Джон Райт
Последний страж Эвернесса

Тем, кто от века хранит наш покой и не пускает к нам ужас войны, с уважением посвящается эта фантазия

ГЛАВА 1
ЗАБЫТЫЕ ХРАНИТЕЛИ СНОВИДЕНИЙ

I

В полночь, в самую середину лета, на побережье, в древнем доме, не знающем перемен, Гален Уэйлок – уже не мальчик, но еще не мужчина – во сне услышал далекий размеренный звук морского колокола.

Он проснулся. Глаза юноши округлились от страха и изумления; он вцепился в пропитанные потом простыни, скручивая их в тугие жгуты. Сквозь венецианские окна спальни на кровать падал лунный свет. Тени скрадывали темное дерево стен и потолка. Снаружи доносился мягкий не умолкающий говор волн, бьющихся о скалы внизу.

Печальный перезвон смолк; слух теперь улавливал только земные шумы.

– Это мне почудилось! – лихорадочно бормотал он. – Это не настоящее, не взаправдашнее, такого не может быть! Только не теперь! Не со мной!

Если верить преданию, минуло более пятнадцати сотен лет с тех пор, как первый хранитель ордена заснул под дубом в Гластонбери в ожидании загадочного неуловимого голоса волшебного колокола над осиянными звездным светом волнами океанов, известных одним сновидцам. За время, пока он спал, выросшие омела и плющ сплелись с его волосами.

Гален сбросил покрывало и попробовал зажечь свет. Пальцы задели стекло, и он услышал, как лампа перевернулась, покатилась по ночному столику и свалилась на пол. Недовольно бормоча, юноша потянулся вниз, где на полу лежали брошенные возле постели джинсы, и нащупал в их кармане фонарик.

С минуту он сидел на краю кровати, лучом фонарика освещая себе левую руку и пристально разглядывая крохотный ожог на ладони. Он тяжело дышал, сгибал и разгибал пальцы, морщился от боли, а глаза его широко раскрылись от изумления.

Затем он с воплем вскочил на ноги.

Мгновение спустя Гален, задыхаясь, влетел в гостиную этажом ниже. В камине пылали, потрескивая, два толстых полена, а перед огнем сидел дедушка Галена Лемюэль. На каминной полке, по всей длине, стояли в ряд двенадцать зажженных свечей. Над полкой красовался высеченный в камне щит с изображением крылатого коня, вставшего на дыбы над двумя скрещенными ключами. Внизу был начертан девиз из двух слов: «Терпение и вера».

На противоположной стороне комнаты, напротив гербового щита, висел писанный маслом портрет темноволосого и темноглазого человека в черной сутане, с черной конической митрой на голове. На церемониальной нагрудной цепи у него висел тяжелый золотой ключ, а на коленях покоился конский череп цвета слоновой кости с единственным спиральным рогом во лбу. Портрет был выполнен в высокопарном, парадном стиле и перегружен тенями.

Дедушка Лемюэль пошевелился и отложил книгу, которую держал в руках.

– Убери этот свет. Если тебе приспичило выползти ночью, возьми лампу. После возвращения из колледжа ты стал крайне небрежно и беспечно относиться к правилам дома.

Гален выключил фонарик, и кружок света у его ног пропал.

– Дедушка, послушай! – нетерпеливо воскликнул он.

Дедушка Лемюэль веско продолжал:

– Твой отец тоже никогда не понимал, почему наша семья живет таким образом. Ему не хватало веры. Человек спокойно может обойтись без современной канализации и электричества.

Ярость Галена переборола его терпение.

– Не говори о нем так, словно он мертв! Он лишь вступил в армию и уехал.

– Не я, но высшие силы воспринимают недостаток веры у твоего отца как предательство древней клятвы нашей семьи. Он никогда не верил, что время придет… – Дедушка Лемюэль уронил голову, мрачно поджав губы.

– Дед! Оно пришло!

Дедушка Лемюэль выпрямился, моргая.

– Что такое, малыш?

– Я слышал морской колокол.

– Колокол?!

– Только что. Сегодня вечером. Когда держал вахту на внешней стене.

На лице у дедушки Лемюэля ничего не отразилось, но отблеск сдерживаемого возбуждения мелькнул в глазах.

– Мы должны быть осторожны. Явился ли в твоем сне хоть один из семи знаков Виндьямара?

– Я видел знак и получил зов. Видение морской птицы со светильником в клюве.

Лемюэль забормотал:

– Светильник? Светильник… Хм… Мм… Молот, кольцо, жезл, лук, титан, Грааль… Рог? Странно. Факел мог бы символизировать кровь титанов, но фонарь?.. Светильник не является одним из семи… – Выпрямившись, дедушка Лемюэль спросил Галена: – Откуда ты знаешь, что это был истинный сон, прошедший через врата рога? Провел ли ты три испытания?

– Полет, чтение, рассматривание рук. Дедушка Лемюэль, ты же знаешь, что я помню про испытания! Я пребывал в глубоком сне. Это был настоящий сон. И я слышал сигнал тревоги, которого мы ждали все эти годы. Я слышал его. Я слышал морской колокол! – Все это выплеснулось разом, нервной скороговоркой.

Дедушка Лемюэль вскинул ладони.

– Мы не должны слишком торопиться. Когда-то Альфкинниг, третий страж Эвернесса, подумал, что услышал тревожный сигнал, и отозвал из Рима Неспящего Воина, чтобы защищать башню Вортигерна в Уэссексе. И оставшийся без охраны город пал перед готами Тотилы. Шестьдесят первый страж Сильваниус Уэйлок призвал князей бури, дабы потопить Армаду ради Елизаветы, и за такое самоуправство мы были с проклятием изгнаны из Англии Белым Кругом, чьи полномочия мы узурпировали. Нам пришлось камень за камнем перенести этот дом в Новый Свет. Когда семьдесят девятый страж, мой дед Финеас Уэйлок, услышал морской колокол, он пробудил камни и послал Высокий зов. Но это оказался не настоящий сигнал – просто левиафан запутался в призрачных сетях Виндьямара, хвостом пошатнул хрустальную колокольню и раскачал колокол. Камни Эвернесса разгневались, что их пробудили от дремоты по столь ничтожной причине, и мой дед лишился глаз, усмиряя их… Спроси он совета у королев, мог бы и сохранить зрение…

Гален поднялся и, несмотря на молодость, заговорил с той же нотой властности в голосе, что и у деда. Лица обоих приняли одинаковое выражение.

– Дедушка! Я знаю разницу между обычными и истинными снами. Я знаю ее не хуже тебя, а может быть, и лучше. Сон-лошадка приходит каждый раз, когда я позову! Так было уже трижды. И я знаю истинный голос морского колокола. Я слышал его сегодня ночью на море.

Дедушка Лемюэль не выразил неудовольствия, но и не улыбнулся. Возможно, он приветствовал проявление стойкости в молодом человеке. Тем не менее, тон его оставался холоден.

– Может быть. Но поводья еще не выскользнули из моих рук. Ты пока не страж Эвернесса, вне зависимости от твоих способностей.

– Дедушка, я слышал морской колокол. Пора пришла. Близится время трубить последний сигнал.

Тут дедушка Лемюэль улыбнулся, но улыбка вышла печальной и усталой.

– Терпение и вера суть добродетели, в которых должны упражняться смертные, когда держат оборону против бессмертных врагов. Гален, мы, каждый из нас, за все прошедшее время думали, или надеялись, или боялись, что час, когда прозвучит рог, близок. Но этого никогда не происходило. Ожидание длиною в жизнь кажется невыносимым, когда ты столь юн, не правда ли?

11-Гален было заговорил, но Лемюэль поднял руку:

– Терпение! Мы проделаем все в должной последовательности, но только в том случае, если (я говорю: «если»!) эта последняя тревога окажется знаком, которого мы ждали все эти долгие и утомительные годы. Столько ложных тревог бывало раньше.

Гален притих, и на лице у него проступила мальчишеская неуверенность.

– Ладно. А теперь что? Что нам делать сейчас? В старых инструкциях говорится, что следует предупредить короля или губернатора королевской колонии в Новом Амстердаме. Так что нам остается? Может, мне полагается позвонить президенту? В нашем допотопном музее даже чертова телефона нет! – Раздосадованный Гален стукнул по стене кулаком.

– Прежде всего, – спокойно произнес дедушка Лемюэль, – ты сядешь здесь, напротив меня. Затем подробно перечислишь все особенности сновидения. Не горбись.

– Я слышал колокол из-под воды. Что-то надвигается. Это что-то собирается совершить попытку подняться сквозь мглу.

– В какой части дома ты находился?

Гален отвернулся и уставился в огонь. Юноша ушел в себя, взгляд его сделался отрешенным.

– Снаружи, на выходящей к морю стене, где мы всегда стоим. Во сне она, разумеется, казалась больше, и громадные каменные блоки поблескивали в свете Луны.

– Как ты был одет? В современную одежду?

– Не помню…

– Это важно. Ты же знаешь, современные формы сновидениям неведомы. Если тебе трудно вспомнить, проделай мысленно первое упражнение. Представь себе кольцо времени. Произнеси про себя ключевое слово. Воздвигни башню и построй здание…

Гален закрыл глаза…

II

Ему снилось, что он стоит на мокрой от брызг стене, сложенной из черного камня. На нем серебряная кольчуга, а в руках длинное копье со звездным отблеском на острие. В черном бескрайнем море ему виделась кавалькада утонувших всадников, в полном вооружении и в доспехах из перламутра. Эти слабо освещенные фигуры молча двигались из глубин к берегу, и гривы их боевых коней развевались в воде, как водоросли. Рты рыцарей-утопленников были открыты, словно они пели, но над волнами не разносилось ни звука – вместо голоса изо рта воинов выплывали облачка крови.

Слева и справа от кавалькады мелькали в сумрачной глубине лоснящиеся черные тела, сияние звезд отражалось в их черных глазах и высвечивало белозубые улыбки.

Далеко-далеко над горизонтом в лунном свете вставали огромные тени. У колен их пенился темный океан, плечами они раздвигали всклокоченные грозовые тучи – это, выше всех на свете, шагали великаны.

Над головой реяли рваные знамена посеребренных по краям черных облаков, несущихся в штормовых вихрях. Казалось, весь небосвод гудит и содрогается от раскатов великого колокола, который звонил и звонил…

Черная, как обрывок полуночного грозового облака, как бездонная пропасть, из темного неба метнулась вниз чайка. В когтях она несла сияющий, словно маленькая звезда, эльфийский светильник.

Голосом, похожим на человеческий, чайка произнесла: «Этот знак света скажет тебе, о страж Эвернесса Лемюэль, призванный стать последним стражем: меня послал тот, чье имя мы не произносим. Тот, кто основал орден, чья кровь течет в твоих жилах, чей титул и клятву ты несешь. Я зову тебя за край мира – в Тирион, на Кровавый Плач, ибо есть тайны, касающиеся повелителя ночи, нашего древнего и бессмертного врага, и тебе следует узнать их, прежде чем башни Ахерона поднимутся из моря. Не ходи ни в Виндьямар, ни куда-либо еще, но немедленно явись по моему повелению».

И она выпустила из когтей светильник. Он полетел вниз падучей звездой, и пламя казалось серебряным и не двигалось, не дышало, не мерцало, в то время как его материальная оболочка кувыркалась и падала. Гален попытался поймать звезду, но она обожгла ему руку, выскользнула из пальцев, и свет исчез.

Внизу из моря с ревом поднялись сияющие рыцари, погрязшие в скверне, и темные ухмыляющиеся твари. За ними надвигались гигантские фигуры с глазами, как лампы, и длинными, словно башни, руками. Морская вода потоками стекала с них. Вот они достигли камней у подножия стены…

А сигнальный колокол все звонил и звонил…

III

Дедушка прислал ему в подарок из своей библиотеки маленькую старую книгу, которую Гален начал читать еще ребенком. Сделана она была из выделанной вручную кожи, а на обложке красовался герб: крылатые кони, танцующие на скрещенных ключах. Гален помнил стих, написанный на странице, разрисованной переплетенными фигурками фей и русалок, одноглазых великанов и крылатых коней. Старые буквы потускнели от времени, а заглавная пряталась в завитушках, так что маленький Гален никак не мог ее угадать.

Если колокол морей прозвонит лишь раз —
Всадник явится один, ужас мертвых глаз;
Горе, если дважды он прозвонить готов —
Встанут великаны пламени и льдов;
Три удара над волной прозевать нельзя —
На него слетят с небес бурные князья;
Прозвонит четвертый раз первых трех страшней —
Скачет из моря табун моровых коней;
Пятый сэлки приведет, ненависть – шестой,
На седьмой и на восьмой выйдут смерть с судьбой.
Если ж прогудит набат целых девять раз,
Скорее Спящих разбуди,
Их мирам – всем девяти —
Настал последний час!

Гален так и не выяснил, есть ли у старинного стиха продолжение.

Когда отец застал Галена тайком читающим это под одеялом, подсвечивая себе скаутским фонариком, он вырвал книгу у сына из рук и долго его порол, пока громкие протесты мальчика не перешли в слезы. Потом он унес книгу – наверное, чтобы выбросить на помойку.

IV

– Сколько раз звонил морской колокол? – мягко спросил дедушка Лемюэль. Гален резко открыл глаза.

– Много.

– Больше девяти?

– Дед, это продолжалось всю ночь. Колокол звонил непрестанно.

В глазах у юноши металась тревога. Он оглядел гостиную, словно искал поддержки. Высокие стропила, толстые дубовые стены, пол из плотно пригнанных каменных плит, покрытый сотканными вручную потускневшими восточными коврами. Высокие окна на одной стороне были открыты, чтоб впустить соленый запах моря. Бормотание волн у скалы внизу служило фоном для остальных звуков ночи.

Снаружи, за поросшими сорной травой садами, Гален различал камни и трещины небольшой стены – там была выходящая на залив дамба. В реальной жизни она, разумеется, гораздо меньше и заросла мхом. Гален внезапно почувствовал острое желание начать ремонтировать ее, о чем давно говорил дедушка.

– Дед, – произнес Гален, – кажется, мне страшно. Что нам делать?

Дедушка Лемюэль вытащил старую трубку и привстал, потянувшись за кисетом на каминной полке.

– Тебе кажется? Про себя я точно знаю. Но немного страха – это как ветер для цветов, понимаешь? От ветра цветы на мгновение склоняются. Ветер проходит. Цветы снова выпрямляются.

– Сейчас не время для твоих присказок. Разве нам не следует что-то предпринять?

Гален понимал: старик хочет, чтоб он ушел. Дед знал, что внук не выносит запаха табака. Юноша неохотно поднялся на ноги.

Дедушка Лемюэль спокойно улыбнулся.

– Во-первых, возвращайся в постель. Я отправлюсь спать в покои сновидений. Сегодня мне приснится Виндьямар. Мне приснятся три прекрасные королевы, чей долг охранять великий колокол, как наш долг – охранять рог. Таким образом я выясню, звонил ли он по истинной причине. В увиденном тобою знаке есть нечто странное.

Гален мрачно произнес:

– Ты мне не веришь. Но посмотри на это…

И он протянул свою левую руку. На ладони был крохотный ожог.

– Нас вызвали в Тирион. Это отметина от звездной лампы, которой я коснулся. Основатель в Тирионе.

Лемюэль тщательно оглядел отметину на ладони юноши. Он взял с каминной полки свечу и поднес ее поближе, пристально вглядываясь. Хотя воздух в комнате был неподвижен, пламя замерцало.

Лемюэль медленно кивнул.

– Она волшебная. Только кровь Эвернесса способна пересечь подобные барьеры и позволить пламени из сна оставить ожог наяву. Что бы там ни было в твоем сне, Ворон действительно прилетел от основателя. – Он выпрямился и покачал головой. – Но это ничего не меняет, парень. Мы отвечаем не на всякий призыв, доходящий до нас из ночного мира.

– Но, дедушка!..

Выражение приятного возбуждения исчезло с лица дедушки Лемюэля.

– Мы не следуем голосам ночного мира. Черная морская птица может оказаться сэлки в шкуре чайки. Да, светильник, которого ты коснулся, несомненно, сделан основателем. И что из этого?

– Как «что»? Основатель позвал меня в Тирион.

– Нет. Он звал меня. А я не пойду. И основатель не живет в Тирионе – он висит в клетке во мраке за краем мира. Он нарушил клятву. – Лемюэль указал мундштуком на девиз, высеченный на камнях над каминной полкой. – Возможно, он был неверен. Или всего лишь нетерпелив.

Гален понял намек и неохотно поплелся прочь. Но у дверей он обернулся. В глазах его сверкал юный мятежный дух.

– Где лежит рог, дедушка Лемюэль? Тебе не кажется, что мне пора знать?

