# Одиночка

Крис Мориарти

В далеком будущем, когда жизнь на Земле стала невозможна из-за глобальных изменений природной среды, тем из людей, кто сумел уцелеть, пришлось осваивать другие планеты и галактики. Но там они были уже не одни: рядом поселились искусственные интеллекты и биологические конструкции – клоны, создавшие собственную империю и мечтающие о полном контроле над Вселенной.

Расследуя обстоятельства смерти талантливого ученого-физика Ханы Шарифи, благодаря открытиям которой стала возможна квантовая телепортация, майор Кэтрин Ли приходит к выводу, что та была убита.

Мало того, вскоре она понимает, что оказалась в самом эпицентре политических интриг и ставка в этой игре – господство над миром. Кэтрин предстоит сделать нелегкий выбор, ибо от ее решения зависят судьбы всех обитателей межпланетного пространства.

> Особая благодарность Энн Лесли Гроелл за тонкое понимание того, что именно я хотел сказать; Чарльзу Беннету, Джону Смолину и Мэвис Донкор – за советы и консультации по техническим вопросам; Энн Чемберлин а М. Шейн Белл – за доброе отношение, выходящее далеко за пределы их служебных обязанностей; Скотту Андерсену, Джулии Джанкала, Джиму Маклоглину, Сьюзен Мейз, Тони Пастовру и Кирстен Андервуд – как читателям, о которых любой автор может только мечтать; Джудит Тар – за постоянную поддержку; Джону Дорфману, стоявшему у истоков замысла, и, наконец, непревзойденному Джимми Вайнсу, без которого не было бы этой книги.


> Затем мы повстречали человека-леопарда, который, по слухам, был каннибалом. У него не должна была появиться мысль, что мы выглядим аппетитно; он улыбался и разрешал себя фотографировать, как туристский гид с большим стажем. После этого я стал спрашивать всех, где мы могли бы встретить настоящих каннибалов.

> – Они существуют, – говорили мне мои хозяева.

> – Но где?

> – Никто не знает. Но в них нет ничего особенного. Их даже нельзя отличить от обычных людей.

> – Ах, но я должен познакомиться с ними, пообедать вместе! Мне хочется съесть человека, просто чтобы попробовать. Чтобы ощутить вкус!

> Луи Лашеналь. «Головокружительные заметки»

## ЗАПУТАННОСТЬ

> Квантовая механика определенно впечатляет. Но внутренний голос подсказывает мне, что это еще не реальность. Теория многое объясняет, но нисколько не приближает нас по-настоящему к секрету Бытия. Но я все-таки уверен, что Бог не играет в кости.

> Альберт Эйнштейн

> Бог, возможно, и не играет в кости, но определенно знает, как раскладывать карты.

> Ханна Шарифи


Ее вывезли в холодильнике; тело было все еще в синяках от изменений статуса, проводившихся в последнюю минуту перед заморозкой.

Позже она помнила эту операцию только обрывками. Прикосновение руки. Треск винтовочной стрельбы. Чье-то лицо, мелькавшее перед ней, подобно рыбе в темной воде. А о том, что она помнила, ей нельзя было говорить, в противном случае психотехники догадались бы, что она взламывала собственную память.

Но это было позже. После суда военного трибунала. После того как мгновенное скачковое стирание и реабилитационные камеры удалили все. А до этого память была четкой, ясной, никто ее не редактировал. Информация еще принадлежала ей.


Ли поняла, что Метц становится важной планетой сразу же, как увидела офицера связи Техкома, направленного на инструктаж ее команды. Через двадцать минут после того, как капитан Космической пехоты Объединенных Наций Ч. Хавьер Суза прибыл на Метц, с ним случился анафилактический шок. Сейчас она регистрировала капитана в базовом пункте скорой помощи, одновременно запрашивая у своего «оракула» список его ближайших родственников.

Конечно же, войны сопровождаются аллергенными воздействиями. Терраформирование было не чем иным, как легкой формой биологической войны: каждый, кому приходилось есть, дышать или передвигаться на территориях, находившихся под опекой ООН, порой попадал в переделку. И все-таки ни один нормальный постантроп не был таким слабым. На этот раз Техком прислал настоящего неадаптированного человека, выросшего в пределах Кольца. А умных молодых людей не доставляют в холодильниках на Периферию и не подвергают большому риску, если только их задание не является действительно важным. Таким, что верховное командование не решалось поручать АI[1] или колонистам.

Суза провел тридцать часов в камерах, прежде чем восстановился и смог приступить к инструктажу. Когда он наконец появился, то выглядел вполне работоспособным, несмотря на одышку и сильную сыпь.

– Майор, – сказал он, – мне очень жаль доставлять вам неудобство этим небольшим сбоем. Я совсем не так представлял себе первую встречу с героиней Гилеада.

Ли вздрогнула. Удастся ей когда-нибудь войти в комнату, чтобы слава не перегнала ее хоть на пару шагов?

– Не берите в голову. Такое случается даже с лучшими из нас.

– Только не с вами.

Она попыталась найти на симпатичном лице Сузы намек на желание обидеть ее. Но не нашла ничего похожего. На самом деле он очень быстро опустил глаза под ее взглядом. И ей показалось, что он просто не подумал, как его слова могут быть восприняты. Она посмотрела на свою команду. Люди рассаживались за столы, предназначенные для них, на стулья, сконструированные для людей, и она почувствовала облегчение, стыд и зависть одновременно. Это была все-таки чистая случайность, что ее предки сели на корпоративный корабль, заплатив за свою поездку не кредитами, а кровью и живой тканью. Чистая случайность, изменившая ее геном больше, нежели отдельные мутации под воздействием радиоактивного излучения и осадков при терроформировании. Чистая случайность, превратившая ее в чужую даже среди постантропов.

– Нет, – в конце концов ответила она Сузе. – Не со мной.


Суза, приступив к инструктажу, излучал спокойную уверенность. Форма хорошо сидела на нем, как свойственно только одежде из натуральной шерсти, и он говорил на гладком дипломатическом испанском языке так, что даже двое новобранцев понимали его, не обращаясь к постоянной памяти. Суза представлял собой типичного миротворца Объединенных Наций.

– Цель расположена под свекольным заводом и маскируется под его тепловые характеристики. – Он подал звуковую команду, и пространственно-временная схема цели сложилась в реальном пространстве, напоминая колючий асимметричный цветок. – Здесь пять подземных лабораторий, каждая из которых является небольшим вирусным производством. Система надежно заблокирована и прочно защищена программно. Нет ни спин-поточных портов, ни решетки виртуальной реальности, нет даже наборного доступа. Единственный способ взломать ее – это зашунтировать программу-взломщика АI через человека-оперативника.

Суза кивнул в сторону Колодной, которая выпрямила свою обычно сутулую спину и по-волчьи оскалилась. На линии подбородка Колодной был новый шрам. Свежий? Но он выглядел не таким свежим, и Ли должна была его помнить. Она поискала в своих активных файлах, но ничего не нашла. Прогнала проверку по четности. Ничего.

«Боже, – подумала она, почувствовав, как подступает тошнота, – сколько пропало на этот раз?»

Она собиралась попросить кого-нибудь, кто держит язык за зубами, поставить «заплату» на ее пусковые файлы. До того, как она забудет больше, чем может себе позволить.

– Задача остальных – провести группу взлома внутрь, – говорил Суза, – и собрать биологические образцы, пока АI будет выуживать основное. В этой операции мы ищем все, что удастся найти. Исходную программу, оборудование, невропродукт. Особенно – невропродукт. Как только АI добудет код объекта, он заметает все следы и вы уходите. Будем надеяться, незамеченными.

– Что за АI у нас будет? – спросила Ли. Но прежде чем Суза ответил, вошел Коэн. Конечно, Коэн было ненастоящим его именем. Но он так долго пользовался им, что не многие могли сейчас вспомнить его номер Тоффоли. Сегодняшний интерфейс отличался от того, что Ли видела раньше, но она узнала, что шунтируется именно Коэн, еще до того, как он закрыл за собой дверь. Он был одет в шелковый костюм цвета опавших листьев – из настоящего шелка, а не того, что выращивают в резервуаре. Да и двигался он с легким, свободным изяществом представителей многопланетной сети, шунтирующихся посредством самых продвинутых невропродуктов. В его глазах с длинными ресницами скрывалась ироническая улыбка, почти смех – постоянный намек: о чем бы он ни говорил с тобой – это, скорее всего, не так важно, как бесчисленное множество других задач, решением которых он сейчас занят.

Как и обычно, он появился в самый нужный момент, еще не зная истинной причины, зачем он здесь.

– Привет, – сказал он, рассеянно моргая. – Ах. Да. Инструктаж. Я что-нибудь пропустил?

– Пока нет, – ответил Суза. – Я рад, что вы добрались.

Он обращался к Коэну по-французски, а Ли, глядя на обоих, пыталась догадаться, как смогли эти двое познакомиться в том особом мире, называемом выходцами из Кольца нормальной жизнью, и насколько хорошо они знают друг друга.

Коэн, поймав на себе ее взгляд, улыбнулся и сделал полшага в сторону места, пустовавшего рядом с ней. Она отвернулась. Он сел сзади, наклонился и прошептал что-то на ухо Колодной, которая чуть не задохнулась от смеха.

– Мы мешаем вам общаться, Коэн? – спросила Ли. – Может быть, нам провести инструктаж; где-нибудь в другом месте?

– Извините, – пробурчала Колодная.

Коэн всего лишь бровью повел. А в лобной части мозга Ли при этом возник образ худого темноволосого мальчишки, подбрасывавшего ногой футбольный мяч. Он жестами изобразил полное раскаяние, подбросил мяч носком ботинка с набойкой, взял мяч под мышку и вприпрыжку побежал в направлении какой-то точки за ее правым ухом. Набойки стучали. Ей пришлось сдержаться, чтобы не потереть лоб.

«Прекрати», – сказала она Коэну.

Сегодня на Метце квантовая телепортация сбоила. Скорострельная очередь статусных сообщений вспыхивала в периферийном зрении Ли, информируя ее, что передающая станция устанавливала квантовую запутанность, синхронизировала спин-пенный канал, занималась спин-распределением, переводила спин-биты в электронный вид, проводила трансформацию Шарифи, исправляя необычные спиновые отклонения и распределяя точно скопированный поток информации к любым удаленным сегментам сети Коэна, следившего за этим инструктажем.

До открытия первого пласта квантовых конденсатов на Мире Компсона, до первых примитивных банков квантовой запутанности и станций телепортации, до Ханны Шарифи и теории когерентности передача сообщения с Метца на Землю по узким и шумным неинтерактивным каналам заняла бы почти три дня. Сейчас установки, построенные на принципах Бозе-Эйнштейна, посылали коммутированные данные через кратковременные квантовомеханические пространственно-временные туннели в спин-пене достаточно быстро, чтобы соединить все пространство Объединенных Наций в живой развивающийся новый мир спин-потока.

Но, очевидно, за исключением сегодняшнего дня.

«Ты не можешь найти канал получше?» – спросила Ли.

«Я уже нашел, – ответил Коэн еще до того, как она закончила мысль. – И если бы я был тебе небезразличен, то ты смеялась бы над моими шутками. Или, по крайней мере, делала бы вид, что смеялась».

«Будь внимателен, Коэн. Завтра Колодная рискует своей шкурой. Даже если ты будешь в безопасности».

Суза повернулся к дисплею виртуальной реальности и рассказывал о ходе операции. Если все пойдет как запланировано, то Коэн шунтируется через Колодную и добывает код объекта. У остальных в команде Ли только две задачи: доставить AI туда и оттуда и успеть собрать биообразцы, пока он будет возиться с оперативной защитой. Все это было не похоже на более чем два десятка заданий, которыми командовала Ли, и она раздраженно думала, что инструктаж Сузы был бы более эффективен, если б тот загрузил информацию на сервер команды. Она подождала еще пять минут, прежде чем прервала его очевидным вопросом, до сих пор остававшимся без ответа:

– Итак, что мы будем искать?

– Мадам, – ответил Суза и замолчал. Ли увидела, как в глубине его глаз мелькнуло сомнение в себе. Ей вспомнилось то время, когда она только начинала командовать, как она до паники сомневалась в том, что сможет управлять закаленными в боях ветеранами. Хотя и она была совершенно другой. Она водила миротворцев в бой с сухопутными войсками Синдиката задолго до того, как ее официально назначили командиром. Черт, она уже три года была боевым строевым офицером до того, как ее командир написал представление для зачисления в офицерскую школу.

– По разведывательным данным… – Суза откашлялся. – По разведывательным данным, здесь производятся продукты из Списка контролируемых технологий.

Кто-то (Ли подумала, что Дэллоуэй) хихикнул.

– Это нам не слишком поможет. В последний раз, когда я видела этот список, в нем уже было несколько тысяч страниц. Если мы будем на это опираться, то нам придется конфисковывать наручные часы и щипчики для ногтей.

– У нас также имеются достоверные данные о том, что головная компания – союзник Синдиката.

– Даже так? – недоверчиво спросила Ли.

– Точно так, – ответил Суза.

Конечно же, он лгал. Она поняла это по его глазам, которые встретили ее взгляд не мигая, с неестественным спокойствием.

В ее памяти возникла первая встреча с Хелен Нгуен: «Господи, сколько лет уже прошло?» Тогда она была моложе, чем Суза сейчас, но уже прошла Гилеад. И, стоя в скромном кабинете женщины, которая, по слухам, была самым безжалостным и успешным агентом Объединенных Наций, она понимала, что поддержка Нгуен поможет ей выжить в мирное время.

«Неумелые лгуны всегда думают, что смогут заставить поверить в их ложь, разговаривая с глазу на глаз, – тихо сказала тогда Нгуен, улыбнувшись так, что стало страшно. – Но они, конечно, не правы. Никакого другого способа научиться лгать, кроме тренировки, нет. Поэтому иди и тренируйся. Если, конечно, ты хочешь на меня работать».

Ли встала и показала большим пальцем на дверь.

– Мы можем поговорить наедине, капитан?

Вся команда затаила дыхание; все зашептались и беспокойно задвигались.

«Хорошо, – подумала Ли, – для морального духа будет даже неплохо, если люди почувствуют, что она хочет из-за них поспорить».

Но это не означало, что она собиралась отчитывать офицера связи Техкома в их присутствии.

Она прошла вслед за Сузой до дверей. В конце комнаты Коэн, небрежно потянувшись, поднялся с места. Он выскользнул в дверь вслед за ними, не спросив даже, нужен ли он им.

– Ладно, – сказала Ли, как только они втроем оказались в пустом коридоре. – А теперь давайте послушаем правду.

– Это – правда, – сказал Суза, продолжая лгать, глядя в глаза. – Так нам сообщила разведка.

– Нет, не так. Даже в разведке сидят не такие уж дураки. Это ваша первая командировка на Периферию, Суза?

Ответа не последовало.

– Хорошо. Тогда позвольте мне рассказать, о чем вам не сообщили при постановке задачи. Половина населения этой планеты – официально зарегистрированные генетические конструкции. Другая половина не знает, кто, черт возьми, они такие, и им не получить чистого паспорта, даже если им хватит денег, чтобы заплатить за генетический анализ. Единственный настоящий человек в системе кроме вас – это губернатор. Для него специально завозятся воздух, вода и пища, а его служебная машина оснащена системой полного жизнеобеспечения. Судя по тому, какое отношение он имеет ко всему, что здесь происходит, он сам, возможно, находится на Земле. Можно посадить вас в такси и отвезти в места, где люди не видели подлинного человека, и они там будут смотреть на вас так, как вы смотрели бы на мастодонта. Синдикаты же, с другой стороны, это практически соседи. Мы – на расстоянии восьми субсветовых месяцев до Синдиката Ноулза и пятнадцати – до Синдиката Мотаи. Половина грузовых судов системы добросят вас до зоны Синдикатов, если вы обладаете достаточным количеством наличности, будете держать язык за зубами и забудете, что когда-либо встречали своих попутчиков.

Суза попытался что-то сказать, но Ли нетерпеливо подняла руку.

– Я вовсе не потеряла лояльность. Просто реально оцениваю действительность. Для проведения операции мы применяем здесь части специального назначения. А это вряд ли радует кого-нибудь, на чьей стороне бы он ни был. И Секретариату это известно. Поэтому они сейчас вполглаза смотрят на то, что происходит на территориях, находящихся под опекой ООН. И уже миллион лет не случалось такого, чтобы они организовывали технический рейд только потому, что какая-то местная компания преступила допустимый порог дружеского отношения к Синдикатам. Нет. Для этого рейда должна быть причина. И самым правильным для вас было бы прямо рассказать мне о ней.

– Я не могу, – сказал Суза.

Он взглянул на Коэна, ища поддержку, но AI лишь пожал плечами. Ли ждала. Суза неловко засмеялся:

– Генерал Нгуен предупреждала меня о вашей, хм, способности убеждать, майор. Послушайте, я действительно восхищаюсь вами. Вам должны были присвоить полковника еще за вашу последнюю кампанию. Все, у кого голова на плечах, понимают это. С вас должны брать пример… ну, все колонисты. Но вам должно быть ясно, что такая важная политическая информация не доводится до линейных частей.

– Хотя она и доведена до вас.

– Ну, конечно.

– И вы высаживаетесь с нами завтра?

Она постаралась задать вопрос нейтральным голосом. Ей не хотелось унижать его, но она и не собиралась подслащивать пилюлю.

– Нет, – ответил Суза и покраснел.

– Значит, когда начнется стрельба, с нами не будет никого, кто был бы достаточно осведомлен, чтобы дать команду уйти с поля боя во избежание лишних потерь. У меня нет желания посылать своих людей в бой при таких условиях.

Сказанное задело Сузу за живое.

– Это – не ваши люди, майор. Они – миротворцы Объединенных Наций. И они находятся в подчинении Техкома до полного выполнения задания.

– Техком не будет навещать их родителей после того, как мы отправим их по домам в гробах, – сказала Ли.

Она стояла вплотную к Сузе и смотрела ему прямо в глаза, чтобы он мог рассмотреть зеленый сигнал, замигавший за зрачком ее левого глаза, когда она выключила свой «черный ящик».

– Смотрите. Запись выключена. Работает только оперативная память. В ней все будет стерто сразу же, как только мы выпрыгнем за пределы системы.

Конечно, это было не совсем правдой. Но она надеялась, что Суза был слишком молод, чтобы знать все проделки с файлами данных памяти миротворцев.

– Вы не допущены к этой информации, – сухо сказал Суза.

На этот раз он не назвал ее майором. «Нельзя сказать, – произнес Коэн в сети, – что вы достигли грандиозного успеха». Ли проигнорировала его.

– Тогда скажите, как нам выполнить задание, – спросила она Сузу, – если никто из нас не знает даже, что же мы ищем? Может быть, где-нибудь на Альбе это и прошло бы, но здесь – это слишком опасно.

Лишь на миг взгляд Сузы метнулся в сторону Коэна, и если бы Ли не ожидала этого, то она даже и не заметила бы.

– Ох, – сказала она, – так вот оно в чем дело. Она повернулась к Коэну и внимательно посмотрела на него. Коэн прокашлялся и посмотрел на Сузу:

– Мне кажется, что тебя только что освободили от ответственности.

Суза нерешительно взглянул на Ли.

– Ну, хорошо, пойдем, – сказала она. – Пора вернуться к инструктажу. Я потом догоню то, что пропустила, с записи Колодной.

– Я просто выполняю приказ, – извиняющимся тоном сказал Суза.

Ли пожала плечами и улыбнулась:

– Да, я понимаю.

Коэн затворил за Сузой дверь и прижал ее своей спиной.

– Ну? – спросила Ли, поскольку было очевидно, что он не собирается проявлять инициативу.

– Ну – что? – спросил он, улыбаясь, как нашаливший мальчик.

Она видела, как эта улыбка прошунтировалась через десяток различных интерфейсов.

Сегодняшнее «лицо» Коэна было еще одним образчиком из его серии «нежных мальчишек». Хотя было ли это лицо мальчика? В любом случае оно было красивым и достаточно взрослым, чтобы подходить к костюму, сшитому у дорогого мастера. Где только Коэн находил этих ребятишек? И если даже только половина из них выглядела соответственно своему возрасту, как он ухитрялся обходить законы, запрещающие имплантировать шунты малолетним?

«Ну, по крайней мере, это не Роланд», – подумала она. О той ошибке ей совсем не хотелось бы сейчас вспоминать.

– Ты даже и не планировал рассказать мне? – спросила она.

– Я не могу, – ответил Коэн. – Desolee.[2]

– Не можешь? Или не хочешь?

– Не могу. Правда. – Он выглядел смущенным. – Я – персона нон грата на Альбе еще со времени фиаско в Тель-Авиве.

– Верно, – сказала Ли.

Она действительно полагала, что Коэн больше никогда не будет работать на Техком после Тель-Авива. И его появление на Метце свидетельствовало о том, что Нгуен искала здесь что-то очень важное, для чего нужен был самый лучший AI из тех, кого можно было найти. Даже если этого лучшего звали Коэн.

– А кстати, что случилось в Тель-Авиве?

– Обычное дело. Все, что хорошо начинается, плохо заканчивается.

– Иногда даже очень плохо. Ходят слухи, что тебя хотели лишить французского гражданства?

Он искоса посмотрел на нее с загадочной улыбкой на «лице».

– Неужели?

– Ну, хорошо. Не хочешь – не говори. Так или иначе, это – не мое дело. Маленький секрет Сузы – это другое.

– Дорогая моя, конечно, я рассказал бы тебе. Я рассказал бы тебе все и вся, если бы только был уверен, что мои откровения не дойдут до ушей очаровательной дамы, генерала Нгуен. Но я не могу. В Техкоме меня заставили сообщить им все входы и выходы в моих сетях до того, как допустили к этой работе. Затем они натравили на меня одного из выдрессированных ими AI. Он так поиграл со мной, что я даже не могу найти, чем он меня наградил. Как унизительно…

– И зачем ты взялся за эту работу? – спросила Ли. – Только не рассказывай мне про деньги. Мне, да это не знать.

