп. Эту она тоже купит. Анна никогда не интересовалась охотой, даже мясо ела очень редко, так что она и сама не могла понять, зачем покупает эти две – нет, уже три книги (она взяла еще автобиографию охотницы на оленей) и зачем кладет в карман рекламную листовку женской охотничьей группы. Дети из оркестра Греты каким-то образом выбили ее из колеи. Особенно восхитительные Бетховены.

Когда Анне было двадцать три года, она находилась на пике своей музыкальной карьеры, но тогда она об этом не подозревала. В то время она была на пике своих исполнительских возможностей – несмотря на то, что с годами она отточила приемы и стала мудрее. В молодости она время от времени играла Рахманинова, а еще – Сен-Санса, которого очень любила. Но сейчас, через тридцать лет, Анна даже не вспоминала о его музыке. Наверное, думала она, это каким-то образом связано с эмоциональностью. Когда она была молодой, его произведения казались ей переполненными эмоциями, а потому – более понятными. Тогда Анна даже не думала, что со временем мрачная выразительность поздних произведений Бетховена или размеренная скорбь сюит для виолончели Баха станут ей ближе.

Анна вспомнила, как одним поздним вечером, сбежав из-за внезапного приступа меланхолии с занятий, играла она Сен-Санса – давным-давно, когда еще училась в колледже. Она стояла тогда у окна и смотрела на косые лучи октябрьского солнца, скользящие по брусчатке двора. В то время она чувствовала каждую ноту и могла погружаться в музыку до самого ее дна.

Она направилась к машине. А что если на самом деле она – одна из тех женщин, которым нравится охотиться на львов в Африке? Независимая и дикая, не озабоченная правилами поведения и утонченными манерами. Женщина, не имеющая понятия о том, что такое личный или профессиональный крах, сосредоточенная на волнении и опасности сумерек, опускающихся на Серенгети. Невозможная версия ее самой: Анна, которая любит человечество и читает книги о сафари, и знает, как выследить оленя. Может быть, мужчина рядом, тот, с которым можно встретить старость. Спокойные дни и поездки за город. Анна уравновешенная, Анна благоразумная, с хорошим аппетитом и здоровым сном. «Я не принц Гамлет и не был им никогда – строка, отбившаяся от забытого стихотворения, услышанного когда-то на занятиях по литературе, все вертящаяся в голове. – Я не пара лап, скребущая по дну океана».

Анна обнаружила Эми и Ника в самом углу больничного кафетерия.

Эми как будто вполне соответствовала условиям Ника – хорошие знания в области иммунологии, сострадательность и ум. Но здесь, в госпитале, где пахнет болезнью, бетадином и формальдегидом, Анна почувствовала сомнение в своем выборе. Эми была совсем юной, но дело было даже вовсе не в этом. Она слишком хотела помочь. Сострадание, необходимое для работы с больными СПИДом, возможно, ничего общего не имеет с самопожертвованием как стилем жизни или поглощенностью чужими страданиями. Скорее, оно означает – понимать, что это никогда никому не поможет, и все равно продолжать делать свое дело.

– Анна! – Ник помахал ей рукой.

– Привет! – Анна села рядом. – Вы рано. Ник постучал по часам:

– На самом деле это ты опоздала. Мы договаривались встретиться в час.

Анна редко путала время назначенных встреч, но возможно, в этот раз ошиблась она.

– Извините.

– Все в порядке. Мы с Эми решали, какова же будет ее роль.

Анна повернулась к улыбающейся, аккуратной студентке:

– Тебе это подходит? Ты на самом деле считаешь, что можешь справиться?

Эми кивнула:

– Думаю, да. В смысле – смогу, конечно.

Следующие полчаса Анна слушала, как Ник объяснял Эми задачи группы поддержки и обязанности руководителя группы: как слушать, как изменить направление дискуссии, если это необходимо.

– Ты справишься. Время от времени пациенты могут попросить у тебя медицинского совета, но почаще напоминай им, что ты не практикующий врач. Внимание должно быть сосредоточено на том, как жить со СПИДом, а не на том, как умереть. Хроническое заболевание, даже такое тяжелое, – это еще не смертный приговор.

Эми сказала, что все поняла.

– Запомни, на самом деле это просто сверхурочная встреча по просьбе пациентов. Поэтому твоя основная задача – остановить случайные всплески эмоций. Большинство представителей этой группы знают друг друга уже много лет. Если случится что-нибудь непредвиденное, позвони одному из нас.

Эми кивнула. Анна посмотрела на Ника:

– Нас? Кого ты имеешь в виду?

– Меня, доктора Кляйна – местного психолога, и тебя.

– Меня? Зачем? Чем я смогу помочь?

– Ну, ты же ее руководитель, – сказал Ник.

Анна почувствовала, что закипает понемногу. Она с самого начала сказала Нику, что у нее нет ни интереса, ни веры в эту затею. Но все-таки она сказала, повернувшись к Эми:

– Хорошо. Я уверена, что ты идеально справишься, но, если будет нужна моя помощь, ты всегда можешь позвонить.

– Кстати, Анна, я надеялся, что ты сможешь посетить самое первое собрание группы, которое начнется сегодня в три часа. Я арендовал конференц-зал на третьем этаже.

Следующее место встречи еще не определено – может быть, здесь, а может, и нет. Я сообщу позднее. – Ник посмотрел на часы. – Ладно, Эми, если хочешь, можешь подняться наверх, Анна подойдет через несколько минут. Девушка встала, собирая бумажки:

– Спасибо вам большое, миссис Бринкман, за то что согласились помогать мне первые несколько недель.

Не раздумывая ни минуты, Анна ответила:

– С большим удовольствием. Это очень хорошая возможность для тебя. – Она улыбнулась, подождала пока Эми уйдет, а затем повернулась к Нику: – Ты шакал.

– Анна!..

– Я не соглашалась ни на что, кроме как порекомендовать тебе студентку, которая, судя по всему, будет просто почетной сиделкой.

– Ну, Анна…

– Мой муж был врачом. Я знаю, как работают больницы. Отдел управления рисками не выделит вам дополнительного времени, пока вы не обеспечите группу номинальным координатором.

– Это не так…

– Уборщик тоже подошел бы. Или продавец из местного киоска.

– Анна!

Она остановилась.

– Я ведь тебе говорил, что твоя студентка не будет выполнять официальных лечебных функций. Больница действительно требует назначения координатора для любого мероприятия, но, клянусь тебе, я не использую ее как почетную сиделку.

Анна глубоко вздохнула:

– Такая же правда, как и то, что я буду присутствовать на этих собраниях первые несколько недель?

– Да, действительно нечестно было не предупредить тебя об этом. Прости меня. Но ты же слышала, что по субботам я занят. Мне пришлось прийти на эту встречу, кроме того, я сегодня замещаю коллегу на больничном обходе. На который, – он посмотрел на часы, – я уже опаздываю. И потом, я вправду думаю, что Эми поделится своими проблемами скорее с тобой, а не со мной или доктором Кляйном. – Ник сделал паузу. – Решай сама.

– Да? И что ты можешь мне предложить?

– Ужин? Анна фыркнула:

– Принято. Но я не откажусь от пяти или шести новеньких микроскопов «Бош и Ломб» для лаборатории или от пакета слайдов с редкими образцами.

– Договорились, – сказал Ник. Анна собралась уходить.

– Эй, Анна! – Ник протянул книжку, которую она забыла на столе, и нахмурился, посмотрев на название: «Рычащая женщина: Прайд африканской охотницы». Она выхватила книгу и пошла наверх.

Это была катастрофа! Анне захотелось бросить все и уйти из конференц-зала через пятнадцать минут после начала встречи, как это сделала Эми.

К такому она оказалась не готова. Большую часть своей жизни Анна была близка к медицине, помогала людям, больным и умирающим, включая собственного мужа. Она пыталась смягчить реакцию на плохие новости и помогала выздоравливающим, но эта болезнь, несомненно, не смиряла большинство людей, как это делал рак. Анна ожидала увидеть измученных пациентов, растекающихся на стульях, и их не менее измученных сиделок. Но уже подходя к залу, она услышала громкие голоса: в комнате было полным-полно необузданных крикунов, переполненных энергией, словно группа детского сада.

Как только они вошли, Эми просияла и представилась:

– Здравствуйте, меня зовут Эми.

Несколько человек откликнулось в унисон: «Здравствуйте, Эми!» – будто это было собрание анонимных алкоголиков. После этого все пошло наперекосяк: они перебивали, спорили, игнорировали ее, когда девушка пыталась направить разговор. Анна не вмешивалась: она не хотела, чтобы Эми почувствовала, будто руководитель считает ее беспомощной.

Через пятнадцать минут после начала встречи Эми встала и вышла из комнаты. Анна села на ее место и руководила дискуссией следующие сорок пять минут. Потом она завершила встречу, попрощалась с группой, и немедленно пошла искать Ника.

– Привет, – сказал он, заполняя какую-то таблицу. – Как все прошло? Где Кэти?

– Эми. У нее были все основания уйти.

– Вот дерьмо! – сказал он и резко закрыл папку. – Что, было так плохо?

– Еще хуже.

– Извини. Да, они живенькие, это правда. Мне казалось, я сказал Элли об этом.