– Терпение, тебе еще не пора.

– Что, если ты не вернешься? Кто останется, чтобы протрубить в рог?

– Ты еще не страж. А теперь отправляйся спать. Но не отвечай на зов черного поморника. Не мечтай о Тирионе. Вспомни младший ключ и ступай через врата Малых снов в какие-нибудь приятные края. Может, в Кокэйн? Луйлеккерланд? Шларраффенланд?

Гален выпрямился. На лице его ясно читалась уязвленная гордость.

– Шларраффенланд? Это для малявок! Дедушка Лемюэль, я побывал в местах, какие ни одному стражу не снились. Я видел деревья Аркадии и рощи в тени темнейшей башни, я ступал по вершинам Зимиамвии и пил из вечных водопадов Аттербола, чьи фонтаны бьют у моря! Я величайший сновидец, какого рождала эта семья, и ты это знаешь! Я не боюсь теней мертвых. Я могу отправиться в Тирион и вернуться невредимым. Зов предназначался мне!

Дедушка Лемюэль ответил ласково:

– Ты способный. Но несмотря на все твое хвастовство, ты еще очень молод, Гален. И тебе известно, что так же, как наука описывает физические законы, волшебные сказки отражают законы сновидений. И ни одному герою, ни в одной сказке не удалось пропустить мимо ушей дедушкино предостережение и уйти безнаказанным. Не ходи в Тирион. Не разговаривай с основателем. Тебе ясно?

И он прикурил трубку от свечи, которую держал в руке.

Гален отступил к двери, дерзко щелкнув фонариком, и с топотом поднялся по лестнице, бормоча себе под нос.

Дедушкина улыбка погасла, стоило Галену выйти из комнаты.

– Далеко лететь завтра ночью… – прошептал он и уставился на резное изображение крылатой лошади. – И опасно. Придет ли ко мне сон-лошадка, когда прозвонит колокол? Сегодня в Виндьямар. Но куда завтра?..

Взгляд его пересек комнату и задержался на портрете мужчины с суровыми глазами, держащего череп на коленях.

– Станешь ли разговаривать со мной на этот раз, старый друг? И отпустишь ли назад? За краем мира так холодно, а я так стар…

Он выбил пепел из трубки о каминную полку. Настроение курить пропало. Думы его были мрачны.

– Предположим, на этот раз ты не отпустишь меня сквозь мглу назад к солнечному свету. Если я не проснусь, кто останется? Один перепуганный мальчик?

V

Гален, шумно поднимавшийся по лестнице, знал о привычке дедушки Лемюэля разговаривать с самим собой. Погасив фонарик, он быстро и тихо прокрался обратно вниз по ступеням. Он присел на корточки в коридоре рядом с дверью в гостиную и как раз услышал последнюю реплику дедушки Лемюэля.

Позже, лежа без сна в кровати и наблюдая, как лунный свет играет тенями ветвей на потолке, Гален пришел к твердому решению.

«Первый из хранителей до сих пор несет наказание за нарушение долга, – подумал юноша. – Но дед все-таки собирается поговорить с ним. Он идет на такой риск. Когда я учился в шестом классе, это стоило ему комы. Я помню, как доктор называл это: кома».

Он фыркнул про себя. К нынешним врачам он не испытывал ничего, кроме презрения.

«Зов первого стража предназначался мне. Мне. Сон-лошадки приходят каждый раз, когда я зову, но к деду они приходили всего три раза. Может, он вообще не сумеет попасть в Тирион. А если я двинусь сейчас и справлюсь с опасностью самостоятельно, завтра ему не понадобится лететь».

Мысленным взором он нарисовал круг, чтобы выстроить башню времени, которую дедушка Лемюэль научил удерживать в сознании. Он вычертил четыре крыла, поместив в них определенные фазы луны, элементы и времена года. Вокруг он воздвиг статуи и символы, сады и гавани, переходы и стены – все со своим собственным именем и тайным значением. Через несколько минут воображаемое здание встало вокруг него так же реально, как и то, в котором он находился. Он прошептал второе скрытое имя Морфея и шагнул в это здание, покинув свое тело на кровати, в которой спал. Он вышел через дверь, представлявшую нынешнюю фазу луны и время года.

В воображаемой садовой беседке пылал чистым белым огнем факел из стеблей нартекса. Воображаемый гриф на насесте терзал кусочек красной печени. Одна из арок беседки вела к лестнице, уходившей вверх к огромной черной дамбе на востоке. На стенах по обеим сторонам от арки пылали серебряные буквы заклинания для призыва сон-лошадки из глубоких сновидений.

Он взглянул на эти слова, гадая, произносить их или нет. Даже теперь он спал всего лишь наполовину: он ощущал тяжесть конечностей, смутно чувствовал подушки и простыни, подобные маленькой горной стране складок и морщин. Дедушка Лемюэль учил его никогда не призывать даже малые силы ночи, если никто не стоит рядом, чтобы разбудить в случае опасности.

А сон-лошадка – не самая малая сила.

– Если я не вернусь к утру, дед заметит, – попытался сказать себе Гален.

Прежде чем заснуть окончательно, позабыв о своем дремлющем теле, и полностью окунуться в сновидение, он успел подумать только одно: «Я не перепуганный мальчик».

ГЛАВА 2
ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ

I

Муж и жена сидели, освещенные солнцем. Он сидел на кровати и держал ее руки в своих. Она откинулась на подушки, глаза ее смотрели, как всегда, ясно и весело. Массивный, с густыми черными бровями и раздвоенной черной бородой, он казался громоздким по сравнению с ней, миниатюрной и изящной. Выражение ее лица все время менялось: она то улыбалась, то моргала, то задумчиво надувала губки, то стреляла туда-сюда любопытными глазами. Волосы у нее были длинные и очень темные, а глаза – синие-синие.

– Мне так грустно! – жизнерадостно воскликнула она.

Голос у нее был звонкий, как говорливый ручеек. Тем, кто слышал его, становилось легче.

– И что же так огорчает мою женушку?

Он попытался улыбнуться, но в голосе затаилась печаль. Он говорил с сильным акцентом.

– Похоже, из мира уходят все сказки. Пересыхают! – Она вскинула ладошки с растопыренными пальчиками и пожала плечами, обозначая это таинственное исчезновение. – Никто их больше не слушает и не рассказывает. Просто смотрят телевизор. Папа называет его «дурацкий ящик». Не знаю, оттого ли, что там показывают глупости вроде «Спасателей Малибу», или потому, что его смотрят только дураки… Хотя мамы иногда читают детям книжки перед сном.

Она вздохнула и внезапно сделалась очень сонной. Веки опустились. Оживление покинуло ее, словно погасили свет.

Он подался вперед с побелевшим от страха лицом и коснулся ее лба тыльной стороной ладони.

Венди? – шепнул он.

Глаза у Венди открылись.

– Расскажи мне сказку, – попросила она.

– Да какой из меня рассказчик, женушка. Я знаю только историю моего отца, я рассказал ее тебе давным-давно, когда мы были помолвлены. В ночь на озере, помнишь?

Она вздохнула и поглубже устроилась в подушках.

– Я сказала, что выйду за тебя, потому что ты – единственный из знакомых мне людей, кто побывал в волшебной сказке. Такая классная идея. Я страшно рада, что сделала это.

– Ты сделала? Это я сделал тебе предложение, женушка.

– Ну да, ты долго ходил вокруг да около! – Она восторженно рассмеялась, а затем сказала: – Расскажи еще раз.

– Ладно. Отец жил в Кавказских горах и ненавидел русское правительство лютой ненавистью…

– Нет, нет, нет! Не так! Она начинается со слов: «Я Вран Вранович, что на твоем языке означает "Ворон, – 23-сын Ворона". Вот история о том, как я получил это имя».

– Ха! Кто рассказывает, ты или я? А теперь угомонись и дай мне говорить. Я Вран Вранович. На твоем языке я зовусь Ворон, сын Ворона. Это история о том, как я получил это имя.

– Почти правильно, – снизошла она. – Дальше говорится: «Мой отец излазал все горы, побывал в местах, куда и горные козлы не забираются, и его слава охотника и следопыта была такова, что… »

– Уймись уже. Когда правительственным чиновникам потребовался проводник, они пришли к моему отцу. Они предложили ему бумажные рубли, не имевшие ценности, поскольку не обеспечивались золотом, и показали приказ от правительства Грузинской ССР, который тоже не имел силы, но поддерживался ружьями и солдатами тбилисского гарнизона. За себя он не боялся. Он боялся за меня. Потому что я отнял жизнь у матери, входя в этот мир, а докторов, чтобы спасти ее, рядом не оказалось – мать была грузинка, а не русская, не имела друзей в столице и не могла получить помощь государственного врача. А я тогда был всего лишь младенцем в колыбели и никогда не видел зеленой травы. Ведь я родился зимой, а весна еще не настала.

– Обожаю эту часть.

– Тихо. Отец боялся, что власти сожгут деревню, если он откажется вести экспедицию на склоны Казбека. Он знал место, куда они стремились попасть, хотя оно не было обозначено ни на одной из их карт. Но он спросил их, почему они не могут подождать до весны. Разве они не помнят, как русская зима совсем недавно разбила вторжение гитлеровских армий? Но нет, они требовали провести их к месту, указанному на их картах. Главный ученый экспедиции сказал, что они должны идти, поскольку такова воля советского народа, и только предатель станет чинить препятствия. Тогда отец ответил, что не может оставить малыша одного, поскольку молоко для ребенка он добывал у диких волчиц, которых ловил в снегах…

– Для тебя! Готова спорить, ты был очарователен. Но ты пропустил кусок. «Зима была такая холодная, что коровы давали лед, и птичьи песни замерзали в воздухе и оттаяли только весной, когда все их ноты выплеснулись на зеленую землю… »

– Нет, это из другой сказки. Ну, так вот. Экспедиция шла много дней, снег слепил, запасы таяли…

– Погоди. Правительственный ученый заставил отца взять тебя с собой. Отец посадил тебя в мешок из волчьей шкуры и привязал себе на спину.

– Да, это тоже.

– И ты забыл рассказать, как они все смеялись над твоим отцом из-за того, что тот взял лук и стрелы, а не их ружья, и как потом ружья замерзли.

– Это еще впереди. На чем я остановился? В небе не было ничего, кроме одинокого черного грифа, и вокруг – лишь ледяные скалы и горные пропасти. Отец указал на черного грифа…

– Ты кое-что забыл.

– Да-да. Глупый ученый думал, что мы заблудились, и солдат угрожал убить отца. Так? Хорошо. Слушай: отец указал на черного грифа и сказал, что им надо просто следовать за птицей, и тогда они найдут то, что уже нашла птица посреди пустых гор. Он повел их туда, где к горе был прикован обнаженный человек. Он был высокий, выше церковной колокольни. На цепях из черного железа лежал иней, а от громадной раны в боку по всей скале, на которой он висел, веером расходились красные льдинки. Лицо его было спокойно и мрачно, как у статуи короля, но при этом исполнено страдания, как у святого на иконе. «Что вы видите? » – спросил мой отец. Ибо он знал, что русские не похожи на нас, уроженцев Грузии, и не способны видеть то, что находится у них прямо под носом. «Я вижу лед», – сказал один солдат. «Я вижу скалу», – сказал другой. «Что вы слышите? » – спросил мой отец. «Я не слышу ничего, кроме ветра», – сказал один солдат. «Я слышу, как скулит твой щенок! » – рявкнул другой. А ученый взглянул наверх и сказал: «Я слышу могучий низкий голос. Он просит нас застрелить грифа, который мучает его». Но ружья у солдат замерзли, и они не могли подстрелить большого черного грифа.

– Но твой отец застрелил его из лука! – радостно прощебетала Венди.

Ворон кивнул.

– Именно. Громадная птица падала вниз, а могучий голос сказал отцу, что птица оживет снова, как только взойдет солнце, но на сегодня пытка закончена. И поскольку это сделал отец, он может просить любой мудрости мира.

– Но ученый заставил его спросить…

– Да, да. Ученый заставил моего отца говорить с титаном. «У американцев есть бомба, которую они сделали путем расщепления атома. Этот огонь слишком опасный, чтобы им мог управлять кто-либо из смертных, кроме членов Верховного Совета». Вот что заставил его сказать ученый.

– И про ракеты.

– Да. «Американцы забрали немецких ученых-ракетчиков из Пеннемюнде. И они узнают тайну небесного огня. То есть узнают, как построить большую ракету, больше "Фау-один" и "Фау-два". Мы должны запустить спутник раньше американцев, чтобы показать всему миру мощь советской науки. Так повелел наш великий вождь Сталин».

Ворон приостановился.

– Ты не слишком устала для этой истории? Мне уже почти пора.

Он взглянул на часы и нахмурился.

– Что было дальше?

– Гигант взглянул на отца мудрыми и печальными глазами и сказал: «Сын гор, я расскажу этим людям, поработившим тебя, обо всем, о чем ты у меня спросил. Но мое сердце ненавидит любое рабство, ибо человек не создан для него. Ты знаешь, что это правда. Существа, созданные служить – домашний скот и птица, – они пресмыкаются на земле, никогда не поднимая глаз к небу, они не тоскуют о свободе. Свободы желает лишь человек. Я открою тебе тайну, неведомую остальным, если ты пообещаешь никому ее не выдавать, даже собственному сыну. Из этих гор есть выход на другую сторону, мимо всех дозоров, через стены и мимо караульных постов – в земли свободы на западе. Я покажу тебе эту дорогу, если ты пообещаешь тут же ступить на нее и уйти». «Чем мне отплатить тебе, старейший праотец? » – спросил отец. «Чтобы стать свободным, ты должен отринуть страх. Ни ты, ни твой сын больше никогда не изведаете страха. Чтобы начать жизнь заново, ты должен отказаться от своего старого имени. Ты можешь назваться Вороном, ибо он – мудрая птица и ему ведомы границы между жизнью и смертью. А если кто-нибудь спросит тебя, как ты пробрался через непроходимые горы мимо дозоров и заграждений, ты можешь отвечать, что улетел подобно ворону». И это все, что отец рассказывал мне о том, как мы попали в эту страну. Я никогда не узнал правды. Я понимаю, что он не стал бы называть ребенку имен тех, кто помог ему тайно выбраться. Лишь полное молчание сохранит этот путь открытым для других. Отец повторял, что улетел подобно ворону из земли, занятой смертью и трупами.

II

Ворон помолчал минуту и снова взял в свои ладони руки жены.

– А потом я встретил тебя и влюбился, моя прекрасная странная маленькая Венди.

– Хочешь еще раз услышать мою историю? Ту, которую я рассказала, когда ты сделал предложение? Она тоже про полет. Мне раньше снились полеты, и я недоумевала, почему наяву я никогда не могу вспомнить, как это делается. Когда мне было девять лет, я заболела и не пошла в школу, играла дома с одной из маминых кошек. И вдруг я вспомнила: просто надо встать на одну ногу, то есть на обе одновременно, но так, чтобы каждая нога думала, будто на земле стоит другая. Я выпорхнула из окна и полетела к школе, и никто меня не видел, как бы громко я ни кричала. Помню, я жалела, что не прихватила с собой ничего, чем можно бросаться в ребят на школьном дворе. Даже бабушка меня не заметила, когда я на обратном пути летела мимо кухонного окна. Я спустилась, чтоб рассказать обо всем бабушке, но она дала мне куриный бульон и велела идти обратно в кровать. Когда я поправилась, то попробовала снова. Но у меня больше не получалось. Однажды в колледже, в спортзале, я испытала похожее плывущее состояние. Возможно, это оно и было. Но мне никто никогда не верил. Мне говорили, что я выдумываю, хотя я совершенно отчетливо все помнила. Почему люди так говорят? Только потому, что никогда не испытали ничего подобного. Они делают вид, будто этого не могло произойти со мной, потому что этого никогда не случалось с ними! Взрослые забывают большую часть того, каково быть ребенком. Почему нельзя оставаться одновременно и ребенком, и взрослым, беря лучшее от обоих? Дети не боятся умирать. Они ничего не боятся, кроме чудовищ. А взрослые не боятся чудовищ. Понимаешь?

– Да, милая. Понимаю, – кивнул Ворон.

– Я как раз сегодня вспоминала, как летала над школьной площадкой. Потому что это приснилось мне прошлой ночью. Я летела вдоль маршрута школьного автобуса, чтобы не заблудиться (так и было на самом деле), но на обратном пути (это мне приснилось) я увидела пони, стоящего на облаке и поедающего облачную мякоть, словно траву. Я знаю, как едят лошади. Странное дело: мне кажется, я самом деле видела таких лошадок возле моего окна, когда засыпала.

Ворон выпрямился.

– Ты раньше об этом не рассказывала.