Коэн отвернулся.

– Прости меня, Господи! И ты согласился за эти гроши? На операцию, в которой убивают? Как ты мог так поступить с Колодной? Со всеми нами?

Он порылся в карманах брюк и вытащил элегантный лакированный портсигар.

– Закуришь? – спросил он.

– Нет, – сердито ответила она. Но затем согласилась и взяла сигарету.

Сигареты, привезенные из зоны Кольца, были слишком хороши, чтобы от них отказываться, даже из принципа. А Коэн курил самые лучшие.

Он наклонился, давая ей прикурить. При этом он не дотронулся до нее, не приблизился, не заглянул в глаза, тщательно выполняя все запреты, существовавшие между друзьями, которые когда-то были любовниками.

Они молча курили. Она пыталась догадаться, о чем он думает, но, когда она взглянула на него, он просто смотрел в пол, выпуская дым кольцами.

– Послушай, – сказал он в тот момент, когда она собиралась сказать ему, что пора вернуться в комнату для инструктажа. – Нам это было нужно. Я не поступил бы так ни с тобой, ни с Колодной, если бы все шло по-другому.

– Нам нужно? Кому нам?

– Нам – мне.

Он говорил с типичным для независимого AI пренебрежением к индивидуальным границам. Местоимения для него ничего не значили, «я» и «не я» менялись каждый раз в зависимости от функции, которую он выполнял, или контракта, который он подписывал. Это «мы» могло относиться ни к кому или к сотне кого-нибудь. Но, по крайней мере, казалось, что он не набивал себе цену.

Она выбросила сигарету и растерла ее каблуком. Пол из вирусотворного сплава мобилизовал своих уборщиков, как только окурок коснулся его поверхности, и в течение секунд на его матово-серой поверхности от сигареты не осталось и следа.

– Не люблю я эти полы, – сказал Коэн, бросая сердитый взгляд на то место, где только что была сигарета. – Хотел бы я увидеть хотя бы один, который определил бы разницу между тем, что вы выбросили, и тем, что случайно выпало из кармана. Подобным образом я потерял несколько действительно красивых украшений. Не говоря уже об адресе самого красивого мальчика, с которым мне так и не удалось переспать.

– Ты – мученик, – протяжно сказала Ли.

– Да, конечно. У каждого свои трудности. – Он посмотрел на нее в ожидании. – А что ты собираешься делать с этим?

– Позвоню Нгуен и попрошу приказ в письменном виде, – ответила Ли с сарказмом.

– А что еще?

Коэн глядел на нее долго и серьезно.

– Ты можешь всегда на меня рассчитывать.

Он продолжал смотреть на нее с нечеловеческим спокойствием – марионетка, чьи электронные нити кто-то перерезал. За многие годы их дружбы Ли научилась замечать это спокойствие как альпинист, наблюдающий за грозовым облаком над отдаленной цепью гор. Она не понимала, что оно значит. Но это был знак. Единственный, который она видела.

«Кэтрин. – Он говорил в сети тем переливающимся тенором, который она все еще наивно принимала за его собственный голос. – Я не стал бы подвергать тебя риску. Ни за что. Ты знаешь об этом. Ты знаешь меня».

Она смотрела на него. На глаза, меняющиеся с каждым новым «лицом», через которое он шунтировался. На постоянно ускользающую тайну, скрывавшуюся за этими глазами. Из всех, кого она встречала за пятнадцать лет своей официальной службы, он ближе всего подходил к категории друга. Более того, Коэн был самым близким другом из всех, кого она вообще встречала. Ей известны были его привычка к роскоши, его хитрости и юмор, прекрасные тела, которые он менял так же легко, как мягкие сорочки от своего личного портного. Она знала, какие страны он называл своим домом, какому богу он молился. Но когда бы она ни пыталась нащупать в нем что-нибудь реальное, прочное, он словно проскальзывал сквозь ее пальцы, оставляя ее с пересохшим ртом и пустыми руками.

Она не знала его. И сомневалась, что кто-либо мог его знать. А доверять ему? Даже мысль об этом казалась слепым прыжком в темную воду.


– Ты видишь это? – спросила Колодная, задвигая затвор карабина с такой автоматической точностью, что у Ли перед глазами внезапно возникла картина микрореле, оттягивающих в сторону волокна из стеклокерамики. Только долгое знакомство с Коэном подсказало ей, что он отключил шунт, и вопрос задала сама Колодная.

Они подходили на небольшой высоте, пряча след хоппера в неистовых предрассветных пыльных бурях Метца. Шахматные клетки полей мелькали под ними. Равнина уходила в безликий горизонт, никогда не видавший ни ледников, ни водных потоков. Хоппер взметал за собой черные столбы вирусотворной почвы, заставляя Ли чувствовать горячий, экзотически пряный запах гниения.

Она прошла вдоль покоробленной палубы на нос хоппера и наклонилась навстречу ветру, внимательно вглядываясь вперед. Ее прибор глобальной системы навигации подсказывал, что цель – близка, близка настолько, чтобы быть визуально определяемой на этой плоской местности. Но терраформирование было проведено на Метце только частично, его атмосфера все еще кишела активными частицами фон Неймана и вирионами, и ее оптика едва пробивала легкий радиационный туман. Она прищурилась, переключилась на инфракрасную, а потом на квантовую телеметрию. Безнадежно.

– Эй, Колодная, – спросил кто-то. – Это AI, оно все еще в сети?

Ли не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что говоривший был одним из новобранцев: молодые всегда приходили в восторг от встречи с любыми AI.

– Пока нет, – ответила Колодная. – И не вздумай назвать его в среднем роде в лицо, если, конечно, не хочешь вывести его из себя. Все AI – мужского рода, так же как лодки – женского.

– Что оно… он чувствует, когда шунтируется?

– Чувствует, будто забежал в горящий дом, – ответила Колодная. – Только дом – это ты.

Ли расслышала в ее голосе иронию, несмотря на треск и рев хоппера. Ли обернулась и увидела, что Колодная все еще чистила свой карабин, с которым никогда не расставалась. Конечно, ей следовало бы сделать замечание. Операция предполагала применение только не смертельно опасного оружия. Но Колодная заработала себе право нарушать отдельные правила. Сегодня и Ли нарушала одно правило: всегда говорить правду.

Она опять взглянула вдаль и обнаружила цель – яркую точку среди темных полей, которая появлялась и исчезала вновь с каждым скачком и наклоном хоппера. Цель росла, приобретая очертания сначала двух зданий, потом пяти. Ворота. Башня. Изгородь из двух рядов блестящей, недавно протянутой острой колючей проволоки отделяла группу строений от окружавших ее полей. Между рядами изгороди была полоса утрамбованной земли шириной с дорожку вокруг бейсбольной площадки. Ли прибавила увеличения на своей оптике и увидела отпечатки собачьих лап на земле. Разведка сообщала, что объект охраняется патрулями с собаками, и кажется, что хоть здесь они не ошиблись.

Дальше, за дорожкой, высился гладкий куб из вирусотворного сплава – это был готовый модуль, который был воспроизведен посредством станции квантовой телепортации на орбите Метца и спущен сюда. Ли подумала, что именно эта маленькая роскошь и привела к обнаружению лаборатории, поскольку удалось проследить весь путь передачи счета за транспортировку до самой Альбы. В информации, полученной со спутника, куб блестел как жемчужина, но сегодня он был такой же тусклый, как темное небо, отражавшееся в его окнах. К югу от него за длинными невысокими металлическими ангарами с сельскохозяйственным оборудованием находилась обветшавшая громадина свекольного завода.

Ли обернулась и взглянула на свою команду. Шанна, Дэллоуэй, Кэтрэлл и Колодная были ветеранами. О них не нужно беспокоиться. Коэн оставался Коэном. Он выполнит свою работу, как всегда, безупречно, и ей не следовало волноваться о нем, поскольку он физически будет присутствовать только через Колодную. Ее очень заботили двое молодых рядовых новобранцев, которых доставили три дня назад. Им не хватило времени на тренировки. Теперь им оставалось усвоить все в первые минуты или вообще никогда.

– Две минуты! – прокричала она сквозь шум ветра.

Никто не ответил, все ждали соединения с Коэном.

Она в последний раз проверила свое оружие: длинноствольное импульсное ружье, нервный прерыватель, табельное оружие Космической пехоты, названное «гадюкой» за выступающие анодные штыри, похожие на ядовитые зубы змеи, и ее собственный, переделанный вручную пистолет «беретта». Затем она прошла по палубе, широко расставляя ноги, чтобы противостоять бортовой и килевой качке хоппера, и проверила снаряжение команды. Когда она наклонилась к винтовке новобранца, из-за ворота ее рубашки вывалилось распятие и, качнувшись, вспыхнуло золотым блеском.

– Как мило, – сказал юноша и покраснел, добавив запоздалое «мэм». – Откуда у вас это?

Она заправила крестик назад под рубашку.

– Мне подарил его отец.

Закончив с остальными, она подошла к Колодной и присела на корточки напротив нее. Но вовсе не для того, чтобы проверить что-то: Колодная была достаточно профессиональна. Просто хотелось попрощаться прежде, чем она зашунтируется.

– Ну, – сказала Колодная. – Должно быть, будет интересно. Полный праздник души и тела.

Ли пожала плечами.

– По всей видимости, так оно и будет.

– Жалко, что мне не придется этого увидеть. – Колодная улыбнулась во весь рот. – Не забудьте захватить меня на обратном пути.

– Обязательно, – ответила Ли.

Она наклонилась, чтобы взглянуть на карабин Колодной. Ничего обидного в такой проверке не было. И Колодная знала ее так хорошо, что не обижалась. Во время наклона распятие опять выпало. Колодная поймала его. Ли не успела отреагировать, как она уже заправила цепочку ей под рубашку и обмотала вокруг верхней пуговицы воротничка, чтобы держалась на месте.

– Вот так. Лучше, да?

Ли вгляделась в серые глаза.

– Коэн, – сказала она.

– Ты всегда узнаешь. Как тебе это удается? – улыбнулся он.

Ли отстранилась, прошлась по палубе, вернулась и села лицом к нему. Спустя мгновение хриплое контральто Колодной пропело несколько строчек из песни Шарля Трене.

Это была любимая песня Коэна, и ему нравилось напевать ее каждый раз, когда они оказывались в серьезной ситуации. Однажды, когда она спросила его об этом, он сказал, чтобы она сама взяла и поискала ответ. Но она нашла только несколько неинтерактивных сайтов да зашифрованную ссылку на французский Иностранный легион, которая заставила ее задуматься о том, насколько в действительности стар Коэн.

– Мы начинаем? – спросила она.

Но единственное, что она услышала в ответ, – еще несколько строк из песни, спетых на этот раз не голосом Колодной, а переливающимся тенором Коэна:

Quand tu souris, tout comme toi je pleure en secret.
Un reve, cherie, un amour timide et discret.[3]

Ее «оракул» перевел ей эти слова, но она совершенно не могла понять, что общего у тайных мечтаний и пения с техническими рейдами.

Затем она почувствовала, как ее подключили, и ее унесло в пучину мощным подводным течением связанных друг с другом нейронных сетей AI. Он держал ее на связи, постепенно настраивая и отлаживая канал. Затем одного за другим подключил и остальных бойцов команды, пока в сети не зазвучало семь ясных голосов. Отсутствовал только голос Колодной, поскольку ее рефлексы и боевое программирование находились в распоряжении Коэна, и до конца рейда она не должна была появиться. Теперь жизнь Колодной зависела от решений, которые принимал Коэн, пока шунтировался в ней.

«Внимание! – обратилась Ли к команде. – Отключить глобальную систему навигации».

Она отключила систему у себя и почувствовала, как другие сделали то же самое. Потом наступила долгая дезориентирующая пауза. Это всегда было худшим моментом для Ли: острое подсознательное беспокойство из-за пропадающего потока информации, убивающее решимость состояние неопределенности и потерянности в пространстве, где Коэн был единственным связующим звеном между ними.

Наконец Коэн начал передавать корректировку позиций ее инерциальным системам, и Ли почувствовала облегчение. Затем, без всякого сигнала тревоги, соединение начало прерываться, пока совсем не пропало. Там, где всего несколько секунд назад Ли чувствовала только огромные бесстрастные сети AI, появилась Колодная.

Один из молодых рекрутов застонал, когда турбулентный поток, искажающий сеть, накрыл их. У Ли перехватило дыхание, она закрыла глаза и ждала, зная, что немедленный выход из сети только ухудшит ситуацию.

Все миновало.

Колодная исчезла, а Коэн появился снова, словно ничего не произошло.

«Проблемы?» – спросила Ли.

Но если даже они и были, он вряд ли бы признался.


Они высадились в северо-западном углу комплекса, сбросив спусковые канаты, пока не появились патрули с собаками. Когда они укрылись в тени свекольного завода, Ли увидела, как биодетекторы кожи бойцов ее команды прошли полный цикл программ маскировочной окраски: небесно-серая, грязно-коричневая, ржаво-оранжевая.

Дверь в лабораторию была незаметно встроена в боковую стену завода, там, где и указала разведка. Ли оставалась снаружи, пока Кэтрэлл возился с замком. Затем они вместе с Дэллоуэем бегом спустились по лестнице из гофрированной вирустали, чтобы обеспечить прикрытие площадки и дать возможность остальным спуститься следом.

Согласно схеме Сузы, площадка вела к длинному проходу, идущему к внешнему ряду лабораторий. Ли произвела грубое беглое сканирование, убедилась, что соседние лаборатории были пусты, затем рванула по проходу со скоростью восемьдесят два километра в час ровно, в точном соответствии с планом. На бегу она внезапно почувствовала боль в левом колене. Она заплатит за эту скорость позже – кости и связки не могут соперничать со сталекерамикой.

Ли добежала до убежища вместе с первой группой. Она просканировала пространство, внимательно вслушиваясь и осматриваясь. Затем привела вторую группу, и вся команда, перекатами огибая угол, добралась до лаборатории. Они перегруппировались в конце длинного ультрасовременного вирусотворного отсека. Вся лаборатория была построена из керамических блоков. Белые стены, белые светильники, белые полы и потолки. Единственное цветное пятно – изображение красного солнца с лучами, нанесенное на пол через трафарет, – предупреждало о биологической опасности. Под ним отсутствовал логотип компании. Но в лаборатории, которая, без сомнения, являлась нелегальной, его и не должно было быть.

По всей длине отсека стояли открытые вирусотворные резервуары, опутанные различными питающими линиями и окруженные биомониторами. Половина резервуаров была пуста. Остальные заполняла чистая высококачественная вирусная матричная жидкость.

«?» – передала Ли Коэну.

«Здесь ничего нет», – ответил он.

Они полностью осмотрели лабораторию и двинулись дальше.

Проверку следующих трех лабораторий провели по графику. Но и там не было найдено ничего, что привлекло бы внимание AI. В лаборатории номер четыре Ли прикрывала Колодную, пока Коэн не внедрился в систему удаленного доступа и не совершил первое осторожное вторжение в главный компьютер. Ему потребовалось менее секунды, чтобы подтвердить разведданные. Лаборатория номер пять выделялась, как черная дыра, из всей лабораторной сети полным отсутствием выходных устройств и была эпицентром противозаконной работы, которая проводилась здесь.

Вход в пятую находился за углом в тупике, единственном во всем комплексе. Ли добралась туда первой. Сначала она остановилась, осмотрелась вокруг, жестом послав Кэтрэлла к дальней стене, откуда он должен был прикрывать ее. По его кивку она собрала все внутренние силы и бросилась за угол – прямо в ослепительное сияние белого света.

Стремительно двигаясь, она влетела внутрь. Не важно, какова опасность, главное – не останавливаться, иначе рискуешь застрять в зоне обстрела. Затем она закатилась за стеллаж с канистрами со стерильным физиологическим раствором, где затаилась, чтобы оценить урон.

Все было в порядке.

Она успешно пересекла луч фотоэлемента, установленного в двери для защиты содержимого незапечатанных лабораторных вирусотворных резервуаров. Биодетекторы ее кожи справились с задачей – замаскировали ее присутствие и нейтрализовали сигнализацию, защитив боевые вирионы на ее коже и форме от воздействия облучения. Никаких проблем.

За исключением одной. Этот луч должен был быть отмечен на схеме, полученной от разведки. Должен, но не был. Она просчитывала, что еще пропустила разведка и будет ли следующий сюрприз таким же безобидным.

Как только Ли убедилась, что сигнализация не активна, она дала команду всем остальным. У них оставалось еще двенадцать минут и двадцать три секунды до возвращения хоппера. Времени на ненужные предосторожности не оставалось. Когда периметр был проверен, она разбила группу на пары и приказала им проверить резервуары. Она настроила свою систему связи с реальным пространством так, чтобы принимать сигнал, если чей-нибудь пульс превысит нормальный для боевой обстановки уровень.

Затем она вошла в информационный поток Коэна и вместе с ним внедрилась в систему.

Система безопасности лаборатории оказалась гораздо сильнее обычной программной защиты. Никакой возможности проскочить под радаром не было, поэтому Коэну предстояло преодолеть очень сильных противников. Сеть была разбита на шесть отдельных зон. Он должен был взломать каждую из них в отдельности и в то же время увернуться от квазиинтеллектуальных агентов, защищавших эти зоны. Запасной вход отсутствовал, поэтому невозможно было войти в сеть, не запустив целый пакет защитных программ. И даже если Коэн прошмыгнет мимо них, Колодная физически застрянет в главном компьютере лаборатории, доступная любому вирусу или биоактивному коду, который система направит на нее.

Пока Ли наблюдала, Коэн размотал гладкую серебряную нить кода, скрепив его в свободную ленту Мебиуса, и запустил его на главный сайт компании с обычным сообщением.

«Троянский конь, – подумала она. – Давно описанный в книгах трюк».

Коэн засмеялся до того, как она закончила мысль.

«Хорошее хакерство требует знакомства с классикой, Кэтрин».

«Мы что, уже закончили задачу?»

«Нет, мэм».

В ее сознании опять появился мальчик-школьник, который одной рукой залез по локоть в ярко раскрашенную коробку с печеньем.

Ли внимательно посмотрела на него. Мальчик лопнул, словно мыльный пузырь.

«Сконцентрируйся на работе», – сказала она.

Защитная программа «проглотила коня», как и предполагалось. Через восемь секунд сигналы тревоги были отключены во всей сети. Через двадцать три секунды программы системы, защищавшие ее от вторжения, заарканили «коня» и отправили его в отдельный файл – «зоопарк для вирусов». Несколько секунд ничего не происходило. Затем в «зоопарке» возникла зона беспорядочной активности, раздувшаяся в мутное грибовидное облако самовоспроизводящегося, произвольно мутируемого кода.

Ли задержала дыхание, стараясь следовать за кодом, который вращался быстрее, чем мог реагировать ее военный невропродукт. Она выключила виртуальный интерфейс и очутилась в последовательности чисел, ощутив себя плывущей в переменчивом океане независимых сетей, чем, по сути, и являлся Коэн.

Его стратегия работала. Программа безопасности прослеживала каждый новый вирус, взламывала его код и посылала антидоты по всей своей клиентской базе в Объединенных Нациях. Но эта игра была проиграна для обороняющейся стороны еще до первого свистка. Вирус постоянно мутировал, генерируя новый код быстрее, чем система взламывала старый, заставляя исходящую почту системы расти по экспоненте. И каждая новая копия вируса в паре с антидотом содержала вложенный пакет активного кода, который атаковал принимающую систему, посылая к тому же еще один сигнал о помощи назад в «зоопарк для вирусов».

Через двенадцать секунд сеть стороннего провайдера переполнилась, заблокировалась и выключилась. Цель была обозначена, а Коэн – готов приступить к серьезной работе.

Ли настроила систему связи с реальным пространством на максимальный уровень. Команда все еще собирала образцы содержимого резервуаров. Они методично передвигались вдоль ряда резервуаров, сканируя и записывая результаты. Никакого поиска с целью уничтожения, эта операция – только для сбора информации.

«Отход минус восемь минут десять секунд, – передала она личному составу. – Давайте живее».

Она вернулась в сеть как раз вовремя – наблюдать, как Коэн выуживает серию разрешительных кодов из файлов персонала лаборатории, залезая в базу данных, как системный администратор.

«Все в порядке?» – поинтересовалась она.

«Все сделано, осталось только вынюхать, где здесь кость зарыта».

«Тогда нюхай быстрее. Осталось семь минут сорок одна секунда».

И Ли вернулась назад в реальное пространство.

Они опаздывали. Ли послала Шанну и двух новобранцев в дальний конец лаборатории, просигналив, что сама прикроет средние ряды. Они были на опасной грани опоздания с отходом, но она не собиралась задерживаться, особенно в разгар пыльной бури, все еще бушевавшей наверху. И ее очень беспокоило, что Суза не подготовил запасной вариант отхода.

В нескольких рядах от себя Ли увидела, как Дэллоуэй опустил руку в открытый резервуар, а затем резко выдернул, размахивая ею перед собой. Рука его была покрыта радужной масляной пленкой, на которой развернулась битва между мутирующими вирусами и антивирусами.

«Я плавлюсь! Я плавлюсь!»

«Стряхни ее, Дэллоуэй».

Один из новобранцев закричал.

Крик оборвался; Шанна зажал ему рот рукой, чтобы предотвратить панику. Но когда Ли всмотрелась, то поняла, что парнишку не в чем винить.

В резервуаре было тело. И во всех резервуарах до самого конца лаборатории были тела. Женские тела. Или, точнее, тело одной женщины: небольшого роста, с характерными корейскими чертами (редкость сама по себе для четвертого века человеческой диаспоры) и смуглой кожей, несмотря на искусственную бледность, порождаемую водой и лабораторным освещением.

«Кажется, нельзя устраивать creche[4] в неправительственной организации, – неопределенно сказал Дэллоуэй. – Разве это не противозаконно?»