– Эми. Ты сказал, но эта работа ей не по зубам.

– Наверное, надо было подготовить ее получше. – Он помахал рукой группе врачей-ординаторов, которые стояли у стола старшей сестры. – Мне нужно закончить обход, поговорим об этом позже? Созвонимся вечером, хорошо? Мы затратим на подготовку следующего студента несколько часов. И мне, конечно, следовало обратить ее внимание на важную особенность этой болезни: эти задницы становятся окончательными задницами, когда заболевают. Это наиболее сложная проблема, с которой сталкиваются те, кто с ними работает. А их партнеры, и без того чересчур требовательные и навязчивые, вовсе выходят из-под контроля. Я позвоню тебе.

– Нет, – отрезала Анна. – Извини, но я не думаю, что кто-нибудь из моих студентов психологически готов к такой работе. Почему бы тебе не попросить одного из своих студентов?

Ник посмотрел через ее плечо:

– Доктор Ли, начинайте обход без меня. Палата четыреста пять, белый мужчина, шестьдесят лет, жалобы на боли в животе. Гипертоник, перенес инфаркт миокарда. – Ник подождал, пока врачи пройдут мимо. – Анна, мои ординаторы безумно перегружены, и я не могу просить их взять на себя еще больше работы. И вообще-то я просил, только никто не согласился. Если ты не подберешь мне другого студента, я просто скажу своим пациентам, что субботние встречи отменяются, пока я не найду им руководителя. Им нужно будет приспособиться. Извини, что впутал тебя во все это.

– Хорошо, – ответила Анна. – Удачи тебе с заменой. Между прочим, почему в первую очередь ты пришел именно ко мне?

Ник пожал плечами:

– Хью всегда говорил, что ты замечательный человек, безумно любишь медицину и разбираешься в людях.

У Анны внезапно перехватило дыхание.

– Ты знал моего мужа?

– Мы часто дежурили вместе, когда были ординаторами. Он все время говорил о тебе, а мы завидовали. Завидовали, как ему повезло, что у него такая жена, которая понимает все сложности нашей работы.

Она прислонилась к двери кладовой. Изнутри сильно пахло ксиленом – химикатом, который используют для мытья микроскопов и слайдов. Хью обычно дразнил ее из-за того, что ей нравился этот запах.

– Позволь мне все обдумать. Хотя я ничего не обещаю. Но знай, если я дам тебе другого студента, это будет лев, а не ягненок.

Ник посмотрел на нее поверх очков:

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что тебе не нужен человек с избытком сострадания, тебе нужен человек острый на язык, способный парировать нападки. Сильный характер, точно. Я и сама никогда не была склонна к обидчивости и слезам.

– Может быть, ты и права. – Ник замялся. – Кстати, а в том, что Эми ушла, виноват кто-то конкретно?

– Можно и так сказать. Двое. Они поссорились из-за голубых носков.

– Алан и Майкл, я так и думал. Придется поговорить с обоими, они почти всегда очень взвинчены.

– Хорошо. Потому что, если я кого-то подыщу, тебе придется вышвырнуть эту парочку сразу же, как только они опять начнут бурно выяснять отношения.

– Заметано, – сказал Ник.

Эти двое пациентов доминировали над остальными первые пятнадцать минут собрания. Один партнер обвинил другого в том, что тот умышленно потерял его любимую пару носков. Результатом стали три бессонные ночи, до тех пор, пока носки не были найдены. Он заявил, что бессонница ослабила его иммунную систему. У Анны начала кружиться голова, когда она попыталась понять логику его рассуждений.

– В первую очередь я заболел из-за твоей безответственности! – вопил мужчина. – Из-за твоего безрассудства! Ты либо следишь за тем, что для тебя важно, либо нет. Ты не следил, поэтому мы здесь.

Как раз в этот момент Эми вмешалась:

– Давайте будем говорить все по очереди.

– Мы как раз так и говорим, сестренка. Все идет как положено. Это то, что тебе нужно понять, но ты этого никогда не поймешь. – Эми залилась слезами и встала, чтобы уйти. – Правильно, уходи, возвращайся в скаутский лагерь и жарь травяные котлетки со своими маленькими подружками. Ты даже можешь рассказать им, как сегодня большой серый волк дунул и снес твой домик.

– Достаточно! – сказала Анна. – Немедленно прекратите!

Мужчина замолчал. Воздух, казалось, вибрировал от его ярости. Анна понимала, что этот пациент в чем-то был прав. Как могла она, или Эми, или – если уж на то пошло – любой обычный человек понять, каково это – болеть СПИДом? Конечно, он был груб, но Анне казалось, что за его словами скрывалось что-то еще. Может, это была раздражительность, которая приходит с осознанием того, что все действительно кончено, что дорог каждый миг. Социальные условности становятся бессмысленными, когда уходит твоя драгоценная жизнь. Жаль тратить даже несколько секунд на то, чтобы-представиться новым знакомым.

Анна повернулась к Нику:

– Мне пора. Поговорим на следующей неделе.

– Хорошо, – сказал он, – спасибо.

Анна уже почти дошла до дверей, когда Ник окликнул ее: «Вот, ты уронила», – он протянул ей ключи от машины. Нужно было как можно скорее зашить карман пальто.

До встречи с Гретой еще оставалось время, и Анна направилась в свой кабинет. Она любила работать по выходным. Отсутствие других преподавателей, почти абсолютная тишина и одиночество вызывали в памяти Анны библейские истории, которые ей когда-то давно рассказывала бабушка. В них праведники всегда попадали в рай, а грешники оставались на опустевшей земле. Вера бабушки была немного наивной, но для Анны она была тесно связана с ощущением тепла и надежности, которые царили в бабушкином доме в Ланкастере. Анна часами могла гулять по полям, наслаждаясь видом окрестностей.

Родители Анны всегда отличались эклектичностью взглядов. Ее отец, еврей, обратившийся в буддизм, преподавал историю культуры в Нью-Йоркском университете. Мама преклонялась только перед своей карьерой физика. Однажды отец взял ее на Седер к своим родителям, жившим в Манхэттене. Ей запомнилось огромное количество женщин, хотя, конечно, там были и мужчины. Анне было лет десять или одиннадцать, и она была просто очарована женщинами в черных платьях и кружевных мантильях, которые подавали на стол яйца, сваренные вкрутую, и соленую воду. Отец относился ко всему с ироничной насмешкой – надев ермолку, он скосил глаза и показал дочери язык. Они ушли оттуда пораньше, чтобы успеть на бруклинский поезд, и по дороге он выбросил ермолку в мусорный бачок.

– Прости, милая. Я становлюсь старым и сентиментальным. – Отец пожал плечами и улыбнулся. – Думаю, мне просто захотелось вернуться в детство.

Они с Анной рассмеялись. Анна так и не призналась ему, что была восхищена – Седер показался ей прекрасным, и какая-то ее частичка никогда не оправится от разочарования в отце за то, что тот скрывал от нее этот благоговейный праздник, часть наследия ее семьи.

Она позвонила домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике. Одно было от Греты – подруга сообщала, что уже дома и Анне не нужно ее забирать. Еще два сообщения были от дочери. Анна подумала, что надо бы перезвонить Поппи сегодня вечером, раз уж та, несмотря на заявление, что молчание будет расценено как «нет», звонила после этого уже три раза.

Должно быть, Поппи думала, что Анна все еще пытается принять решение, хотя для Анны все давным-давно было ясно. Она больше никогда не хотела встречаться с дочерью. Такие вещи не прощают.

Анна включила микроскоп, положила один из студенческих слайдов на предметное стекло. Стекло было покрыто жирными пятнами и совершенно непрозрачно. Как и остальные пять. Ничего не рассмотреть. Надо будет повторить эту тему в понедельник. Анна вытащила из коробки с образцами слайд СПИДа, настроила резкость. Она подумала о том, что сказал сегодня Ник насчет усугубления отрицательных черт в характере больных. В глубине души Анне хотелось отбросить психологию, этику, вообще все то, что родилось в человеческих душах, пораженных страхом вируса, и разобраться с проблемой вот так – на клеточном уровне. Было что-то страшное в ретровирусах, подобных СПИДу, в том, что ДНК человека таяла, словно мороженое, заменяясь кодом болезни. Что-то невыразимо завораживающее было в мысли о том, что во всех тех людях, которых она видела сегодня на встрече в больнице, происходит скрытый от глаз процесс вирусного кодирования, что все они медленно, но неотвратимо, как в плохом фантастическом фильме, лишаются индивидуальности и становятся одним человеком. Если бы люди могли видеть этот процесс разрушения, развернувшийся сейчас на предметном стекле, это героическое сражение каждой клетки организма, они бы гораздо легче мирились с приступами гнева и капризами больных.

Дома ее ждала Грета. Когда-то Анна дала подруге ключи и сказала, что та может воспользоваться ими в любое время. Но Анна почувствовала себя сбитой с толку, обнаружив дома новую мебель, – Грета купила наконец диван и стол, – диск Джимми Хендрикса в новом плеере, свечи в подсвечниках и огромные вазы, наполненные цветами. Теперь в гостиной было аж шесть предметов.

Грета вышла из кухни, держа в руках два бокала вина. Из открывшейся двери потянуло розмарином, лаймом и густым запахом осенних специй.