– Наверное, только что вспомнила. Но другая часть была сном. Слушай. Лошадка была белая, как звездный свет, а глаза как звезды. Я спросила пони: как получилось, что я никогда не видела его раньше? А он ответил, что его народ создан из звездного вещества и им заказано появляться при солнечном свете так же, как и ночному небу. «Ты видела меня миллион раз, – сказал он, – только каждый день, когда ты возвращаешься в мир яви, мгла Эвернесса заставляет нашу дружбу рассеиваться, словно сон, и я не могу следовать за тобой. Но на востоке есть дом… »

III

В эту минуту вошла медсестра, чтобы дать Венди лекарства, а при посторонних Венди не хотела рассказывать секрет. Медсестра мягко напомнила Ворону, что время посещений истекло и что его голос, даже при закрытых дверях, может беспокоить других пациентов отделения для неизлечимых больных.

От лекарств Венди потянуло в сон.

– Я вспоминаю разные странные вещи из прошлого, о которых раньше забывала, – проговорила она. – И такие занятные сны!

Ворон наклонился поцеловать ее на прощание, но шепнул:

– Я нашел одно не закрывающееся окно и сегодня проберусь обратно. Им не удержать меня вдали от тебя, моя маленькая…

– Не печалься, – чуть слышно откликнулась она. – У меня есть ощущение, что я, возможно, отправляюсь в лучшее место. Иногда в полусне я вижу его у себя в голове. Оно словно теплый свет. Если я могу выносить это, то ты можешь и подавно, ты большой мальчик. Перестань волноваться! Или я тоже разволнуюсь.

И Ворон яростно обнял жену, боясь оторвать лицо от ее щеки. Ему было стыдно показать ей свои слезы.

IV

Той же ночью Ворон вернулся в больницу тайными путями. В реанимационном отсеке царила суматоха и оживление, бегали сестры. Никто не помешал ему, когда он прокрался к палате жены, сгорбившись под длинным белым халатом, который заранее стащил в прачечной. Под халатом он прятал красную розу в прозрачном пластиковом кульке.

Он думал о том, как ненавидит запах дезинфекции, мертвенный свет неоновых ламп и звукоизоляцию на потолке. Здесь неуютно. Это не дом. Женщине не следует лежать здесь и умирать вдали от дома, а ее муж не должен прокрадываться к ней, точно вор.

Поскольку он ступал очень тихо, как научил его отец, Ворон услышал в палате жены странный тонкий голос – зловещий, холодный и горький.

– .. . даже если ты не ведаешь ни о своем наследии, ни о пророчестве, я знаю о них. Волшебная кровь, пусть смешанная и разбавленная, течет в твоих жилах. Ты не такая, как другие люди. Разве ты не заметила, что они не могут ни видеть, ни слышать меня?

И голос Венди, спокойный и сильный:

– Уходи! Ты злое создание. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

– Восемь ночей я приходил предложить тебе жизнь. Это девятая и последняя.

– Не желаю слушать. Уходи.

– Я некромант. Я могу восстановить в тебе жизнь. Ты будешь здорова и невредима, будешь петь и танцевать под солнцем. Ты родишь много детей и состаришься в положенный тебе срок.

– Уходи. Это то же, что убийство. Я бы не стала никого убивать, окажись я на спасательном плоту.

– Единственная цена такова: равновесие равнодушной вселенной требует, чтобы за твою жизнь было заплачено жизнью. Ты никогда не узнаешь, на кого падет этот рок. Никто из твоих родных или друзей не уйдет. Это будет незнакомец. Если ты, обреченная умереть, должна быть магией возвращена к жизни, то другой, обреченный жить, должен умереть.

– Если ты такой великий, почему не выходишь на свет, где я могла бы тебя увидеть?

– Это зрелище не для тебя.

Ворон вцепился в косяк, в голове у него вихрем пронеслись странные мысли. Кто приходит к его жене? Для чего?

Снова даровать ей жизнь…

Он сморгнул внезапные слезы, вызванные надеждой и яростью. Он не верит в такие вещи. Бред сумасшедших!

В сознание мягко закралась мысль: а какое ему дело, если умрет какой-то незнакомец?

Ворон распахнул дверь.

Внутри была только его жена, спящая глубоким сном в затемненной комнате. Больше никого. Окна закрыты. Других выходов нет. В комнате спокойно и тихо.

Ворон осторожно приблизился к кровати, гадая, не притворяется ли она, что спит.

Он нежно коснулся щеки жены, но та не проснулась.

Ворон задумался, какова была его жизнь, пока он не встретил ее – чудеснейшую из женщин. Пустота. Он помнил, как часто погружался во мрак, как часто ему становилось тошно от одиночества, как неудачно складывались его отношения с другими женщинами. Он всегда был иностранцем, нездешним. Но он встретил это восхитительное создание (он почти верил, что она наполовину эльф), и она заставила его, чужака, почувствовать себя желанным гостем. Она дала ему дом.

– Проснись, моя Венди, – негромко произнес он. – Я принес тебе розу.

Но она не проснулась. Он сложил ее руки на груди и вложил в них цветок, чтобы она нашла его, когда очнется.

Он смотрел на ее фигурку со скрещенными руками…

И тут внезапный ужас заставил его выхватить розу. Венди была бледна и не шевелилась. Он потрогал ее лоб, но не мог определить, жива ли она. Возле тумбочки находилась кнопка вызова медсестры. Ворон снова и снова давил на нее большим пальцем, звал врачей громким и хриплым голосом.

Венди заворочалась и открыла глаза.

– Что за шум?

Снаружи донесся топот и голоса, словно больные выкрикивали жалобы и вопросы.

– У тебя получилось! – радостно улыбнулась Венди. – Лучше спрячься в чулане! Кыш!

Смеясь от облегчения, Ворон запрыгнул в маленький стенной шкафчик и прикрыл дверцу, оставив щелку. Сквозь нее он в течение нескольких минут виновато наблюдал, как мечутся по палате сестры и дежурные врачи.

Прошло немало времени, пока его жена разыгрывала дурочку и задавала идиотские вопросы, улыбаясь смущению медиков. Ворон наблюдал за Венди. Она была очаровательна, она улыбалась, веселилась…

Его пронзило воспоминание о том, как она выглядела в то мгновение, когда на ее неподвижном теле лежал цветок.

Он шепнул про себя: «Дьявол или светлый дух, кто бы ты ни был! Если она не согласна, соглашаюсь я. Убей, кого тебе надо. Я хочу, чтобы моя жена жила».

У Ворона зашевелились волосы на затылке. Внезапная уверенность, что за ним наблюдают, мешала обернуться и посмотреть.

За спиной у него холодный голос произнес:

– Да будет так.

ГЛАВА 3
ГОРОД НА КРАЮ МИРА

I

Некоторое время назад (здесь, в безвременье, нельзя измерить, долго ли, коротко ли) облаченный в блестящую серебряную кольчугу молодой человек, чьи глаза сияли, стоял с копьем в руке на темных гигантских камнях стены между миром яви и миром сна. Запрокинув голову так, что шарфы на шлеме заструились вокруг его плеч и шеи, он сильным чистым голосом посылал свою песнь к звездам:

Дочь Эвриномы, что парит В краях летучих снов, Титан мне клялся на крови, И я бросаю зов.

Как некогда он звал в беде, Так я теперь зову Те крылья, что святых высот Превыше вознесут.

Закон богов он преступил, И ты теперь мой конь. Во мне по-прежнему горит Тот яростный огонь!

Пускай навек заключена Во прах душа моя – Чиста божественно она, Бессмертна, как твоя.

Она сквозь времени поток, Сквозь сон о вечности-весне, Не уставая, помнит, что Зовет тебя сейчас ко мне.

Пока он пел, в глубине бескрайнего небесного сумрака родилось движение, словно падучая звезда, словно растущий на глазах яркий метеор алмазного света. Юноша увидел, что из света вырвалось вперед летучее создание, изящное и быстрое, как антилопа, гордое, как испытанный в сражениях боевой конь в расцвете сил, и при этом более утонченное, чем фавн. Его окружало сияние. Оно неслось к зовущему по гребням волн из океана тьмы, попирая пенные шапки, танцуя на волнах над кругом света, и там, где свет касался воды, чернота волн на мгновение становилась изумрудной, глубокой и прозрачной.

Одно удивительное мгновение сон-лошадка мчалась вместе с неистовым прибоем, чтобы разбиться о железную стену, но в последний миг легко прыгнула и остановилась перед смеющимся юношей, окруженная сияющими брызгами. В развевающейся гриве еще путалась звездная пыль.

– Я позабыл, кто я такой, – сказал юноша, которого ослепила всемогущая красота появления сон-лошадки.

– Это одна из опасностей сновидения, от которых я поклялась оберегать тебя, любимый, – откликнулась она и напомнила юноше его имя. Она назвала его младшим из тех, кто верен свету. Голос ее был певучим, как ликование струн эоловой арфы. – Помни также, сын народа, происходящего от Адама и Титании, что я обязана отнести тебя, куда захочешь – к отдаленной звезде, или в миры, давно затерянные в краю бесконечной ночи, или через заводи времени к незапамятным эпохам, или дальше, в никем еще не виданные страны и сны. Садись и скажи мне, куда ты поедешь. Только за грань неподвижных звезд я не могу отнести тебя – запрещает непреложный закон.

II

Гален Уэйлок осторожно положил руку ей на гриву, и мягкость длинной шерсти звездного цвета пронзила его пальцы восторгом.

– Зачем я позвал тебя, я тоже забыл… Но я помню, что мной двигала гордость и необходимость сделать нечто, достойное мужчины.

Тут он услышал низкий удар колокола далеко за пустынными волнами и все вспомнил.

– Я должен найти дорогу в Тирион, где отбывает наказание основатель нашего ордена.

– Мы зовем его Азраилом. Он находится за краем мира, за пределами безопасности, здравого рассудка и звездного света. Я не смею отнести тебя туда.

Но Гален не выказывал ни нетерпения, ни отчаяния. Он стоял в тихой задумчивости. Ибо он был сведущ в мудрости сновидений, а в припоминании забытых вещей заключались смысл и тайна его искусства.

Он произнес по памяти:

– Четыре крепости хранят миров покойный сон, Четвероликою луной там правит Оберон. На вечный круг в земле людей поставлен Эвернесс, Высокий дом под куполом изменчивых небес.

– На полнолунье светел, чист, встает Келебрадон, До дня суда его сыны вкушают сладкий сон; Как полумесяц, Виндьямар без пристани плывет, Свободный, крепко он хранит покой соленых вод. На новолунье на краю был создан Тирион. Кто не раскаялся, предав, – его там слышен стон.

На этом месте Гален прервался и, сурово взглянув на сон-лошадку, сказал:

– Моя память создана вечной. Я припоминаю, что Азраила де Грэя держат именно в Тирионе. А поскольку серебряные башни Тириона вздымаются под луной, значит, на самом деле они находятся не за краем мира, но под звездными небесами. И смертным не заказано посещать сей город во сне. Почему ты скрываешь это от меня? Почему утверждаешь, что Азраил в другом месте?

– Он не в Тирионе, но за его пределами – в месте, которое называется Кровавый Плач. Мне не позволено относить тебя в безымянные места. Если ты отправишься в Кровавый Плач, мне придется отстать.

– Он за краем мира? Далеко ли?

– Далеко, ибо велико расстояние между добродетелью и преступлением! Я не могу отнести тебя в такую даль.

– Тогда доставь меня в Тирион. Я взываю к твоей древней клятве. А запредельное место, называемое Кровавым Плачем, я разыщу сам.

– Там опасно, – предупредила, испуганно отпрянув, сон-лошадка. – Тот, кто залетает слишком высоко или слишком низко, может заблудиться в сновидении и забыть, как вернуться в дневной мир.

– Я готов рискнуть.

Она печально опустила изящную голову.

– Тогда ты обречен. Ты собственными устами произнес это. Я могу отнести тебя в Тирион, но дальше я идти не должна.

III

Он забрался ей на спину, и со скоростью падающей звезды они ринулись вниз с великой стены. Свет окутал его, пока они поднимались в лиловый сумрак. Сквозь прорехи в посеребренных луной облаках он видел море снов внизу, высокие волны, увенчанные пеной, пробегающие по лику глубин. Лунный свет плясал на них, словно холодное пламя, искры и отблески света мерцали по гребням волн.

Он произнес слово силы, и луна зашла за облако. Когда она показалась снова, это была новая луна – без света.

Во тьме океан казался еще бездонней под осязаемой мглой облаков внизу. Юноша двигался сквозь распахнутую ночь.

Один раз на них налетел шторм – он успокоил его именем одного из князей бури, верного Эвернессу. В другой раз за ними погнались крылатые кошмары – он использовал оберегающую руну, и его серебряный скакун оставил кошмары позади. Потом бесплотный призрак пересек ветер по звездному лучу, чтобы потревожить их, его длинные паучьи конечности мерцали, словно дым, глаза светились. Но Гален сотворил знак Воора, и тварь дрогнула, убралась в другие сферы и края сновидений.

Они прибыли туда, где из моря вздымался в заоблачную высь горный хребет. Всадник различал приглушенный огромным расстоянием рокот грома и странную музыку водопадов на краю мира.

На вершинах гор были высечены мрачные и задумчивые узкоглазые лица. На всем протяжении горной цепи от края до края высились над облаками эти громадные темные лики. Звездный свет, тени, расстояние и туманы скрывали их черты от Галена. Он различал только блеск прищуренных огромных, словно озера, глаз, контуры угловатых скул, уши с длинными мочками, нахмуренные лбы. Одно или два лица увенчивали многобашенные короны. А может, это были крепости, то ли покинутые многие столетия назад, то ли занятые молчаливыми армиями какого-то народа, которому не требовалось ни света, ни огня.

Сон-лошадка не согласилась бы лететь за эти горы – она сказала, что на них лежит печать Оберона.

Она невесомо опустилась на лесную дорогу под сенью двух вершин. Здесь проход в форме седла сначала поднимался, а затем уходил вниз в обжитые земли на той стороне. По бокам тихонько шелестели на ночном ветру сосны, там и тут между ними виднелись обелиски и менгиры выше самих деревьев. Гален не мог припомнить, кто воздвиг эти молчаливые памятники и зачем, хотя его грызло неприятное ощущение, что когда-то он это знал.

Он пешком подошел к проходу. Единственным источником света было копье в его руке. Глубокие тени следовали за ним между скал.

На вершине перевала между двумя высокими горами Гален остановился и глянул вниз. При свете звезд он очень смутно разглядел – или подумал, что разглядел, – широкую долину, изрезанную девятью реками. Окруженный стеной, на мостах и причалах вокруг рек раскинулся город стройных башен. На башнях пылали сигнальные огни, однако цвет их был странен, словно горело не земное дерево.

За башнями простиралось небо, ибо на краю долины мир кончался.

– Ветер! Я заклинаю тебя твоими тайными именами – Борей, Эол, Зефир, Нот, – заклинаю четырьмя ветрами, принеси мне четыре вести с этих земель!

Ибо Гален припомнил, что порой спящим открываются странные знания и тайны.

Тихий голос у него над головой произнес:

– Я слышу вопли пытаемых, их стоны, всхлипы и сдавленные рыдания. Я слышу смех и веселье праведных, и по их приветствиям и речам я знаю, что этот народ живет безбедно и добродетельно. Я слышу шепот вод, пробегающих сквозь широкие сети, и догадываюсь о причине их благоденствия. Рыбаки закидывают огромные сети из человеческих волос в устья великих водопадов, срывающихся с края мира, и течение приносит в сети все потерянные сокровища из всех кораблекрушений в мировых океанах, о которых уже не помнит ни одна земная власть. Причина добродетели здешних жителей, как я слышал, в том, что один из властителей Моммура, града Бесконечного, назначил их тюремщиками обреченных и проклятых по законам безвременья. Постоянное и публичное напоминание о сверхъестественной справедливости подвигает народ к честности и открытости.

– Расскажи мне об этих проклятых, дух, – повелел Гален.

– Метод, применяемый тирионитами для исполнения своего долга, одновременно прост и жесток. Проклятые помещены в клетки, которые слишком малы для того, чтоб заключенный мог стоять или сидеть. Клетки целиком сделаны из утыканных шипами прутьев и на длинных цепях спущены со скал за край мира. В определенное время, в зависимости от периода обращения этих маятников, клетки пролетают на пути падающей воды, низвергающейся с края девятью водопадами. Она и питает, и мучает узников, ибо, пока они пребывают в полузатопленном состоянии, некоторых рыб, невесомо падающих в потоке, привлекает кровь на шипах клетки. Рыбы подплывают, чтобы испить крови из ран и ссадин, и сами накалываются на шипы. Пленник, если ему хватает ловкости рук, может поесть рыбы. По утрам вода превращается в обжигающий пар, а по вечерам в лед.