«Это не creche, – сказала Ли. – Это просто организмы, питающие невропродукты».

Но это не были разрешенные невропродукты, которые она видела раньше.

Она заглянула в бак, стоявший перед ней, внимательно осмотрела штрих-коды, нанесенные на бледное, болезненного цвета тело, атрофированные конечности, серебряный блеск сталекерамических волокон, обвивающих незащищенные нервные клетки. На первый взгляд этот невропродукт мало чем отличался от встроенного в AI, который был у каждого солдата ее команды, или от применяемого в гражданских системах виртуальной реальности, которым пользовались подростки из богатых семей, чтобы бродить по потокопространству. Но этот невропродукт выращивался не на вирусной матрице, а во взрослых телах. А бледные, погруженные в воду лица были настолько идентичны, с такими правильными чертами, так не по-человечески совершенны, что могли принадлежать только генетическим конструкциям-клонам.

Ли пристально смотрела на тела, захваченная эхом, шепотом воспоминания, которое убегало от нее, как испуганный конь, каждый раз, когда она протягивала к нему руку: «Не встречала ли она уже эту линию генетического воспроизводства? На Гилеаде? Не культивируют ли они здесь невропродукт для солдат Синдиката? И почему? Неужели есть кто-то настолько ненормальный, чтобы так рисковать?»

«Можем ли мы проверить эти образцы?» – спросила она Шанну.

«Но что мы будем делать, если это… на что это похоже?»

Ли проверила, сколько осталось времени. Семь минут двенадцать секунд.

«Мы узнаем у Сузы. Коэн, нам нужно связаться со штабом».

«Нет, не нужно».

«У нас здесь ситуация».

«Не обращай внимания. Возьмите образцы и забудьте об этом».

«Ты уже видел то, что мы ищем?»

«Да, – ответил Коэн, но на этот раз по персональному соединению. – И ты не найдешь Сузу на линии, сколько бы раз ты его ни вызывала. Но если ты не уйдешь вовремя, то волноваться по поводу выращивания незаконных конструкций уже вряд ли придется».

Ли поняла слова Коэна сразу же, как Шанна получил первый результат анализа ДНК.

– Они на самом деле конструкции, – сказал Шанна. Кэтрэлл выругался:

– Эти ублюдки выбросили нас на предприятие Синдиката, даже не сказав нам об этом? Какого чер…

– Прекращай, – сказала ему Ли.

– Какой Синдикат? – спросила она у Шанны. – Какая серия?

Шанна замялся.

– Они… не… Я вовсе не думаю, что это – геномы Синдиката. Это – какое-то старье. Обычный продукт эпохи до разрыва. Эти штуки – просто динозавры.

Неожиданно Ли с пугающей ясностью поняла, что ее так тревожило. Это лицо запомнилось ей не потому, что оно принадлежало ее старому врагу, а потому, что это было ее собственное лицо.

Эти конструкции были ее близнецами, их геномы собирали, подвергали анализу и испытывали на выживание в созданном человеком аду шахт Мира Компсона. И они хранились здесь, несмотря на более чем двадцатилетний запрет, действующий на всей территории Объединенных Наций.

Она отвернулась, чувствуя головокружение и тошноту, с надеждой, что это жуткое сходство видно только ей.

– Давайте заканчивать, пора убираться отсюда, – сказала она. – И держите голову на плечах. Нам нужно успеть уйти, а не то нам дадут жара. Семь минут, и начинаю отсчет.

Она включила у себя виртуальное окно и увидела Коэна, продолжающего сканировать файлы.

«Шесть минут пятьдесят одна секунда до отхода. Когда ты узнал об артиллерии?»

«Я только что вспомнил».

«И ты хочешь, чтобы я тебе поверила?»

«Можешь верить, во что хочешь. А сейчас помолчи и дай мне работать».

Она дала ему целую минуту.

«Пять пятьдесят одна. Тебе остается минута двадцать».

«Мне нужно больше».

«У нас больше нет времени».

Она переключилась на прием информации реального пространства. Команда находилась в нерешительности и нервно поедала ее глазами.

«Проверь коридор», – сказала она Дэллоуэю.

И снова вошла в интерактивную связь. Число направлений, по которым искал Коэн, превышало двадцать. Он работал так быстро, что казался ей огромным холодным потоком света, пробегавшим по цифровым рядам внутри лабораторного компьютера.

«Как дела?» – поинтересовалась она.

Никакого ответа.

«Ответь что-нибудь, Коэн».

«Есть!» – сказал он.

Соединение замигало.

– Черт! – сказала Колодная, тряся головой и жмурясь. Потом исчезла, соединение появилось вновь, Ли даже не успела почувствовать головокружение.

«Что это, черт возьми, было?»

«Я не знаю – что-то непонятное в интерфейсе. Дай мне еще минуту!»

«У нас нет ни секунды».

Но через минуту он еще был в сети, а Ли ждала.

«Мне самой тебя отключить?»

И тут она увидела кровь на лице Колодной.

Оттолкнув ее от компьютерного центра, Ли выдернула штекер у нее из головы, понимая, что все равно опоздала. Она все еще стояла на том же месте с проводом в руке, когда первые пули с завыванием пронеслись по коридору.

«Всем на пол!» – передал Дэллоуэй.

Ли переключилась на виртуальную реальность и настроилась на трансляцию Дэллоуэя. Кэтрэлл корчился внизу под лестницей. Стуча подошвами, вбежали четверо охранников, последний остановился и перевернул Кэтрэлла носком ботинка, чтобы забрать его винтовку.

«Уходим», – сказала она Коэну.

Вместо ответа она услышала звук упавшего на пол карабина Колодной.

Колодная истекала кровью, которая капала у нее из носа, оставляя водянистые розовые брызги на белой плитке пола. Ее тело дергалось, мышцы ног и спины сводило судорогами. Ли приходилось видеть раньше, как работают живые вирусы. Она и без Коэна понимала, что еще несколько минут и Колодная потеряет способность передвигаться. Ли знала и то, что жизнь ее подчиненной висит на волоске и закончится прямой линией на мониторе, если им не удастся вытащить ее отсюда.

«Она может идти?» – спросила Ли.

«Пока да».

«А что, если ты отключишь шунт?»

Смех Коэна замерцал по числам язычками лесного пожара.

«Я – это единственное, что ее держит».

В коридоре раздалась стрельба. На этот раз не приглушенный вой разрядов импульсных ружей, а настоящие пули, которые ударялись о бетон и сталекерамику. Ли вошла в канал Дэллоуэя и обнаружила, что его зажали в дальнем конце коридора, а Шанна и остальные не могли из-за своего расположения прикрыть его огнем.

Лаборатория казалась теперь в три раза длиннее, чем раньше. Когда они преодолели половину пути, кривые показателей жизнедеятельности Колодной прыгали так, что предупредительные сигналы опасности вспыхивали перед глазами Ли.

– Подожди! – тяжело дыша, сказал Коэн, вырываясь из ее рук и поворачиваясь к компьютерному центру.

Ли проследила его взгляд к пустой руке Колодной и сразу же вспомнила, как с резким стуком на плитки пола упал карабин, никем не замеченный, никем не поднятый.

– Слишком далеко, – сказала она и протянула ему свое собственное импульсное ружье.

– Нет, – ответил он. – Пусть будет у тебя. Ты все равно меня прикроешь. А «гадюка» здесь не поможет. Ты не сможешь ею воспользоваться.

– Никто и не собирается пользоваться «гадюкой», – сказала Ли, наклоняясь, чтобы вынуть «беретту» из кобуры на лодыжке.

Она увидела испуг в глазах Коэна даже сквозь то месиво, в которое превратилось лицо Колодной.

– Кэтрин, если ты попадешь в кого-нибудь из этого…

– Я знаю, – ответила она, начиная двигаться снова. – Давай убедимся в том, что мне не придется…

Осталось пройти всего пятнадцать метров. Но это были самые трудные пятнадцать метров. Никакого прикрытия, только скользкий белый кафель под ногами. А единственное укрытие – ряд резервуаров с физиологическим раствором. Но для того, чтобы добраться до этих резервуаров, им требовалось пересечь всю лабораторию.

Стоило им только сделать шаг, как из-за угла выскочили два охранника. Один из них держал в руках карабин Кэтрэлла и пытался разблокировать замок ДНК. В руках у второго было блестящее дорогое оружие, которое «оракул» Ли определил как систему Калинина калибра 7,62 мм с прицелом «Вологда».

Она метнулась вперед, наклонив голову, и ударила первого охранника под колено раньше, чем он отреагировал. Не останавливаясь, она била его обеими ногами, пока колено с хрустом не сломалось.

Прежде чем второй охранник развернул и наставил длинный ствол «Калинина» на нее, Ли рывком подняла раненого на ноги и приставила «беретту» к его виску.

Его партнер замер и отвел черное дуло «Калинина» в сторону. Ли мрачно улыбнулась, поднимая своего заложника и продолжая держать «беретту» прижатой к его черепу. Она направилась к резервуарам, чтобы укрыться. Если им удастся выйти отсюда живыми, кому-то здорово влетит за этот беспорядок.

В дверном пролете появились еще два охранника. Как и первая пара, они были одеты в комбинезоны без знаков различия и великолепно вооружены. Ли услышала, как они крикнули заложнику, чтобы тот нагнул голову.

– Я не думаю, что это – правильный совет, – сказала она и крепче сжала ему шею, чтобы он не смог опустить голову и понял, что способен миротворец, оснащенный специальными устройствами, сделать с костями и мышцами.

Ее внутренние системы просто бушевали, включая и выключая сигналы тревоги каждый раз, когда световые прицелы оружия противника попадали на нее, теряли ее и находили снова. Если бы они решили прострелить ее заложника, чтобы попасть в нее, то с ней все было бы кончено. Любой из тех, кого тренировала Ли, спустил бы курок без колебаний даже при неизбежном риске попасть в своего. Но пока эти парни вели себя непрофессионально.

Если ей не изменит удача, то они с Колодной спасутся благодаря этому.

Она укрылась за резервуарами и прижала заложника к стене.

– Послушай. Мне трудно прицелиться, чтобы попасть в твоих друзей, но тебя застрелить – это пара пустяков. Поэтому делай, что я говорю.

Миг спустя он уже медленно двигался от резервуаров к Коэну.

Когда до охранников у двери дошло то, что она затеяла, Коэн уже шел, прикрывшись заложником, подталкивая его карабином Колодной в грудь. Все шло, как было задумано, по крайней мере пока они не добрались до середины лаборатории. Затем Коэн остановился без всякой видимой причины и ослабил захват.

«Смотри!» – предупредила она по его каналу.

Но пока слова возникали у нее в голове, она уже почувствовала, как его уносит по каналу, как листок сильным ветром.

«Какого черта?» – сказал Шанна из коридора.

Затем канал отключился совсем, и Коэн исчез.

Колодная споткнулась и упала, потеряв способность держаться сразу же, как AI перестал шунтироваться. Она рухнула на колени в центральном проходе лаборатории с открытым ртом, дрожа, как подводный пловец, слишком быстро вынырнувший с большой глубины.

– Колодная! – закричала Ли.

На миг, длившийся не дольше удара сердца, все замерло. Ли увидела налитые кровью глаза Колодной, когда та обернулась, выцветшее пятно на рукаве ее формы, заживший след от ожога на руке, полученного во время учебных стрельб.

Затем заложник попятился назад, охранники у двери принялись стрелять, а Колодная, пошатываясь, поднялась на ноги, затем упала лицом вниз и замерла.


Все, что происходило потом, запомнилось серией отдельных кадров.

Бег по коридору под мигающими лампами аварийного освещения с Колодной на плечах. Стремительный взлет вверх по лестнице, треск связок, усиленных сталекерамикой. Столкновение с худым мальчишкой в гражданской одежде с дешевым импульсным ружьем в руках. В сотую долю секунды Ли поняла, что все вышло из-под контроля и сейчас главное – выжить.

Сработали мгновенные рефлексы, невропродукт и сталекерамические волокна: они управляли телом Ли быстрее, чем это было предусмотрено природой. Мальчишка в шоке так и не успел спустить курок, когда ее пуля разорвала ему шею.

Последний рывок по отполированному песком бетону. Вспышка боли от локтя до плеча.

Потом ничего.

Последнее, что сохранилось в памяти, – плоское серое небо, ветер и дождь в лицо. Колодная лежала рядом с ней с открытыми глазами. Над ними лениво клубился дымок, и Ли с удивительной отстраненностью поняла, что это горит ее собственная плоть.

Над ней склонился Дэллоуэй. Он нагнулся и взял ее под мышки.

– Сначала Колодную! – сказала она, но он только покачал головой.

Она снова потеряла сознание и пришла в себя уже на палубе. Кто-то возился с ее ногами, поднимал их и устраивал поудобнее. Медтех вложил в ее левую руку пластиковый пакет для капельницы и приказал держать его.

Она попыталась сказать ему, что она – правша, но ее правая рука была где-то вне ее периферийного зрения и, похоже, не слушалась сигналов, посылаемых мозгом. Так она и продолжала лежать, держа капельницу, приходя в сознание и теряя его, а хоппер натужно поднимался в небо, холодное и мертвое, как глаза Колодной.

## СИСТЕМА С ОДНОЙ СТЕПЕНЬЮ СВОБОДЫ

> Параграф 2. Положение о регистрации Параграфа 1а и 2а, а также дополнительные положения о регистрации, ограничения передвижения, равно как и другие ограничения, определяемые соответствующими административными правилами согласно принятым в дополнение данной Резолюции, относятся:

> а) ко всем гражданам систем, контролируемых Синдикатами, как указано далее в Параграфе 2в;

> б) к любому гражданину Объединенных Наций, геном которого более чем на двадцать пять процентов (25 %), как далее определено Параграфом 2д, состоит из патентованного генетического материала, включенного в Список контролируемых технологий в соответствии с Резолюцией Генеральной Ассамблеи 235625-09 с внесенными в дальнейшем поправками.

> Резолюция Генеральной Ассамблеи Объединенных Наций 584872-32


ПОЛЕВАЯ СТАНЦИЯ 51-Й ПЕГАСА: 13.10.48


«14000 пФ» «27 000 пФ» «ЦТП готов»

Она проснулась от звука собственного дыхания – жесткого, тревожного, похожего на голос ребенка, пробудившегося от страшного сна. Метц был так близко в ее памяти, что она чувствовала его запах. Остальное – имя, звание, возраст – все осталось в темноте. Она потеряла ту часть памяти, где это хранилось, и каждый раз, когда какие-то отрывки появлялись, они тут же быстро откатывались, словно капельки ртути.

«Статус», – запросила она своего «оракула» через интерфейс, который показался ей перекошенным, чужим.

Никакого ответа.

Она открыла глаза и ничего не увидела. Выплюнув фиксатор языка, она попыталась что-то произнести и поняла, что назойливый звук в ушах – это стук ее собственных зубов. Она ощутила стену перед собой и вытянула руки, негибкие и хрупкие, как прутья, чтобы до нее дотронуться. Ее пальцы запутались в питающих трубках и вымазались в липком желе биомониторов. Запястья и локти больно ударились о холодный металл, усилив ее клаустрофобию.

«Гроб».

Ли вытащила это слово из какого-то неизвестного запасника своей мягкой памяти. Теперь стало понятно, где она: в «гробу», в хладоотсеке транспорта, пробуждается после квантового скачка. Должно быть, случилась какая-то неполадка, неожиданно возникшая в системах корабля или в ее собственных внутренних устройствах, поскольку она стала размораживаться так рано. Но эти неполадки не были смертельно опасными, иначе она не лежала бы здесь, беспокоясь о том, почему не в силах вспомнить свое имя до того, пока не загрузится ее «оракул».

«Статус?» – запросила она снова.

«Извлечение системных файлов», – в конце концов ответил ее «оракул».

Все ее системы начали подключаться. В нее загружали данные из жесткой памяти, восстанавливая мягкую память. Плоть и кремний, цифровые и органические системы переплелись вместе. Живая ткань и машина воссоединились в точной до кванта копии майора Кэтрин Ли, замороженной на Метце.

Она включила свои программы диагностики и быстро пробежалась по послескачковым протоколам, проверяя запутанные состояния и ища неисправности в трансформациях Шарифи, сравнивая размер файлов до и после скачка. Все проверено.

Хорошо. У нее нет времени на проблемы. Ей нужно позаботиться о своих людях. Сначала послать представление на Дэллоуэя, чтобы перевести его в другую часть до того, как разразится скандал по поводу случившегося на Метце. И нужно посетить семью Колодной. Какой бы эта семья ни была. Хотя Ли не думала, что эта семья большая.

Затем она поняла, какую шутку с ней сыграла память.

После Метца прошло добрых три месяца. И она уже позаботилась обо всем: о семье Колодной, о переводе Дэллоуэя, своих предварительных заявлениях перед комиссией по надзору. Ли сделала все это в течение трех дней, упорно борясь с изнеможением и ранением и подключаясь к болеподавляющим программам. Затем она попала в реабилитационные камеры. После чего были замораживание, доставка на скачковом корабле, недели полета на субсветовых скоростях с помощью двигателей Буссара до орбитальной телепортационной станции Метца, а затем пересылка.

Как долго она была в том состоянии? Двенадцать недель? Тринадцать?

Ли почувствовала, как старый страх рос у нее в груди, и поймала себя на том, что просматривает все директории, проверяет и перепроверяет, пытаясь разобраться в запутанности фрагментов информации мягкой памяти.

«Стоп, – сказала она себе. – Ты знаешь правило. Держись этого скачка, этого места. Опусти последнее. Дай файлам жесткой памяти восполнить провалы. Не дай страху овладеть тобой».

Но страх все равно достал ее. Как всегда. Страх был рационален, разумен, но по опыту поддавался контролю. Он ждал ее у выхода на посадку, а потом сопровождал ее при каждом скачке, на каждом задании, каждое утро, когда она просыпалась в поту от скачкового сна. И страх всегда задавал один и тот же вопрос, на который она не находила ответа: что она потеряла на этот раз?

Восстановление было медленным и неуловимым, как радиация. Путешественник без специальных внутренних устройств может совершить пять или шесть скачков в своей жизни, не потеряв в памяти ничего, кроме нескольких несвязанных дат и имен. Настоящий урон в памяти накапливается постепенно, виной тому мельчайшие отклонения в состояниях спина при многократных воспроизведениях. Эту медленную утечку информации нельзя остановить без нарушения квантового параллелизма, благодаря которому и существует возможность воспроизведения. Сначала страдает кратковременная память. Потом приходит черед и долговременной. Затем забываешь друзей, тех, кому ты верен, своих близких. Если вовремя не остановиться, стирается все.

Кибернетика способна решить эту проблему. Жесткая память миротворца в боевом снаряжении держит в запасе информацию о каждом миге бодрствования со Дня зачисления на службу. И если вы не лгали психотехам, то в файлах хранились достаточно точные воспоминания периода до службы. Хранившиеся в базе зависимого AI и поддержанные психотропными средствами, эти файлы могли обеспечить рабочую замену потерянным воспоминаниям. Но стоит скачку затянуться, и все, что ты знал, все, что было тобой, вытечет из тебя и перетечет в машину так же неумолимо, как песок перетекает из одной колбы песочных часов в другую. И Ли после того, как ее «оракул» стал доступен связи, а жесткая память восстановилась полностью, могла теперь вспомнить, что за четырнадцать лет, два месяца и шесть дней службы совершила тридцать семь квантовых скачков.

Она на ощупь поискала замок «гроба», нашла его у правого бедра, там, где он всегда и был, щелчком открыла крышку и села.

Произведенные усилия вызвали у нее спазмы; кашляя, она отхаркивала сгустки слизи. Ли поняла, что не могла оказаться внутри Кольца или на Альбе; Кольцо и штаб Космической пехоты находились всего в одном скачке с любого места на Периферии, и с легкими не было бы плохо, если бы ее не держали здесь в течение нескольких скачков и остановок. И где же она? И почему ее направили на какую-то неизвестную планету Периферии, а не вернули на Альбу для реабилитации?

Она перекинула ноги через борт «гроба» и почувствовала холодную решетку палубных плит под ногами. Хорошо, что нижняя полка. Слава Богу, за малые милости! Она оглядела хладоотсек. На полках над ней в ярко освещенных сотах из питательных трубок и биомониторов стояло множество «гробов».

Большинство пассажиров все еще были в замороженном состоянии; холодные зеленые линии жизнедеятельности мерцали на экранах мониторов их состояния. Палубная плитка из вирустали гудела от сдержанной пульсации двигателей Буссара, работавших вхолостую. Где-то вдали от посторонних взглядов проходил послескачковую проверку штатный экипаж, выявлялись системы, закрытые для воспроизведения, давались сигналы субсветовым буксирам, которые должны были протащить скачковый корабль над огромными щупальцами полевой станции.

Форма Ли – точная до кванта копия – лежала в тумбочке под «гробом», аккуратно сложенная другой Кэтрин Ли, майором Космической пехоты Объединенных Наций, более не существовавшей. В правом кармане брюк она нашла пачку гигиенических салфеток. Она всегда клала их туда. В левом кармане рубашки лежали ее сигареты, обертка с пачки была снята той, другой Ли, помнившей, какими слабыми бывают пальцы после скачков.

Она наклонилась к «гробу», положила форму рядом и высморкалась.

Боль пронзила ее правое плечо, когда она поднесла руки к лицу. Она дотронулась до источника боли – восьмисантиметрового узловатого шрама, рассекшего ее трицепс до конца плеча. Шрам реагировал на прикосновение. Она повернула голову, чтобы взглянуть на него. На ее смуглой коже он выделялся белой полосой.

Прощальный подарок Метца. Она так и не увидела, кто стрелял в нее. Но этот одиночный выстрел разорвал ей мускул, сухожилие, связку и повредил сталекерамические волокна, проходившие по руке от плеча до кончиков пальцев. Ее «оракул» поведал, что ей понадобилось провести пять недель в резервуарах, чтобы заштопать это. Все, что она запомнила о времени, проведенном там, были болезненные пробуждения, вопросы врача, яркие вспышки подводной синевы.