– Ты хочешь соблазнить меня, дорогая? – Улыбаясь, Анна кивком показала на цветы на кофейном столике.

– У меня в доме уже нет места, все забито букетами.

– Майк все еще приносит тебе цветы? – спросила Анна.

– Он приносит цветы домой. – Грета села на диван рядом с Анной. – На самом деле даже не дарит их мне, они просто как-то тайно появляются.

– Насколько я знаю, Майк приходит теперь вовремя. Я вижу его машину по вечерам.

Грета пожала плечами.

– Знаешь, сегодня кое-что произошло. – Она взяла с дивана несколько папок. – Сегодня после репетиции мама одного из «Бетховенов» рассказала мне об агентстве по усыновлению, специализирующемся на распределении детей с нарушением слуха. Вот здесь пятеро из них. Старшему восемь лет, младшему – три. – Грета открыла одну папку. – Посмотри. Ее зовут Лили, она глухая с самого рождения, биологические родители девочки скончались. Ближайшие родственники не заботятся о ней, и с самого рождения она кочует по детским домам.

Анна быстро прочла черно-белую глянцевую страницу, а затем перевела взгляд на подругу, и ее сердце забилось сильнее: Грета с любовью смотрела на фотографию. Анну всегда поражала импульсивность Греты: утром она услышала о группе глухих детей, не имеющих родителей, и уже к концу дня у нее было восемь досье, при том что ее брак мог в любой момент разрушиться и что она сама плохо представляла себе бремя и страдания материнства.

– Хорошо, – сказала Анна, – но ты должна серьезно подумать, прежде чем решать.

– Я уже все решила. Я хочу ребенка, и кому как не мне знать, что значит воспитываться в тишине?

– А что Майк думает по этому поводу?

– Меня не волнует, что он думает. Я заведу ребенка в любом случае, с ним или без него.

Анна покачала головой и отпила из бокала:

– Все же подумай хорошенько – ты берешь не щенка из приюта для собак.

Грета резко подняла голову:

– В жизни нет ничего, чего бы я желала больше, чем стать матерью, и я обязательно ею стану, так или иначе.

– Извини. Я знаю. – Анна почувствовала себя неловко и отвернулась. Она подумала о своем собственном теле и его непомерном плодородии. Как все-таки несправедлива жизнь: ее яичники были полны яйцеклеток, бесцельно выбрасываемых все эти годы, как бусы, осыпающиеся с ни разу не использованной выходной сумочки. Вскоре после того как она забеременела, гинеколог легко пробежался пальцами по ее животу и сказал: «Девушка, вы в высшей степени плодовиты и можете рожать детей до старости». Анна в ярости отвернулась. И после того как она родила, доктор сделал несколько отвратительных замечаний – во всяком случае, Анне так показалось – о ее изящной внутренней архитектуре, словно предназначенной для легкого вынашивания ребенка и родов. Анна вспомнила, как спросила тогда: «Ну и какая же изящная архитектура поможет мне вырастить этого ребенка?»

Анна посмотрела на фотографию маленькой девочки со светлыми вьющимися волосами и круглым ангельским личиком. Затем пролистала другие папки. Среди детей не было ни одного мальчика.

– Ты хочешь девочку, или мальчиков просто не было?

– Я хочу дочку.

Анна кивнула. Наибольшим разочарованием после обнаружения беременности стало то, что она родила девочку. Если бы родился сын, ее жизнь была бы счастливее и даже в каком-то смысле более открытой – в этом Анна была убеждена. В некотором смысле дочери, в отличие от сыновей, обречены. Женщина никогда не получает всего, чего она хочет. Так или иначе в ее жизнь постоянно вмешивается семья и дети. Как может мать смотреть на новорожденную дочь и не думать о разочарованиях своей собственной жизни? Хотя, возможно, вопрос в личном предпочтении – кто-то любит процесс покоя, а кто-то – бесконечный поиск. Сыновья живут с тобой, а потом уходят и занимаются своей собственной жизнью. Быть может, неожиданно подумала Анна, именно это и заставляет матерей любить их, пока они еще маленькие. Дочери, по крайней мере большинство дочерей, в действительности никогда никуда не уходят. Дочери одинаковы, как поле с зебрами, где одну невозможно отличить от другой. Анна слышала, как другие матери говорили, что иногда не знают, где заканчиваются они и начинается дочь. Что до Поппи, та никогда не была действительной частью Анны. Разве что частью ее жизненного пейзажа. Какое-то время жили в одном доме, потом разъехались. Присутствие не ощутимо, отсутствие не замечено.

– Ты считаешь, мне нужно подумать о мальчике?

– Да, – сказала Анна. – Я имею в виду, не стоит руководствоваться только полом ребенка.

Повисла неловкая тишина, и Анна поняла, что Грета ждет рассказа о Поппи. Когда они впервые встретились, Анна немного рассказала о дочери и теперь не знала, что именно Грета помнит, и помнит ли хоть что-то. Но по выражению лица подруги, поджавшей губы, было понятно: конечно же, она помнит.

– Если говорить откровенно, я хотела сына. Мы с дочерью были чужими почти что с самого начала.

Анна пожала плечами и налила себе еще вина.

– Некоторые женщины не предназначены для материнства. Я принадлежу к их числу.

– Но ты ее любишь, ведь так?

– Конечно.

Анна подумала, было ли это правдой. Она порылась в папке и достала фотографию, которая ей больше всего понравилась. Девочка была, кажется, мулаткой, ее живой ум пробивался сквозь небрежность фотографа и застывшую обложечную улыбку. Все эти лица с вымученными улыбками на всё лицо выглядели так, будто дети только что соскочили с колен Санта-Клауса.

– Мне нравится вот эта, – сказала Анна, – Рашида Мак-Нил. Она умничка, это можно прочитать в ее глазах.

– Я думала о ней. Ей пришлось несладко, и у нее могут быть проблемы с поведением.

– В любом случае, этот вариант надо хорошенько обдумать.

Анну тяготил этот разговор. Она надеялась, что со временем Грета откажется от идеи усыновления ребенка. Даже когда у тебя есть девять месяцев, чтобы подготовиться к материнству, мысль о нем вызывает стрессовое состояние. Невозможно представить, что кто-то может решиться на роль матери в течение вечера. А что если ребенок окажется неполноценным? Какой удар ожидает Грету, если придется вернуть его? Но, конечно же, она этого никогда не сделает. Анна придвинула вазу с гиацинтами и вдохнула их сладкий и опьяняющий аромат. Это был ее самый любимый запах, никакое другое благоухание не напоминало о прошлом так сильно – поблекшие дни ее молодости, когда все было возможно и так многообещающе. Она поставила цветы на место и заметила взгляд подруги. Ясно было, что Грете это внимание к цветам показалось слишком подчеркнутым, таящим упрек – загадочные букеты от отсутствующего мужа, лица осиротевших детей, светящиеся мягким светом на диване между ними.

– Я буду очень рада, если ты останешься подольше, – сказала Анна тихо. – Так долго, как тебе захочется.

– Спасибо. Это то, что мне сейчас надо.

Анна вздохнула, чувствуя благодарность к Грете, принимающей вещи такими, как они есть.

– Я помню, каково ждать, пока муж придет домой, чтобы можно было закончить ссору. – Она засмеялась. – У нас как-то утром произошла небольшая размолвка, он ушел на работу, а я целый день кипела от злости. Он не отвечал на мои звонки, что злило меня еще больше. Когда Хью вернулся, я уже была одержима мыслью о человекоубийстве. Легкое раздражение переросло в ярость из-за пустяка. – Анна на секунду замолчала. – Я бы все сделала, чтобы вернуть его.

Глаза Греты наполнились слезами.

– Что я должна делать? Что я делаю не так?

– Ничего. Вот мое мнение – ничего. Я подозреваю, что Майк сейчас переживает что-то, чему причиной не ты.

– Откуда ты знаешь?

– Это просто интуиция.

Анна вспомнила, как они с Хью ездили по стране. Она всегда чувствовала себя спокойно, когда была с ним рядом, даже в самом начале их совместной жизни. Когда муж вел машину, он всегда держал ее за руку. Анна до сих пор замирала, вспоминая о северном сиянии и о том, как выглядела кожа Хью в этом свете. Не было ничего лучше такого счастья. Ссорились они очень редко, но если такое случалось, Анна сходила с ума от страха, опасаясь, что из-за размолвки он уедет от нее навсегда.

– Я сочувствую тебе, – сказала Анна. – Замужество – это что-то вроде прекрасного ада. Думаю, я бы отдала все годы, которые мне остались, чтобы прожить хотя бы один из тех дней, которые я провела с Хью. Один из хороших дней.

Грета кивнула:

– Ладно, давай поедим. Знаешь, поведение Майка утомляет меня все больше и больше. Он ходит кругами и ничего не объясняет, но, думаю, скоро я смогу разобраться, что происходит. Может, удастся поймать его на слове.

– Прекрасный план. – Анна пошла на кухню.