– Как называется это место?

– Я слышал, оно называется Кровавый Плач. Гален кивнул: так он и предполагал. Сон-лошадка говорила загадками, хотя и не лгала напрямую. Кровавый Плач находился за краем мира, это правда – но на расстоянии всего лишь длины цепи.

– Заключен ли там Азраил Эвернесский?

– Что до этого, юный маг, я не могу сказать, поскольку никогда не слышал от него ни крика, ни вздоха. Может, его там нет. А может, он просто не кричит от боли. Я ответил на четыре вопроса и сказал все. Но ты не спросил, да я и не ответил бы, какую опасность представляет край мира и что может спасти тебя, если свалишься за него.

И ветер стих.

Гален топнул ногой по камням.

– Земля! Говори! Из твоего лона вышел Адам, вышел Ясень, вышли Алалкомен и Мешия. Поведай мне теперь, что мне нужно знать об этой стране на твоем краю.

И голос, похожий на землетрясение, зашевелил почву под ногами, и путник услышал слова, отозвавшиеся дрожью в костях:

– Юный глупец, я чувствую стук копыт на моей широкой спине. Это едет рыцарь, чтоб убить тебя. Берегись! Он настигает!

При этих словах призывный перезвон тысяч сладкогласных колоколов вознесся мощной волной от города в долине, и по небу разлились красные сумерки. Внезапно небосвод за восточными башнями заполнило огромное золотое новорожденное солнце.

Громадный шар проплыл в нескольких сотнях футов над самыми высокими шпилями, и юноша видел, как их камни добела обожгло при прохождении этой гигантской сферы, а золотые лучи словно омыли утренние улицы потоками чистейшего огня.

В слепящем свете утра он увидел, что лес вокруг него состоял вовсе не из сосен. По обе стороны раскинулось кладбище колонн, тонких обелисков и стоячих камней, и лишь немногие из них оставались голыми. Большинство были оплетены и покрыты множеством благовонных нитей и палочек, которые Гален впотьмах по ошибке принял за сосновые иглы. Огненные лучи солнца прокатывались по горной стране и поджигали ритуальные благовония, так что огромный шар вставал посреди лесного пожара священных курений. Юноша вспомнил, что это солнечные обелиски, которые притягивают мощь светила.

Со струящимися по пепельно-бледным щекам слезами, ослепленный, без плана и цели заковылял он, кашляя, вниз по дороге. Со всех сторон в дыму клубилось ревущее пламя.

Впереди на дороге среди огня внезапно возник закованный в латы рыцарь на чалом скакуне. Обжигающие блики слепящего света зари вспыхивали на его броне. Он исходил дымом и паром, и от него шел ужасный жар, будто от печи. Когда он выхватил меч, тот вспыхнул огнем. Воин был одет в красное, узоры из меди и красного золота бежали по сияющей стали его кирасы, а на рубиновом шишаке шлема развевался гордый кроваво-алый плюмаж. Лицо он скрывал, и под этим шлемом мог оказаться кто угодно. На пылающем щите рдело изображение жаворонка.

Прибывший прогремел:

– Стой! Я воин зари. Это место – запретное как для смертных, всю жизнь не ведающих о кипящей вокруг войне, так и для слуг тьмы. Все, кто похоронен здесь, пытались пройти мимо меня.

И он повел мечом налево и направо. Насколько хватало глаз, могильные камни и памятники украшала надпись: «Убит на заре».

– Мы служим одному делу! – выкрикнул Гален. – Ибо я подданный Келебрадона, цитадели Света, и провел всю жизнь у нее на службе.

– Подданный? Подданные повинуются. Ступай назад. Ты не пройдешь.

– Мой мир в опасности, и только Азраил знает причину этого. Я приказываю тебе отойти и пропустить меня!

– Знаешь ли ты какое-нибудь имя или слова, чтобы приказывать мне? Если не знаешь, ты не властен пройти мимо меня, какие бы причины ни выдумал. Уходи, или я ударю тебя!

Дедушка наверняка знал нужные слова, но Галена им еще не обучили. Он был один.

– Ха! Ударишь меня? Меня?! Я один из стражей Эвернесса! Я владею силами, о каких ты и не догадываешься, малый дух! Я побеждал и худшие сны, чем ты!

Гален почувствовал, как от гнева и гордости покраснело лицо, а конечности задрожали от прилива энергии.

Без дальнейших препирательств красный рыцарь вонзил шпоры в бока своего чалого и, вращая дымящийся меч большими кругами над головой, устремился на дерзкого, словно намеревался затоптать его.

Но Гален наставил копье на противника и выкрикнул:

– Именем, данным Адамом прародителю вашей расы, – Уинрохим, Рохир, Эквус, Гиппос! Повелеваю, замри!

И конь остановился, споткнувшись, словно налетел на невидимую стену. Красный рыцарь был выброшен из седла головой вперед и рухнул кучей, но поднялся на одно колено, вскинув красный меч.

– Подлость! Какая низость! – воскликнул рыцарь. – Ты станешь сражаться копьем со мной, у которого нет равного оружия, а только меч в руке? Пощади меня лишь настолько, чтобы я мог подняться на ноги!

– Где были эти рыцарственные разговоры, когда ты собирался топтать меня конем?! – крикнул Гален. И провел длинный выпад копьем, одной рукой направляя удар, а другой усиливая его мощь, как учили.

Красный рыцарь, вставая на ноги, отбил первый и второй натиск своим дымящимся клинком, но он не мог перейти в контратаку, так как длина копья делала противника недосягаемым.

Воин зари широкими шагами двинулся вперед, коротко и часто взмахивая мечом, а Гален стремительно колол копьем. Искры от меча падали на щепки и осколки, стесанные клинком с древка копья, но пламя еще не возгорелось. Юноша был вынужден отступать все дальше, чтобы сохранять преимущество дистанции, но отступать бесконечно он не мог, ибо за спиной по-прежнему дымились кладбищенские камни.

Гален бил вправо, и красный рыцарь парировал мечом; бил влево, и рыцарский щит отбивал удары.

В ярости и нетерпении юный маг воззвал:

– Экскалибур! Галатин! Бальмунг! Нотханг! Я призываю проклятие четырех королей мечей на противостоящий мне клинок!

Меч красного рыцаря с громоподобным треском разлетелся вдребезги прямо у него в перчатке. Пока обломки сыпались с разбитой рукояти, Гален пробил защиту рыцаря справа и поразил его в горло.

Воротник рыцарских лат лопнул, сияющий наконечник Галенова копья пронзил кольчужный капюшон. У воина хлынула горлом кровь, и он рухнул ничком.

– Трусливый и подлый удар, недостойный рыцаря! Знай же, что я – сын стража Тириона. Мой род восходит к Юдхиштхире, справедливейшему из людей, сыну космического закона. Я призываю этот закон исполнить мое предсмертное проклятие, которое не коснулось бы тебя, поведи ты себя благородно: ты поплатишься жизнью еще до заката этого дня!

Но голос исходил не из тела красного рыцаря, неподвижно распростертого лицом вниз в расползающейся луже крови, но из точки в воздухе над ним.

Гален стоял над трупом, промокая лицо ламбрекеном.

– Я не убоюсь твоего проклятия, призрак, ибо мне ведомо искусство изгнания теней…

Но голос его прозвучал менее уверенно, чем ему бы хотелось.

Он выполнил ритуалы упокоения призрака: вылил вино, положил в рот трупу нужную травку, монеты на глаза и завалил тело большими камнями, дабы ограничить его передвижения. На кладбище хватало камней, разбитых крестов, фрагментов чаш и прочего, подходящего для этой цели.

Уже прошла половина утра, и Гален различал вдалеке облаченных в тончайший шелк жителей Тириона, высыпавших на улицы в широкополых шляпах, с зонтами от солнца в руках.

К полудню солнце съежилось, уйдя далеко на запад, и теперь плыло маленьким мутным пятнышком среди нагромождения облаков. Гален проехал через внешние пригороды и добрался до городских ворот.

Горожане в это прохладное время облачились в длинные плащи, а женщины, направляющиеся к фонтанам с высокими кувшинами на головах, прятали ноги под длинными струящимися многоцветными юбками.

Одна дама вежливо предложила Галену напиться из ее кувшина. Он так и сделал, потом намочил шарф и протер латы от дыма и копоти. Негромко рассмеявшись, женщина посоветовала ему не попадаться под Руку силам рассвета.

Ее слова показались Галену зловещими.

– А как насчет заката?

Она снова улыбнулась и покачала головой.

– Ни один житель Тириона никогда не видел сумерек, ибо вечер здесь переходит в ночь совершенно неуловимо. Перед тобой Полуденные врата с оком столь же ярким, что и око дня. Сможешь ли ты пройти через них живым, еще предстоит узнать. Но заката ты не увидишь!

И она указала на ворота неподалеку, которые Гален хмуро оглядел. Стража отсутствовала, но и арка и столбы дышали магией.

Гален обернулся, чтобы задать женщине очередной вопрос, но та исчезла, словно сон.

Левая колонна у ворот была белая, правая – черная, а на замковом камне арки начертан ведический глаз. Остальные камни отображали пять символов пятерых панданов. Гален попытался пройти сквозь ворота, но обнаружил, что не может этого сделать, ибо враждебная воля, излучаемая ведическим глазом, не пускала его.

Младший Уэйлок не был новичком в искусстве сновидения. Он повернулся и проделал обратно весь путь до того места, где лежал труп красного рыцаря. На раскопки ушел час. При приближении убийцы из ран на трупе хлынула свежая кровь. С некоторым трудом юноша снял с мертвеца красный плащ, снова провел все церемонии и совершил захоронение в точности как утром.

Затем юноша скинул собственный плащ (глубокого серебристо-серого оттенка, с меховым воротником) и скатал его. Он взял красный плащ и завернулся в него, скрыв лицо под капюшоном. Пятна крови не бросались в глаза среди алых, красных и красновато-коричневых переливов ткани.

Он проделал все мили обратно. На сей раз ворота удалось миновать без труда.

Гален шагал среди высоких зданий, музеев, залов и соборов внутренних кварталов Тириона. Уже близился вечер, и клонящееся к западу солнце казалось мутной точкой, чуть более яркой звездой среди множества других, уже начавших появляться на обретающей глубину темной синеве небосвода. Падал снег, и по мере приближения вечера складывалось впечатление, что дел у жителей Тириона совсем немного.

Гален видел мальчишек в меховых шапках, собиравшихся покататься на коньках по замерзшим общественным фонтанам, молодежь постарше, едущую в золоченых каретах и санях на бал или какое-то торжество, что угадывалось по свету свечей в огромных окнах. Все мужчины облачились в длинные черные тяжелые плащи и высокие шляпы, женщины кутались в меха, прятали нежные ручки в муфты, а их смеющиеся лица, румяные от холода и веселья, скрывались под тенью глубоких меховых капюшонов. Прекрасные лица казались юноше легкими тенями, он улавливал лишь намек на улыбку или блеск ярких веселых глаз, выхваченные светом разноцветных фонарей в руках факельщиков, сопровождавших дам на свидания.

Чем дальше он шел, тем больше свечей появлялось в бесчисленных дымчатых окнах тесно стоящих зданий. Но постепенно он забрел в район, где дома были особенно высокие и очень темные, музеи пустовали, а храмы стояли запертые и покинутые.

Чем больше сгущались сумерки, тем холоднее становилось. Гален избавился от красного плаща на ступенях пустующего храма и надел свой теплый серебристо-серый плащ.

Величественные улицы, по которым он шел, производили мрачное впечатление. Огромные изваяния стояли на пустых площадях или маячили на высоких пьедесталах в покинутых дворах. Их грозные лица походили на высеченные в скалах по ту сторону гор: глаза узкие, скулы высокие, странные длинные мочки ушей. Попадалось все больше фигур в боевых позах, с мечом и щитом, или вскинувших руку, и все они смотрели туда же, куда и направлявшийся к краю мира Гален.

Он миновал вереницу исполненных мрачной решимости статуй, венчавших ряд колонн в конце проспекта. Налево и направо, слабо различимые в свете звезд, вставали высокие черные каменные фигуры со вскинутыми руками и оружием. Все они смотрели наружу, во мрак.

Гален прошел несколько футов по темному мосту между двумя колоннами и тут сообразил, что это не мост, а причал, выдающийся в пустоту и обрывающийся без намека на бортик или перила.

Он сделал еще шаг вперед.

В сердце Галена вполз ужас, и юноша замер. Он осторожно посмотрел налево и направо, ища источник страха. Затем обернулся.

Позади него среди статуй обозначилась неподвижная тень в плаще с капюшоном. Капюшон смотрел на Галена. Юный маг медленно поднял сияющее звездным светом копье.

Фигура по-прежнему не двигалась. Гален осторожно приближался, шаг за шагом. Свет от наконечника копья упал на ткань плаща, в который завернулось существо.

Это был тот самый заляпанный кровью плащ, который он снял с трупа красного рыцаря.

И вот из-под капюшона раздался негромкий голос. Гален не смог определить, принадлежал он мужчине или женщине.

– Я вижу все в мире суда так же, как ты видишь все в мире сновидений, и ты не можешь скрыть от меня свои преступления, как я не могу скрыть от тебя свои сны.

– Кто ты? – спросил Гален. Голос ответил:

– Мой народ назначен следить за тем, чтоб никто не проник в мир с коварных берегов Настроила, так же как Эвернесс поставлен, чтобы не пропустить вторжение из кошмарного Ахерона. Однако наша раса была здесь до того, как возник город Тирион, ибо это место создано для содержания одного-единственного предателя, проклятого самим Обероном. Всех последующих заключенных отдавали нам только потому, что тюрьма уже существовала. Первый узник тоже из дома Эвернесса. Тоже предатель.

– Я не предатель, – сказал Гален.

– Будь моя воля, эти каменные статуи ожили бы и разорвали тебя на части. Однако я не стану препятствовать тебе. Ты идешь навстречу судьбе гораздо худшей, чем любая, на какую способно обречь тебя мое правосудие. Иди! Все, что ты сделал, вернется к тебе, и в охраняемое тобой место вторгнется некто в твоем плаще, как ты, надев плащ моего сына, вошел ко мне.

Пустой плащ опал на землю. Может, под ним никогда никого и не было.

– Погоди! – крикнул Гален. – Страж Тириона, послушай меня! Я сражался только потому, что на меня напали! Я пришел сюда только потому, что меня призвали! Я верен делу Света!

Он взывал к пустоте. Он посмотрел налево и направо, но ничего не увидел. Ткнул плащ концом копья, но ничего не произошло, голос не зазвучал.

Юноша произнес заклинание, которым его научили смягчать проклятия. Слова слетели с его губ глухо и медленно, и он не знал, подействовали ли они. Следует ли продолжать путь? Причины для задержки вроде бы отсутствовали. Он неуверенно пошел обратно по каменному мосту.

Там, где край моста обрывался в пустоту, три с лишним дюжины колец, каждое по двенадцать футов в диаметре, удерживали огромные звенья. Галену не доводилось видеть такого ни во сне, ни наяву – во тьму дугой уходили гигантские цепи, блестящие в звездном свете. Из центрального кольца ныряла вниз дальше всех остальных самая толстая и прямая цепь.

Сам того не заметив, Гален миновал береговые скалы и оказался за краем мира: полумост нависал над бездной. Под ногами был только воздух.

Недобрый знак. Когда он вышел за край мира – когда страж Тириона проклял его? Или раньше? Дурное место. Вещи здесь, в нескольких футах за границей мира, не связаны мирскими законами. Престолы и власти, к которым он обращался, теперь слишком далеко, чтобы услышать его, а простые предметы могут не откликнуться на свои истинные имена. Его молитва, призванная отклонить проклятия, рискует оказаться бессмысленной.

И все же нет причин ждать.

Он опустился на колени на краю причала, затем поставил ноги на громадные звенья длинной центральной цепи и перекинул тело через кромку мира.

V

Крутой спуск не отпечатался в памяти. В следующий момент Гален обнаружил, что стоит, балансируя, словно канатоходец, на звеньях гигантской цепи, ведущей к утопленному в нагромождении ледяных сталактитов замерзшего водопада кольцу. С этого кольца, оплетенная сосульками и наполовину погруженная в толстый лед, свисала жуткая клетка – сплошь из лезвий и шипов.

С обеих сторон и высоко над ней неподвижно и безмолвно висели в пустоте или застыли и вмерзли в лед железные клетки других не прощенных. Девять широких ледяных дорог сбегали с титанических скал, где оказался Гален. Место напоминало обнимающий бездну залив, ибо слева и справа юноша различал громадные, больше гор, утесы и вздымающиеся в пустоту скалистые пики, которые были испещрены мелкими уступами и расселинами. На них из занесенных ветром семян проросла жесткая трава и одинокие деревца.