Она оделась в форму почти без лишних движений, но при попытке натянуть ботинки оказалось, что пальцы не слушаются. Она засунула ботинки под мышку здоровой руки и, пошатываясь и спотыкаясь как пьяница, пошла вдоль прохода. Зеленые стрелки указывали на выход. Дальше по коридору они приведут ее к чашке кофе и мягкому креслу, где она сможет выкурить свою традиционную послескачковую сигарету.


Она оказалась у входа в комнату отдыха пассажиров, когда транспорт состыковался со своим буксиром и начал медленный субсветовой дрейф к полевой станции.

Ли «прыгала» достаточно много и знала процедуру: они пройдут сверкающие кристальные щупальца полевой станции, потом включат двигатели Буссара и совершат скачок на скорости, почти равной скорости света, чтобы покрыть последний участок их маршрута. Как только это произойдет, они окажутся в медленном времени, лишенными связи, как и любой корабль, идущий с такой скоростью. Они выпадут из этого мира и будут отрезаны от потокопространства и всего человечества, пока не попадут в нормальное время.

Плюхнувшись в пустое кресло, она закурила сигарету и оглядела попутчиков. Двое миротворцев приютились в углу и молча играли в карты. Остальные пассажиры были техами, служащими компании, профессионалами среднего уровня: люди, чье положение считалось достаточно высоким, чтобы многопланетные компании оплачивали им билеты на квантовые транспортные корабли, но у которых недоставало корпоративных связей, чтобы устроиться в пределах Кольца.

Конечно же, здесь не было конструкций. Частичные конструкции могли теоретически обойти ограничения на выезд со своей планеты и получить разрешение занимать должности в компании или даже стать государственными служащими. Но анализы генома – не дешевы, да и такое случалось нечасто.

Единственным, безусловно, гражданским постантропом в комнате отдыха была высокая темнокожая женщина с белым шрамом на лбу, сидевшая напротив Ли.

«Западноафриканского происхождения», – подумала она. Что-то в теле и в длинной линии спины напоминало о радиационных мутациях. Такое случалось на кораблях старого поколения, которые появлялись из медленного времени, столетия проведя в открытом космосе. Женщина была одета в оранжевый комбинезон теха, но ее волосы были собраны сзади и уложены тонкими элегантными косами. Она что-то считала на мощном потокопространственном компьютере. Ли стало любопытно, почему женщина не удалила шрам. Она так симпатична, что это стоило бы сделать. Фактически красавица.

Женщина поймала на себе взгляд Ли, улыбнулась, и в уголках ее черных глаз появились лучики. Ли отвела взгляд, но успела заметить молчаливый вопрос в глазах женщины: конструкция перед ней или нет?

Ли могла бы посмотреть на нее снова, обратиться к ней и спросить, к какой системе они причаливают. Но это прозвучало бы очень глупо, как избитый вариант знакомства. Кроме того, всегда существовал ужасный риск быть отвергнутой, страх, что даже для постантропа, чьи гены были деформированы длительным воздействием радиации, она, Ли, урод.

Ли закурила еще одну сигарету и проверила свою почту. После того, как она стерла все ненужное, остались три пункта. Памятная записка из полевого госпиталя на Метце, в которой объяснялось, что врачи смогли поправить в ее руке, а что нет. Ей предписывалось обратиться к врачу по прибытии к новому месту службы. Подробное уведомление о том, что комиссия по надзору отложила принятие окончательного решения по поводу инцидента на планете Метц до полного выяснения обстоятельств. И три сообщения от Коэна.

Она не разговаривала с ним со дня смерти Колодной. Им удалось тогда вынести ее тело, но Дэллоуэй был прав: ничего уже нельзя было сделать. Живой вирус разрушил так много мозга, что, когда медтехи показали Ли снимки, даже ей стало понятно, что Колодной не выкарабкаться.

Колодная вписала Ли в графу «ближайшие родственники» специальной анкеты на случай чрезвычайной ситуации. И не поставила ее в известность. Это открытие потрясло Ли и напомнило ей, что эта строчка ее анкеты пустовала. Но Колодная была не из тех, кто бросает все на волю случая, она оставила точные инструкции о том, что следует делать, если она погибнет.

Ли точно выполнила эти инструкции.

В момент полного отключения Колодной уже присутствовали техи; они начали выуживать драгоценные частицы коммуникационного конденсата из черепа Колодной еще до того, как она остыла. Ли хорошо понимала, что они делают. Господи прости, ей самой не раз приходилось проводить полевые регенерации при тяжелых обстоятельствах. Но, несмотря на это, ее не покидала мысль, что перед ней стервятники, разрывающие Колодную на части. А когда все закончилось, они с Коэном поссорились так сильно, как никогда в жизни.

Она собиралась в резервуары и была не в себе от антишоковых и болеподавляющих процедур, и ей хотелось уйти от разговора с ним. Но он настоял. После чего забросал ее малопонятными техническими терминами вместо разумных объяснений.

– Ты нас подставил, – в конце сказала она, едва контролируя себя. – И поэтому погибла Колодная.

– Она тоже была моим другом, Кэтрин.

– У тебя нет друзей, – отрезала она, снедаемая подозрением, что если бы она не вмешала тогда личные отношения, то Колодная была бы жива. – Ты не запрограммирован для этого.

– Не упрекай меня моей программой, – сказал он, когда все понял. – Это глупо.

– Это правда. Это – то, что ты есть. Ты запрограммирован на то, чтобы изворачиваться и манипулировать людьми, выуживая у них информацию. Мне все это надоело!

Это был их последний разговор. Ей показалось, что кто-то из них зашел слишком далеко, чтобы рассчитывать на прощение, или они оба поступили так. Во всяком случае, она не была уверена, что хотела простить. Или быть прощенной.

Она смотрела на сообщения Коэна в нерешительности. Потом стерла их, не открыв и не прочитав.


Вызов системы связи начал мигать сразу же, как они выпали из зоны медленного времени. Вызов пришел без опознавательного знака адресанта через отдельную секретную станцию телепортации Совета Безопасности. Кто-то хотел срочно поговорить с ней. Кто-то достаточно важный, так как имел доступ к выходу на частную линию из штаба Главного управления. Она ответила на вызов, и вокруг нее появилась трехмерная комната с высоким потолком и мебелью в стиле возрожденного барокко двадцать второго века. Стол из красного клена плыл на изящно изогнутых ножках над сосновым паркетом, отполированным до блеска поколениями офицерских ботинок. Паркет был уложен елочкой – рисунком, характерным для всего здания Администрации Совета Безопасности на Альбе. За столом, положив руки на резные листья и завитки подлокотников кресла, сидела генерал Нгуен.

Она была худощавой, элегантной женщиной, хорошо выглядевшей для своего зрелого возраста. От нее было трудно оторвать взгляд даже через спин-поточный интерфейс. Нос с легкой горбинкой, асимметричные скулы, изогнутая левая бровь напоминали неровную гладь натурального шелка и подчеркивали ее хрупкую человеческую красоту.

Нгуен посмотрела прямо на Ли сразу же, как только появилась на связи, их глаза встретились в потокопространстве. Это была уловка политика. Но, даже понимая это, нельзя было не поддаться на нее. И когда Нгуен пользовалась таким приемом, казалось, что она рядом, а не на расстоянии в световые годы от тебя.

– Майор, – сказала Нгуен тихим, но внятным голосом. – Рада вас видеть.

– Здравствуйте, генерал.

Кто-то заговорил с Нгуен из-за пределов потокопространственного проекционного поля.

– Хорошо, – ответила она своему невидимому помощнику. – Скажите делегату Орозко, что я буду через пять минут.

Она снова обратилась к Ли.

– Извините, майор. Я – вся в делах, как обычно. Ассамблея голосует за военные ассигнования, но там еще нужно кое-что доработать. – И улыбнулась. – Вы, наверно, догадались, майор, что у меня для вас небольшое задание.

Ли попыталась заставить свое онемевшее лицо принять выражение вежливого ожидания. Ей приходилось выполнять для Нгуен дела гораздо серьезнее «небольшого задания». Все, что поручала генерал, было сопряжено с риском и требовало личной преданности, подразумевающей гибкое отношение к правилам или даже их полное нарушение. Но благодарности ее были очень щедрыми. И она хорошо помнила добро, но никогда не забывала ошибки.

Следующие слова Нгуен были так же неожиданны, как и неприятны:

– Вы с Мира Компсона, майор?

– Да, – ответила Ли, почувствовав себя неуютно в кресле.

«Матерь Божья, только не на Мир Компсона. Куда угодно, только не туда».

– И вы ни разу не были дома со дня зачисления на службу?

Ли не ответила. Сказанное вовсе не было вопросом: Нгуен имела допуск на просмотр ее психофайлов и через пять минут могла узнать столько же о ее личной жизни, сколько помнила сама Ли. Даже гораздо больше, если казарменные пересуды о вытягивании памяти были правдой.

– А почему? – спросила Нгуен.

Ли начала было отвечать, но поперхнулась.

– Это не то место, которое можно считать домом.

– Не то место, которое можно считать домом, – повторила Нгуен, и в ее устах слова прозвучали как загадка. – А теперь скажите мне, что вы собирались сказать сначала, но передумали.

Ли помедлила с ответом. У нее высохли губы, желание облизнуть их было таким же сильным, как желание расчесывать болячку.

– Я хотела сказать, что, уезжая оттуда, поклялась: лучше умру, чем вернусь обратно.

– Я надеюсь, что вы изменили свое мнение, поскольку через четыре часа ваш корабль причалит к орбитальной станции АМК Мира Компсона.

Нгуен дотянулась до серебряного подноса, на котором стояли графин воды со льдом и два хрустальных стакана. Она налила воды в стакан и подала его Ли. Ли поднесла его к губам, услышав, как кусочки льда позвякивают о хрусталь.

Вода была хороша, но линию с Альбы в целях безопасности так защищали, что высоконагруженные сенсорные данные можно было передавать по ней прерывистыми импульсами. Она сделала маленький глоток, ничего не почувствовала, затем через полсекунды во рту появилась холодная до ломоты в висках вкусовая вспышка. Ли встряхнула головой и поставила стакан.

– Это не там, где вы ожидали проснуться? – спросила Нгуен.

– Я ожидала проснуться на Альбе. Мне нужно на Альбу. Мне требуется продолжить восстановление, начатое в полевом госпитале…

– Альба была бы сейчас неподходящим местом для вас, – прервала ее Нгуен, стараясь быть вежливой.

Она уловила смущенный взгляд Ли и подняла одну из своих безупречно ухоженных бровей.

– Вы ознакомились с докладом комиссии по надзору?

– Пока нет. Я…

– Они уже отправили его выше.

– Выше кому?

– Хотите, я перечислю вам все, о чем в нем говорится, майор? Потеря личного состава в условиях, предполагающих неправильное поведение командира. Использование летальных средств в отношении гражданских лиц. Использование оружия, не разрешенного к применению. Где, по-вашему, вы находились, когда устроили все это? На Гилеаде?

– Они хотят меня под трибунал? – спросила Ли, пытаясь сосредоточиться на мысли.

– Не совсем.

«Не совсем». «Не совсем» означало, что в управлении секретных операций не хотят преждевременно устраивать шум по поводу операции на Метце, что они планируют проверить каждый факт, выслушать все мнения и собрать все свидетельства, прежде чем придать делу огласку. И если Ли не оправдают, никто не будет волноваться.

– Когда я буду давать показания?

– Вы уже дали. Мы загрузили данные с Метца и открыли резервные файлы для адвокатской службы. Вы можете, если хотите, внести изменения в ваше экстраполированное свидетельство. Но я сомневаюсь, что вам захочется это делать. Ваш поверенный хорошо поработал.

– Хорошо, – сказала Ли.

Ей стало противно от мысли, что с ее файлами обошлись подобным образом. Хотя резервные файлы именно для этого и предназначались. Они создавались в кэш-памяти, совместимой с «оракулами» в архивах штаба Космической пехоты, обновлялись и редактировались в ожидании момента, когда могли понадобиться медтехам. И они совсем не предназначались для использования в качестве свидетельств, способных положить конец вашей карьере, при рассмотрении дел военного трибунала.

– Комиссия еще не приняла окончательного решения, – сказала Нгуен. – Было бы благоразумно дать этому делу немного остынуть. И когда на Мире Компсона возникла эта… ситуация, мы подумали, что вы – самая подходящая кандидатура.

– То есть вы убедили их, что я – подходящая кандидатура.

Нгуен улыбнулась, но эта улыбка не изменила холодного выражения ее глаз.

– Вы получали какую-нибудь спин-информацию с момента размораживания?

Ли отрицательно помотала головой.

– Десять дней назад на одной из шахт месторождения «Анаконда» произошел пожар. Директор шахты – я забыла, как его зовут, но вам нужно поговорить с ним сразу по прибытии – взял ситуацию под контроль. Но при взрыве, предшествовавшем пожару, мы потеряли начальника службы безопасности станции, и нам срочно нужен кто-то, способный руководить расследованием и помочь людям из АМК возобновить производство.

Нгуен замолчала, а Ли сдерживалась, чтобы во время наступившей паузы не задать вопросы, ответы на которые очень интересовали ее: какое отношение она имеет ко всему этому и зачем Нгуен транспортировала ее на половину расстояния до территории Синдиката, чтобы расследовать происшествие на шахте, с которым справилась бы Комиссия по безопасности горных работ Объединенных Наций?

– Все, что я сказала, – это всего лишь прикрытие для широкой публики, – продолжила Нгуен. – Никто еще не знает, что при пожаре погибла Ханна Шарифи.

Ли постаралась скрыть чувство вины и страха, пронзившее ее при звуках этого имени. Нгуен не знала и не могла знать, что для Ли значила Шарифи. Это была тайна. И чтобы сохранить эту тайну, она потратила полжизни. И была уверена, что это удалось.

Почти уверена.

Ханна Шарифи являлась самым знаменитым физиком-теоретиком в пространстве, подконтрольном Объединенным Нациям. Ее формулы сделали возможным квантовое перемещение, основанное на принципах Бозе-Эйнштейна. Ее открытия перевернули всю общественную структуру Объединенных Наций, и вряд ли можно было назвать какую-либо технологию, которая не была бы связана с теорией когерентности. Но все созданное Шарифи было всего лишь частью легенды о ней. Ко всему прочему она была самой известной генетической конструкцией в пространстве Объединенных Наций. Весть о ее смерти всколыхнула бы все потокопространство. А малейший скандал вызывал бы новый всплеск дебатов о клонах среди военных, об обязательной регистрации генетических конструкций, обо всем, что вообще было связано с генетикой.

Ли сделала еще один маленький глоток воды, чтобы чем-то занять свои руки. Вода была еще холодной, и ощущения от нее оставались такими же неприятными.

– Сколько у нас осталось времени до того, как распространится слух о ее смерти? – спросила она.

– Не больше недели. Дольше мы не продержимся, честно говоря. И именно поэтому я посылаю вас туда. Я хочу, чтобы вы взяли на себя обязанности погибшего начальника службы безопасности станции и расследовали обстоятельства смерти Шарифи. Мне нужен там кто-то именно сейчас, пока следы еще свежие.

Ли замерла. После объявления мира она провела целых восемь лет в погоне за техами с черного рынка вместо солдатской службы, которой она была обучена. А теперь Нгуен просит ее снова играть в «сыщика и вора»?

– Ну у вас и выражение лица, – сказала Нгуен.

– Какое выражение?

– Как будто вы думаете: была бы я человеком, то сидела бы себе спокойно за ее столом и не занималась этой неблагодарной работой.

– Генерал…

– Мне интересно, Ли, были бы вы счастливы от закулисной политики и просиживания зада на слушаниях по бюджетным вопросам?

– Я не думала, что достижение счастья было целью этой деятельности.

– Ага. Мы все еще хотим переделать мир, не так ли? А я думала, мы это уже переросли.

Ли пожала плечами.

– Вы еще успеете вкусить всего, Ли. Не беспокойтесь. Только не сразу. То, чем вы будете там заниматься, значит гораздо больше. Война не окончена. И вы знаете это. Она не закончилась с подписанием Гилеадского соглашения или Торгового пакта. И новая война ведется за технологии: оборудование, невропродукты, психопрограммы поведения и управления высшей нервной деятельностью, но более всего – за квантовые технологии.

Нгуен подняла свой стакан, посмотрела в него, как гадалка на кофейную гущу, а потом поставила, не сделав и глотка.

– Шарифи работала над совместным проектом с компанией «Анаконда Майнинг Корпорэйшн». По ее словам, она была близка к разработке метода искусственного получения транспортных квантовых конденсатов.

– Я полагала, что это невозможно.

– Мы все полагали, что это невозможно. Но Шарифи… ну кто знает о том, что думала Шарифи. Она говорила, что могла это сделать. И этого было достаточно. Она и прежде добивалась невозможного. Поэтому мы организовали ей партнерство с АМК. В их обязанности входило предоставить шахту и конденсаты. Мы обеспечивали финансирование. И… прочие вещи. Десять дней назад Шарифи прислала нам предварительный отчет.

– И что было в этом предварительном отчете?

– Мы не знаем, – тихо и совсем невесело рассмеялась Нгуен. – Мы не можем его прочитать.

Ли прищурилась.

– Шарифи передала зашифрованный файл через станцию телепортации Мира Компсона. Но когда мы дешифровали его, то у нас получился… шум… мусор… просто кучка произвольных спинов. Мы пропускали его через все до одной дешифровальные программы, которые у нас были. Ничего. Он либо безнадежно поврежден, либо соединен с каким-то другим потоком данных, который Шарифи не удалось нам передать.

– Ну, и…

– Ну, и мне нужна первоначальная запись данных.

– Почему не озадачить этим АМК, если они также участвовали в этом деле?

Нгуен подняла бровь.

– Ага, – сказала Ли. – Мы с ними этим не поделились.

– Да, не поделились. И даже не планировали.

– Хорошо, – сказала Ли. – Итак, я получаю файл и делаю так, чтобы он не достался кому-нибудь еще. Это достаточно просто. Но почему я? Почему нужно было тратиться на то, чтобы меня сюда доставить?

Нгуен промолчала, глядя сквозь Ли вдаль. Ли поняла, что она смотрит в окно: в зрачках Нгуен сверкало холодное яркое отражение звезды Барнарда.

– Дело не только в исчезнувшем спин-потоке, – сказала она. – По сути, у нас нет никаких результатов работы Шарифи. Похоже, что она… почистила все перед тем, как умерла. Все выглядит так, что она стерла все до одного следы своей работы из системы. Как будто она планировала скрыть результаты от нас. – На губах Нгуен появилась холодная улыбка. – Итак. Никакой Шарифи. Никакого эксперимента. Никакого набора данных. И к тому же в огне пожара вместе с Шарифи гибнет начальник службы безопасности станции. Кто-то должен быть там и полностью восстановить картину, Ли. Тот, кому я могу доверять. Тот, кто выдержит нападки прессы по поводу тайной деятельности, если до этого дойдет. Кто справится с этим лучше героини Гилеада?

Ли стало неудобно сидеть в своем кресле.

– И не смотрите так, – сказала Нгуен. – Гилеад был поворотным пунктом. Здесь пресса права независимо от того, насколько грубо она ошибается во всех других вопросах, касающихся войны. Именно Гилеад привел Синдикаты к столу переговоров. Это позволило не допустить их на Мир Компсона и ко всему, что мы защищали последние тридцать лет. У вас достаточно смелости закрыть брешь, когда все вокруг разваливается на части, и сделать то, что необходимо. И вы не совершили ничего такого, чего мог бы стыдиться настоящий солдат. Я просмотрела запись в фактическом времени. Я уверена в этом, даже если вы считаете по-другому.

Ли нечего было на это ответить. Все, что ей полагалось помнить, было официальным спин-потоком. Ее запись в фактическом времени была засекречена и упрятана в катакомбы хранилища данных под штабом Космической пехоты на Альбе. Гилеад больше не принадлежал ей, не считая тех случаев, когда она видела его в скачковых снах, заносивших ложную информацию в ее официальную память. Эти сны оставляли в ней неприятную уверенность в том, что все уловки и ухищрения, предпринятые, чтобы оторваться от Мира Компсона, когда-нибудь подведут.

– Люди вам верят, – продолжала убеждать ее Нгуен. – Они очень верят вам. Взгляните на себя в зеркало. Бог мой, вам не хватило одного дедушки или бабушки для обязательной регистрации, не так ли? И все ведь из той же лаборатории, в которой вырастили Шарифи? Вы видели ее голограммы? Вы могли бы сойти за ее сестру. – Одна из ее безупречно ухоженных бровей выгнулась в дугу. – Технически вы ей таковой и приходитесь, правда?

– Скорее внучкой, – неохотно ответила Ли.

Для нее было бы куда легче, если бы ее имя не ассоциировалось со словом «конструкция».

– То-то и оно. Какому репортеру в здравом уме придет в голову обвинить вас в нетерпимости к своей собственной бабушке?

Ли пристально смотрела на пол у своих ног. Чьи-то каблуки или ножки кресел за долгие годы продавили отметины на паркете – иллюзия, которая изумляла ее своей осязаемой реальностью, как и палуба у нее под ногами.

«Должен же быть какой-то выход», – думала она. Ей нельзя было возвращаться на Мир Компсона. Было бы безумием полагать, что там ее никто не узнает.

– Я не уверена, что вы цените то, что я для вас делаю, – сказала Нгуен. – Вы устроили на Метце такую заваруху…

– Только потому, что доверилась Коэну.

– Не будьте наивной. Коэн – неприкасаемый. Тель-Авив это доказал. А вы уязвимы в высшей степени. – Нгуен поставила локти на стол, переплела пальцы вместе и посмотрела на Ли. – А знаете ли вы, что являетесь самым старшим по званию офицером в Космической пехоте из всех частичных генетических конструкций?