От еды и вина Анне хотелось спать, но она все равно взяла виолончель, хотя и понимала, что серьезно заниматься не сможет. Но и говорить с Гретой ей не хотелось. Она поставила вазу с гиацинтами поближе, закрыла глаза и начала играть по памяти Бранденбургский концерт. Под воздействием строгой музыки Баха и аромата цветов ее мысли уносились к лету, которое она провела на ферме у бабушки и дедушки. Анна снова слышала крики сов и цокот цикад, чувствовала запах остывающих на подоконнике пирожков и влажный ночной воздух.

Усилием воли она заставила себя вернуться в настоящее. К Рахманинову. Почему в наши дни оркестры так редко выбирают для выступлений Баха? Анна открыла ноты и нашла середину третьей части, которая давалась ей труднее всего. Все дело было в том, что Анна не могла растянуть ладонь так, чтобы охватить сразу все струны. Из-за этого она воспринимала музыку Рахманинова физически, чувствуя боль в пальцах, которые дрожали от напряжения, когда она пыталась дотянуться до ноты «ре».

Телефон зазвонил, когда Анна уже исполнила несколько тактов. Она засомневалась, брать ли ей трубку или предоставить право разбираться автоответчику.

– Может, ты хочешь, чтобы я взяла трубку? – крикнула из гостиной Грета.

– Валяй. – Анна убрала виолончель в сторону и пошла в гостиную.

Подруга разговаривала по телефону:

– О, здравствуйте. Одну минутку Она протянула трубку Анне: – Это Поппи.

– Что? Кто? – спросила Анна.

– Твоя дочь.

Что теперь делать? Она совершенно не хотела разговаривать с Поппи, но еще меньше хотела обсуждать причины своего нежелания с Гретой. Анна глубоко вздохнула.

– Алло.

– Это Поппи.

– Да. – Анна услышала потрескивание и слабое эхо, характерные для междугородных звонков. – Так плохо слышно, словно ты звонишь с Юпитера.

– Ближе. Я на Аляске.

– О! – только и ответила Анна.

Грета сидела на диване и смотрела какой-то эпический военный фильм, взятый напрокат. Но Анна знала, что подруга только притворялась, что поглощена происходящим на экране: настоящая драма разворачивалась на другом конце дивана. В спальне была беспроводная трубка, но прежде, чем Анна смогла попросить дочь подождать, пока она перейдет к другому телефону, Поппи быстро заговорила:

– Полагаю, поскольку ты так и не ответила на звонок, ты не хочешь, чтобы мы приехали. Я звоню просто, чтобы уточнить.

– Нет, – сказала Анна, – не совсем так. Я еще не решила. Что именно ты хотела? – Грета посмотрела на нее, вопросительно подняв брови. – То есть, что конкретно ты хотела обсудить?

– Я не хотела бы говорить об этом по телефону. Я надеялась, ты согласишься на наш приезд. Хотя бы ненадолго.

На другом конце провода Анна услышала детский голосок. Ее внучка.

– Тебе нужны деньги? – На Поппи был оформлен доверительный фонд: деньги, размещенные Хью на управляемом депоненте. Поппи к ним никогда не прикасалась.

– Нет, все немного сложнее.

Анна замолчала, слушая, как дочь дышит в трубку, глянула на телевизор, где показывали панораму сражения: солдаты выглядели крошечными, этаким слаженным зоопарком микробов.

– Хорошо.

– То есть мы можем приехать?

Анна проклинала себя за то, что не взяла трубку в спальне. Там можно было настоять, по крайней мере, чтобы Поппи сначала все объяснила, и Анна могла бы дать волю своей злости. Это был не тот гость, которому можно сказать «Добро пожаловать». Есть вещи, которые нельзя простить.

– Мама?

– Когда?

– Две недели? Через две недели?

– Хорошо. Вы успеете доехать из Аляски за две недели?

– О да, – сказала Поппи. – Мы поторопимся. Я позвоню, когда мы будем близко, ладно?

Анна согласилась и повесила трубку. Мужчины на экране были, судя по виду, гладиаторами. «Вот так вот». Грета посмотрела на нее:

– Все в порядке?

– Нет, не в порядке. Поппи собирается приехать в гости.

– Это плохо?

Анна покачала головой:

– Не в этом дело. Что-то случилось. Я это чувствую. – Она налила стакан воды – голова была легкой и немного кружилась, по телу прокатилась волна холодной адреналиновой дрожи.

Еще в детстве Анна ощущала какое-то знание, умение предвидеть. Оно проявлялось так же, как сейчас, с точно таким же ощущением колотящегося сердца и горящих ушей, дрожащих коленок и зудящей кожи головы. Но у нее были разумные родители и набожные бабушка с дедушкой, и она выбросила все это из головы, ее смущали знания, полученные не посредством одного из пяти чувств. Анна давным-давно научилась подавлять в себе это умение. Хотя иногда ее интуиция каким-то образом прорывалась: например, когда пятилетняя Поппи пошла на вечеринку у бассейна к соседям и Анна через две стены услышала, как дочь позвала ее. В любом случае, ей показалось, что она слышала голос Поппи, несмотря на жужжание телевизора – в эти дни он ни на секунду не утихал – и шум проезжающих машин. Перед ее мысленным взором на секунду возник образ дочери, лежащей в воде лицом вниз.

Прибежав к соседям, Анна увидела группу детей, сидящих за столом на лужайке в пятидесяти футах от бассейна. Они смотрели кукольное представление, которое разыгрывал странный человек – на лбу у него был нарисован черный крест. Присмотревшись, Анна поняла, что он разыгрывает библейские истории. У кукловода было две куклы: безголовый Иоанн Креститель на одной руке и агрессивный ветхозаветный Бог с бородавчатым лицом и редкими волосами – на другой. Среди перепачканных шоколадом детей, увлеченно смотревших представление, Поппи не было. Анна бросилась к бассейну, где ее дочь была уже почти без сознания. Она не знала, откуда пришло знание того, что Поппи в опасности, важно было лишь то, что оно пришло. Анна всегда настороженно относилась к Миллерам, с их верой в то, что Христос – это просто огромная нянька, которая никогда не допустит, чтобы что-нибудь плохое случилось с ее драгоценным стадом.

– Анна! – окликнула Грета, и Анна вздрогнула, возвращаясь к реальности.

– У Поппи все в порядке? Анна пожала плечами:

– Увидим.

Она отпила глоток вина:

– Она хочет приехать в гости. – О!

Анна скосила взгляд в сторону телевизора:

– О чем фильм?

– И это все? Все что я услышу? «Увидим»?

– Я не знаю, что сказать. Мы с дочерью никогда не были подругами. Вопреки тому, во что заставляют нас верить кино и книги, материнская любовь не слепа. Не бывает отношений без оговорок. – Она потянулась за бутылкой вина, стоявшей на столике.

– Но она же твоя дочь.

– Ну да. Дочь, совершившая непростительный поступок.

– Анна, это твой ребенок. Не может быть ничего, что нельзя простить.

Анна спокойно посмотрела на подругу. Ей очень хотелось сказать: «Откуда ты это можешь знать? Ведь своих детей у тебя нет». Но вместо этого сказала:

– Я думаю, может. Нельзя простить невыполненное обещание, данное умирающему отцу. Отцу, который обожал ее и звал до самого последнего вздоха. Нельзя простить того, кто причинил такую боль. Хью так ее ждал! Его глаза, этот взгляд, полный надежды, который появлялся каждый раз, когда звонил телефон. Непростительно было просто не прилететь.

Грета сжала ее руку:

– Я надеюсь, ты справишься. Утром Анна проснулась от запаха жареного бекона и голоса Греты, которая разговаривала по телефону в гостиной. Подруга провела ночь на диване. Часы показывали восемь тридцать. Анна сознательно пропустила репетицию, назначенную на девять. Бессонница снова поймала ее в свою ловушку, и играть сейчас Рахманинова было так же невозможно, как бежать марафон. Анна потянулась и закуталась в одеяло. По голосу Греты она поняла, что та говорила со своим мужем. Анна стала думать о Поппи: что же могло случиться такого важного, что дочь хотела проехать тысячи миль, чтобы повидаться с ней? Надвигалось что-то ужасное, она была уверена в этом.

Вошла Грета с двумя кружками кофе в руках. Анна села:

I – Ну, чего хорошего скажешь? – Я только что разговаривала с Майком. – Где он? – Сейчас дома. – Грета присела на край кровати. Анна отпила кофе, ничего не сказав больше. Выражение лица Греты было мягким, и Анна поняла, что о чем-то они с Майком договорились. И тут Анну пронзило знание: Грета скоро станет матерью, а потом ее сердце будет разбито так, как никто сейчас и представить себе не мог. Перед мысленным взором Анны появилась Грета, одетая в широкое платье. Ее волосы были заплетены в две косы. Грета подняла руки и дернула себя за косы, которые тут же превратились в двух детей. Девочек. У Греты будет две дочери. Анна смотрела на подругу: нежная кожа, рассыпавшиеся волосы, мечтательные глаза. Она отдала бы все, чтобы получить хоть немножко великодушия Греты, ее желания верить в божественное в человеке. Анна включила Си-эн-эн, чтобы выкинуть из головы остатки сна и видений. Грета обернулась на звук телевизора:

– Я сделаю яичницу с колбасой и французские тосты.

– Я потолстею. Ты меня так кормишь, что я скоро превращусь в автобус.