Под ногами плыли несколько одиноких облаков, мерцала россыпь звезд, а дальше внизу простиралась бесконечная темнота.

Однако ближе находились окровавленные клетки, и стоял он на самой длинной цепи самой нижней из всех. Вечерние морозы застигли ее в высшей точке амплитуды и погрузили в стену водопада.

Вода еще сочилась со льдин, капая на скорчившуюся внутри клетки черную фигуру. Одна капля громко шлепнулась на склоненную голову, узник зашевелился и поднял голову. Он перегнулся пополам в клетке, которая не позволяла ему выпрямиться.

Сквозь спутанные пряди волос смотрели темные и властные глаза, запавшие от долгих страданий. Ястребиный нос, жестокий и твердый рот – горькое, суровое и безжалостное лицо. Тело узника прикрывали жалкие отрепья некогда парадного одеяния, словно его арестовали посреди праздника и не позволили переодеться. Кожа, иссеченная множеством шрамов и колотых ран, почернела от обморожений и уродливых ожогов.

– Я Азраил де Грэй Уэйлок, – произнес человек мрачно и негромко. И, протянув руку сквозь прутья, наложил ладонь на цепь. – Ты, посмевший прервать мои размышления, знай: стоит мне пожелать, и движение моей ладони опрокинет тебя в бездонный мрак за пределами сновидений. И твое тело никогда не проснется. А теперь говори и убеди меня удержать мою руку в неподвижности.

По его кисти и предплечью текла кровь: он ободрал плоть о крючья и железные когти своей тюрьмы.

Гален округлившимися глазами смотрел, как капли крови улетают вниз, прочь из глаз в бескрайнюю тьму под ногами, где, возможно, превращаются в лед, а может быть, падают вечно.

Юношу заполнил холодный ужас. Он понимал: того, что он сейчас сделает, уже не исправить.

ГЛАВА 4
СМЕРТЬ И БЕССМЕРТИЕ

I

– Ступай впереди меня, Ворон, сын Ворона, – скомандовал ледяной голос. – Никто в комнате не заметит тебя. Мгла моего плаща сделает их слепыми.

Ворон открыл дверцу чулана и прошел мимо кучки практикантов. Они не обернулись и не окликнули его. Он вышел в коридор. За спиной чиркали по плиткам пола тихие шаги.

Когда-то, еще мальчиком в Северной Греции, после побега из Советского Союза, Ворон ночью играл на кладбище за местной греческой церковью, которая в юности служила храмом языческих богов. Внезапно он наткнулся на волка, выдирающего труп из мягкой земли между могильными плитами.

Тощий оголодавший зверь, ворча, поднял на него взгляд – тень с глазами, как зеленое пламя. На мгновение мальчик почуял горячее дыхание хищника, смрадное от жуткой трапезы. Затем волк отвернулся и удрал.

Ворон так и не забыл дыхания этого смрада. И теперь в больнице он снова почувствовал за спиной тот самый запах – запах пожирателя падали.

Ворон обернулся.

Позади, задевая потолок костяными зубцами короны, высилась тощая черная фигура.

Поверх струящихся одежд из дыма и тьмы царственный призрак был облачен в сплетенный из костей доспех. Венец украшало кольцо из скелетов кистей рук пальцами вверх. Длинные серые ногти все еще росли из заостренных фаланг. Нащечные пластины шлема были сделаны из челюстей мертвецов. Заходящие друг на друга лопаточные кости веером расходились от короны, защищая шею; наплечники сделаны из рассеченных коленных чашечек; кольчужные соединения доспеха – из нескольких слоев желтых зубов; поножи и латные рукавицы – из берцовых и локтевых костей; переплетающиеся грудные клетки заменяли кирасу. Рукава и подол коты и широкий черный плащ казались сотканными из рваных теней.

Лицо у этого существа было тощее и голодное, ввалившиеся серые щеки туго обтягивали высокие скулы. Под сенью густых бровей глаз не было видно – только два бледных огонька, словно зависшие в глазницах звездочки. Когда оно заговорило, во рту не оказалось ни зубов, ни языка, одна пустая темнота.

– Выбирай, – нараспев произнесло существо.

– Что? Что выбирать? – переспросил Ворон.

Призрак поднял руку и широким жестом обвел коридор отделения для безнадежных больных, указывая на двери.

– Ты имеешь в виду, что надо выбрать, кто умрет вместо моей жены? – уточнил Ворон. – Нет, мы так не договаривались. Ты сказал, это будет незнакомец. Никого из знакомых мне!

– Очень хорошо, – выдохнул холодный голос. – Когда люди отказываются решать сами, закон позволяет мне взять выбор на себя. Идем.

Шелестя дымчатыми одеждами, существо поплыло по коридору. Ворон сделал несколько шагов следом, затем остановился.

– Стой! – крикнул он.

Существо затормозило и посмотрело через выложенное костью плечо глазами, напоминающими мерцание болотного газа.

Ворон сказал:

– Что ты такое?! Ты обязан сказать.

– Иди по моим следам и узнаешь меня, – нараспев произнесло видение и снова заскользило по коридору, задевая костяной короной потолочные панели.

– Почему другие тебя не видят? – спросил Ворон.

Они вышли в коридор перед реанимационным отделением. Здесь было множество бегающих сестер и вопящих людей. Все они сторонились и уступали дорогу высокой тощей фигуре, а глаза их на мгновение становились пустыми.

Существо вздохнуло:

– Люди часто забывают свои кошмары, когда просыпаются.

– Но я-то тебя вижу.

– Ты не боишься.

– Что ты такое? Почему никто не подозревает о существовании тебе подобных? Уж кто-нибудь в нынешней Америке должен знать о тварях вроде тебя! Они же умные люди! Ученые!

– Даже мудрые умолкают перед бесконечной тайной ночи. Звездный свет нельзя вынести для изучения на холодный и открытый недобрый свет дня.

– Назови себя!

У дверей реанимационной палаты существо остановилось и обернулось. Человек вгляделся в смутный силуэт.

– Ты меня знаешь.

Ворон припомнил имя из русских народных сказок.

– Кощей Бессмертный.

– Это одно из моих имен.

– В сказке герой нашел, где ты прячешь сердце, и убил тебя.

– Что не живет, то и не умирает, его можно лишь изгнать на время, – ответил Кощей. Он говорил, положив руку на стеклянные панели двери в реанимационную. – Я первый вестник повелителя снов, который скоро будет править и вашим миром. Для меня морской колокол звонит всего раз, ибо сила моя – в этом мире – невелика.

– В чем твоя сила?

– Я знаю, в какой части себя люди несут смерть. Я вынул эту часть из себя и сбросил свою человечность, как змея сбрасывает кожу. Никто не может изгнать меня – только те, кто понимает, что у меня на сердце.

Ворон произнес, словно человек в подпитии, пытающийся сосредоточиться на одной мысли:

– Значит, ты можешь спасти мою жену?

– Я заберу ее смерть оттуда, где она прячется, и отдам другому.

Ворон сообразил, что Кощей собирается убить лежащего за этой дверью – пациента, над которым хлопотали так отчаянно все эти доктора и сестры. Он слышал, как они торопятся, окликают друг друга напряженными глухими голосами, произносят ругательства от радости или отчаяния.

– Сними меч у меня с перевязи, Ворон, сын Ворона. Он связан в ножнах узлом, который я развязать не смею. Держа меч перед собой, войди в эту палату. Затем ты должен встать на колени и перечислить все, что ты больше всего любишь в своей жене, которую так скоро потеряешь. Невидимая сила развяжет узел. Когда это произойдет, вынь меч и передай мне. От тебя больше ничего не требуется.

Ворон снял ножны с длинной перевязи. Руки у него онемели от ужасного холода там, где он коснулся твари.

Бородач открыл дверь. Отвратительная смесь гнилостной вони и дезинфекции встретила его. Внутри он увидел кучку врачей и сестер, склонившихся над полуобнаженным юношей на столе. Один из медиков закачивал в рот молодому человеку кислород. Другой держал в руках электроды, потирая их друг о друга. Вторая сестра крикнула: «Поберегись! » – и приложила электроды к телу. Юноша на мгновение подскочил и заметался на столе.

– Пульс есть! – выкрикнул голос, и одна из стоящих в комнате машин ровно запищала.

– Нет! – отпрянул Ворон. – Мы так не договаривались! Я не говорил, что помогу тебе убить человека.

– Да. Да, говорил.

Бородач застыл, держа ножны. Ледяное онемение пульсировало в руке, словно пламя, подбиралось к локтю.

Кощей сказал:

– Выбирай. Умрет ли этот человек, который для тебя ничто? Или твоя жена, которую ты якобы любишь?

Ворон прищурился.

– В комнате есть кто-то еще. Какая-то сила, которая не позволяет тебе подойти к мальчику, так? Вам, бесам, не нужны смертные, чтобы выполнять вашу работу, если нет никакого подвоха.

– На колени. Молись за спасение своей жены. Твоя молитва будет услышана.

– Что в этой комнате?

– Хотя ты и не можешь ее видеть, умный смертный, здесь присутствует единорог, охраняющий Галена Уэйлока. Каждый раз, когда мои яды достигают мальчишкиного сердца, она, тайный его хранитель, слегка прикасается к нему своим серебряным рогом и исцеляет. Я могу изгнать или ранить ее только этим оружием – единственным, перед которым она уязвима. Это страшное оружие, и она должна сама развязать узлы, чтобы позволить обратить его против себя.

Ворон оглядел ножны. Рукоять меча была простая и черная, а сами ножны сшиты из белой кожи и перехвачены похожими на позвонки костяными кольцами. Через эти кольца проходили белые шнуры, привязывающие рукоять к ножнам сложным узлом из петель и свисающих кистей.

– Как называется этот меч?

Кощей негромко ответил:

– Мое оружие называется Жалость.

Затем Кощей произнес:

– Вперед, Ворон. Если ты оставишь Жалость в ножнах, никакой жалости не будет явлено твоей умирающей жене.

Бородач как деревянный шагнул вперед, широко раскрыв остановившиеся глаза. Лицо его кривилось от боли и нерешительности.

Он оказался в комнате. Врачи не обращали на него внимания. По еле уловимому движению воздуха перед лицом, по внезапному сладкому, словно дыхание весеннего ветерка, запаху он понял, что единорог здесь, невидимый, наблюдающий за ним широко раскрытыми глазами. Ворон печально рухнул на колени.

II

– Я не мастер говорить. А женщина, которую я люблю, – для нее нужны стихи и песни. Необходимы самые прекрасные слова, чтобы говорить о ней. Несравненные. Я не знаю, как рассказать, насколько глубока моя любовь к ней. Глаза у нее яркие, улыбка как весна. А как она смеется! Думаю, так должны смеяться ангелы. Большинство людей хохочут над смешными убогими вещами, хихикают над тем, что кажется им глупым. Понимаешь? Но ее смех – это смех от радости. Как пузырьки в стакане с газировкой – встряхнешь, и они устремляются вверх… Однажды я дрейфовал в море на спасательном плоту. Сухогруз «Павоподополус» из Афин, на котором я служил, потонул, когда взрывом машины пробило обшивку ниже ватерлинии. Мы провели на плоту множество жарких дней и не знали, успел ли радист вовремя передать наши координаты. Когда подходил к концу запас воды, нам пришлось кидать жребий, кто сегодня пьет, а кто мучается жаждой. Один человек сошел с ума, оттого что пил из моря, и попытался разбить наши бутылки с водой. Мы оглушили его и выкинули за борт. Это был худший поступок в моей жизни. Я думал, что лучше умру, чем сделаю нечто подобное.

Ворон содрогнулся, его перекосило. Он вспомнил, что его жена говорила Кощею насчет того, как бы она вела себя на спасательном плоту. Он сказал себе, что Венди никогда не была на спасательном плоту, что она не знает жестокости мира. Но он хмурился, ибо понимал: она знает, но душа ее устроена так, что никогда не позволит жестокости прикасаться к себе. Мужчина закрыл глаза и продолжил:

– Когда нас спасли и мы прибыли в безопасную бухту, я опустился на колени и поцеловал твердую землю. Она была такая неподвижная, такая надежная. Я вырвался из мертвой пустыни моря, и это было как возвращение домой. Спасение пришло ко мне, когда я потерял всякую надежду. Именно таким спасением стала для меня моя жена. И даже больше.

Не открывая глаз, он почувствовал тепло, движение воздуха перед собой. Ощутил взгляд мудрых древних глаз, наблюдающих за ним. Сверхъестественное существо было подобно живому лучу света. Ворон гадал, посмел бы он протянуть руку и коснуться ее нежной шкурки, похожей на оленью. Его била дрожь.

– Я должен рассказать тебе, дух, как мы встретились. В Нью-Йорке у меня друзей не было. Я работал грузчиком в порту. Но я не состоял в профсоюзе и не имел законного права на работу. Единственное, что я мог законно сделать в Америке, это умереть с голоду. Когда меня обманывали, когда не платили зарплату, мне некуда было жаловаться. Я был силен и быстр. Я мог заставить людей бояться меня. Но меня пинали все кому не лень. Без моей жены жизнь снова станет такой. Исполненной ненависти… Акт об амнистии позволил мне получить грин-карту, и я отправился искать свою мечту. Город казался мне таким уродливым! Я хотел, чтобы меня окружали деревья. Я чувствовал себя, как жаждущий в пустыне. Глаза мои изголодались по красивым вещам. Без жены я снова буду алкать и жаждать, как тогда, и никогда не получу удовлетворения. Никогда. Ибо во всем мире для меня не останется красоты… Я прошел тест на должность рейнджера в полицейском корпусе национальной лесной службы. Это федеральная контора. Мне выдали форму и ружье и отвели восхитительное место для жилья – глубоко в лесах. Обязанностей у меня оказалось всего ничего: считать поваленные лесорубами деревья и застреленных охотниками оленей да заполнять пачку за пачкой разноцветных бланков. Стопки бумаги доходили до подбородка, а я должен был заполнить их все. В трех экземплярах. Тогда-то мы и встретились. Сначала я подумал, что она русалка, дева-лебедь или дриада. Потому что она бегала по лесам голышом. Она была невероятно юной, полной жизни! Юные, они так хотят быть живыми…

Ворон открыл глаза и посмотрел на полуобнаженного молодого человека, безвольно раскинувшегося на столе на другой стороне комнаты.

Он прищурился, на лице его отразилось страдание и неуверенность. Не закрывая глаз, он заговорил:

– Я видел ее в таком виде в лесу дважды или трижды. Заполнил по этому поводу бланки, в трех экземплярах. В штабе велели арестовать ее: она бегает нагишом в знак протеста; она нарушает закон. И я стал охотиться за ней по лесам, где ее легкие шаги примяли траву, перевернули листок. У меня острый глаз, и мне терпения не занимать. Я не люблю упускать добычу. Я не хотел упустить ее… Я охотился на нее, и я ее поймал. Она не стеснялась, даже когда была голой, как птичка. Стояла, уперев руки в бока, насмехалась и отказывалась следовать за мной. Она позволила мне надеть на нее наручники и, даже скованная, заставила бороться с ней. Поэтому я нес ее на плече, а она пыталась меня пнуть. И хохотала, и воображала, будто я романтический разбойник, который похитил ее и заковал в цепи, и она должна подчиняться мне. Знаешь, по-моему, она не особенно притворялась… А бумаги для ареста, вся эта писанина, в трех экземплярах! На второй день ее пребывания в моей хижине я решил, что арестовывать ее – дурацкая мысль. Понимаешь? Совершенно идиотская мысль! Лучше я на ней женюсь… Ее отец (мы с ним так и не познакомились) – очень могущественный юрист в Вашингтоне. Она говорила, ему не нравится, что она вышла за меня. Что мы должны бежать и ей придется соврать про возраст для нашей свадьбы, потому что она слишком юная. Но она такая хорошая. Она может заставить оленя подойти и есть у нее из рук, такая она хорошая. Звери чувствуют, что она не причинит вреда ничему живому. Она не стала бы помогать убивать ни одно живое существо… Ворон поднялся, страшно хмурый.

– Она такая хорошая, и поэтому в ней нет ни капли жалости. Ее чувство справедливости – как острый нож. Моя жена не простила бы никого, кто поступил бы неправедно. Она никогда не позволила бы приблизиться к себе никому, кто сотворил бы подобное зло.

Ворон обернулся.

– Кощей! Я не могу сделать того, о чем ты просишь…

Чудовищу пришлось наклонить голову, чтобы войти в комнату, его одежды втекали в открытую дверь волнами дыма. Когда он вошел, показалось, что его тело выросло и заполнило реанимационную палату. Глаза его горели, словно зловещие звезды.