«А ты-то кто такая, черт тебя побери?» – подумала Ли. Но промолчала. Держать язык за зубами – этой наукой она за последние пятнадцать лет в Космической пехоте овладела в совершенстве.

– Это выплыло. В ходе трибунала над вами. Вы – ценный кадр, Ли. А это не всем по душе. Половина членов комиссии предпочла бы исключить вас из списков и забыть. Другая половина, включая меня, хотела бы сохранить вас. Все меняется, и вы – тоже. Постарайтесь это уяснить для себя.

– Хорошо, – ответила Ли. – Хорошо.

– Отлично, – сказала Нгуен, по-прежнему продолжая внимательно наблюдать за Ли, как будто оценивая. – Но существует еще одна проблема. Или, лучше сказать, вероятная проблема. У нас есть повод полагать, что сообщение Шарифи было перехвачено.

Тут Ли все поняла, и у нее перехватило дыхание при мысли о том, как высоки были ставки.

Объединенные Нации одержали победу над Синдикатами и удерживали ситуацию в течение десяти лет «холодной войны» по одной простой причине: квантовый транспорт. У Объединенных Наций имелись надежные коммерческие сверхсветовые корабли. У Синдикатов их не было. Объединенные Нации могли моментально доставить войска в любую систему при помощи квантовой телепортации. Синдикаты не могли. Объединенные Нации потратили последние полстолетия на создание широкой межзвездной сети банков квантовой запутанности, позволявшей безопасно передавать квантовые данные через транзитные пространственно-временные туннели в спин-пене. Синдикаты же перебивались случайно полученными источниками квантовой запутанности, добывая их пиратским путем с кораблей Объединенных Наций или покупая у вольноопределяющихся шахтеров на черном рынке Фритауна.

В конечном итоге все сводилось к Миру Компсона, к его уникальным, невозобновляющимся запасам квантовых конденсатов. Но если кто-нибудь откроет способ получения искусственных конденсатов транспортного класса, наступит эпоха новой технологии, обладатель которой будет контролировать Вселенную. И если эта технология достанется Синдикатам, то баланс межзвездной власти, Торговые пакты, да и весь хрупкий мир разрушатся. Ли поняла, что именно для этого ее направляли на Мир Компсона: не просто предотвратить утечку информации, а устранить последствия уже свершившегося, по мнению Нгуен, факта.

– Кто, по-вашему, перехватил сообщение? Синдикаты? – спросила Ли, делая глоток.

– Мы не знаем. Конечно, надеемся, что это – не они. Мы просто знаем, что связь прослушивалась.

Ли кивнула. Протоколы стандартного поточно-квантового шифрования Совета Безопасности не могли запретить перехват любой передачи третьей стороной, но сама природа квантовой информации подразумевала, что никто не может перехватить сообщение, не деформировав хрупкие состояния спина и таким образом выявив себя.

– Что действительно непонятно, – продолжала Нгуен, – почему неизвестные решили перехватить именно это сообщение.

– Очевидно, кто-то предупредил их о том, что оно будет.

– Очевидно. Но кто это был? Именно это вам и предстоит узнать.

Нгуен разгладила папку, лежавшую перед ней, а затем отложила ее в сторону. Этот жест говорил, что решение принято. И разговор окончен.

– Официально вас переводят на Мир Компсона на замену предыдущего начальника службы безопасности станции. Обо всем остальном… связываться только лично со мной.

– Что-нибудь еще?

– Просто сохраняйте свое обычное здравомыслие и рассудительность. – Глаза Нгуен были черными и непроницаемыми, как камни. – И будьте осторожны. Мы там уже потеряли одного офицера.

– Да, я хотела спросить. Как его звали?

– Ян Войт. Не думаю, чтобы вы его знали.

– Войт, – повторила Ли, но это имя не задело ничего в мягкой памяти, а ее «оракул» выдал ей только файлы общего доступа.

– Нет, – сказала она, – не думаю, что я знала его.


После того как Нгуен отключилась, Ли села у иллюминатора, чтобы посмотреть на свою родную звезду, заполнявшую его поцарапанную поверхность.

Она сначала не увидела сам Мир Компсона: шла вторая ночь, и планета была погружена в громадную мрачную тень своей планеты-спутника, орбита которой проходила между ней и 51-й Пегаса. Затем спутник открыл кромку звезды, и Ли смогла впервые ясно разглядеть станцию АМК в тот момент, когда два миллиона квадратных метров ее фотоэлектрических панелей повернулись к восходящему солнцу.

Ли была еще слишком далеко, чтобы рассмотреть зазубрины метеоритных воронок, замерзшие подтеки горючего и сточных вод на внешнем покрытии станции. Отсюда станция казалась похожей на деталь часового механизма с драгоценными камнями. Блестящее кольцо жизнеобеспечения с двойным корпусом вращалось под острым углом к поверхности планеты вдали от траектории массовых полетов. Внутри главного кольца помещались сложные, взаимодействующие друг с другом шестерни прецессионного кольца, стабилизаторы спина и двигатели Стирлинга – космическая мельница, окутанная изогнутыми черно-серебряными стрекозьими крыльями солнечных панелей. А ниже, погруженная в плотную, искусственно генерируемую атмосферу Мира Компсона, лежала «Анаконда».

Шахта не соединялась дорогами ни с одним из основных городов. Единственным путем по поверхности был изрезанный колеями красный проселок, который шел через заросли полыни и колючего кустарника, а затем под старыми атмосферными процессорами, пропадая среди питейных заведений и жилищ шахтеров Шэнтитауна.[5]

На карте этот городок назывался, конечно же, иначе. Но люди, живущие в нем, называли его именно так.

И сама Ли называла его так же.


Ли было шестнадцать лет, когда она пришла в подпольную лабораторию с жалкой тонкой пачкой валюты Объединенных Наций в руке и заплатила генетику, работавшему без лицензии, чтобы он дал ей лицо и хромосомы умершей девушки. Это были первые настоящие деньги в ее жизни – плата по страховке за смерть отца. Она мало помнила о том дне, но ей в память врезалась мысль, что смешно, когда человеку платят за то, что он умер, и что купюры являются единственным документальным свидетельством, что шахтер выполнял работу, которая убила его.

Генетическая операция была безболезненной: просто серия инъекций и анализов крови. На то, чтобы шрамы на ее лице исчезли, понадобилось больше времени, но цель стоила того, чтобы подождать. Она вошла в лабораторию фирменной генетической конструкцией с красной косой чертой на обложке паспорта. Когда она вышла оттуда, ее митохондрии все еще несли на себе серийный номер компании, но остальная часть ее ДНК показывала, что трое из ее бабушек и дедушек были рождены естественным путем. Этого было достаточно, чтобы получить гражданство. Через два дня она явилась на призывной пункт миротворцев, скрыла свой возраст и начала проходить процедуру приема.

Комиссия на призывном пункте не задавала лишних вопросов. Им позарез нужны были сильные и молодые солдаты, чтобы бросить их против Синдикатов. А патентованный геном, являвшийся препятствием для поступления на военную службу, сделал ее крепче самогона из кудзу. Кроме того, о чем тут спрашивать? Она была ребенком из шахтерской семьи в бедной окраинной колонии, и ей не светило ничего, кроме долгих сорока лет в штреке. И Ли решила, что зарплата ООН и билет в одну сторону с этой планеты стоили того, чтобы воевать на чужой войне.

Подключение внутренних устройств было самой тяжелой частью процедуры. Психотехи хотели знать все. Детство. Семья. Первый раз с мальчиком. Первый раз с девочкой. Она рассказала им, что могла, но не выболтала всю правду. Остальное ей было безразлично. На тот момент это не казалось сильной потерей – она многое не хотела помнить из своего детства на Мире Компсона, даже если было бы безопасно оставить это в файлах жесткой памяти, куда могли добраться техи.

Теперь, пятнадцать лет спустя, Ли помнила самую малость. Звон церковных колоколов и полуночную мессу. Высокий одинокий стон шахтного гудка. Женщину со светлыми глазами. Худого усталого мужчину, черного в рабочие дни и белого как снег, когда он смывал угольную пыль по воскресеньям.

Имена пропали. Они принадлежали не Кэтрин Ли, а девушке, которую она стремилась забыть в течение всей своей взрослой жизни, и эта девушка постепенно исчезала с каждым скачком с того дня, когда Ли зачислили на службу.


СТАНЦИЯ АМК: 13.10.48


Никто не встретил Ли на выходе. Она немного подождала, затем слилась с толпой, запросив станцию, как добраться до своего офиса.

Полевой штаб Космической пехоты Объединенных Наций размещался совместно со службой безопасности, что было нередко для плохо финансировавшихся периферийных территорий. Они находились в самом дальнем конце станции, где-то среди галерей и проходов обветшалого лабиринта зданий общественного сектора. Большинство из пассажиров, летевших с ней, растворились в радиусных коридорах компании, и очень скоро она оказалась в одиночестве. После того, как она вошла под арки общественного сектора, трубы магнитных дорог уступили место бегущим дорожкам, бегущие дорожки – твердой палубе, а палуба – решеткам из вирустали.

По дороге ей всюду попадались пожилые люди. Было очевидно, что они не работали, и она не понимала, как можно позволить себе платить налог на воздух, не имея хотя бы зарплаты штейгера. По мере того как она попадала в еще более бедные секции кольца жизнеобеспечения, ей стало ясно: это были шахтеры с поврежденными легкими, большинство из них носили носовые дыхательные трубки и тащили за собой на колесиках баллоны с кислородом. Должно быть, уже после ее отъезда АМК подписала соглашение, касающееся пневмокониоза, и дала возможность самым тяжелым больным жить на орбите.

Ли также заметила женщин, носивших чадру. Она попыталась вспомнить, были ли на Мире Компсона представители других вероисповеданий во времена ее детства. Вряд ли удалось обратить в другую веру тяжело живущих и сильно пьющих католиков, среди которых она росла. Тогда фанатизм любой окраски бурно развивался на Периферии: если уже удалось узреть Деву Марию в квантовых кристаллах, то недолго осталось, чтобы разглядеть Дьявола в имплантированном интерфейсе.

Она проходила мимо убогих витрин, дешевых вывесок, приглашающих в виртуальную реальность, баров, забегаловок быстрого питания. Она нырнула в какую-то дыру под названием «Лапша круглосуточно». Это место ничем не отличалось от других, но здесь было много посетителей и пахло лучше, чем в других местах.

– Что вы хотите? – спросила женщина за прилавком.

– А что у вас есть?

– Настоящие яйца. Дорого, но они этого стоят.

Ли провела взглядом по меню над головой: голограммы лапши с вегокреветками, лапши с вегосвининой, лапши и протеина из водорослей любой вообразимой формы и вкуса. Кто-то приклеил написанный от руки ценник под голограммой лапши с яичницей, подняв цену до двенадцати долларов ООН.

– Эй, если вы не хотите, то возьмите что-нибудь другое. Но возьмите что-нибудь, а то за вами – целая очередь.

– Тогда яйца, – ответила Ли и приложила левую ладонь к руке женщины, чтобы перевести деньги.

– Яиц захотелось? – спросил повар, когда она подошла к нему, двигаясь вдоль прилавка.

– Я их целую вечность не пробовала, – ответила она.

– У меня брат держит кур. Посылает яйца из Шэнтитауна на челночном корабле компании. В прошлом году прислал нам целую курицу. Вряд ли могу сказать, что мы ее продали. – Он улыбнулся, и Ли увидела темно-синий от угольной пыли шрам под его подбородком. – Слопали несчастную за один прием.

На «живой» стене заведения шла спин-информация. Канал актуальных новостей. Политика. Когда Ли повернулась, чтобы посмотреть, во весь экран показали живое и красивое лицо Коэна. Он стоял на мраморных ступенях здания Генеральной Ассамблеи. Вокруг него собралась толпа журналистов, забрасывавших его вопросами о последнем решении по поводу прав AI.

– Речь идет не о каких-то особых правах для независимых AI, – сказал он в ответ на вопрос, который Ли не услышала. – Это элементарное уважение, заслуживаемое всеми, независимо от того, управляются ли они программой или геномом. Фракция за ограниченные права проповедует двойную мораль. По мнению наших оппонентов, все свиньи равны, но некоторые из них равны более других. Это шаг от равенства, а не по направлению к нему.

Он шунтировался через Роланда, золотоволосого, золотоглазого мальчика, которого можно было бы принять за девушку, если бы не медно-желтая тень над его верхней губой. Ли однажды видела этого паренька, когда он зашел к Коэну в свой выходной день. Они посидели за виртуальным чаем, во время которого он честно признался, уминая оладьи с маслом и девонширским кремом, что деньги, которые ему платит Коэн, – это единственное средство, позволяющее ему учиться на медицинском факультете.

Женщина, повисшая на руке Коэна, или скорее Роланда, была выше его даже без своих восьмисантиметровых каблуков. Ее лицо было знакомо Ли из спин-демонстраций моды, но она не могла понять, являлось ли ее тщательно накрашенное лицо натуральным или синтетическим.

– Значит, вы боретесь за равные всеобщие права? – задал вопрос один из репортеров, ухватившись за последние слова Коэна. – Это похоже на шаг в сторону отмены законов о генетике.

Коэн рассмеялся и поднял руку, отклоняя вопрос.

– Это меня не касается. Мне и не снилось устраивать склоку между приматами.

– А как вы прокомментируете слухи, что ваши собственные связи с Консорциумом оказали негативное влияние на движение за права AI? – спросил другой репортер.

Коэн медленно повернулся к репортеру так, словно он не поверил своим ушам. Ли подумала, заметил ли репортер небольшую паузу, предшествовавшую его улыбке, и понял ли он, с какой силой кипит гнев за этим безмятежным нечеловеческим спокойствием.

– Никакой связи с Консорциумом не существует, – холодно ответил Коэн. – Но наши оппоненты пытаются выставить любую законную ассоциацию вроде ALEF[6] как политическую силу Консорциума или оклеветать любого из входящих в нее AI. Это совершенно очевидно.

– Но все же, – продолжал репортер, – вы не можете отрицать того, что… стиль вашей жизни несколько омрачил вопрос, рассматриваемый в ходе этих слушаний.

– Образ моей жизни? – Коэн одарил камеру своей самой очаровательной улыбкой. – Я настолько скучен, насколько может быть скучен бинарный молодой человек. Просто спросите моих бывших жен и мужей.

Ли закатила глаза, поискала в системе управление «живой» стеной и переключила ее на спортивную передачу.

– Того, кто это сделал, угощаю пивом! – раздался пьяный голос с какого-то заднего столика.

Ли проигнорировала это; она внимательно смотрела, как новая звезда в команде «Янки» принимала крученый до неприличия удар.

– А вот и ваша еда, – сказал повар, двигая тарелку с лапшой по обшарпанному прилавку.

Беря тарелку, Ли повернула руку ладонью вверх, и стали видны матово-серебряные провода ее системы там, где сталекерамика проходила под кожей ее запястья.

– Так вы – спортивная болельщица, – сказал повар. – Как вам понравились «Янки» в этом чемпионате?

– Мне-то они всегда нравятся, – улыбнулась Ли. – Они, конечно, проиграют. Но я все равно их люблю.

Повар рассмеялся. Шахтерский шрам, повторявший линию его подбородка, ярко выделялся на коже.

– Приходите на финал, и я накормлю вас бесплатно. Мне нужен здесь хоть один, кто не за «Метс».

Ли вышла из заведения, продолжая есть на ходу. Улицы и сводчатые галереи постепенно заполнялись людьми. Ночная смена возвратилась из шахты, а шахтеры второй смены направлялись к челнокам, которые доставляли их на планету. Все бары были открыты. В большинстве из них демонстрировалось спин-вещание, но в нескольких, несмотря на раннее утро, играла живая музыка. Ли остановилась у одного из баров, привлеченная звуками плохо настроенной скрипки и голосом поющей девушки. В сознании Ли неожиданно всплыли запахи пропитанных дезинфицирующим раствором простыней и тяжелого густого воздуха Шэнтитауна. Она вспомнила бледного, рано состарившегося человека, лежащего на больничной койке. Его кожа была дряблой и обвисшей. Напротив койки стоял доктор и рассматривал расплывчатый рентгеновский снимок.

Мимо прошмыгнул прохожий, толкнув ее в бок, и она почувствовала, что еле сдерживает слезы.

– Ты будешь доедать это? – спросил он.

Она подняла глаза и увидела худого старого пьяницу, уставившегося на ее лапшу слезящимися глазами.

– Черт с тобой, забирай, – сказала она и пошла прочь.


Она думала, что в службе безопасности будет тихо в это время суток. Она ошибалась. Орбитальная станция АМК была шахтерским городом; здесь даже в четыре утра в камерах для нарушителей было оживленно.

Из мрачной государственной конторы сквозь двустворчатые двери в переулок сочился желтый свет. На вывеске большими печатными буквами было написано: «Служба безопасности АМК, подразделение "Анаконда Майнинг Корпорэйшн С. А."», а ниже, буквами поменьше: «Organization de Naciones Unidas 51PegB18». Приемная службы была одновременно основным рабочим помещением и накопителем для задержанных. Стойка, высотой до груди, разделяла комнату пополам, служа загоном для публики с внешней стороны или работников службы безопасности с внутренней, в зависимости от того, кто где пребывал.

По чьей-то милости стены учреждения были небрежно окрашены в нежно-розовый ясельный цвет; предполагалось, что у арестантов от этого убавится желания устраивать драки. Ли подумала, что отчасти это работало, она готова была помириться со своим злейшим врагом, лишь бы быть подальше от этого цвета.

На одной из стен висела доска объявлений штаба Космической пехоты, собравшая на себе приказы и распоряжения руководства станции за многие годы, инструкции по технике безопасности и объявления о розыске. Под доской на скамье стонали собранные за ночь беспризорные наркоманы и проститутки, промышлявшие без лицензии. В помещении царила обстановка вялости и уныния. Даже преступники с объявлений по розыску взирали так страдальчески и несчастно, чтобы совершенно не верилось, что они могли украсть или убить. Дежурный сержант одним глазом наблюдал за клиентами, а другим смотрел спин-передачу. Какой-то вышедший в тираж бейсболист рассказывал о чемпионате нью-йоркских команд, тыча указкой в старую карту Нью-Йорка, изданную до введения эмбарго.

– Сержант, – сказала Ли, прислонившись к стойке. Он неохотно поднял голову и быстро вскочил, увидев блестящие металлические полоски на ее погонах.

– Господи, Бернадетт! – сказал он, глядя куда-то мимо. – Ну сколько раз тебе говорить?

Ли прищурилась и обернулась. Одна из шлюх на скамейке, та, что сидела прямо под вывеской «Не курить!», держала в руке зажженную сигарету. Ее худое тело почти полностью было затянуто в латекс, свободным оставалось только декольте, которое было украшено извилистой замысловатой татуировкой. Она была беременна, и Ли сделала над собой усилие, чтобы не задерживать взгляд на ее неестественно раздутом животе.

Женщина затушила сигарету о подошву ботинка и изобразила неприличный жест искалеченным окурком.

– Извините, мэм, – сказал сержант, обращаясь к Ли. – Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Я на самом деле ищу свой кабинет.

Он прочел ее имя на бирке, занервничал и обернулся через плечо на дверь за стойкой, на которой не было вывески.

– Гм… все думали, что вы прилетите через несколько часов. Я сейчас позвоню и доложу…

– Не беспокойтесь, – сказала Ли, пересекая поле безопасности и обходя столы, покрашенные под дерево, чтобы попасть в находившийся в глубине кабинет.

Она прошла по узкому коридору, обшитому по полу и потолку решеткой серого корабельного цвета. Кабинет начальника службы безопасности был второй справа; на месте, с которого убрали имя Войта, кое-где отлетела краска. Клейкая пленка не хотела отрываться, поэтому буква В и куски Й и Т были все еще видны.

– Король умер, – пробормотала она про себя, – да здравствует король!

Дверь кабинета была открыта. Она вошла и увидела двоих, шаривших в ящиках стола. Сумка с ее вещами стояла на полу рядом со столом. Ее уже доставили с транспортного судна. Она не была уверена, но ей показалось, что в вещах тоже копались.

– Джентльмены, – спокойно сказала она.

Оба вытянулись по стойке «смирно». «Оракул» Ли вытащил их личные дела сразу же, как только она прочла имена на бирках. Лейтенант Брайан Патрик Маккуин и капитан Карл Кинц. Формально они оба находились у нее в подчинении, но состояли на службе в планетарной милиции Мира Компсона, а не у миротворцев. По опыту Ли знала, что они могли быть кем угодно, от кристально честных местных полицейских до уличных головорезов в форме. Это также означало, что, как бы она ни старалась, ей будет не по силам преодолеть их лояльность своей конторе, поскольку в глубине их сознания всегда пряталась мысль о том, что рано или поздно она уедет, а они будут отвечать перед компанией.

Оба были крупными мужчинами. Ли осознала, что инстинктивно измерила их, прикинув рост, вес, тонус мышц и наличие специального оборудования внутри.

«Разве прилично так думать об офицерах, подчиненных тебе», – подумала она.

– Мэм, – произнес Маккуин.

Он выглядел долговязым светловолосым ребенком с веснушчатым лицом. Даже в такой ранний час на нем была безупречно отглаженная форма.

– Мы тут чистили стол Войта, хм, ваш стол. Мы не ожидали, что вы так скоро прибудете.

– Конечно, – ответила Ли.

Маккуин перебирал в руках пачку карточек: создавшаяся ситуация смутила его, а он был слишком молод, чтобы скрыть свое смущение.

Кинц, напротив, стоял, глупо улыбаясь, словно ему было наплевать на то, что она думала.

– Пора бы сообщить Хаасу, что она уже здесь, – сказал он и прошмыгнул мимо Ли в коридор, не извинившись.

Ли промолчала; нет никакого интереса начинать драку, если не уверен, что победишь.

– Мне действительно неудобно, – сказал Маккуин. – Нам следовало бы убрать кабинет и встретить вас у таможни. Это все из-за пожара, мы после него как маньяки. Спасательные работы, идентификация тел, уборка. Мы на самом деле в цейтноте.