– Как же! По правде говоря, я думаю, что ты слишком худая.

Анна пожала плечами:

– Ты не собираешься встретиться с Майком?

– Позже. Я сказала, что он может пригласить меня на ужин.

– Можешь вернуться ко мне, если все опять пойдет не так. Если не захочешь оставаться с ним. Ты же знаешь.

– Ты уверена?

– Считай этот дом местом своего отпуска. Личной землей чудес и приключений.

Грета собрала волосы в небрежный конский хвост:

– Иди поешь. Тебе придется съесть все, что я наготовила, – меня что-то мутит.

Анна смотрела новости. Нападения с целью грабежа, бомбежки и история женского монастыря на юге Франции, который был расформирован – она подумала, что лучше всего подойдет слово «распущен», – из-за недостатков новых послушниц. Прошлой ночью ей приснился сон, даже два. Первый был про внучку. У девочки совсем не было кожи, то есть была – только черная и гнилая.

Анна взяла ее за руку и повела к себе домой. Но девочка не двинулась с места, а ее рука вдруг начала вытягиваться, как огромная змея. Анна шла, пытаясь тащить Флинн за собой. Та выглядела совсем не как ребенок, у нее было ужасное, злобное лицо. И Анна уходила все дальше и дальше, связывая людей липкими, как паутина, полупрозрачными руками своей внучки.

– Прошлой ночью я видела самый странный сон в жизни, – начала Анна, переключая телевизор на местный канал, чтобы узнать погоду. Наверное; все это приснилось ей оттого, что вечером она читала роман П. Д. Джеймс о вымирании человеческой расы. – Мне снилось, что я была последним человеком на Земле, и Бог разговаривал со мной, а я отказалась отвечать. Я в тот момент была чем-то очень занята.

Грета встала:

– Пойди и съешь свой гигантский завтрак.

– Ладно, уже иду.

Анна совсем без аппетита запихнула в себя еду. Она была так переполнена ужасом, что в ней не оставалось места ни на что другое.

Глава IV
Пальто Стюарта

Джек и Стюарт, две Мерилин в толпе Монро, ехали на усыпанной розами платформе по Бекон-стрит к центру города. Перед ними шли «Лоси»[12], за ними маршировал школьный оркестр. Был парад в честь Дня независимости, и ОРДГЛ – Организация родителей и друзей геев и лесбиянок – спонсировала эту платформу. Было решено обратить внимание обычных граждан на то, что геи и лесбиянки ничем от них не отличаются, что они живут как все, работают и иногда даже занимают ответственные должности, что среди них есть и адвокаты, и банкиры, и учителя.

Участники парада оделись, как сексуальная богиня пятидесятых, несмотря на то, что именно от этого образа в ОРДГЛ пытались откреститься. Руководители организации хотели, чтобы все пришли на парад в своей обычной рабочей одежде, но эту идею никто не поддержал. Было даже высказано предложение, что стоит одеться в стиле «fags in drags, dykes on bikes».[13]

Президент бостонского филиала ОРДГЛ, женщина, чей сын два года назад умер от СПИДа, была разгневана, когда узнала об этой идее: «Вы способствуете поддержанию стереотипа! Получается, что все геи помешаны на моде и кинозвездах, а лесбиянки – мужеподобные бабы в кожаных жилетах». В итоге решили остановиться на образе Мерилин.

«Если нас поднимут на смех, – сказал кто-то на собрании, – это еще не значит, что над другими тоже не будут смеяться».

Мнения лесбиянок разделились – большинство, конечно же, согласились с мнением президента ОРДГЛ, но все же некоторые, услышав о Мерилин, решили одеться Джоном Кеннеди. Однако во время парада не обнаружилось ни одного Кеннеди, и все пятьдесят мужчин пели «С днем рождения, мистер президент», не обращаясь ни к кому конкретно.

– На этих сучек никогда нельзя положиться, – сказал Джек и поправил грудь, выскальзывавшую из бюстгальтера. В магазине множество полок были завалены бюстами различных форм, размеров и цветов. Джек даже посочувствовал женщинам, которые оказываются перед сложной проблемой выбора. Сам он около двух часов слонялся по магазину, выбрав в итоге пять пар третьего размера, две из которых предназначались Стюарту. Одна – светлая, повторяющая форму груди молодой девушки, круглая и высокая. Вторая – цвета легкого загара, которая могла бы принадлежать какой-нибудь пожилой любительнице «Нэшенал джиогрэфик», – полная и тугая, как кошелек, набитый четвертаками.

Для себя Джек купил груди более темного оттенка: яркий загар в стиле Роберта Митчема. На всякий случай он еще приобрел и парочку вызывающе розовых, на которые сначала не мог решиться.

Стюарт пришел в бешенство, когда увидел Джека с пакетом сисек.

– Ну и что? – сказал Джек. – А разве женщины их не так покупают? Средняя потребительница этих штучек должна перемерить сто пятьдесят пар, прежде чем найдет хорошо сидящие. Должно быть, это намного сложнее, чем купить подходящие джинсы или носки. Стюарт поджал губы:

– Это не носки, Джек, ты ведь не покупаешь сразу несколько пар про запас Он возвел к небу руки. – Сдаюсь. Я положу запасные рядом с вагинальным кремом, на случай, если приедет твоя сестра.

Джек вглядывался в толпу. Гектор сказал, что примет участие в параде, ну или, по крайней мере, точно придет на вечеринку, которая состоится в доме друга Джека – Крейга, на Бекон-Хилл. Со дня их первой ночи Джек виделся с Гектором еще несколько раз, но позже стал избегать встреч с юношей. Он начал испытывать к парню серьезные чувства, думал о нем на протяжении всего дня и даже в постели со Стюартом, что смущало даже больше, чем сама измена. Никогда еще Джек не мечтал ни об одном из других партнеров, когда был с любовником. А особенно со Стюартом.

Он посмотрел на Стюарта, который привалился на борт платформы, – его белый парик съехал набок, помада размазалась по щеке. Последнее время он выглядел грустным, и не удивительно: хотя Джек и был осторожен, встречаясь с Гектором, Стюарт наверняка о чем-то догадывался.

Джек подошел к нему:

– Ты выглядишь как Мерилин, когда она жила с Ди Маджо[14], дорогой.

Стюарт отвернулся:

– Я думаю, пора ехать домой, у меня отваливаются ноги. И я до конца жизни наслушался криков «Извращенец!» и «Гомик!».

Джек положил руки на грудь Стюарта и поцеловал его в губы, накрашенные помадой цвета зимней вишни:

– А как насчет этого? Мы же теперь лесбиянки?

Стюарт равнодушно улыбнулся. Когда он был в таком настроении, лучше было не шутить и оставить его в покое. Джек вздохнул, шлепнул Стюарта по полной заднице и присоединился к группе Мерилин на платформе. Мужчины, выстроившись вереницей, посылали воздушные поцелуи зрителям, по очереди вставая перед маленьким вентилятором, который вздымал их юбки вверх.

Джек внимательно изучал лица в толпе. Гектора не было, возможно, он просто не захотел показаться. Глупый, никчемный мальчишка. Кем он себя возомнил? Он становился все более самонадеянным – знал, как Джек к нему относился, и унижал его. И все более бесстыдно просил деньги, иногда приходил только за ними. Джек продолжал встречаться с Гектором в закутке за бакалейным магазинчиком, но никогда в заранее запланированное время. Кроме одного раза, Гектор всегда был на месте, когда бы Джек ни пришел.

– Пойдем к тебе, – предложил Джек в предпоследнюю встречу.

– Извини, дружище, не могу.

Джек поднял брови, но промолчал. Гектор никогда ничего о себе не рассказывал, и это выводило Джека из себя. На следующую ночь он дождался, пока Стюарт уснет, приоделся в стиле Роберта Митчема, сел в БМВ и подъехал к углу, где они с Гектором встречались. Там сбросил скорость и помахал рукой. Парень нерешительно подошел.

– Я хотел просто поздороваться. Раз уж проезжал мимо. – Джек с мстительным удовольствием отметил, как Гектор медленно посмотрел на машину. Его взгляд стал жадным и враждебным, особенно когда он понял, что на Джеке костюм от Армани и рубашка от Аскот Чанг. Чтобы убедиться, что мальчишка рассмотрел одежду, Джек включил свет в салоне, делая вид, что изучает карту, затем помахал и поехал.

Вот так! К Гектору он чувствует только физическое влечение и больше ничего. Это не любовь, любовь у них со Стюартом. Секс с Гектором был похож на обжигающий огонь и в то же время – на замораживающий лед.

Со Стюартом он чувствовал, словно он уютно устроился в куче листьев. Любовь Стюарта нежно окутывала его. Однако в последние две недели его влечение не было таким сильным, как обычно. Что-то шло не так, Джека преследовало нечто среднее между паникой и отчаянием, и об этом он неотвязно думал на протяжении последних дней. Его мучили чувства отчасти физические – головная боль, кошмары, – отчасти просто неизвестно откуда взявшаяся тревога.