– Поздно, сын Прометея. Ты слишком медленно думал. Смотри.

И он указал на меч, который Ворон до сих пор сжимал в руке. Узлы шевелились и расплетались по собственной воле, разматывались, распутывались – медленный и невесомый танец веревки. Шнуры развязывались, высвобождались рывками. Узлы расправились и распутались.

Руки у Кощея были тонкие и серые, ногти желтые, длиннее самих пальцев. Медленно взмахнув черным рукавом, сухо хрустнув наручами, бессмертная тварь протянула руку раскрытой ладонью вверх.

Подай мне мое оружие, смертный.

Холодный ужас наполнил Ворона. Он понимал, что совершает непоправимое.

III

Ворон, сын Ворона, необычайно ясно видел реанимационную палату вокруг себя, будто каждая крохотная деталь была увеличена маленькой прозрачной линзой. Это было современное, хорошо освещенное помещение, заполненное врачами и сестрами, людьми науки, которых Ворон уважал. Дверной проем занял темный древний злой дух – существо, о котором он ничего не знал и о котором люди, при всей их мудрости, никогда не будут знать больше его. Кощей Бессмертный протягивал руку за мечом.

– Отдай мне мое оружие, – прогремел усиленный эхом голос призрака, – чтобы я мог забрать жизнь этого мальчика и отдать ее твоей жене.

У Ворона голова разрывалась от мыслей. Он видел, как его рука поднялась и протянула меч хозяину рукоятью вперед.

«Руки! Что вы делаете?! – удивился он. – Почему вы отдаете меч этой ужасной твари? Вы хотите стать руками убийцы? Вы хотите обагриться кровью? »

Кощей проплыл вперед, его узкое лицо парило под потолком, холодное и лишенное выражения. Две точки света в темноте глазниц ярко сияли.

«Еще не поздно, – подумал Ворон. – Отдерни меч, прежде чем зло возьмет его! Я не буду преступником. Я не стану убийцей. Венди бы так мной гордилась… А затем Венди уйдет. Уйдет, и моя жизнь уйдет вместе с ней. Где же благодать? Разве не должна благодать прийти и остановить меня? Некоторые люди говорят, что Господь на небесах является источником благодати. Но небеса так далеко. Богу следовало бы поразить меня насмерть молнией, прежде чем моя рука отдаст меч Кощею! Но Бог не остановит мою руку. Некоторые утверждают, что источник благодати – наше сердце, что милосердие и доброта не дают нам убивать друг друга. Если бы мое сердце перестало сейчас качать кровь, рука побледнела бы и отвалилась. Другие считают, что благодать помещается в сознании, а философы показывают, насколько убийство противоречит нашим "долгосрочным интересам" (как звучит!), нашему "просвещенному эгоизму". Если бы мой мозг взорвался в эту секунду, нервы отказались повиноваться – я избежал бы этой вины… Но нет благодати, чтобы остановить меня. Ни в моей совести, ни в моих чувствах, ни в моих мыслях. Моя совесть – не более чем кусачая муха: она раздражает, жалит, но не способна отвести мою руку. И я проклинаю свою душу, свое сердце и мозг. Ибо все они слишком слабы, чтоб укрепить меня в час испытания».

И он протянул меч Кощею.

IV

Когда Ворон отпустил меч, стылое онемение от его ладони распространилось вверх по руке и собралось в груди тяжелым куском льда. Оно казалось твердым, словно навеки поселилось в его сердце.

Кощей склонился над мальчиком на столе, рассек ему грудь клинком и сунул внутрь разреза свою закованную в доспех ладонь.

Подожди! – крикнул Ворон.

Призрак не обернулся, занятый своим делом.

– Что тебе еще нужно от меня, смертный дурак? Благодарности и признательности?

– Я должен был поразить этим мечом тебя!

– Я некромант. Я знаю, в какой части себя человек прячет жизнь. Моя спрятана у меня в сердце, поэтому я вынул сердце. Да, я не испытываю ни радости, ни любви, ни удовольствия и должен забирать радость у других, чтобы разогнать свою кровь, но при этом ни одно оружие не в силах причинить мне вреда. У меня нет сердца, и Жалость не может коснуться меня.

Кощей вынул руку из груди мальчика, и у него на ладони засияла хрустальная жемчужина, в середине которой порхал яркий и радостный огонь, словно осенние листья или трепещущие крылья красно-золотой бабочки.

– Стой! Погоди! – закричал Ворон.

Он неуверенно шагнул вперед, но его голова доходила Кощею только до локтя, и он не мог заставить себя схватить покрытое костяными латами тощее тело твари. То же отвращение, которое не дает человеку прикоснуться к трупу, остановило его.

Некромант отмел его в сторону и поплыл к двери, его доспехи скрипели и похрустывали, огромные черные одежды раздувались, словно паруса.

Не поворачивая увенчанной шлемом головы, он негромко произнес:

– Почему ты жалеешь о содеянном, смертный? Старейший и первый из всего вашего племени позволил своей любви к жене изгнать его из райского сада, а его старший сын совершил то же преступление, что и ты. Твой первый предок был прекрасный и мужественный человек, гораздо храбрее, мудрее и лучше тебя, однако даже он, отец вашей расы, не был защищен от жалости к своей жене. Я скажу тебе то же, что сказал тогда ему. Твоя жена испытает к тебе глубочайшее презрение. Но, по крайней мере, она останется здесь, чтобы ненавидеть тебя. Утешайся этим.

И Кощей пропал.

ГЛАВА 5
ПО ТУ СТОРОНУ ВРАТ ВЕЛИКОГО СНА

I

Под действием таблеток она спала глубоко, без сновидений. Поэтому ни во сне, ни наяву не видела, как склонилась над нею тощая тень, не почувствовала исходящего от сухих костяных лат холода, не знала, с какой болью и неохотой он отпустил маленький хрустальный шарик трепещущего пламени, не ощутила, что хрупкая жемчужина, теплая, как летний солнечный свет, благоуханная и мягкая, поплыла вниз к ее разомкнутым губам. Но она улыбнулась, когда этот шарик лопнул, и теплые духи заиграли на ее улыбающихся устах, принесли розовый блеск на ее щеки. Глаза ее задвигались под нежными лепестками век – ей снова снились сны.

Шипя от злобы, жажды, зависти и отчаяния, ибо живой свет покинул Кощея (а чудовищу так хотелось сохранить его для себя, хотя он никогда бы не смог почувствовать это тепло), тонкая тень некроманта отодвинулась от постели, шагнула в дверь, завернулась в туман и застыла неподвижно.

Уронив руки, с мертвым лицом, не имея сил даже на то, чтоб испытывать муки зависти, некромант ждал. Он с ненавистью ощущал поселившийся в костях холод.

II

Венди, лежащую на больничной койке, внезапно затопило ощущение блаженства. Боль, гнездившаяся в ее теле уже много недель, запульсировала, потускнела и совсем пропала.

Она подняла руки, закатала рукава и рассмотрела предплечья в лунном свете: они были чистые, без синяков. Даже крохотный шрам от внутривенной иглы исчез.

Душная ватная дремота, которой окутывали ее транквилизаторы и обезболивающие, ушла, оставив ясное ощущение покоя.

Венди посмотрела из окна на луну, на звезды, летящие в глубокой черноте неба над серебристыми облаками.

– Кто бы ни присматривал за мной оттуда сверху, – произнесла она, – я бы хотела от души его поблагодарить и сказать, что никогда не теряла веру в него. Я всегда знала, что чудеса случаются, что бы ни говорили люди. Они случаются каждый день: рассветы, рождение детей, любовь. Люди не считают их чудесами, потому что это происходит каждый день. А в исцеления или полеты люди не верят оттого, что никогда их не видели, поскольку такое не часто случается. – Она устроилась в подушках. – Но я всегда знала, что это может произойти.

III

Спустя всего лишь секунду – или час, или бесконечность – Венди увидела юношу в серебряных доспехах, с копьем в руке. Сотканная из звездного блеска сеть развевалась, словно шарф, у него на шлеме. Он шагнул через окно по лунному лучу.

– Я, наверное, сплю! – воскликнула Венди. Юноша в панике озирался в больничной палате.

– Должно быть, я прошел сквозь врата Малых снов. Похоже на наше земное время. Где мое тело?!

– Ты потерял свое тело? – озабоченно спросила Венди. – Это ужасно. Ты ведь не призрак, верно? Бедняга! – И, подумав секунду, приставив пальчик к щеке, радостно продолжила: – Если я могу как-нибудь помочь вернуть твое тело, я с радостью помогу.

Юноша оглядывал комнату, его лицо стало озадаченным.

– С чего бы мне приснилась больница? Женщина, которая разговаривает, как девочка, видимо, символизирует невинность, а может быть, утраченные надежды. Но почему больница? Словно мои надежды мертвы или умирают. Какая пугающая мысль.

– Я только что поправилась, – услужливо сообщила Венди. – Кроме того, это ты мне снишься.

– Ненавижу, когда сны так говорят.

Он уселся на край кровати, поставив локти на колени, и задумчиво уставился в окно. Простыни не сморщились и матрас не прогнулся там, где он сел, словно гость не имел веса. Копье, без дела болтавшееся в руке, мерцало, будто хрустальное, оттенки капель предрассветной росы дрожали на узком клинке.

– Я правда ненавижу, когда сны так говорят. Но полагаю, это символизирует мое желание снова вернуться в реальный мир. Хорошо бы дедушка поднялся по лестнице, чтобы меня разбудить. Мне нужно рассказать ему, что происходит. Виндьямар пал; морской колокол разбит; черные корабли Настронда вышли в плавание. Нас предали. Проклятье! Ненавижу этот символический мусор! В глубинных снах легче. Там все гораздо… – Он махнул копьем на луну. – Как бы, ну, древнее. Величественнее. Огромнее.

Венди сказала:

– Мне снилось, что я разговариваю с летучим пони. Он напоминал стройную лошадку с головой оленя. Представь себе лошадь-балерину. Вот какой он был.

Он невесело фыркнул:

– Разумеется, мне снилась сон-лошадка. Она сказала, что отнесла бы меня к моему телу, но это не похоже на мой дом. Наверное, она тоже обратилась против нас. Где мой дом?

– Она говорила мне, что есть такой дом на востоке под названием Эвернесс. Забытые последние стражи сновидений держат закрытыми врата между миром яви и миром кошмаров. Она сказала, что врата разбиты и первый слуга императора ночи вошел в наши земли. – Венди призадумалась. – Но почему мне снилось, что это произошло, когда я была ребенком?

– Детские воспоминания сами по себе наполовину из того мира, – рассеянно ответил юноша. – По этой причине дети и невинные безумцы могут играть с воображаемыми товарищами. На самом деле они общаются наяву с людьми из сна.

Юноша выпрямился, повернулся к ней, глаза его потрясенно округлились.

– Боже мой! Вы настоящая! Не… не вставайте! Не двигайтесь и не пытайтесь включить свет или еще что-нибудь. Вы пребываете в состоянии полусна, которое называется сомнамбулизмом. Вы можете окончательно проснуться, шевельнувшись. Если вы все запишете – а я имею в виду все полностью, сразу, как только проснетесь, прежде чем встанете с постели или сделаете что-нибудь еще, – тогда, быть может, вы не забудете нашу беседу. Вы обещаете сделать это для меня? Обещаете? Это действительно важно. Возможно, это самая важная вещь на свете.

– Обещаю, – серьезно ответила Венди. – Но только если ты расскажешь мне историю целиком. Понимаешь, – добавила она доверительным шепотом, – я обожаю истории.

– Ладно. Ладно. – Он моргнул. – Гх-м… Меня зовут Гален Уэйлок. В данный момент я сплю в старом неудобном доме без канализации в северной части штата Мэн, на побережье около Бата.

– Очень приятно. Меня зовут Венди Воронсон. На самом деле в моих водительских правах написано «Венди Вранович», но это трудновато выговорить, вам не кажется?

– Ага. Точно. Гм… Ну, во-первых, рог, который предназначен, чтобы пробудить спящих стражей Запада… Нет, погодите… Ладно. Первый страж Эвернесса появился, когда Зенон был императором, а святой Гормидас – Папой. Его люди победили саксов в битве при Бадон-Хилл. Саксы молились драконам, которые были херувимами и возницами Утренней Звезды, притянутыми в мир через башню Вортигерна. Один дракон был белый, а другой – красный, и основатель связал их…

Нет. Давайте я перейду сразу к главному. Основатель отбывает наказание, потому что нарушил клятву. Он открыл черный ход в царство снов и впустил заразу, безумие, похитителей душ и домашних духов в души бодрствующих людей. На всем протяжении Темных веков повторялись массовые помешательства, ведьмины бунты, возникали одержимые деревни, видения призраков, чертей и демонов – это последствия его преступления. Второй страж Донблэз ле Фэй захватил контроль над башней, когда его отца заковали в цепи, а друидов выгнали с Авалона… Погодите. Я должен вернуться немного назад. Башня находится там, где были врата. Были и есть. Это башня Хроноса на оси времен года, с четырьмя крыльями и двенадцатью портиками. Но вы не знаете, какие они, врата. Гм… Ладно. В старину не было границы между миром реальности и миром сновидений, поэтому люди служили рабами и игрушками богов, фей и духов. И вот, дабы создать двухкамерную структуру сознания, была устроена сумеречная зона, позволяющая людям забывать страхи и ложные надежды при свете солнца. Но один из повелителей снов взбунтовался и ушел из Моммура, града Бесконечного, и увел с собой треть воинства старших сил. Их предводителя назвали в честь утренней звезды, а еще его называют императором ночи. Он со своими войсками погрузился в глубины моря, которых не достигают солнечные лучи, – в Ахерон, затонувший город из несокрушимого металла, утопленный в черном провале морского дна. Единственный свет там – бледное сияние чудовищных люминесцентных рыб. На самом деле город называется Дис, но произнесение этого имени может навлечь несчастье, поэтому мы называем его по имени реки, вытекающей из его забранных решеткой окон, реки из слез тамошних узников. И вот император ночи отправил послов к девяти расам девяти миров, включая сэлки из Хизер-Блезер… Нет, погоди. Этого тебе знать не надо. Гм… Правитель Солнца, Бельфан, по приказу Оберона послал единорога гонцом к королю Логриса. Единорог Эвринома учредила устав ордена Эвернесса и отворила врата между царствами Пана и Морфея: царством природы и царством снов. Морфей… не важно, кто это. Эвринома дала нам рог, или, может, основатель нашел рог, последовав за ней в ее собственное царство – оно не в этой стране и не в царстве снов, где-то совсем в другом месте. Или было когда-то там… Нет… Гм…

Он встал и принялся мерить шагами комнату, звеня кольчугой и размахивая руками. В такт взмахам вверх-вниз по копью пробегало мягкое, как лунный свет, мерцание.

– Ты не очень-то во всем этом разбираешься, да? – спросила Венди, невинно хлопая ресницами.

– Я просто не знаю, с чего начать! Ясно?

– Ясно, – согласилась она, с важным видом сложив руки на покрывале. – Почему бы мне не попробовать задавать тебе вопросы, чтоб ты по очереди отвечал на них?

– Здорово, – пробурчал Гален. – Просто отлично.

– У тебя есть идея получше?

– Нет-нет. Продолжай.

– Во-первых, почему мне снился сон, который я помню с детства, с участием лошадки?

Гален уселся и глубоко вздохнул. Потом заговорил медленно, с принужденным терпением.

– Скорее всего, твои детские воспоминания – это единственное, до чего ей удалось достучаться. Подобные существа могут говорить только с людьми под воздействием наркотиков или с теми, у которых не все в порядке с головой. Семьдесят третий страж Альберт Уэйлок написал об этом монографию, и его теория гласит, что таким людям дозволено хранить свои воспоминания о скрытых вещах, поскольку другие все равно не станут их слушать, просто засунут в психушку или еще куда-нибудь. Мы же сейчас в больнице? – Гален бросил на Венди скептический взгляд.

– Кто такая «она»?

– Эвриаль, дочь Эвриномы, одна из сон-лошадок, детей единорога. Мы ездим на них верхом. Они летают.

– Почему ты так одет? – Венди жестом обвела его отливающую серебром кольчугу, складчатые одежды из тонкой дорогой ткани и струящийся, словно туман, ламбрекен на верхушке остроконечного шлема.

– Это униформа, она является символом. А это доспехи. Они не дают острым предметам проткнуть тебя. А вот это копье. Им можно ткнуть кого-нибудь. Ты собираешься задавать вопросы по существу? Сквозь мглу в этот мир пытается пробраться некая тварь. Может, она уже здесь.