Она взглянула на лицо юноши. Припухлость вокруг его глаз говорила не об одной, а о нескольких бессонных ночах в течение нескольких последних циклов станции.

– Хорошо, – спокойно сказала она, – по крайней мере, у вас нашлось время, чтобы позаботиться о доставке моих вещей.

Он кашлянул, услышав эти слова, и Ли заметила, как он покраснел.

– Это все Хаас приказал, – сказал он, предварительно взглянув на решетки сверху и снизу, чтобы убедиться, что в соседних комнатах никого не было. – Я здесь ни при чем.

– Хаас. Это руководитель станции? Маккуин кивнул.

– Значит, Брайан, милиция здесь так работает? Компания вам потихоньку приплачивает?

– Нет! Поинтересуйтесь в моем личном деле. Я просто хочу убраться отсюда и поступить в Военный колледж.

Итак, Маккуин хочет пропуск на учебу на Альбе. А чего еще желать на такой периферийной планете, как Мир Компсона? Квантовый способ перемещения в пространстве подхлестнул межзвездную экономику. Теперь информация, товары и некоторые специально оборудованные люди могли пересекать межзвездные расстояния почти моментально. Но телепортации с планет, оборудование виртуальной реальности и время доступа к спин-потоку все еще стоили так дорого, что большинство колонистов за всю жизнь ни разу и не покинули свои планеты, оказавшись на мели межзвездной экономики. Для колонистов с амбициями военная служба иногда была лучшим выходом.

И она сама тоже пошла этим путем.

Ли запустила своего «оракула» покопаться в файлах Маккуина, и он выудил оттуда целый поток данных: от классов начальной школы до записей в государственной школе в Хелене. Было здесь и несколько заявлений на прием в колледж на Альбе, все с отказом.

– Наверное, тебе очень хотелось поступить, – сказала она. – Ты три раза писал заявление.

Маккуин удивился.

– Этого нет в моем личном деле. Как?..

– Войт не давал тебе рекомендацию, – сказала она, слегка бередя его старую рану. – А почему?

Он покраснел еще гуще. Ли посмотрела на его лицо и увидела там душевное страдание, смущение и искреннюю надежду.

– Не переживай так. Будешь добросовестно работать, пока я здесь, и попадешь на Альбу.

Маккуин сердито замотал головой:

– Со мной не нужно договариваться, чтобы я выполнял свои обязанности.

– А я и не договариваюсь, – сказала Ли. – Тебе выбирать. Будешь хорошо работать, я постараюсь, чтобы об этом узнал тот, кому надо. Это понятно?

– Это – понятно.

Он начал говорить еще что-то, но, прежде чем Ли услышала, из коридора донесся звук чьих-то быстрых шагов.

Шаги умолкли, и в дверном проеме показалась голова Кинца.

– Хаас хочет видеть ее. Сейчас.


Стол Хааса плавал среди звезд.

Он был вырезан из монолитного двухметрового куска конденсата по качеству ниже коммутационного класса. Скорее диковина, но все же бесценная. Полированная поверхность подчеркивала сланцеобразную структуру породы, из которой он был вырезан. Блестящие грани отражали звезды, светившие сквозь прозрачную керамическую панель пола, поэтому казалось, что стол висел в пустоте, погруженный в отраженный звездный свет.

Хаас был крупным человеком с массивной шеей, широкими плечами и аурой решительно сдерживаемой силы. Казалось, что ему нравилось давать волю чувствам, но он научился сдерживать себя железной самодисциплиной. И он совсем не походил на человека, который, по мнению Ли, должен управлять шахтой, являвшейся «драгоценностью короны» АМК.

Он был одет с иголочки. Костюм отлично сидел на его широкой фигуре даже в гравитационных условиях станции. Он, видимо, потратил немало денег на генотерапию и косметическую хирургию, чтобы сделать лицо с таким массивным подбородком и выражением агрессивного стремления к законопослушанию. Тяжелая жизнь оставила на нем свои следы, а пожатие его мозолистой руки, когда он поднялся из-за стола, чтобы поприветствовать Ли, было крепким, как у человека, занимавшегося тяжелым физическим трудом в условиях сильной гравитации.

Ли посмотрела на его руку, когда пожимала ее, и заметила на его мощном запястье часы. Он что, полностью не оборудован? Организм не переносит сталекерамику? По религиозным причинам? Что бы там ни было, но чтобы дорасти до управления компанией, не имея специального вживленного обеспечения для прямого доступа к потокопространству, нужно иметь необычайно развитое честолюбие и непоколебимо следовать правилам рабочей этики.

Хаас показал рукой на дорогое кресло угловатой формы. Ли села, кожаные накладки на ее форменных брюках заскрипели, коснувшись сиденья из воловьей кожи. Она сказала себе, что это всего лишь выращенная в резервуаре кожа, искусственная, как и все остальное в этой комнате, включая самого Хааса, поскольку мысль, что кресло могло быть сделано из кожи млекопитающего, была пугающе неприличной.

– Я тороплюсь, – сказал Хаас, как только она села. – Давайте сразу же все расставим на свои места.

– Хорошо, – ответила Ли. – Но все же сначала мне хотелось бы кое-что выяснить. Не хотите ли вы объяснить мне, зачем вы досматривали мои вещи?

Он пожал плечами, абсолютно не смутившись.

– Стандартная процедура. Вы – на четверть генетическая конструкция. Так сказано в приказе на ваш перевод. Ничего личного, майор. Таковы правила.

– Правила ООН или правила компании?

– Мои правила.

– Я предполагаю, что для Шарифи вы сделали исключение?

– Нет. И когда она пожаловалась на это, я сказал ей ту же гадкую фразу, которую я сказал вам.

Ли не смогла сдержать улыбку.

– Следует ли мне знать о каких-либо других правилах? – спросила она. – Или вы выдумываете их на ходу?

– Очень жалко Войта, – сказал Хаас, внезапно переходя на другую тему, чтобы Ли растерялась. – Это был отличный офицер службы безопасности. Он понимал: что-то – дело ООН, а что-то – дело компании. И что все мы находимся здесь с одной целью: обеспечивать бесперебойную подачу кристалла.

Он откинулся в своем кресле, и пружины заскрипели под его весом.

– Некоторые офицеры безопасности, с которыми мне приходилось работать, не понимали этого. Им не повезло.

– Ну да и Войту не повезло, – заметила Ли.

– Что вы хотите? – спросил Хаас, кладя ноги на блестящую поверхность стола. – Заверений?

Насчет пожара Хаас высказался коротко и по существу. Все началось, когда Шарифи проводила в шахте один из своих хорошо охраняемых экспериментов в реальной обстановке. Система слежения станции отметила скачок напряжения в полевом AI, контролировавшем орбитальную квантовую установку на АМК. За скачком напряжения почти немедленно последовало возгорание в недавно открытом «Анакондой» пласте «Тринидад». Хаас направил туда спасательную команду затушить пожар в шахте, вывести всех с «Тринидада», заблокировать четыре нижних уровня шахты до проведения инспекции по безопасности. Полевой AI произвел самонастройку после скачка напряжения, и никто больше об этом не думал.

Хаас и Войт спустились в шахту в сопровождении инспектора безопасности, чтобы осмотреть место возгорания. Им не удалось определить причину возгорания, но они порекомендовали приостановить эксперименты Шарифи до конца расследования. Рекомендация была отвергнута Комитетом по контролируемым технологиям. Они вновь открыли пласт сразу же, как только смогли снова запустить помпы и вентиляционную систему, и шахтеры, а заодно и исследовательская группа Шарифи вернулись к работе.

– Все было в порядке, – сказал Хаас Ли. – Я начал работать в шахте десяти лет от роду и хочу сказать вам, что даже не задумался и на минуту, что существует опасность вторичного взрыва. Мне наплевать на то, что показывают локальные спины. Я ни за что не послал бы ни одного шахтера в штрек, если бы думал, что там возможен взрыв. Я так не работаю.

Но он послал шахтеров в шахту. И спустя тридцать часов она взорвалась. Взрыв был такой мощности, что уничтожил надшахтный копер и дробилку шахты номер три и вызвал пожар, угли от которого тлели еще на десятый день. Орбитальный полевой AI отключился так же, как и во время предыдущего взрыва. Только на этот раз он больше на связь не выходил.

Потребовалось три дня, чтобы справиться с огнем и эвакуировать отчаянно малое число уцелевших. Урон оказался значительным: одна сгоревшая шахта (причина пожара неизвестна), сбой квантовой трансляции (причина неизвестна), двести семь погибших взрослых – геологов, шахтных техов и шахтеров, семьдесят два погибших ребенка, работавших в шахте в соответствии с правом свободного выбора принимать законы ООН о детском труде. И одна женщина – знаменитый ученый-физик.

– Для меня неясно одно, – сказала Ли, когда он закончил. – Что вызвало первый пожар? Тот, в… – она проверила название в своей памяти, – тот, в «Тринидаде».

– А ничего, – Хаас пожал плечами. – В этой шахте уголь и кристаллы. Воспламенение здесь – обычное дело. И почти никогда не определить, где загорелось, не говоря уже почему.

Ли посмотрела на него с сомнением.

– Боже! – проворчал Хаас. – Мне показалось, что вы отсюда. Я думал, что вы должны хоть что-то понимать.

Ли коснулась виска, где слабые тени проводов проступали из-под кожи.

– Вы хотите, чтобы я что-то понимала, – рассказывайте.

– Хорошо. Квантовый конденсат не горит, майор. Горит уголь. И кристаллы иногда вызывают горение угля. Мы не знаем причину. Это одно из двух условий, о которых вы обязаны помнить, если собираетесь руководить такой шахтой. Это опасно, и это причиняет беспокойство. А еще иногда, как случилось в этот раз, это приносит смерть. – Он громко рассмеялся. – Но на этот раз у кристаллов была помощница. У них была эта чертова Шарифи.

– При чем здесь Шарифи? Вы думаете, что пожар случился по ее вине? Чем таким особым она занималась, чего АМК не делает каждый день?

– Начнем с того, что она вырубала кристаллы.

– И что? АМК добывает их постоянно, но у вас нет ежедневных воспламенений.

– Да, но где мы вырубаем их, майор? Вам следовало бы задать этот вопрос. И где делала она?

– Я не знаю, – сказала Ли. – Где она это делала?

– Послушайте, – сказал Хаас. – Пласт подобен дереву. Ему нужно подрезать ветки, придавать ему форму, ухаживать за ним. Но если вы подрежете слишком сильно и сделаете это в шахте, тогда получается пожар.

– Потому что… Он пожал плечами.

– Здесь работают армии исследователей из Техкома, год за годом они мешаются в проходах, тратят наше время и замедляют производство. Но когда речь заходит о том, чтобы снабдить нас полезной информацией, они безнадежны. Черт, они не знают элементарных вещей, которые известны любому шахтеру старше двенадцати лет. Как, например, то, что не стоит небрежно обращаться с живыми пластами, если жизнь не надоела. Бекки этого не любит. А когда эта Бекки кого-нибудь невзлюбит, то несчастье не замедлит найти его.

Ли с удивлением смотрела на него. Бекки – так в Шэнтитауне называли квантовый конденсат. Это было шахтерское словечко, созвучное мифам о поющих камнях, заколдованных штреках, сияющих горных воронках. И уж конечно, оно было не из тех слов, которые обычно употреблялись в кабинетах орбитального руководства АМК. И либо корпоративная культура сделала резкий поворот влево в последнее десятилетие, либо этот пожар был еще более странным явлением, чем считал Хаас.

– Я догадываюсь, о чем вы подумали, – сказал Хаас. – Бедный глупый шахтер, видящий поющую Бекки и Пресвятую Деву в каждой шахте. Но я уже давно не хожу в церковь. И поверьте мне на слово, это Шарифи навлекла беду.

– А вы говорили о своем беспокойстве по поводу Бекки, хм, конденсате, самой Шарифи?

– Я пытался. – Хаас сделал нетерпеливый жест, и верхняя шлифованная поверхность его стола отбросила искаженное отражение его движения, будто внутри конденсата пробежали волны. – Конечно, Шарифи должна была знать. Но она спустилась в шахту и убила себя. И не оставила после себя ничего, кроме вопросов без ответа.

– Я говорил с ней, это – факт, – продолжил Хаас – И знаете что? Сучка рассмеялась мне в лицо. Она была не в себе. Мне наплевать на ее известность. Ну, конечно, она говорила разные умные слова. Эмпирические испытания – туда, статистические данные – сюда. Но главное – она думала, что Бекки разговаривает с ней. И, как и все, кто думал так же, она плохо кончила. Мне только очень жаль, что эта глупая сучка, изображавшая из себя диггера, завалила на себя половину моей шахты.

Ли застыла на месте. Слово «диггер» было одним из самых неприличных слов в том варианте «пиджин инглиш», который был принят в качестве языка общения на планете Мир Компсона. Ли называла так себя, когда еще выглядела чистокровной генетической конструкцией.

Хаас заметил ее реакцию; он повернулся в своем кресле и придал лицу выражение, которое можно было: назвать извиняющимся.

– Я, конечно, не говорю о вас.

– Конечно.

– Послушайте. – Он наклонился вперед, сутуля свои большие плечи. – Мне наплевать на то, что собой представляла эта Шарифи. Мне и на вас наплевать. Или на любого другого в этом смысле. На что мне не наплевать, так это на то, что какой-то бюрократ из команды Кольца заставил меня отдать ей мою лучшую ведьму и закрыть половину шахты, чтобы дать ей возможность поиграться. А теперь, когда все полетело вверх тормашками, все, что они могут сказать мне, – ждите.

– Ну, я не говорю вам – ждите, – сказала Ли. – И чем скорее я спущусь вниз, тем быстрее мы разберемся и позволим вашим людям вернуться к работе.

Хаас откинулся на спинку кресла и рассмеялся отрывистым лающим смехом. Реакция казалась так хорошо отрепетированной, что Ли подумала, не скопировал ли он ее с какой-нибудь интерактивной спин-передачи.

– Мы не занимаемся туризмом, – сказал он. – Шарифи работала менее чем в ста метрах от активного забоя. Вы не попадете даже и близко к этому месту.

– Но Шарифи же было можно.

– Шарифи была знаменитостью. А вы – просто провинциалка, умеющая метко стрелять.

Ли улыбнулась.

– Здорово сказано, Хаас. Но я все-таки доберусь до самого низа. Зачем заставлять меня делать это через вашу голову?

– Да и черт с вами, обращайтесь к кому хотите. Вы были когда-нибудь в шахте? Там можно убиться пятьюдесятью различными способами, и моргнуть не успеете. Мне хватит трупов на этой неделе, и я не пущу вас туда.

Ли встала, подошла к столу Хааса и взяла головную гарнитуру его ВР-устройства.

– Вы будете разговаривать со штабом Космической пехоты или мне поговорить?

Он повернулся в своем кресле и смотрел на нее, раздумывая, блефует она или нет.

– Хорошо, – сказал он после долгой паузы. – Я собираюсь вниз с командой наблюдения приблизительно через два часа. Если вы не передумали, то собирайтесь.

– Не передумала, – ответила Ли, оттолкнув от себя мысль об усталости, надежду на горячий душ и на приятный сон без скачковых кошмаров.

– И не мечтайте, что я буду с вами нянчиться. Сломаете дыхательный аппарат или упадете в шахтный ствол, это – ваша шея.

– Я сама о себе позабочусь. Хаас засмеялся:

– Войт тоже так говорил.

Ли взглянула на звезды у себя под ногами и решила, что пора сменить тему разговора, пока она не передумала спускаться в шахту.

– В Техкоме сказали, когда они собираются заканчивать ремонт вашей полевой установки?

– А вот угадайте. Они – работают. Это на их языке означает: «а нам наплевать, не мы же платим».

«Тут Хаас прав», – подумала Ли. В ООН раньше всех догадались, на что делать ставку. Они поняли еще на заре квантовой эры, в чем будет заключаться реальная власть. И поставили все на развитие новой технологии. Вкладывали средства, патентовали, создавали тщательно структурированные компании с пятью-шестью многопланетными партнерами, способными поддержать это направление.

Все это происходило в самые темные годы Исхода, когда еще делались попытки заставить Землю работать, а Кольцо представляло собой всего лишь несколько тысяч километров наскоро собранных космических платформ. С того времени ООН использовала идеи Бозе-Эйнштейна для поддержки первого в истории человечества стабильного и эффективного межзвездного правительства. Когда генетические бунты пронеслись по Периферии, их удалось сдержать только благодаря контролю Объединенных Наций над орбитальными станциями телепортации. А когда начались набеги Синдикатов, войска ООН использовали те же самые станции при отражении каждого нападения противника, в ходе рейдов к отдаленным яслям и родильным лабораториям, для подавления беспорядков, возникавших там, где высаживались войска Синдикатов.

Но ценой за такую защиту стал полный контроль Объединенных Наций над межзвездным транспортом. И любому, кто сталкивался интересами с Техкомом, нужно было настраиваться на длительное холодное и одинокое ожидание.

Хаас показал своим толстым пальцем на поверхность планеты.

– Мы не можем хранить там больше месячного объема продукции, а Техком закрыл главную станцию телепортации для частных перевозок после того, как отключился полевой AI. На прошлой неделе я уволил две тысячи шахтеров. Еще один такой месяц, и в Шэнтитауне начнут голодать дети.

Ли подумала, что они, должно быть, уже голодают. В шахтерском городе грань между живыми и умирающими была очень тонкой. Иногда невыдача месячной зарплаты толкала семью за эту грань.

– Могу поклясться, что лучше иметь дело с Синдикатами, – продолжил Хаас. – По крайней мере, когда ломается их работник, они его чинят. Или расстреливают. Этого достаточно, чтобы поддерживать принцип двусторонних отношений.

Он посмотрел Ли в глаза и побледнел, осознав, с кем он разговаривает.

Она спокойно смотрела на него. Итак, Хаас – за отделение или, по крайней мере, не против рассмотрения этой идеи. Ли сомневалась, что сепаратистская болтовня на Мире Компсона может сейчас служить поводом для ареста, но неприятностей со своим корпоративным начальством он определенно не избежит.

«Хорошо, – подумала она. – Пусть сукин сын поерзает».

Но пытаться усугублять ситуацию она не собиралась.

– Перестаньте, – сказала она. – Я бывала на танцах достаточно, чтобы понимать: сказать что-то не значит сделать это. И я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельства гибели Шарифи, а не ваши политические взгляды.

Вставая с кресла, Ли потерла рукой его подлокотник, покрывая полированную сталь тонким слоем отмерших клеток. Перепрограммирование кожных «жучков» для наблюдения запрещалось законом. Но она не помнила случая, чтобы кого-нибудь фактически наказали за это. И если она выловит что-нибудь в мутной воде, то сможет извлечь кое-какую пользу из этого, неважно с ордером или без.

Она уже повернулась к выходу, когда ей показалось, что она услышала шорох откуда-то из тени большого стола. Она остановилась, прислушалась и смогла бы поклясться, что почувствовала запах духов. Она посмотрела на Хааса, но он снова углубился в свои бумаги и, казалось, ничего не замечал.

Неужели кто-то подсматривал? Неужели во время их встречи здесь был еще кто-то?

«Нет, – подумала она. – Никаких женщин здесь не было. Просто небольшие шумы, как на каждой станции. От включения и выключения подачи тепла, от воздуха в вентиляторе».

Ничего не было.


СТАНЦИЯ АМК: 13.10.48


Ли зашла на борт, когда Хаас с командой уже ждали в тесном пассажирском отсеке челнока. В проходе она разделась и стала натягивать на себя одолженное ей шахтерское обмундирование и снаряжение. Большинство пассажиров отвернулись, Хаас – нет.

В комплект входили альпинистские ремни из микроволокна, устройство для дыхания с кислородным баллоном, аптечка первой помощи с эндорфиностимуляторами, заплаты из синтетической кожи и старомодный вирусный жгут. Ли развернула и натянула на себя ремни, вздрогнув, когда знакомое движение напрягло ее раненую руку. Полный комплект весил меньше снаряжения пехотинца, которое Ли приходилось носить на себе во время войны с Синдикатами, но само ощущение сбруи на плечах напомнило ей об опасностях, ожидающих ее в глубине шахты.

Хаас склонился над ней, и сейчас он выглядел гораздо крупнее, чем в кабинете за своим огромным столом. Его плохое настроение, казалось, исчезло. Он был вполне любезен, когда представлял Ли геологам и инженерам команды наблюдения, и не представил ее только женщине, сидевшей рядом с ним. Ли поняла причину с первого взгляда. Ответ был в сюрреалистическом цвете ее глаз, в ее нечеловеческом, почти отталкивающем совершенстве. Природа никогда не создавала людей с такой внешностью, и ни одному человеческому генетику не под силу было сконструировать такое лицо. Она могла быть только произведенной в Синдикатах в период после разрыва генетической конструкцией серии «А» или «Б».

Хаас перехватил взгляд Ли на эту женщину и жестом собственника положил руку ей на плечо.

– А это наша ведьма, – сказал он бесцеремонно.

Ведьма замерла под рукой Хааса, как хорошо выдрессированное животное, но что-то в ее позе говорило, что его прикосновение было ей неприятно. Хотя думают ли подобным образом конструкции из Синдикатов? Программируется ли «расположение» и «нерасположение» в их яслях? Могут ли чувства быть вычленены из совершенных, неизменяющихся, проверенных на симуляцию геномов? Или, может быть, негативные чувства были просто исключены, как и все другое, что создает индивидуальность?

Ли назвала себя и протянула руку.