Джек поправил пояс чулок. Нейлон прилип к коже и только усилил раздражение и зуд, которые появились несколько дней назад. В прошлом месяце они со Стюартом позировали своему другу, фотографу, который работал над книжкой, названной им «Справочник деревенщины». Фотограф, Эйвери, выдал им костюмы армейских ветеранов – Джек щеголял в джинсах Wrangler и черной футболке с обрезанными рукавами. Стюарт выглядел, словно вышел в увольнительную в субботу вечером: ярко-голубые джинсы с пряжкой Harley Davidson на ремне и гавайская рубашка с тремя расстегнутыми пуговицами снизу. Снимков было много, на некоторых они наслаждались деревенским барбекю в окружении мятых банок из-под дешевого пива и вульгарных, прицепившихся к ним подружек с накрашенными лицами и липкими волосами, словно их облили тем самым пивом. Съемка оказалась очень забавной, и они действительно выпили все эти банки. Джек со Стюартом приятно провели время.

Тем не менее два дня спустя Эйвери оставил сообщение на автоответчике:

– Это ужасно, но не паникуйте. Когда я разбирал одежду, то нашел на брюках несколько лобковых вшей. Не знаю, были ли они только там или на всех костюмах, но для профилактики я приобрел бутылочку «Квелла».

Они проверились – все было в порядке, но на всякий случай стали пользоваться специальным шампунем. Несколько дней спустя у Джека появилась аллергия, он чувствовал, словно по его промежности ползали огненные муравьи, а бедра и гениталии покрылись сыпью и просто отказывались заживать. У Стюарта реакция была такой же, хотя сыпь прошла спустя несколько дней. Джек купил противовоспалительный крем и подсушивающий тальк, но до сих пор это не помогло. На самом деле, подумал он, стало еще хуже.

– Джек! – позвала одна из Мерилин. – Там тебя зовут.

Джек подошел туда, куда показывал мужчина, вглядываясь в толпу на тротуаре, сердце забилось чаще, и он был готов простить Гектору его грубость, его скрытность, что угодно. Но там были всего лишь Джейн и Лейла.

– Привет, милашки. – Раздавая поцелуи в стиле Мерилин, он встал напротив вентилятора, чтобы юбка взлетала до талии. В магазине для полных женщин нашлись эффектные черные кружевные трусики – Джейн и Лейла хохотали до упаду.

– Пойдем на вечеринку к Крейгу? – поинтересовался Джек, взяв под руку Стюарта. Парад закончился, и люди потихоньку расходились. Джек улыбнулся, когда увидел, как пять абсолютно одинаково одетых Мерилин вошли в элитный бар «У О'Мелли».

– Точно, – сказал Стюарт. – Выпить чего-нибудь покрепче – это как раз то, что надо. Не считая того, что я мечтаю поскорее вылезти из этой нелепой одежды.

Он выглядел таким печальным, таким мечтательным и задумчивым, что Джек почувствовал приступ тошноты, ненависть к самому себе и сожаление. Почему так просто прощать людей, которые совсем этого не заслуживают, и так сложно отдавать должное людям хорошим? Джек понимал, что, отвергая ухаживания Стюарта и игнорируя его намеки, он делает партнера несчастным.

Лицо Стюарта было милым, даже несмотря на дешевый макияж и неумело нанесенные румяна, которые были скорее похожи на след от пощечины. Джек задумался, почему мысль заняться со Стюартом любовью показалась ему неправильной. Дело было не в Гекторе, кроме того, Стюарт привлекал Джека как обычно – возможно, даже больше. Знай Стюарт, как часто Джек думал о нем на протяжении всего дня, сколькими его движениями восхищался – тем, как он приподнимал плечи, склонял свой подбородок к груди, когда смеялся, – он был бы изумлен.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Джек. – Ты весь день такой тихий.

– Я в порядке, просто немного устал.

– Может, нам лучше пойти домой и провести вечер спокойно?

Стюарт многозначительно посмотрел в его глаза, но тут же понял, что тихий вечер вовсе не означает того, чего он так ждал.

– Нет, давай пойдем в гости. Мне нужно встряхнуться.

На вечеринке было столько народу, что Джеку потребовался час, чтобы понять, что Гектора не было ни в одной из комнат. Дом Крейга был изумителен: трехэтажный, элегантно обставленный; через все три этажа проходила винтовая лестница. Комнаты на верхнем этаже выходили на галереи, с которых открывался вид на нижнюю часть здания. На каждом балконе стояли люди. Гостиная была круглой, с паркетным полом, голыми кирпичными стенами и старинной мебелью. Над камином висела картина, очень смахивавшая на оригинал Эндрю Уайета[15]. Несколько Мерилин в женском белье громко хохотали, звучала пронзительная музыка. Внезапно у Джека испортилось настроение.

– Пойду принесу что-нибудь выпить. Ты что хочешь? – спросил он Стюарта.

– Водку с тоником.

Джек побрел в столовую, где столы ломились от еды: икра, копченый лосось, ветчина и три вида дынь. Он положил на тарелку всего понемногу, а потом наполнил тарелку для Стюарта. Столовая тоже впечатляла: сервант и обеденный стол ручной работы от Густава Стикли. Отвернув угол ковра носком ботинка, он увидел настоящий наборный паркет. Отец бы умер, если бы увидел это место, подумал Джек: лепнина на всех потолках, отполированные полы из таких широких плашек, словно они сделаны из распиленного на четыре части дуба, массивные каминные полки красного дерева.

Джек взял два высоких стакана из серванта, смешал для Стюарта водку с тоником, а для себя – с мартини.

– Если в этой комнате еще кто-нибудь появится, нам понадобится смазка, – раздался голос сзади.

Джек обернулся. Мужчина показался знакомым.

– Здесь не так уж и тесно. – Джек откусил кусочек лосося. – По вкусу вроде шотландский.

– Это точно. Все сорок баксов за фунт.

– Господи Иисусе! – ахнул Джек. – Экстравагантно!

– Ты сам это сказал. Это же мистер Не-Считай-Денег, мистер Богатей, мистер Членоголовый.

– Вот как? Я так понимаю, он твой бывший?

– Дорогой мой, он уже в прошлом. История для историков. Я Гэри, – представился говоривший.

– Джек. – Он протянул руку. – Итак, Джек, ты здесь с кем-то?

– Извини, да. – Джек улыбнулся. Гэри был очарователен, чуть слишком светловолос, на вкус Джека, чуть низковат, но у него было крепкое атлетическое телосложение и плоский живот. Живот Стюарта висел, как у объевшейся дворняжки, сколько бы он ни качал пресс Извини, я на секунду.

Джек пошел обратно в гостиную и нашел Стюарта глубоко погруженным в беседу с девушкой.

– Привет, дорогой. Водка с тоником и ассорти на закуску.

– Спасибо, – поблагодарил Стюарт. – Это Памела. Она закончила факультет истории искусств. Мы обсуждаем инков.

– Не буду вам мешать. Я пока прогуляюсь.

Джек пообщался со всеми, с кем только можно, обошел все комнаты и, наконец, добрался до кухни, где застал парочку лесбиянок в разгар ссоры. Джек притворился, что ищет что-то в холодильнике. В его присутствии девушки замолчали. Он схватил горстку греческих оливок и вернулся в гостиную, чтобы налить себе еще порцию мартини. Стул, на котором сидел Гэри, был пуст. Джек пошел обратно на кухню, где обнимались уже помирившиеся девушки, а затем спустился на задний двор. На низких столиках горели свечи. Джек бросил беглый взгляд на смутно видимые фигуры, пытаясь отыскать Гектора среди парочек и троек. Люди говорили тихими голосами, почти шепотом, – но возможно, ему это просто казалось после громкой музыки в комнатах. Здесь витало ощущение чего-то призрачного, запах земли и необитаемых комнат. Нет, скорее – запах кладбища. Когда Джеку было восемь лет, он и его брат Бен нашли открытый склеп, и он хорошо запомнил этот запах сырых камней, влажный мускусный запах разложения. Голос позади него произнес:

– Привет, Джек.

Джек оглянулся. Это был Гэри. Просто Гэри, черт возьми! Где же этот самоуверенный испанский членосос?

– Эй, чем занимаешься?

– Просто вдыхаю соблазнительные запахи, – сказал Гэри.

Джек удивился, теперь он почувствовал еще более странный аромат.

– Чем это, черт возьми, пахнет? – Он сел на шезлонг рядом с Гэри.

– Я полагаю, что литературно это называется благоухание гилиад. – Мужчина глотнул из бутылки, которую держал в руках.

– Как? Что это? – Джек подумал о бальзамирующем составе.

– Запах тополей. Разве он не прекрасен?

– О, это не то, что чувствую я. – Джек уже допил свой напиток, взял у Гэри бутылку и сделал большой глоток. Текила.

– Эй, тигренок! – сказал Гэри. – Что тебя тревожит, мой сладкий? Что сдавило твои яички?

– Что? – переспросил Джек. – Что сдавило?

– Кто эта противная Марша, которая заставляет тебя чувствовать себя Жаном?

– Да нет, все в порядке.

– Хорошо, милый. Как скажешь. Просто позволь дяде Гэри сделать тебя немного счастливее. Сначала мы напоим тебя текилой, как ты на это смотришь?

Джек засмеялся:

– И что потом?

Гэри наклонился к нему и слегка прикусил мочку уха.