Венди погрозила ему пальчиком.

– Но-но. Давай по порядку. Где ты живешь?

– Ой, ради бога!

Венди принялась теребить простыни.

– Ну, если ты не готов сотрудничать, полагаю, я просто проснусь и забуду этот глупый сон…

– Нет, нет, нет! Не просыпайся! Э, ты выглядишь усталой, тебе явно надо поспать, и я расскажу тебе, что происходит! Я отвечу на твои глупые вопросы. То есть нет, я не хотел сказать, что они глупые… Какой был вопрос?

– Я хочу знать, где ты живешь, одетый таким образом, – весело сказала Венди. И хихикнула.

– Ага. Я живу в Эвернессе. На земле это дом по проселочной дороге номер четырнадцать в округе Сагадахок, штат Мэн. В царстве снов это место, называемое Высоким домом, на побережье моря Беспокойной Тьмы, последний бастион града Бесконечного, в первой сфере на этой стороне Утгарда и Нидвеллира, где высятся несокрушимые серебряные башни Тириона, под Глубинными вратами, в центре четырех четвертей луны. Не заблудишься.

– Как ты меня нашел?

– Послушай. Я тебя не искал. Я отправился поговорить с первым стражем. Он живет под сенью Тириона Несокрушимого, под темной луной, где океан вечно обрушивается в беззвездность. С края последней бездны низвергаются девять водопадов, а на скалах под ними помещается место пытки, называемое Кровавый Плач. Я отправился к нему, потому что мне так велела птица с эльфийской лампой. Во сне.

– Я понимаю, это очень важно, – сказала Венди. – Но сначала мне бы очень хотелось узнать кое-что другое. Что привело тебя сюда?

– Есть специальная молитва для призывания сон-лошадки. Заклинание. Они могут летать через море от одной луны к другой или спускаться в иные сферы.

– И сон-лошадка безо всякой причины принесла тебя сюда вместо того, чтобы отнести домой, как ты просил?

– Я вижу, к чему ты клонишь. Ты и я, должно быть, как-то связаны. Общая судьба или общее дело – иначе наши сны не соприкоснулись бы. Сорок третий страж написал трактат об этом. Он говорил о… Погоди минутку… Боже. Возможно, я не могу вернуться домой. Возможно, все, что я могу, это разговаривать с тобой. Возможно, я… Слушай, какой сегодня день? Месяц? Боже ты мой. Какой год?

Венди назвала ему число.

На лице Галена отразилось отчаяние.

– Я проспал шесть месяцев…

Он уселся на кровать, положив поблескивающее копье на колени. Затем медленно, словно падающая башня, наклонился вперед и спрятал лицо в ладонях.

Венди протянула руку и ласково погладила его по коленке.

– Ну, ну. Не расстраивайся. В море случаются вещи похуже. Я знаю. Мой муж раньше ходил в море, там творились жуткие вещи. А теперь выпрямись. Вдохни поглубже. Успокойся и расскажи мне, что случилось с тобой. Ты отправился повидать первого стража, которого за что-то наказывают у водопадов на краю мира в царстве снов. Расскажи мне по порядку, как ты туда попал и о чем ты с ним говорил. Твои первые слова, когда ты добрался туда.

– Он первым делом заявил, что сбросит меня в бездну…

IV

Гален, испуганный угрозой, пытался вернуть себе самообладание. Он посмотрел Азраилу де Грэю в глаза и поднял руку, чтобы показать крохотный шрам на ладони.

– Видишь? Я пришел по твоему посланию. Я здесь, потому что призван. Ты позвал, я запомнил, я пришел. Ты не имеешь права угрожать мне. У тебя нет причин ненавидеть меня.

Только тишина была ему ответом.

Проползли неуютные полминуты. Юноша собрался с духом и заговорил снова.

– Э… Сэр, я пришел, потому что услышал набат морского колокола. Столько лет мы ждали его.

Молчание.

Он попытался снова.

– Вы основали наш дом! Вы оставили нас ждать. Мы делали, как вы велели, мой дед, мой прадед и все остальные, вплоть до самого истока. Разве это ничего не значит? Сейчас весь мир в опасности, и воинства тьмы уже на марше. Я пришел к вам за помощью. Вы сказали, что у вас есть нечто, что нам следует знать. Даже если вам нет дела до собственной семьи, неужели мир ничего не стоит?

Он говорил с достоинством и силой, на какие только был способен. Проходили мгновения, Азраил смотрел на него ровно, холодно, надменно, и Гален начал чувствовать себя маленьким и глупым.

Темное лицо основателя не выражало ни малейшего намека на смягчение, ни искры сочувствия. Наконец он произнес тихим ледяным голосом:

– Нет причин ненавидеть, говоришь? Назови мне, говорю я тебе, имена тех, кто на Земле с благодарностью вспоминает мои дела или хотя бы знает, что некогда и я жил среди них. Никто не помог хоть немного облегчить бесконечное страдание, которое я претерпеваю ради людей.

– Ну, честно говоря, сэр, гм… не думаю, что хоть один человек знает, кто вы такой. – Стоило этим словам слететь с языка, как Гален зажмурился. «Дурак, дурак! Не то говоришь». – Кроме меня и дедушки, конечно, – вяло продолжил он.

Снова повисло долгое молчание, пока юноша, неловко балансируя на цепи, сгорал от стыда под темным, величавым, бесстрастным взором старейшего Уэйлока. Лицо древнего существа казалось бесформенным сгущением теней. Гален мало что различал, кроме широких скул под грозовой тучей волос, двух озер еще более глубокой тьмы под черными бровями и ниже – ломаных линий, горьких и суровых, образующих какой-то намек на усмешку.

Гален в удивлении и тревоге подумал про себя: «Какие великие деяния? Я думал, этот парень – предатель, имевший дела с врагом».

Из клетки донеслись слова:

– Именно я первым вынес серебряный ключ из Моммура, несмотря на то, что Оберон и все его эльфийские рыцари поднялись в серебряном свете, чтоб помешать мне. Гордец Утренняя Звезда и все его дьявольское воинство гнались за мной по пятам до последних врат дня, предпочитая проклятие отступлению. Кровь бессмертных была пролита, чтобы завоевать ключ для этого мира. Благодаря ему врата в ад и чуждые царства снов были заперты накрепко – ценой неизмеримого терпения, мужества и боли. Моя жертва не ценится, говоришь? Забыта? Всеми? Неужели никто не помнит, где теперь спрятан ключ?

Ключ? Какой ключ?..

Нотка легкого удивления:

– Серебряный ключ Эвернесса, разумеется, – Клаваргент. Он запирает и отпирает врата. Ты его охраняешь. Ключ, делающий воинов сна осязаемыми и отбрасывающими тень под ясным солнцем. Ключ, с помощью которого можно сделать так, что все нормальные и осязаемые вещи растают, как туманный сон. Ключ, являющийся источником всей силы Эвернесса и единственной надеждой на победу человечества. Неужели ты никогда о нем не слышал?

Гален неохотно покачал головой.

Фигура слегка обмякла. Плечи поникли. Юноша различал шрамы и пятна крови там, где железные шипы порезали руки и плечи.

– Тогда ты не страж. – Голос стал горьким от тяжести поражения.

– Н-нет. Страж – мой дедушка Лемюэль. Но ваша птица прилетела ко мне. Я слышал послание. Я пришел. Он не придет.

Негромкий смешок.

– Как мило. Мальчик, не имеющий ни силы, ни власти, выслушает мое предостережение – и окажется слишком слабым, глупым и юным, чтобы последовать ему. Услышит мой план – и будет не в силах выполнить. Какой невероятной милостью является твое внимание! Без тебя я поделился бы своим знанием с морскими птицами или ползущим льдом. С тем же успехом я мог бы говорить с ними!

Гален ощутил ярость, словно желчь в горле.

– Я здесь. Я могу что-то сделать.

– Правда? А страж не говорил тебе, почему он не придет? Нет? Ты знаешь, какая сила приказала ему не отвечать мне? И тебе никогда не рассказывали, где спрятан серебряный ключ, да?

Юноша попытался ответить с достоинством, но почувствовал, как горит лицо.

– Он… не много мне рассказывал…

– Твоя гордость уязвлена, не так ли, дитя?

Голос из темноты клетки сделался ласковее. В нем послышалась нотка доброты. Однако окровавленная рука по-прежнему сжимала цепь.

– Как будто он не доверяет мне или вроде того.

– Тебе еще нет двадцати четырех лет, и ты еще не совершеннолетний.

– Я взрослый!

– Достаточно взрослый, чтобы держать серебряный ключ, который может, если его неразумно применить, необратимо уничтожить Землю?

Гален молчал. Снизу налетел холодный ветерок, заставивший его поежиться. Он плотнее завернулся в серый меховой плащ, гадая, из каких мест прилетел ветер и что за странный запах он принес.

Он недоумевал, что это за серебряный ключ и где он спрятан.

Азраил произнес:

– Может, тебе и удастся уговорить своего деда, мой потомок, открыть тебе тайное знание Эвернесса, если ты выкажешь себя благородным, мудрым и достойным. Какое-нибудь серьезное деяние в защиту дома может вызвать его доверие.

Это было так близко к невысказанной тайной надежде Галена, что он не смел проронить ни слова. Только кивнул, удивляясь: неужели его помыслы настолько очевидны?

Юноша вздрогнул от ветра и, почти чувствуя вину, потянул завязки плаща. Он скатал теплую ткань и осторожно протянул сверток в сторону клетки.

– Вот, – произнес он. – Вы, должно быть, замерзли. Фигура в клетке не шелохнулась.

– Ну же! Возьмите! – Гален помахал свернутым плащом в сторону клетки.

– Просунь свой плащ сквозь эти жестокие прутья ко мне, и я отблагодарю тебя сторицей.

Гален колебался.

– Или ты боишься приблизиться на расстояние вытянутой руки?

– Вы и сами могли бы дотянуться, – громко ответил юноша. – В чем дело? Боитесь отпустить цепь? Вы готовы сбросить меня в бездну, но не желаете принять подарок?

Молчание.

– Прекрасно! – воскликнул Гален. – Просто замечательно! Я собирался заключить с вами сделку, чтобы вам пришлось рассказать мне и про послание, и про ваш план, и про то, кто намерен вторгнуться к нам и как его остановить, прежде чем я отдам вам плащ. Но вместо этого я буду хорошим парнем и отдам его просто так. Если же вы не хотите дать шанс своей плоти и крови… Ладно! Ладно, мне и так хорошо!

И он швырнул разматывающийся сверток в клетку.

Плащ соскользнул и упал на окровавленную руку, а концы его хлопали на ветру, повиснув по обе стороны цепи.

– Неудивительно, что никто не пришел облегчить ваши «бесконечные страдания», если вы так себя ведете… – пробурчал Гален.

Почерневшие и испещренные шрамами пальцы медленно разжались, отпуская цепь, и осторожно втянули плащ сквозь прутья внутрь. Азраил останавливался, чтобы высвободить каждый кусочек, когда ткань прокалывала игла или цеплял крюк.

– Спасибо тебе. Я не стал бы продавать мудрость за плащ, какие бы муки холода ни испытывал. Я не изменил себе и за королевство, так чего стоит одежда? Но я искренне благодарю тебя. Я раскрою тебе свои тайны, юноша.

V

Азраил говорил, и его слова плыли в холодной бескрайней ветреной тьме вокруг. Ночное небо было сверху над ними, ночное небо внизу.

– Ты помнишь, чему тебя учили? Оберон и дети Света не могли поддерживать сторожевой пост в запятнанном и грешном земном мире. Однако они не хотели, чтобы Утренняя Звезда легко завладел всем, дождавшись кончины своих смертных врагов. Но и смертным нельзя было полностью доверить оборону против врага. Некоторые люди, великие воины и рыцари, были опутаны сетями зачарованного сна, их доблесть и чистота сохранялись неизменными, чтобы проходящее время не дало бы преимущества вечному врагу мира. Другие – те, кто хранил серебряный ключ, не имели иного выбора, кроме как стоять на страже против наступления тьмы. Ибо только они могли пробудить Спящих.

– Я знаю. Нам полагается протрубить в рог и разбудить Спящих.

– Ага. Но знаешь ли, какой ценой? Спящие почивают не в этом мире, но в Келебрадоне. Когда Эвернесс разбудит Спящего короля и всех его рыцарей, Келебрадон победоносно спустится из круга Осенних Звезд. Ангелы и светлые альвы на его бастионах будут поднимать бледные знамена и петь хвалы Оберону. Оружие, хранившееся для последней битвы, выкованное в оружейнях небес, выйдет из укрытия и уничтожит слуг тьмы.

Битва грянет столь яростно, что запылают и содрогнутся небо и земля, а после победы Оберон заново создаст мир, основанный на самых прекрасных мечтах человечества – а может быть, на представлениях самого Оберона, – чтобы им правили верные ему люди. Гален кивнул.

– Да. Я слыхал об этом. Нам обещали место в этом новом мире.

– Со слугами Света обращаются лучше, чем со слугами Тьмы. Низшие рабы, которые служат черной башне Ахерона, боятся и ненавидят перспективу победы тьмы так же отчаянно, как и мы. Последняя война означает приговор для тех, кто процветал до нее, – для шпионов, лазутчиков и предателей.

– Вы имеете в виду похитителей облика.

– Я имею в виду похитителей облика. Сэлки. Они коварный народ, и они боятся и ненавидят своего хозяина Утреннюю Звезду не меньше, а то и больше, чем ты. Властитель черного Ахерона перестанет нуждаться в шпионах и сэлки, если тьма победит, а если падет, сэлки будут сожжены светом. Среди народа сэлки один знает об этом, и он обещал нам помочь.

Перебежчик говорил со мной и рассказал, что Ахерон обязательно пошлет в битву на земле своих низших рабов, прежде чем призвать внешних богов или злого серафима, ибо Утренняя Звезда не может знать, где и когда проснутся Спящие в Келебрадоне. Шпион служит в авангарде, брошенном в горнило войны, и обещал сделать так, что передовой отряд падет, если те, кто сторожит в Эвернессе, смогут хотя бы показать, что располагают оружием иного мира. Один вид этого оружия отгонит наиболее слабых рабов Ахерона. Если это получится, предатель клянется ложью и обманом преувеличить все победы Света, отравить своими речами советников Ахерона, лишить их мужества, подготовить отступление и если не победу, то мир.

– Что это за оружие?

– Девять талисманов. Ты что, совсем ничего не знаешь, мальчик?

Гален умолк, стыдясь своего невежества. Он уговаривал себя, что у него нет причин для этого, но все равно сгорал от стыда.

Азраил помолчал минуту и мягко продолжил:

– Чтобы победить девять великих зол, порожденных затонувшим Ахероном, в Каэр Леон из иного мира были принесены семь великих талисманов. Три хранились в Каэр Леоне у его величества Пендрагона; два были посланы его святейшеству Папе в Рим; один отправили императору в неприступный Константинополь, дом цезарей. Все они были могущественны, шесть талисманов памяти, но седьмой и самый могущественный из них был Клаваргент, серебряный ключ. Ни королю, ни священнику, ни императору не доверили серебряный ключ. Он был вручен Эвернессу, там скрыт и позабыт в доме памяти.

Азраил умолк. Гален ждал, не последует ли продолжение.

Затем Гален произнес:

– Ну, короля у нас больше нет… Папа по-прежнему в Риме. Мы не католики, но, наверное, он все равно поможет. И я даже не знаю, что за император имеется в виду. А Константинополь переименовали в Стамбул.

– Мрачные вести. Значит, талисманы рассеяны. Рассеяны, ибо уничтожить их нельзя. И только трем королевам ведомо, где они лежат теперь.

Основатель помолчал. Неуклюжими, медленными движениями он завернулся в плащ Галена.

– Нет императора? Да, мрачные вести.

Снова долгое молчание.

– Ну, а мне-то что делать? – спросил Гален. – Что мне сделать, чтобы найти эти талисманы?

Старший Уэйлок на некоторое время погрузился в глубокое раздумье, словно припоминая давний урок. Затем сказал:

– Смертным не положено ими пользоваться, ибо каждый из них проклят. Вот почему я говорил, что они должны быть показаны, но не применены. Каждый борется с одним из девяти зол, чье нашествие предсказывает морской колокол Виндьямара. Слушай, слушай внимательно и в здании твоей памяти помести каждую из этих вещей в центральный неф, на колонну, постамент или окно, чтобы вспомнить их, когда проснешься. Учти, я не могу повторять дважды.

VI

Азраил говорил:

– Первый – искусный в ворожбе
Могучий некромант.
Ни зверь, ни человек, себе
Он сердце вырвал сам.
Чтоб отогнать сию напасть,
Не нужен талисман:
Лишь тот, кто меч ему подаст,
Во власть его отдан.