Ведьма помедлила, затем осторожно протянула свою руку, как исследователь, приветствующий аборигенов, представляющих потенциальную опасность. Ее ладонь трепетала словно птичка в твердой руке Ли, и она склонила голову так, что Ли стала видна бледная изгибина ее лба. Темные волосы, прямые как лезвие ножа, спадали в обе стороны от пробора. Ли тайком наблюдала за ней после того, как все заняли свои места, и пилоты приступили к последней предполетной проверке. Она провела половину жизни в борьбе с Синдикатами, но ей редко удавалось так близко соприкасаться с генетической конструкцией такой высокой категории. Эту конструкцию, наверно, выращивали в резервуарах в орбитальных родильных лабораториях над планетами Синдикатов. Она росла в яслях среди своих двойников, никогда не видя других, непохожих на нее, никогда не слыша другого голоса и не ощущая прикосновения, кроме своего собственного. И раз она прожила достаточно долго и сумела попасть сюда, то она успешно прошла выбраковку и многочисленные проверки на соответствие нормативам, целью которых было исключить физические и психические отклонения ради достижения вымуштрованного, безоговорочно подчиняющегося, неизменного совершенства, задуманного разработчиками Синдикатов.

Ли обвела взглядом других пассажиров. Даже те из них, кто, казалось, не смотрел на ведьму, думали о ней и притягивались к ней, словно железные опилки, выстраивающиеся под воздействием магнита. Она пленяла красотой своего лица, грациозностью тела, той женственностью, которая исходила от нее. Но Ли представила фронт, тянувшийся по Большому Разделу южного континента на Гилеаде. Она вспомнила идеологические лозунги Синдикатов, полные агрессии и провозглашавшие превосходство Синдикатов и их презрение к общечеловеческим ценностям.

Ли подумала, что, возможно, Нгуен была права. Вероятно, Ли ничего не смыслила в политике, а представляла собой шаблонный, вызывающий чувство неясной жалости тип – старый солдат, неспособный взглянуть миру в глаза. Но была ли она единственным солдатом, полагавшим, что ООН распродавала результаты тяжело доставшихся побед ради прибыли многопланетных партнеров? Была ли она единственной генетической конструкцией в Объединенных Нациях, которая полагала, что тридцатилетний контракт все же являлся формой рабства, несмотря на то что рабовладельцами выступали конструкции, а не люди? Зачем эта женщина была здесь? Что такое могла она предложить, что оправдывало бы риск ее присутствия?

– Самое лучшее вложение денег, которое мы когда-либо делали, – сказал Хаас, как бы отвечая на молчаливые вопросы Ли. – За первые шесть месяцев, после того как мы приобрели ее контракт с Синдикатом Мотаи, мы утроили объем выпускаемой продукции и вдвое сократили выплаты. Фантастика, а?

– Да, – ответила Ли. – Конечно, это фантастично. И могу поспорить, что профсоюзам это пришлось не по душе.

– Что? – Хаас посмотрел на нее так, словно хотел плюнуть. – Кто-то кормит вас сказками, майор. Здесь нет никаких профсоюзов.

Он вытянул руку перед лицом Ли и отодвинул занавеску на иллюминаторе, чтобы проверить, долго ли еще лететь до планеты. Они уже влетели в атмосферу, и на крыльях челнока были видны огненные всполохи. Под ними, словно карта, распростерлось угольное месторождение. Ли увидела широкую низину, оставленную океаном, высохшим за три геологические эры до того, как люди вступили на Мир Компсона. Надшахтные коперы и здания самих шахт выстроились в извилистую линию по краю долины, повторяя очертания угольного пласта. Далеко над ними нависали Черные горы, их зубчатые вершины уже были озарены красноватым утренним светом. Хребты этих гор тянулись до самого Континентального раздела.

Ей хватило всего лишь мгновения, чтобы понять, что внизу было что-то не так. На уступах гор почти вплоть до высоты в четыре тысячи метров лежал густой туман, дальше до самого основания скал шел тонкий слой зеленой окиси. Когда Ли видела эти скалы в последний раз, они вылезали за границу атмосферы и были покрыты местными лишайниками скучного оранжевого цвета. Она не узнавала планету, которую оставила когда-то, и ясно различаемые следы деятельности человека за прошедшие пятнадцать лет холодили сознание.

Планета Мир Компсона была живым парадоксом межзвездной эры: несмотря на все ожидания и опасения при планировании первого контакта, на тридцати восьми планетах двадцати семи звездных систем конденсаты Мира Компсона были единственными свидетельствами сложных форм жизни, найденными человечеством во Вселенной. И к тому времени, когда люди попали на эту планету, на ней не было уже никаких следов жизни, кроме высокогорных тундр, поросших простейшими растениями типа водорослей.

Ли смотрела вниз на все расширяющиеся следы человеческого присутствия на планете и думала о суетных жизнях, принесенных в жертву угольным пластам. Первыми людьми, пришедшими на планету с киркой и лопатой, были палеонтологи, а не шахтеры. О всех тогдашних исследованиях было написано множество книг, которые Ли жадно читала, лежа в своей тесной спальне в Шэнтитауне.

Конечно же, ученые были противниками терраформирования. Но первый квантовый прорыв лишил их всяких шансов. Началось строительство шахт, появились генетические лаборатории, а с того дня, когда заработал первый атмосферный процессор, из планеты Мир Компсона стала уходить жизнь. Ли вспомнила сейчас десятки разумно устроенных и управляемых планет, прошедших терраформирование, которые ей удалось посетить за годы своей службы, и подумала, что, возможно, она одна из последних людей во Вселенной, кто помнит еще непокоренный мир.

Ей показалось, что Хаас разговаривал с ней. Она очнулась, быстро соображая, что пропустила.

– Обычно ведьмы в Шэнтитауне – чистые подделки, – говорил он. – Я знал всего лишь трех, самых лучших, которые действительно умели находить живые кристаллы. И две мерзавки никогда не докладывали о находке в АМК, пока на деньги, вырученные за ее продажу, не упаивали всю знакомую шантрапу. Проклятые вольноопределяющиеся.

Он резким движением пристегнул ремни, готовясь к посадке.

– Подземная демократия, ну ее в задницу. Воры! Ли пробормотала что-то неопределенное.

– Эй, – крикнул Хаас пилоту. – Включи-ка какие-нибудь новости!

Пилот порылся в каналах, пока не нашел местную спин-передачу из планетной столицы Хелены. Журналист в костюме брал интервью у молодого человека в шахтерском снаряжении.

– Итак, каким же все-таки, – спрашивал журналист, – будет ваш ответ на заявления АМК, что требования профсоюзов по поводу безопасности – это всего лишь поиски предлога для повышения заработной платы?

Камера показала интервьюируемого, и Ли поняла, что это был не шахтер, несмотря на поношенный комбинезон и старое снаряжение. Его прическа была слишком дорогой, а зубы и кожа выглядели слишком здоровыми для жителя Шэнтитауна. У него было лицо человека Кольца. Человеческое лицо. Он выглядел так, словно сидел где-то в Калле Мехико и потягивал мате с кокой, а не портил свои неприспособленные легкие на территориях, находящихся под опекой ООН.

– Я хотел бы сказать две вещи, – ответил молодой человек с акцентом, который мог достаться ему только в наследство от многих поколений выпускников элитных частных школ. – Первое – любой, кто сомневается в реальности проблем безопасности, должен взглянуть на статистику: смертность среди шахтеров на пласте «Тринидад» компании АМК за последние шесть месяцев выше, чем смертность среди личного состава частей и подразделений на передовой во время войн с Синдикатами. Во-вторых, я хотел бы напомнить зрителям, что, хотя города компании на планете Мир Компсона вышли из Хартии прав человека, сами многопланетчики и планетные законодатели подлежат суду общественного мнения. Каждый потребитель обязан голосовать своим кредитным чипом, встречаясь с таким явлением, как неприкрытое корпоративное нарушение основных человеческих…

– Выключите это дерьмо! – прокричал Хаас.

Тихий щелчок прекратил передачу, и пассажиры погрузились в неуютную тишину. Ли уперлась лбом в иллюминатор и смотрела, как огни Святого Эльма лижут крылья челнока, спускающегося на ограбленную планету.


Шахта номер три все еще горела; пилот облетел тлевшие руины и посадил челнок на усеянную отметинами от пламени ускорителей взлетно-посадочную площадку, затерявшуюся на пустыре среди следов от тракторных гусениц.

Члены экипажа надели дыхательные аппараты и шлемы и без всякого энтузиазма стали не спеша спускаться по трапу. Рядом с площадкой высились пирамиды пустых бочек из-под химикатов, проржавевших до такой степени, что их стенки превратились в коричневые кружева, хорошо подходящие к веселеньким зелено-оранжевым этикеткам с эмблемой Фритауна. Почва под ногами была желтого цвета, повсюду валялись похожие на монстров остатки каркасов угольных транспортеров. Никто не приехал их встретить, поэтому они сами побрели к комплексу зданий шахты номер четыре. В комплекс входили надшахтный копер и дробилка; вместе это выглядело шаткой алюминиевой конструкцией с отражателями, развалившейся, подобно пауку, рядом со стволом шахты.

Ли не торопилась надевать дыхательный аппарат, а просто прикрепила его загубник к воротнику, чтобы не мешал. Она заметила, что Хаас и ведьма сделали то же самое. Но потом она пожалела о своем решении – поднималась пыльная буря, и с каждым шагом ветер забивал ей рот кислой угольной золой.

У двери надшахтного копера висело большое, напечатанное крупным шрифтом объявление. Хаас ударил кулаком по стене рядом с ним так, что задрожала обшивка, а в нижней части объявления появилась заметная отметина.

– Пробегитесь по тексту, – сказал Хаас.

Но из упрямства она прочла все очень внимательно, вдумываясь в каждое слово, прежде чем убрать сканирующую пластину.


ПРАВИЛА ШАХТЫ


«РАБОТНИКАМ И ПОСЕТИТЕЛЯМ НЕОБХОДИМО ОЗНАКОМИТЬСЯ И СОГЛАСИТЬСЯ С ЭТИМИ ПРАВИЛАМИ В КАЧЕСТВЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО УСЛОВИЯ ВХОДА В ШАХТУ. ВХОД ПОДРАЗУМЕВАЕТ: ОСВОБОЖДЕНИЕ „АНАКОНДА МАЙНИНГ КОРПО-РЭЙШН“ И ВХОДЯЩИХ В НЕЕ КОМПАНИЙ, ДОЧЕРНИХ КОМПАНИЙ И КОМПАНИЙ-ПАРТНЕРОВ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ; ПОЛНЫЙ ОТКАЗ ОТ ВСЕХ ПРАВ И СРЕДСТВ ПРАВОВОЙ ЗАЩИТЫ, ВКЛЮЧАЯ И ОГОВОРЕННЫЕ В ПРАВИЛАХ КОМИССИИ ПО БЕЗОПАСНОСТИ ГОРНЫХ РАБОТ ОРГАНИЗАЦИИ ОБЪЕДИНЕННЫХ НАЦИЙ, А ТАКЖЕ В ЗАКОНАХ ЭТОЙ ИЛИ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ ЮРИСДИКЦИИ О КОМПЕНСАЦИЯХ РАБОЧИМ.

1. ВСЕ РАБОТНИКИ И ПОСЕТИТЕЛИ ОБЯЗАНЫ ПРОЙТИ РЕГИСТРАЦИЮ НА ВХОДЕ В ШАХТУ И НА ВЫХОДЕ ИЗ НЕЕ В КАБИНЕТЕ НАЧАЛЬНИКА ШАХТЫ НАВЕРХУ И В ОТДЕЛЕ ПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ ВНИЗУ ШАХТЫ.

2. ПОДЪЕМ И СПУСК КЛЕТИ ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ ПО ТРЕБОВАНИЮ, НЕ ПОЗДНЕЕ ЧЕМ В ТЕЧЕНИЕ ПОЛУЧАСА С НАЧАЛА ПЕРЕСМЕНКИ. КЛЕТЬ НЕ ПОДНИМАЕТСЯ И НЕ ОПУСКАЕТСЯ НИ В КАКОЕ ДРУГОЕ ВРЕМЯ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ПРЯМЫХ УКАЗАНИЙ НАЧАЛЬНИКА ШАХТЫ.

3. ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПОЛНОЙ РАБОЧЕЙ СМЕНЫ – ДЕСЯТЬ ЧАСОВ. ПРОДОЛЖИТЕЛЬНОСТЬ ПОЛНОЙ РАБОЧЕЙ НЕДЕЛИ – ШЕСТЬДЕСЯТ ЧАСОВ. НЕОТРАБОТКА ПОЛНОЙ СМЕНЫ/РАБОЧЕЙ НЕДЕЛИ ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ВЫЧЕТЫ ИЗ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ И/ИЛИ УВОЛЬНЕНИЕ.

4. В СООТВЕТСТВИИ СО СТАТЬЕЙ 1.5978-2С1II ПРАВИЛ КОМИССИИ ПО БЕЗОПАСНОСТИ ГОРНЫХ РАБОТ ООН АМК ЯВЛЯЕТСЯ ОДОБРЕННОЙ ООН ГОРНОДОБЫВАЮЩЕЙ КОМПАНИЕЙ, РАБОТАЮЩЕЙ НА ДОБРОВОЛЬНОЙ ДОГОВОРНОЙ ОСНОВЕ. ЭТА СТАТЬЯ И ДРУГИЕ СТАТЬИ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОСТИ КОМИССИИ ООН ВЫВЕШЕНЫ ВВЕРХУ И ВНИЗУ ШАХТЫ. НЕСОБЛЮДЕНИЕ УКАЗАННЫХ ПРАВИЛ ВЛЕЧЕТ ЗА СОБОЙ ВЫЧЕТЫ ИЗ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ И/ИЛИ УВОЛЬНЕНИЕ.

5. МЕСТА РАБОТ, ГДЕ ПРИСУТСТВУЕТ МЕТАН ИЛИ УГАРНЫЙ ГАЗ, ИМЕЮТ ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИЕ ОТМЕТКИ НА КОНТРОЛЬНЫХ ДВЕРЯХ. НИКТО, КРОМЕ НАЧАЛЬНИКА ШАХТЫ ИЛИ ОТВЕТСТВЕННОГО ЗА ПОЖАРНУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ, НЕ ИМЕЕТ ПРАВА ПРОХОДА ЧЕРЕЗ КОНТРОЛЬНУЮ ДВЕРЬ БЕЗ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО РАЗРЕШЕНИЯ. АМК НЕ НЕСЕТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ ЗА ШАХТЕРОВ, ПРОИЗВОДЯЩИХ ВЫРУБКУ И ОТГРУЗКУ ЗА КОНТРОЛЬНЫМИ ДВЕРЯМИ С ПРЕДУПРЕЖДАЮЩИМИ ОТМЕТКАМИ.

6. ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЛЮБЫХ ЛАМП, КРОМЕ БЕЗОПАСНЫХ ЛАМП (ЛАМП ДЭВИ), ВНИЗУ ЗАПРЕЩЕНО. ВСЕ ЛАМПЫ ДОЛЖНЫ В КОНЦЕ КАЖДОЙ СМЕНЫ СДАВАТЬСЯ ЛИЦУ, ОТВЕТСТВЕННОМУ ЗА ПОЖАРНУЮ БЕЗОПАСНОСТЬ, НА ПРОВЕРКУ. СТОИМОСТЬ ЗАПРАВКИ ВЫЧИТАЕТСЯ ИЗ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ. СТОИМОСТЬ РЕМОНТА ИЛИ ЗАМЕНЫ ПОВРЕЖДЕННЫХ ЛАМП ВЫЧИТАЕТСЯ ИЗ ЗАРПЛАТЫ.

7. СОБАКИ БЕЗ СПРАВКИ ОБ ОТСУТСТВИИ БЕШЕНСТВА И ИНФЕКЦИОННОГО ТРАХЕОБРОНХИТА В ШАХТУ НЕ ДОПУСКАЮТСЯ.

8. РАБОТАТЬ В ШАХТЕ – ЭТО ПРИВИЛЕГИЯ.

НИКАКИХ ПОДСТРЕКАТЕЛЬСТВ! НИКАКИХ СВЯЩЕННИКОВ!»


Пока Ли читала, на поверхность поднялась дурно пахнущая и грязно ругающаяся толпа шахтеров. Спины их еще не могли разогнуться от изнуряющей работы в забое, но лица, покрытые жирной угольной пылью, сияли от мысли, что еще одна смена закончилась для них без происшествий. Хаас выглядел рядом с ними гигантом.

– Дааль, – обратился он к тщедушному голубоглазому человеку, которого Ли посчитала штейгером смены, выходившей сейчас наверх. – Как выработка?

– Отстаем на двадцать «больших» в пятой «Северной» в «Уилкс-Барре», – ответил Дааль.

Он украдкой посмотрел на Хааса, словно оценивая настроение руководителя станции, прежде чем сообщить ему другие плохие новости.

– И люди здесь ни при чем. Вентиляция все еще барахлит после затопления. Мы половину смены потратили, чтобы накачать воздух за перемычки второй «Южной».

Хаас обменялся быстрым взглядом с одним из геологов.

– Какой уровень воды в «Тринидаде»? – спросил геолог.

– Опускается не так быстро, как должен бы, – ответил Дааль. – Мы вычистили верхние штреки, но отсеки по склону и весь низ залиты. Но мы все доделаем и довольно скоро компенсируем потери.

– Конечно, Дааль, – с легкостью согласился Хаас. – Вам всегда это удавалось, не так ли?

Он кивнул молча наблюдавшим за ними шахтерам и зашел в помещение дробилки.

Ли последовала за ним.

Служба безопасности тщательно проверяла всех входящих и выходящих. Когда они зашли вовнутрь, охранник выборочно отсылал жестом руки шахтеров из очереди, ожидавшей выхода, в кабинки без занавесок для полного досмотра с раздеванием. Ли встала в очередь за Хаасом, думая больше о шахтерах, выходящих со смены, чем о вопросах, которые задавали ей охранники.

– Есть ли у вас с собой какое-нибудь квантовое устройство? – спросил один из них.

Она сделала паузу.

– Конечно.

Хаас обернулся и раздраженно спросил:

– Какого черта вы думали? Нельзя брать кристаллы вниз. Что бы это ни было, вы обязаны оставить это здесь.

– Она не может, – сказала ведьма, – это у нее в голове.

На протяжении всего полета в челноке она не вымолвила ни слова, а сейчас говорила так легко, словно вживленная в Ли аппаратура связи была видна невооруженным глазом. У нее был низкий хриплый голос, а по ее манере строить фразу Ли догадалась, что она – одна из серии самых совершенных генетических конструкций Синдикатов. Ли внимательно смотрела на нее, думая, была ли эта женщина молчалива от застенчивости или она просто маскировалась.

– Ох, ладно, – ухмыльнулся Хаас. – Не будем говорить об этом при всех, майор. Маленький кусочек коммутационного конденсата стоит на черном рынке больше, чем многие шахтеры зарабатывают за год. За эти деньги здесь нашлось бы полно желающих с радостью размозжить вам голову.

Ствол находился в задней части шахтного копера, за решетками дробилки, через которые с приглушенным шумом падал уголь, под скрипучей оснасткой вентиляционных труб. В клети пахло соляркой, шахтерским потом и плесенью. Они спускались в ней по вертикальному стволу со скоростью, близкой к свободному падению. Кто-то заменил табличку учета технических проверок в поцарапанной металлической рамочке, привинченной к стенке над кнопками управления, заменив ее голограммой высокого разрешения с красоткой из спин-журнала, на которой не было ничего, кроме новенького комплекта шахтерского снаряжения.

Рассматривая голограмму, пока они летели вниз, Ли представила такие соски в действительности. Иногда у мужчин бывают странные вкусы по отношению к женщинам.


Внизу шахты пахло как в зоне боевых действий. В воздухе висели пары солярки, запах которых смешивался с едкими запахами угольной пыли и тавота. Барабанные перепонки пульсировали в такт приглушенному стуку мощных насосов и вытяжных вентиляторов. Эти вентиляторы не несли свежего воздуха – только кислый неприятный запах кордита и сгоревших фитилей из забоев. Из-за угольной пыли, висевшей в воздухе, было не разобрать ни границ выемки, ни маркшейдерских знаков. Шахтеры появлялись из угольного смога, стуча ногами, обутыми в сабо, по настеленному на полу шиферу, затем исчезали так же, как появлялись, светя головными лампами, как сигнальными огнями. А из глубин, как отзвук боя далеко за траншеями, раздавался сотрясавший все вокруг грохот взрыва и сразу за ним – шум отбитого взрывом угля по желобам.

На нагрудном знаке ответственного за пожарную безопасность было написано: «ВАША БЕЗОПАСНОСТЬ – НАШЕ ДЕЛО», но его бесцветные глаза говорили, что на самом деле у него было кое-что получше, чем можно заняться в другом месте, поэтому он прочел свою лекцию о безопасности тоном человека, рассказывающего о слухах, в которые он сам не верил.

Чередой один за другим они проследовали мимо него, чтобы расписаться в журнале и проверить свои лампы Дэви. Когда очередь дошла до Ли, он записал номер ее лампы и подтолкнул к ней заляпанный угольной пылью журнал, даже не взглянув на нее. Ли протянула ладонь со сканирующей пластиной, но поняла, что это был просто журнал, без всякой программируемой карты. Она старательно расписалась в нем.

Новая смена прибыла точно тогда, когда команда Хааса облачилась в снаряжение. Первыми спустились, как всегда, откатчики. Когда Ли выходила из «пожарки», некоторые из них еще выпрыгивали из клети. Другие, прибывшие в предыдущей партии, уже готовили свои тачки и уточняли, куда им ехать. Они двигались весьма проворно, по-детски живо – да это и были дети. Ли помнила, что во времена ее детства их называли «шахтерскими пони», хотя ни один пони не ступал копытом ни на эту, ни на любую другую планету в течение последних двухсот лет. Некоторые дети вели за собой собак – ширококостных, измазанных углем дворняжек, достаточно сильных, чтобы тянуть тачки с углем. Остальные потащат тяжелые тачки сами, пристегнувшись к ним цепями. Это был мир мужской, детской и звериной силы. Мир, в котором труд целой семьи, зарабатывавшей себе на хлеб, стоил меньше дизельного топлива.