Они допили бутылку вдвоем. Джек сделал последний глоток и вытащил из бутылки червя, отвратительную вещь, похожую на просроченные картофельные чипсы, засунул в рот и проглотил. Он слышал, что текила с червями вызывает галлюцинации. Возможно, когда прочищаешь желудок у туалетного бачка.

Гэри провел рукой по ноге Джека и остановился недалеко от промежности.

– Где мы можем остаться наедине? – прошептал Джек.

– Пойдем.

Джек прошел по гостиной, стараясь, чтобы Стюарт его не заметил, и последовал за Гэри вверх по лестнице.

Наверху был темный коридор с четырьмя или пятью дверями, все они были закрыты. Гэри взял Джека за руку и открыл дверь в крошечную комнатку. К их удивлению, внутри на широкой кровати лежал мужчина лет пятидесяти. По телевизору шли «Спасатели Малибу», Памела Андерсон бегала в тех нитках для чистки зубов, которые она называла бикини. На кровати лежало несколько журналов и два романа Джеймса Миченера.

– Ой, – сказал Гэри, – извините. Он был немного смущен, но спросил все-таки: – А вы кто?

– Я Уолт Айзенберг. Я продаю страховые полисы. – Лежащий произнес это так, что Джеку показалось, что тот хочет выписать полис прямо здесь и сейчас Я дядя Крейга. Дядя Уолт. Приехал с программой «Взаимное страхование в Омахе».

– Понятно. Что бы это ни значило.

– Я в городе из-за собрания по поводу страхования. Как вам вечеринка?

– В принципе ничего. А как вам «Спасатели Малибу»?

– Мне не нравится, – и он опять повернулся к телевизору.

Гэри закрыл дверь и устремился выше по лестнице.

Весь третий этаж был одним огромным помещением, служившим библиотекой и рабочим кабинетом. Джек сел рядом с Гэри на кожаный диванчик, освещенный зеленоватым светом от компьютера Крейга. Джек посмотрел вниз, на Стюарта, который в гостиной разговаривал с каким-то мужчиной, которого он не знал.

– А нас снизу видно? – спросил он, словно восьмилетняя девочка, сидящая в засаде на дереве.

– Только если посмотреть наверх.

– Может, это не такая уж и хорошая идея. – Джек чувствовал, что его голова пульсирует от текилы, а промежность горит от нашествия огненных муравьев. Нужно спросить кого-нибудь по поводу этой сыпи. Хотя Джек и бросил на нее пару взглядов, пока мылся в душе, но в действительности он ее не разглядывал. Сейчас ему пришло в голову, что болячка могла увеличиться.

– Что это? – Гэри коснулся воспаленной области, которую увидел на животе раздевающегося Джека.

– Аллергия на мыло. Просто дерматит, – объяснил Джек.

– Это заразно?

– Ты идиот? Как ты можешь подцепить аллергию?

– Ну, зачем же взрываться по пустякам, – сказал Гэри.

Джек понял, что не настроен для общения. Все чего ему хотелось, – это оказаться дома прямо сейчас. Он встал, приводя в порядок одежду.

– Ты куда собрался? – раздраженно поинтересовался Гэри.

– Домой.

– Сволочь! И вообще, не так уж ты и хорош.

– Само собой.

– Все вы, старые гомики, одинаковы. Никогда не доводите дело до конца.

К тому времени, как они со Стюартом добрались до дома, Джек почувствовал себя отвратительно. Его трясло, лицо горело и покрылось мелкими каплями пота. Болело горло. Стюарт выглядел обеспокоенно, хотя Джек не сказал, насколько ему было плохо.

Он долго стоял под душем, сначала под горячим, затем под холодным, потом опять под горячим – казалось, температура тела никак не может прийти в норму. Сыпь распространилась по телу и местами нагноилась, особенно там, где он ее расчесал. Джек в ужасе смотрел на свое отражение в зеркале. Не удивительно, что парень назвал его старым, – он, несомненно, выглядел изможденным и по крайней мере на десять лет старше, чем на самом деле. В зеркале расчесы и мелкие язвочки выглядели еще хуже. И когда он так похудел? Кожа приобрела оттенок старой слоновой кости и обвисла на ребрах.

Джек вытерся полотенцем, накинул на плечи тонкий халат и проскользнул в кровать к Стюарту, который все еще не спал. Джеку казалось, что он физически ощущает его мысли.

– Все в порядке, – заговорил Джек. – Просто легкий грипп. Как странно, утром я себя прекрасно чувствовал. Все было нормально всего пару часов назад.

– Я хочу, чтобы ты завтра же пошел к врачу, – сказал Стюарт. – Позвони ему с утра – сразу же, как проснешься.

– Хорошо, я позвоню. – Джек поцеловал своего друга. – Обещаю.

Всю ночь он находился в полудреме. В какой-то момент он померил температуру. Температура была тридцать девять и четыре, но к утру спала до тридцати семи и двух. Ему снились странные сны: железнодорожные станции и вереницы поездов. Свист паровых двигателей вдалеке. Чувство глубокой печали и безысходности.

Когда Джек проснулся, Стюарт уже ушел. На кухне к сковородке со свежеиспеченными оладьями из отрубей была пришпилена записка: «Любимый, я позвонил тебе на работу и сказал, что ты заболел. Вот номер телефона доктора Мозите, чтобы тебе не искать его. Свяжись с ним! Оставайся дома и бездельничай сегодня. Я позвоню в полдень, чтобы узнать, нужно ли заскочить в аптеку за чем-нибудь. Люблю, С».

Джек позвонил, и служащий в приемной записал его имя и номер телефона, чтобы врач мог перезвонить. У Джека мелькнула мысль пойти на прием без предварительной записи, но потом он подумал об ожидании в приемной с толпой чопорных провинциальных мамаш в вязаных костюмах и их кашляющими детьми и решил ждать звонка.

Он включил телевизор. Жар спал. Джек пересмотрел множество ток-шоу – о женщинах из кварталов белой бедноты, застреливших своих мужей; о трансвеститах и женщинах, которые их любят. Все лучше, чем сериалы. Самым плохим был один из ведущих, липовый испанец Джеральдо: у него была отвратительная садистская манера выковыривать правду, чтобы заставить всех участников выглядеть идиотами.

Джек переключил канал на ток-шоу Опры – вот настоящая бомба, недостижимый образец для многочисленных подражателей. Богиня и мудрая немолодая женщина. Хотя ей нужно немного набрать в весе. По мнению Джека, Опра работала лучше, когда носила двенадцатый размер, а не шестой или восьмой, как сейчас.

К одиннадцати часам, когда позвонил врач, Джек чувствовал себя сносно. И даже развеселился, словно что-то выиграл.

– Как ты себя чувствуешь, Джек? – спросил по телефону доктор Мозите. Он нравился Джеку, мужчина средних лет, грек, который одновременно мог быть и серьезным, и сердечным.

– На самом деле, в полном порядке. Стюарт настоял на том, чтобы я позвонил. Думаю, просто легкий грипп.

– Температура есть?

– Была прошлой ночью. Но уже спала.

– Какая была?

– Тридцать девять и четыре.

– Ладно. Есть тошнота или рвота? Диарея?

– Нет.

– Может, еще что-нибудь необычное?

– У меня аллергическая реакция на шампунь от вшей. И я мог занести инфекцию, когда расчеса!.

– На голове?

– Нет. На интимном месте.

– Ты говоришь, температура была тридцать девять и четыре?

– Угу.

– Ладно. Выглядит как легкая инфекция. Но лучше, чтобы ты зашел ко мне, прежде чем я пропишу тебе что-нибудь. В половине четвертого сможешь?

– Да. Спасибо, Ник. Кстати, ты с таким уже сталкивался? С аллергической реакцией, которая выходит из-под контроля?

– Конечно. Слушай, Джек, думаю, беспокоиться не о чем. Но все равно нам нужно в этом убедиться.

– Ладно. Увидимся днем.

В полдень позвонил Стюарт, как и обещал.

– Я чувствую себя гораздо лучше. Мозите считает, что это легкая инфекция от реакции на шампунь. Но я собираюсь сегодня к нему на прием.

– Хорошо. Я пойду с тобой – пропущу занятия по антропологии.

– Нет, не надо. Все в порядке. Увидимся вечером. Может, если у меня проснется аппетит, мы сможем где-нибудь поужинать.

В приемной Джек пролистывал старые выпуски газеты «Нью-Йоркер», но не мог сосредоточиться ни на чем, кроме комиксов. Сердце билось очень сильно, ладони вспотели.

По истечении бесконечных тридцати минут регистратор отвел его в кабинет врача. Джек понял все в ту же секунду, как увидел выражение лица доктора. Мозите расстегнул пуговицы, медленно и легко провел широкой рукой по рукам и телу Джека, по спине, по коленям и пальцам ног. Джек чувствовал сыпь везде, где бы ни прикоснулся Ник, сыпь была словно буквы Брайля, тело описывало свою болезнь на пергаменте кожи. Лицо Мозите изменилось, теперь оно выражало не легкомысленную дружелюбную любезность, а профессиональную тревогу. Джек даже хотел рассмеяться, это было так забавно – широкое плоское лицо, словно стягивающееся в узел.

– У тебя температура за тридцать восемь.

– Правда?

Мозите не смотрел Джеку в глаза.