Второе зло – гиганты тьмы,
Их плоть огонь и лед,
И жезл молнии один Погибель им несет.
Но возвращается назад Суровый Торов дар.
Лишь тот, кому неведом страх,
Сей выдержит удар.

И третье зло – князья штормов
В мятежной буре крыл.
Из них бечевкой и ключом
Один стреножен был.
Маг Франклин молнию хранить
Людской заставил кров,
Но гром и ветер грозовых
Седлают скакунов.
Кольцо нибелунгов без хлопот,
Их бешенство смирит.
Сумеет взять его лишь тот,
Кто от любви бежит.

И зло четвертое – лгуны
Смеющиеся – сэлки.
Крадут у смертных плоть они,
Жестоки их проделки.
Лицо их истинное вмиг Откроет жезл Моли,
Но правда смертному сулит Пучину слез и боли.
Терять всего больнее то,
Во что всем сердцем верил,
Но для невинного ничто Бесплотные потери.

Пятое – кэлпи табуны,
Сочатся гноем раны.
Грехом питаются они,
Им страшен лук Бельфана.
Ни гордый дух, ни сила рук
Ни долгое упорство —
Сгибает этот мощный лук Смиренных непокорство.

Шестое зло – могучий зверь
По имени война.
Богами в множество цепей
Закована она.
Но люди зверя из оков
Впускают сами в мир,
Победе, дочери его,
Готовя сладкий пир.
Лишь светозарный Калибурн,
Меч праведных, уймет
Чудовище, коль вещих рун
Достойного найдет.
Меч похоронен глубоко
И крепко спит, доколь,
Восстав во славе ото сна,
Не явится король.

VII

Азраил умолк. Во тьме под ногами завывал ветер, и цепь слегка покачивалась. Гален, старательно сохраняя равновесие и внимательно ловя каждое слово, ждал продолжения, но молчание затягивалось.

Теперь юношу терзало двойное смущение. В конце концов, он и раньше слышал об этих талисманах; он всю жизнь про них знал, но называл их иначе. Семь знаков Виндьямара (как его учили) были начертаны на стенах башни под названием Два Дракона – старейшей части Эвернесского поместья, которую называли сердцем дома. Барельефы в замысловатом готическом стиле изображали нескольких чудищ, людей-тюленей и великанов, каждый из них держал знак, предвещающий их приход: молот, кольцо, жезл, лук, меч. А еще два знака Азраил пока не упомянул: чашу и, разумеется, рог.

Гален и не подозревал, что эти знаки являлись изображением настоящего оружия. Его учили, что они служат иной цели. Он пытался придумать, как бы непринужденно упомянуть, что он знал, о каких талисманах идет речь, дабы показать Азраилу, что он не настолько невежествен. Но это следовало поднести так, чтобы не показаться пустым хвастуном.

– Ну? Это лишь шесть ударов колокола, – заметил юноша. – Пять талисманов. А как насчет чаши? И рога?

– Ни один талисман не может встретить то, что поднимается из моря при семи ударах, кроме самого Титана. А если колокол прозвонит восьмой или последний раз, явится такое, что тебе не по силам. Ты не совладал бы с предназначенными для этого талисманами. Ответь мне, страж, сколько раз прозвонил колокол?

– Он звонил, не переставая.

– Дошло ли до сорока пяти? Это сумма всех зол, о которых предостерегает морской колокол. Это значит, что сам Ахерон, цитадель Утренней Звезды, готовится подняться из неизмеримых глубин.

– Я… Я не знаю. Может быть…

– Или стражи Эвернесса позабыли искусство счета? Это не так сложно, если есть пальцы на руках – для чисел меньше десяти и пальцы на ногах – для ровного счета. Не важно. Какой знак послал страж Виндьямара?

– Я видел черную чайку, держащую светильник эльфов.

– Это моя птица, мною пойманная и прирученная, и этот фонарь могло создать лишь мое искусство – в знак того, что она прилетела именно от меня. Разве ты не видишь, что мой знак пришел не из Виндьямара? Страж Виндьямара прислал бы тебе сон-предостережение, и Нимуэ подняла бы из чрева волн знак, какой талисман готовить: меч или кольцо, жезл или чашу, в соответствии с тем, какую форму примет нападение – войны или ветра, обмана или смерти. Какой знак показали тебе? Или ты не страж Эвернесса? Или ты не смотрел?

Младший Уэйлок едва не умирал от стыда. Больше всего в жизни ему хотелось, чтобы из всех людей на свете хорошо думал о нем именно Азраил де Грэй, основатель его рода, дома и ордена.

Дедушка говорил ему, что должен быть знак из Виндьямара, где в хрустальной гавани хранится морской колокол. А он решил, будто черная чайка и есть знак, и приперся сюда, чтобы услышать от самого основателя, что дедушка был прав.

Но затем смущение превратилось в ужас.

– Знак? Знака не было.

– А-а. Значит, Виндьямар захвачен врагом. – Очень холодный тон, которым это было произнесено, и блеск в глазах Азраила Галену не понравились. – Есть чему ужаснуться. Стражи Виндьямара не могли не послать знак, от которого столько зависит. Только предательство могло помешать им. Только у врага достаточно сил, чтобы побороть их стойкость. Значит, трех королев схватили и увезли. В Настронд, в ужасный Настроил, к берегам, сложенным из костей убийц…

Холодный голос угас в молчании…

– И… и… что мне делать? Азраил склонил свою гордую голову.

– Нечего делать. Дело проиграно. Возвращайся домой и готовься погибнуть достойно. Самоубийство благороднее, чем пыточные ямы Ахерона.

– Должно быть что-то, что мы еще можем сделать!

– Лишь талисманы могут напугать авангард тьмы. Если передовой отряд победит, останется только разбудить Спящих и призвать на землю конец времен. Ты знаешь, где хранятся талисманы иного мира?

– Н-нет.

– И я не знаю.

– А кто знает?

– Три королевы Виндьямара. Но раз они не послали знак, призывающий тебя к войне, их можно считать захваченными или убитыми.

Гален долго стоял на цепи, глядя вниз между своих ступней. Головокружительная бескрайняя пустота, темнее полуночи, бесконечно проваливалась под его взглядом.

Но она не казалась темнее или глубже, чем бездна у него внутри. Слова основателя эхом отдавались у него в мозгу: «захвачены или убиты»…

Вдруг младший Уэйлок поднял глаза.

– Если их схватили, куда их увезли? – Он выпрямился, голос его был чист и резок. – Если они в плену, кто их охраняет? Где?

Азраил негромко произнес:

– Ага. Теперь я слышу речь не мальчика, но мужа.

VIII

Азраил заговорил негромко и мрачно, и Галену пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать его:

– Немногие знают, где лежит Настронд, что служит гаванью и местом встречи ужасного народа сэлки, но мне ведомо это скрытое место. Они могут унести трех пленных королев в затонувший и лишенный солнца Ахерон, или на замерзшие северные шхеры в Хизер-Блезер, или в башни без окон на унылых плоскогорьях Ухнумана на дальней стороне Луны – но сначала тюлениды волокут всех без исключения пленников на берег Настронда. Ибо так они проходят тайными путями в миры по ту сторону лунной сферы, в запретную верхнюю ночь, куда люди не могут попасть даже во сне. И ради этого сэлки обязаны угождать кровожадным нечеловеческим богам, охраняющим края, в которые никто в здравом уме соваться не смеет. Они подкупают богов, дабы те закрывали глаза на незаконные перемещения. Каждый пленник подготовлен – опутан песней, словно гусеница шелком, и эта песня сэлки, пусть и исполненная ужаса, своими звуками заглушает пение того, что обитает по ту сторону стоячих звезд. Говорят, что из тех, кто слышал нечеловеческую музыку потусторонних краев, лишь сновидец Куран сумел очнуться от сна, сохранив рассудок. И даже ему не позволили возвратиться в свое тело на земле, и его тело умерло. Но ему была дарована в королевское владение вневременная и несокрушимая цитадель Келефес в облаках над внутренним морем – одновременно и в утешение, и в награду за беспримерную храбрость и стойкость его души и разума.

И мне не доставляет удовольствия рассказывать, откуда я это знаю, поскольку дело я имел с существом не вполне человеческим и заключал с ним страшные сделки. А пришло оно ко мне, потому что я увидел в темноте одну вещь.

Я видел то, что неведомо больше никому, будь то люди бодрствующие, окутанные сновидениями или перешедшие в великие сновидения истинной смерти. Ибо злоба тюремщиков Тириона подвесила мою маленькую клетку на гораздо более длинную цепь, чем у остальных, и на рассвете я гораздо ближе к пылающему дыханию солнца, когда оно поднимается снизу, а в сумерки гораздо дальше отодвинут от его тепла и гораздо глубже погружен в холодную бездну под нами.

Благодаря этому заливы за краем мира открываются мне шире, чем другим. Я вижу дальше, чем мои собратья-заключенные, и дальше, сдается мне, чем астрономы, робко выглядывающие со своими телескопами и зеркалами из-за кромки над нами. Они слишком близко к солнцу, чтобы как следует видеть во мраке. В темном одиночестве взрастает темная мудрость. Ибо я видел, откуда приходят черные корабли.

Надо ли мне рассказывать вам о черных кораблях, молодой человек? В разное время они посетили каждый порт в стране сновидений: верные Моммуру хрустально-облачные гавани, управляемые эльфами, рядом с океанами света; порты из кирпича и дерева, населенные теми, кого мы признали бы за людей; и громадные укрепленные железные мысы Нидвеллира над океанами кипящего камня – на протяжении всех циклов и эонов записанного времени они страшились черных кораблей и никогда не знали, с какой стороны света или с какого уровня сновидений они пожалуют. Но я знаю. Они приходят не с Земли, а из-за ее пределов.

Раз, и два, и три видел я их: чудовищно огромные, идут они под парусами вверх из бездны, невесомые, как грозовые облака. Обросшую льдом громаду парусов надувают безымянные ветра дальних глубин. Когда они поднимаются, фонари на них горят блуждающими огоньками болотного газа или тем сиянием, которое носят на хвосте светляки. Через заливы ночного воздуха я иногда слышал одинокие воющие голоса, распевающие гимны тьме и боли – пеаны радости, какую находят в страданиях другого. И это доносящееся с кораблей пение перемежалось зловещим лающим смехом, резкими командами, щелканьем бичей и воплями муки. И ни в одном из этих голосов не было ничего человеческого.

Когда бы ни поднялся корабль, на определенном расстоянии от кромки мира все огни на нем мгновенно гаснут, а все певцы умолкают. Бесшумнее мотылька плывет судно по тщательно выверенному курсу, проложенному так, чтобы спускаться только по самой темной части ночного неба, вдали от созвездий, дабы громада корабля не заслонила ни одну звезду, предупредив тем самым гарнизон Тириона о своем появлении.

Однажды, осмелев от безнадежности и отчаяния, при виде поднимающегося черного корабля я принялся распевать услышанные ранее грубые гимны. Я не умолк, когда корабль погасил все огни, но орал еще громче, выкрикивая богохульства вверх, в сторону моих почивающих тюремщиков.

Черный корабль убрал паруса и лег в дрейф, не зажигая огней, от южной оконечности Ориона, мимо Ригеля, который тогда стоял вровень с горизонтом. Спустили лоцманский бот, и темные горбатые фигуры склонились над заглушёнными веслами и погнали лодку через сумрачный воздух ко мне.

Лоцманский ботик подплыл туда, где в пустоте висела моя клетка, и я увидел на корме человеческую фигуру без лица. Между кружевным шейным платком и треуголкой виднелись нос и усы, как у кошки, и большие темные и влажные глаза – веселые глаза зверя, полные жестокости и смеха. Шкура у него была черная и лоснящаяся. И когда он заговорил, обнажились острые клыки, белые и чистые, как у лисицы. Его теплое дыхание пахло сырой рыбой.

Он поднял руку в приветствии, и из кружевного рукава его роскошного морского камзола высунулась когтистая лапа, покрытая шерстью с тыльной стороны. Ладонь была бледная, с черными перепонками между фалангами пальцев.

Фыркая от смеха, наблюдал он жестокую пытку моего заключения и даже потрогал зазубренные крючья, украшающие эти прутья.

«Видать, народ наверху рыбачит, – заметил он. – Они оставили тебя висеть тут приманкой для левиафанов, что ворочаются в безымянных океанах, куда впадают эти ледяные воды. Но, по-моему, ты слишком маленький кусочек, чтобы заставить их проглотить столько крючков. Ха! Или ты по дружбе обещал тамошним рыбарям пищать и верещать, пока мы готовим свой милый сюрприз, обходя их незамысловатую оборону? Ты должен быть осторожен, мой тощий кусочек мяса, а то добрые люди, которые поместили тебя сюда, лишатся возможности ловить на живую приманку».

Я насмешливо посоветовал ему не рисковать и не бросаться угрозами. Он расхохотался и принялся описывать, каким пыткам он подверг бы меня, и наклонился к прутьям со своей саблей. Оружие оказалось в пределах моей досягаемости.

Следующая лодка с корабля принесла офицера рангом повыше и сохраняла почтительное расстояние, пока они со мной торговались. Не стану утомлять тебя рассказом о том, какие клятвы были принесены в ту ночь и к каким ужасным силам они обращались. Но я признаюсь, что получил очень много тайной информации, которая может принести огромную пользу моему делу, имей я возможность открыть все своему племени. Морской народ оставил мне саблю и тюленью шкуру моего первого собеседника, да и не посмели они подойти достаточно близко, чтобы снять его тело с прутьев клетки. Я неплохо питался почти месяц.

Гален слушал и разглядывал теперь кровавые пятна на прутьях клетки с новым ужасом.

А затем Азраил негромко велел ему:

– Подойди ближе.

IX

Гален понимал, что мог в тот же миг повернуться, уйти и оказаться далеко от заключенного в клетке человека, вернуться к дедушке и больше не иметь ничего общего с этими темными делами. Но если он даже не попытается вызволить трех королев Виндьямара, если ничего не сделает, как сможет он стать достойным стражем?

Юноша наклонился ближе. Окровавленная рука Азраила протянулась и вцепилась ему в плечо. Гален поразился, какие это холодные и сильные пальцы. Ледяная длань протащила его вниз, пока лицо мальчика едва не коснулось шипов на прутьях. Юный маг в ужасе уставился на шипы и крючья в нескольких дюймах от своих глаз.

Азраил прошептал:

– Предатель – сам тюлений царь. Его тайное имя Мананнан. Его эмиссар и посредник Дилан Ньёрдинг, ты узнаешь его по приметам, которые я тебе опишу. Они не посмеют причинить вред королевам древнего Виндьямара. Тюлений царь отдаст тебе трех королев. У них ты узнаешь местонахождение талисманов. Ты прикинешься сэлки с помощью темного искусства, которому я научился. Вот тебе шкура, натяни ее на себя: теперь ты станешь сэлки…

ГЛАВА 6
ПЕСНЬ СЭЛКИ

I

Гален продолжал рассказ:

– Основатель разъяснил мне, как найти берег Настроила. Тюленья шкура лежала у него в клетке, и он протянул ее мне, сказав, что отдает ее в обмен на плащ. Мне пришлось подобраться к самой клетке, прежде чем он передал мне шкуру через прутья. С ее помощью мне предстояло обрести способность прикидываться сэлки, чтоб подобраться к ним незамеченным. Азраил сказал, что к его клетке приходил советник и заместитель тюленьего царя. Он описал большого белого тюленя в пятнистой шкуре. В человеческом обличье тюлень предстает седовласым стариком, борода у которого тоже с проседью, «соль с перцем». Одевается он в зеленое и серое и носит на пальце серебряное кольцо с лунным камнем. Зовут этого сэлки Дилан, сын Нерея из дома Ньёрда. Существуют три племени сэлки: из колдовского города Ис, из Атлантиды и из Кантриф Гвилодд… Ладно. Для тебя это не важно… Я спросил, как я докажу Дилану, что явился от Азраила, что это не ловушка? Азраил обещал доверить мне тайну своей жизни, нечто, чему он научился у некроманта, с которым его познакомили сэлки. А затем он вытащил из-за пазухи – словно из самой грудной клетки, но при этом не вскрикнул и не поморщился – маленький хрустальный шарик, внутри которого сиял свет, похожий на цветок, который мерцал и пульсировал. Размером он был с детский мраморный шарик. Основатель велел мне его беречь и иметь при себе, когда прибуду к Дилану. Связной поймет, что это такое, и данное обстоятельство обеспечит успех делу, которому Азраил посвятил себя. С моей помощью Дилан позаботится, чтобы несправедливо заключенные были освобождены и те, кто должен вернуться на Землю, вернулись. Таковы были его слова.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.