– Я хочу взять анализ на белые кровяные тельца. К счастью, у меня есть друг, который сделает все мгновенно. Белые кровяные тельца, вот в чем дело. Нам не нужно будет посылать анализы в лабораторию. Я возьму у тебя кровь, а затем Анна ее посмотрит. Ее лаборатория всего в двух кабинетах от меня, и, думаю, мы не причиним ей неудобства. Хорошо?

Джек отвернулся, когда у него брали кровь. Сердце суматошно колотилось, отдаваясь в барабанных перепонках.

– Все готово. Зайди ко мне в кабинет, когда оденешься. Джек слышал, как за дверью Мозите разговаривал по телефону.

– Анна, это Ник. Это ведь номер твоего сотового? – Он замолчал. – Ты находишься где-нибудь поблизости? – Он опять замолчал. – Да-да, я понимаю. Но я хочу попросить тебя об одолжении. У меня в кабинете сидит пациент, и мне нужно сделать анализ на венерические заболевания и СПИД. Может быть, проверить еще и на мононуклеоз.

У Джека потемнело в глазах, когда он нагнулся, чтобы завязать шнурки на ботинках. Он сел и подождал, пока в глазах прояснится. Затем нетвердой походкой, на ватных ногах, вошел в кабинет Ника.

– Садись, Джек. Анна подойдет через несколько минут. Когда я разговаривал с ней, она была недалеко.

– Ты побеспокоил бедную женщину всего лишь из-за моей аллергической реакции и температуры? – Джек старался быть легкомысленным, чтобы вернуть Мозите к привычной беззаботности, но это не сработало.

– Постарайся расслабиться, – посоветовал Ник. Джек глубоко вздохнул. В кабинете Ника было темно и прохладно, шторы надежно укрывали от позднего солнца. Джек сел на кожаный диванчик. Пахло лимонным маслом и выпечкой, старыми книгами и сыростью от английского плюща, обвивающего окна. Мозите посмотрел на него большими карими глазами, красивыми и мягкими, которые, казалось, ласкали все, чего касался взгляд.

– Ты ведь думаешь, что это не просто аллергия, не так ли? – спросил Джек.

– Джек, я не собираюсь ходить вокруг да около. Я обеспокоен. Мне кажется, это похоже на системную бактериальную инфекцию. Возможно, стафилококк.

Джек сел обратно в кресло, пытаясь восстановить дыхание. Слава Богу! Просто дурацкая кожная инфекция. Наверное, нужно быть более бдительным – менять одежду после тренировок и пользоваться нормальным мылом вместо того органического дерьма на козьем молоке, которое он покупал в магазине здоровой пищи.

– Слава Богу! – сказал Джек. – Ты так смотрел, что я уж было подумал, что умираю.

Выражение лица Мозите не изменилось.

– Когда ты последний раз сдавал анализ на СПИД?

– Думаю, около года назад. Результат был отрицательным.

– А с тех пор ты или Стюарт вступали в опасные связи9 Адреналиновая волна прошла по телу. Только не это.

Все что угодно, но только не это.

– Ты на что намекаешь?

– На то, что твои проблемы, возможно, связаны с иммунодефицитом. Стафилококк сам по себе не может вызвать такую реакцию, за исключением некоторых случаев, например у пожилых людей с ослабленной иммунной системой. – Он взял карточку Джека. – Ты знаешь, что похудел на семь килограммов с тех пор, как был здесь последний раз полгода назад?

– Ты хочешь сказать, что, по твоему мнению, результат будет положительным?

– То что я вижу, не очень отличается от того, что бывает у больных СПИДом. Тебя необходимо проверить на наличие вируса. Анна сделает это, когда разберется с белыми кровяными тельцами.

– Нет, – сказал Джек.

– Что?

– Нет. Я не хочу делать тест на СПИД. Нет причин думать, что я в опасности.

– Ладно. Ты можешь быть уверенным в себе, ну а Стюарту ты доверяешь на сто процентов?

– Стюарт никогда бы мне не изменил.

– Не могу настаивать, но лучше все сделать по правилам и сдать анализы, – сказал Мозите.

Джек кивнул и закрыл глаза. В любом случае, было уже слишком поздно – зерно сомнения посеяно. Если не сделать это сейчас, то в конце каждой легкой простуды или насморка будет стоять большой вопросительный знак.

К тому времени, когда Мозите вернулся с результатами анализа, Джек довел себя до состояния, когда ему на все было наплевать. Он приготовился к худшему – или думал, что приготовился, пока, спустя вечность, не появился доктор, – ответ был ясно виден на его лице. Он подсел к Джеку на диванчик, взял его за руку и начал рассказывать о Т-клетках, о том как нести груз вируса, о блокаторах протеазы и коктейлях для поддержания иммунной системы.

– Нет, не говори пока ничего. – Джек уткнулся лицом в белоснежное плечо докторского халата, вдохнул чистый запах прачечной и пены после бритья. Ему захотелось, чтобы здесь был его отец. Не то чтобы он нужен ему как сыну, он вообще не хотел быть чьим-либо сыном или любовником, другом или братом. Все, чего он хотел, – это заботы, очищенной от любых отношений, чистой безоговорочной любви – любви отца, ребенка, священника.

– Существуют новые, очень хорошие медикаменты, Джек. Все больше и больше болезней становятся хроническими, долговременными заболеваниями, как, например, диабет. Ты должен позаботиться о себе и можешь надеяться, что проживешь с этим лет пятнадцать, а то и больше.

Несколько часов после того, как Джек вышел из кабинета Мозите, он просто катался на машине, подъехал к углу, где встречался с Гектором, – парень был там, но Джек не остановился. В двух барах он выпил три порции текилы и две водки с тоником, а затем поехал к Чарльз-Ривер. На улице темнело, было уже поздно, и городские огни отражались в воде. Как сказать об этом Стюарту? И что делать с Гектором? Может, тест был неверным. Может, бактериальная инфекция была просто похожа на СПИД. Положительный результат еще не означал, что болезнь разовьется.

Дрожащими руками он прикурил сигарету, пытаясь избавиться от реальности. Ему хотелось быть где угодно, только не внутри собственного тела. Он коснулся носком ноги почвы под ногами, мягкой, как глина гончара, от недавно прошедшего дождя, резко пахнущей водорослями и морской водой. Загреб комок земли, затем засунул руку еще глубже, словно что-то искал, – паника, с которой он боролся на протяжении последних нескольких недель, пришла снова, только теперь она приобрела определенность, выступившую наконец из тени, в которою он изгонял ее прежде. Джек опустился на землю, отряхнул руки, а потом стал копать пивной бутылкой, которую нашел неподалеку. Он лег в раскопанное им углубление, подальше от бегунов и собачников. Его омывал покой. Джек засунул руку в прохладу глинистой грязи, раздвигая пальцы все шире, пока не почувствовал влагу между ними. Если бы можно было изменить жизнь – он бы сделал это. Начал бы все заново и хранил бы себя в чистоте. Некоторое время спустя он поднимется, пойдет домой, к Стюарту, и признается в своей опрометчивости в Сан-Франциско. Теперь покончено с грехом – и с Гектором. Только Стюарт. Совершенно невероятно – или невозможно? – что это Гектор заразил его, мальчишка никогда не проникал внутрь его тела. Выяснять, кто, когда и как, – это сделает все еще более невыносимым. Тайны и чудеса, чудеса и судьба – все это было совсем рядом. Отмеченный болезнью и благословенный – оба следовали одним путем, и оба исходили из одного места. В конце концов, какая разница между купальней и Вифлеемом?[16]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

колледж с сокращенным двух – или трехлетним курсом обучения, аналог техникума. Здесь и далее – примечания переводчика

Вернуться

2

квартира с отдельным. входом, иногда с небольшим прилегающим садовым участком

Вернуться

3

Популярная серия печенья в различающихся по оформлению банках, снабженных звуковым блоком

Вернуться

4

Речь идет о народном обычае делать шпильки-обереги из волос умерших родственников, обычно детей

Вернуться

5

В пуле существует два набора правил – строгий и облегченный

Вернуться

6

вагинальная дезинфицирующая мазь

Вернуться

7

Веджвуд – фарфор и фаянс английской фабрики «Веджвуд»

Вернуться

8

Роберт Мнтчем (1917—1997) – американский актер, в основном снимался в вестернах

Вернуться

9

Джеффри Дамер – был обвинен в убийстве, расчленении и поедании тел более чем 15 молодых людей в Милуокн (штат Висконсин)

Вернуться

12

«Лоси», официальное название – «Благотворительный и защищающий орден лосей» – благотворительная организация в США, членами которой являются только мужчины

Вернуться

13

Fag – сленговое наименование гомосексуалистов. Носит оскорбительный оттенок. Drag (сленг.) – подчеркнуто женская одежда на трансвестите, более женская, чем носят женщины. В целом выражение можно перевести как «Манерные гомики и лесбиянки на мотоциклах»

Вернуться

14

Джо Ди Маджо (1914—1999) – американский бейсболист, второй муж Мерилин Монро

Вернуться

15

Эндрю Уайст (р. 1917) – американский художник

Вернуться

16

Двойная игра слов, построенная не только на смысловых ассоциациях, но и на звучании (Bethlehem – Bathhous)

Вернуться