– Не расстраивайтесь так из-за них, – сказал Хаас, подходя к ней. – В их возрасте мне тоже приходилось тянуть тачку. С того дня, когда мне исполнилось десять. У них такие же шансы, как и у других, как и у всех нас.

– Конечно, – сказала Ли, сама не зная, верит ли она в это.

Один «пони» из уходящей смены прошел мимо, волоча за собой на маленькой плоской тачке тщательно упакованный, только что добытый кусок конденсата. На мальчишке было «ожерелье» – длинный ряд угольных шрамов, полученных от постоянного, день ото дня, трения голой спиной о потолочные балки и въевшейся в раны угольной пыли. Но Ли едва взглянула на эти шрамы, ее внимание было приковано к конденсатам.

От толстого налета угольной пыли они сверкали, как далекие звезды. Они выглядели как кристаллы – шахтеры их так и называли, – но Ли знала, что ни одна горная порода не инициирует квантовое сканирование. Это вещество являлось аномалией квантового уровня, субстанцией, о которой не знали и даже не могли предполагать, поскольку ее существование противоречило законам физики. Они утверждали, что подобное вещество не может существовать при температуре выше нуля по Кельвину, или в атмосфере, или в форме, которую можно добывать, транспортировать и использовать. Поскольку теоретически его существование было невозможно, то оно являлось обыкновенным чудом, за счет которого жили Объединенные Нации.

Кристаллы отличались хрупкостью. Они давали трещины от вибрации во время взрывных работ в шахте. С ними нельзя было работать электрическими инструментами. Даже жар шахтного пожара мог их разрушить, хотя иногда огонь совершенно непредсказуемо выжигал уголь, образуя над ними подземные своды, подобные сводам кафедрального собора. Только опытный шахтер обладал мастерством отделять их от угля при помощи клиньев и кайла, не повредив. «Вынуть их живыми», – говорил отец Ли.

Она протянула руку и провела пальцами по гладкой поверхности ближайшего куска конденсата, когда вагонетка оказалась рядом с ней. Какой-то шахтер, где-то там, в удушающей темноте, вынул их живыми.


Площадка Шарифи находилась на недавно открытом «Тринидаде» – самом глубоком и самом богатом угольном пласте из двух принадлежавших «Анаконде». До нее от шахты номер три напрямую было шесть километров, а по извилистым подземным ходам – все восемь.

Первые четыре километра они проехали на низком и широком угольном транспортере, окрашенном в неоново-зеленый цвет. Их подбрасывало, как сухие бобы в банке, они задыхались от выхлопа дизеля. Сначала они ехали по проходу размером три на три метра, сопровождаемые отзвуками скрежета металлических колес угольных вагонеток и звона шахтерских молотков. Но очень скоро дорога пошла по исключительно узким штрекам, уголь вырубался прямо над их головами в шестидесятиметровом укосе, проходившем по почти вертикальным угольным прослоям. По мере удаления от надшахтного здания провода редели и лампы встречались все реже, пока не остался только свет от качавшихся фар угольного транспортера, да кое-где лампы Дэви высвечивали измазанные углем лица с блестящими глазами.

Они покинули машину у верха длинной скользкой лестницы, доступ к которой закрывала контрольная дверь. Потертая черно-оранжевая табличка на двери сообщала: «ПОЖАРООПАСНАЯ ЗОНА – ОГНЯ НЕ ЗАЖИГАТЬ».

Офицер службы безопасности уселся на бампер транспортера и стал натягивать на ноги видавшие виды резиновые сапоги камуфляжной окраски.

– На «Тринидаде» сыро, – сказал он. – Подземная река проходит прямо через разлом. Если насосы выйдут из строя, то достаточно пары дней, чтобы залило весь пласт.

– Большую часть воды откачивают, – сказал Хаас. – Он улыбнулся, сверкнув белизной зубов во мраке: – Надеюсь, вы сможете перенести запах. Крысы. И много разного другого.

Инженеры, проектировавшие лестницу, использовали природный уклон в том месте, где пласт «Уилкс-Барре» внезапно переходил в «Тринидад», обходя неустойчивые слои коренной породы в самом узком месте. Лестница уходила на двадцать метров вниз между влажными каменными стенами и упиралась в проход с низким потолком и относительно ровным полом, затем был еще один двадцатиметровый спуск, выходивший к «Тринидаду».

Это был абсолютно другой тип угольного пласта. В «Уилкс-Барре» чувствовалось намного уютнее – просторнее и без больших уклонов; там места было достаточно, чтобы прорубать широкие длинные проходы. «Тринидад» оказался более каменистым, извилистым и узким до такой степени, что даже Ли вскоре пришлось согнуться почти пополам, чтобы не задевать покрытый слоем угольной пыли стальной сруб крепи.

– Жарко, да? – спросил Хаас, заметив, что она вытирает бровь. – Температура поднимается на полтора градуса через каждые тридцать метров от уровня. Сейчас, наверно, градусов сорок, не меньше.

– Тридцать девять и пятьдесят пять сотых, если быть точным.

Хаас громко рассмеялся.

– Так вот на что Ассамблея сегодня тратит деньги! На градусники!

Ли уже забыла, как перемещаться под землей. На первых же десяти метрах она ударилась головой, оцарапала спину и споткнулась о кучу битого шифера. Но затем она вспомнила, как ходят шахтеры: согнувшись в коленях и пояснице, одна рука вверху в поисках выступов, о которые можно удариться. Легкость, с которой тело перешло в эту позицию, поразила ее.

Вода, остававшаяся в каждой ямке и выемке после затопления, пахла затхлостью. Чайного цвета влага, сочившаяся по стенам, содержала так много серы, что обжигала кожу как кислота. Тела погибших убрали, но неприятный сладкий запах смерти остался. Вдобавок к этому мокрыми комочками повсюду валялись дохлые крысы. За каждым маленьким поворотом или выступом породы попадался какой-нибудь след жизни до взрыва. Коробка от завтрака. Шапка. Разбитая лампа Дэви.

По пути офицер безопасности без остановки докладывал о специальных мерах безопасности, принятых компанией АМК на «Тринидаде». Он нервничал и говорил монотонно, дрожа перед Хаасом, как ученик перед строгим учителем. Ли трудно было подумать, что он верил тому, о чем рассказывал. Она слушала, ритмично втягивая воздух сквозь фильтр маски своего дыхательного аппарата, стараясь не думать, что ее жизнь сейчас зависит от скрипевших от напряжения крепежных болтов и способности шестисот шахтеров, получавших с каждой добытой тонны, держаться в рамках разумной безопасности в забое.

Рабочая площадка выглядела непривлекательно.

– Вот оно все – как есть, – сказал Хаас.

И действительно, так это и было: отрезок туннеля с крепью, заваленный камнями, в конце отрезка – выработка, боковые опоры которой представляли собой сейчас кучи породы.

– И что же здесь произошло? – спросила Ли у офицера безопасности.

Ответил сам Хаас:

– Тут с этими возгораниями никогда не поймешь. Один берет полторы тонны первосортного кристалла и, не моргнув глазом, идет себе к жене и детям. А у другого, стоит ему лишь дотронуться до породы, вся шахта валится на голову. У каждого шахтера есть свои теории. Только, пожалуйста, не заводите меня по поводу этих чертовых шахтных священников. Все это на самом деле – лишь домыслы.

– И вы уверены, что это было просто возгорание, а не настоящий шахтный пожар?

– Так же, как мы можем быть уверены в чем угодно.

Выработка была большая, на взгляд – метров двенадцать в поперечнике, а точнее определить было невозможно из-за обваленной крепи. Все выглядело так, словно один из забоев нарочно вскрыли, чтобы дать Шарифи больше пространства для работы. Или, возможно, несмотря на высокий риск, шахтеры убрали центральную опору, соединив два отсека, чтобы добраться до богатой кристаллами жилы. При пожаре со стен выгорел верхний слой угля, обнажив длинные кромки конденсатного пласта, выглядевшие более гладкими и блестящими по сравнению с углем вокруг них. Ли дотронулась до обнаженного конденсата. Почувствовала его стекловидную гладкость, тепло, исходившее от него, как от живого тела, знакомое слабое подергивание в затылке.

Она повернулась к Хаасу и офицеру безопасности.

– Мне что-нибудь еще стоит посмотреть? – спросила она, наблюдая за Хаасом в инфракрасном свете.

– Больше нечего, – ответил Хаас.

Она видела, как при этом у него участился пульс.

– А вы как думаете? – обратилась она к офицеру безопасности.

Вместо ответа он бросил взгляд в темную глубину рабочей площадки.

Ли прошла в тот угол, куда был направлен его взгляд, и увидела не замеченный ранее большой помятый лист алюминия, покрашенный в предупреждающий оранжевый цвет. Это было единственное цветное пятно на рабочей площадке и единственный предмет, не закопченный дымом горевшего угля. Совершенно очевидно, что его положили здесь после пожара.

– Кто положил это здесь? – спросила она, наклоняясь, чтобы сдвинуть тяжелый лист в сторону.

– Мы, – ответил Хаас. – Чтобы никто туда не свалился.

Под листом оказался колодец. Он был менее метра в ширину. Связки немаркированных электрических проводов спадали через край, опускаясь в глубину. Вода начиналась метрах в шести от края и была такой черной, какой может быть только вода в угольной шахте.

– Вы что-нибудь еще можете сказать мне об этом?

– Нет. Этот колодец, я думаю, вырыла сама Шарифи. Она запросто могла сделать это без всякого разрешения, – сказал Хаас раздраженно, словно злился, что не поймал Шарифи за этим занятием.

Ли пошарила по полу, нашла кусок обгоревшей проволоки, достаточный по длине, чтобы дотянуться до поверхности воды в колодце. Затем опустила его туда, вынула и обтерла о кожу своей руки. Биодетекторы кожи вспыхнули вокруг капель влаги и моментально погасли. Это означало отсутствие опасных веществ.

– Все нормально, – сказала она и начала развязывать шнурки ботинок.

Офицер безопасности догадался о том, что она собирается делать, прежде Хааса.

– Вы что, на самом деле собираетесь туда спускаться, мэм?

– Нет, шучу.

– Ни в коем случае! – воскликнул Хаас.

Он шагнул к ней и резко дернул ее за руку. Свободной рукой Ли сильно сжала его руку, напоминая ему, что она специально оборудована.

– Благодарю вас за заботу о моей безопасности, – сказала она. – Но со мной ничего не случится. Хотя, может быть, у вас есть какой-либо другой повод не пускать меня туда?

После этого он сразу же отошел.

– Дайте мне вашу маску, – сказала она офицеру безопасности, когда разделась до шорт и майки и подтянула ремни дыхательного аппарата. Он передал ей маску. Выражение его лица было ошеломленным. Она плюнула на стекло маски, растерла слюну и надела ее, нажав двумя пальцами на поверхность стекла у глаз, чтобы маска прилегла герметичней.

– О'кей, – сказала она через загубник. – Вернусь приблизительно через десять минут. Если не наделаю глупостей. В этом случае у вас еще останется час и сорок минут, чтобы вызвать спасательную команду и выудить меня оттуда.

– Вы многого хотите, – сказал Хаас.

– Если я не вернусь, – сказала она почти ласково, – они все равно пришлют еще кого-нибудь. И вам придется ждать открытия шахты до тех пор, пока они сюда не доберутся, вы поняли?

Хаас сел, бормоча что-то насчет людей, считающих себя большими шутниками. Но при этом, как заметила Ли, он улыбался. По крайней мере, он понимал шутки, и этого у него нельзя было отнять.

Вода была холодной и прозрачной. И по мере того, как Ли осматривала заполненную водой пещеру, она все больше убеждалась в том, что это была самая настоящая испытательная площадка. На верхнем уровне проводились только второстепенные подготовительные работы. Подводная река, протекавшая через пещеру в более раннюю геологическую эпоху, смыла уголь с конденсатных пластов. Обнаженные кристаллы образовали сложную решетку, поддерживавшую потолок пещеры. Изогнутые опоры поднимались от пола, словно ребра давно вымерших на Компсоне зауроподов. Бледные завитки конденсата разбежались по куполу сверху, образуя ребристый веерный свод. И Ли не нужно было прикасаться к ним, чтобы понять, что они – живые. Они пульсировали при каждом ее квантовом сканировании, как северное сияние. В какой бы форме ни существовала жизнь в недрах этой планеты – хотя само наличие ее было темой активных дискуссий ксенографов ООН, – здесь находился один из ее центров.

Шарифи нашла открытую сияющую воронку.

Что-то коснулось руки Ли, и она повернулась и заметила ВР-перчатку, уносимую мимо нее медленным подземным течением. Перчатка тащила за собой контактные провода. Там было и другое оборудование: что-то плавало, что-то лежало на дне пещеры в путанице силовых линий и соединительных проводов. Ли узнала сейсмометры, счетчики Гейгера, квантовые мониторы. Она не могла забрать все это сразу, да еще и из-под воды, поэтому она выстроила в уме координатную сетку и плавала, фиксируя расположение всех предметов в ее квадратах как можно точнее. По крайней мере, таким способом она собиралась запомнить, тронет ли кто-нибудь что-то до ее следующего визита сюда. И если что-нибудь изменится, то ей будет понятно, о чем беспокоились те, кто это сделал.

– Пока достаточно, – сказала она, поднимаясь по лестнице. – Вам нужно будет закрыть доступ к этой секции до тех пор, пока вы ее не осушите и я смогу внимательней все рассмотреть.

Глаза Хааса вспыхнули под светом лампы.

– Приказ о начале работ уже на подписи у инспектора. Электрики закончат работу завтра, и мы начнем рубить сразу же, как они проложат новую линию. Ваши полномочия прекращаются на поверхности, и там же завершается наше сотрудничество.

– Ах, так. Это плохо. Думаю, мне придется зарегистрировать здесь нарушения техники безопасности, – сказала Ли и показала на опоры и затяжки, стонавшие под весом потолка, но все еще выдерживавшие нагрузку. – Расстояние между этими столбами – три метра. Правила Комиссии по безопасности горных работ требуют два с половиной. К тому же на пересечениях второй «Южной», восьмой «Южной» и одиннадцатой «Южной» электрические провода без заземления. Я скачаю вам весь список нарушений правил, как только мы вернемся. И я уверена, что вы сможете еще что-нибудь туда дописать.

Все это, конечно же, было чистым блефом; Хаас, так же как и она, понимал, что любая инстанция ООН может только пожурить АМК за эти нарушения. Но Ли была здесь единственным представителем ООН, и если ее жалобу зарегистрируют официально, то оформление всех бумаг, необходимых, чтобы вновь открыть шахту, будет идти через нее, а в этой обстановке она не будет торопиться подписывать их.

Конечно, Хаас мог бы пойти и через ее голову. Но это заняло бы время. И это было бы безусловным признанием того, что техника безопасности нарушалась на самом деле. Ли подумала, что вряд ли он станет так рисковать после кровавой и получившей широкую огласку катастрофы на шахте. И не тогда, когда тело Шарифи находится в морге Шэнтитауна в нескольких километрах отсюда.

– Хорошо, – сказал Хаас, пожимая плечами. – Вынюхивайте здесь все, что вам нужно. Единственное, что вы найдете, так это доказательства того, что Шарифи была дура.


Когда они вернулись на пласт «Уилкс-Барре», вторая смена была уже в разгаре. Большинство шахтеров работали полураздетыми, их тела блестели, как мрамор, в удушающей жаре в трех с лишним километрах под землей. Они работали в быстром темпе, почти без всяких предосторожностей. Обычно во время рубки угля простои небольшие, но здесь это было правилом только наполовину, поэтому каждая рабочая минута была дорога.

Лишь немногие из мужчин, женщин и детей, работавших под землей, имели дыхательные аппараты, да и пользовались ими только во время редких перерывов. Остальное время маски с трубками для подачи кислорода болтались на их лоснящихся от пота шеях. Для того чтобы работать быстро, согнувшись в три погибели в душных туннелях, требовалось вдыхать как можно больше воздуха, и от дыхательных аппаратов нужно было отказаться в первую очередь, если поджимало время.

Не задумываясь, Ли принялась отстегивать свой собственный дыхательный аппарат.

– Не делайте этого, – возразил офицер безопасности. – Мутагены.

Она посмотрела на шахтеров. Офицер безопасности перехватил ее вопрошающий взгляд и пожал плечами:

– Генетические конструкции.

Вспышка в мягкой памяти ошеломила Ли. Она увидела своего отца, склонившегося над раковиной в кухне; он кашлял и жаловался на высокие цены на фильтры в лавке шахты; мать поставила чайник на плиту и протягивала отцу кухонное полотенце, чтобы тот закрыл им голову и постарался еще хоть немного прокашляться от угольной пыли.

– С вами все в порядке? – спросил офицер безопасности. – Иногда даже фильтры не задерживают пыль.

Она кивнула и опустила голову к коленям.

Когда она вновь подняла голову, машина остановилась. На дороге повсюду валялись коробки и канистры странного вида. Впереди суетились рабочие – мужчины и женщины, двигавшиеся по каменистой земле с привычной уверенностью, но слишком изящные и чистые для шахтеров. Ли присмотрелась и узнала в них геологов, с которыми она спускалась на челноке.

Только одна фигура неподвижно сидела у стены. Легкая и молчаливая, она притаилась в тени пласта, перед которым подготавливали действо, ее глаза были закрыты, лицо – торжественно и красиво, как у статуи.

Ведьма.

Когда все приготовления закончились, она поднялась, подошла к свежему срезу, закрыла глаза и положила руки на камень. Ли уже видела ведьм, искавших кристаллы, но это было в бедных независимых рудниках, на которые компания не имела никаких видов. И ведьмы из ее детства были родом из Шэнтитауна. Они занимались этим за еду или за долю от продажи того, что они находили, или за топливо на зиму. Их талант был плодом генетической комбинации, а не тщательной тренировки.

Ведьма ходила взад и вперед по забою, иногда останавливаясь. Она напряженно держала голову, как будто к чему-то прислушивалась. Ее бледная кожа светилась на угольно-черном фоне, а голову ореолом окружал свет от лампы Дэви. Маркшейдеры и геологи топтались на месте в нетерпеливом ожидании. Ставка была очень крупной. Уйдешь в сторону от среза слишком рано – потеряешь миллионы, даже не узнав об этом. Врежешься в стену слишком грубо – останешься с кучей мертвых кристаллов, ничтожных по цене подобно кварцу. Геологи испытали все, что было возможно: радиолокацию, рентгеновскую съемку, анализ случайных образцов. Но ясновидение ведьм по-прежнему оставалось единственным реальным способом найти живые кристаллы. И годовая прибыль всех многопланетных корпораций росла или падала в зависимости от выбора, который ведьмы делали в забое.

Ведьма остановилась в совершенно неприметном месте и положила обе руки на угольную поверхность стены. Когда она отняла их, руки были мокрыми и кроваво-красными от сернистой воды.

– Здесь, – сказала она.

Маркшейдеры сгрудились за ней, словно прибитые каким-то подводным течением. Они подсоединили сенсорные устройства, подключили питание и предохранительные системы. Ли завороженно смотрела, как врубовая машина врезалась в уголь. Когда она перевела взгляд на Хааса, голодный взгляд на его лице напомнил ей старые песни, которые пели шахтеры после того, как за столом было выпито уже достаточно виски. В них пелось о людях, в чьей крови – уголь, о тех, кого шахта влекла, как наркотик.

Все находившиеся в штреке умолкли, когда показался первый кристалл. Он был бледным и блестящим. Трудно было ошибиться и не узнать его. Один из геологов наклонился, стараясь не дышать, и положил на него руку.

– И что? – спросил Хаас.

Геолог отнял руку, вытер ее о комбинезон, дотронулся до своего лба, словно проверял температуру, и снова положил руку на конденсат. После чего покачал головой.

– Мертвый, – тихо произнес кто-то, стоявший на границе света.

После того как подошли маркшейдеры, ведьма отошла в сторону и ушла в себя, как это делают актеры, выходя из сценического образа. Она почти не отреагировала на сообщение о мертвом кристалле.

– Подойти сюда, – сказал ей Хаас.

Она послушно повернулась, но ее взгляд скользнул мимо Хааса и уперся в Ли, как стрелка компаса указывает на север. Ее темно-лиловые глаза походили на мрачные подземелья, радужная оболочка сократилась до узкой полоски вокруг огромного зрачка. А за зрачком была пустота, затягивающая в бездонную пропасть черепа женщины.

«Дыры Вселенной», – подумала Ли, и при этом внутренний озноб пробежал по ее спине.


Когда они поднялись на поверхность, наверху уже разразилась буря. Надшахтный копер стонал и сотрясался под ее порывами. Обрывки вируфлекса и листы алюминиевой обшивки с зазубринами пролетали мимо, как будто все содержимое долины размешивалось невидимой рукой.

Ли почувствовала сдерживающую дыхание упругость воздуха, выйдя из конторы шахты. Нестройная шеренга мужчин и женщин выстроилась вдоль длинного отвала в пятидесяти метрах от выхода. Кто-то держал плакаты, у кого-то в руках было примитивное самодельное оружие. Забастовщики. Неорганизованные, поскольку в «Анаконде» не было легального профсоюза.

Она смахнула слезы, выступившие от ветра, и разглядела сквозь несущийся по ветру песок то, что было написано на плакатах.

«КОРПОРАТИВНЫХ ДЕТОУБИЙЦ – ПОД СУД!»

«СКОЛЬКО ЕЩЕ ДОЛЖНО УМЕРЕТЬ?»

«ЗАКРОЙТЕ "ТРИНИДАД", ПОКА ОНА СНОВА НЕ УБИЛА КОГО-НИБУДЬ!»

Ее удивило, почему они не подходят ближе, чтобы их было слышно. Но затем она увидела строй в синих форменных рубашках, стоявший напротив пикетчиков. Охранники компании. С ружьями, заряженными резиновыми пулями.

– Думаешь, до «спинов» дело не дойдет? – спросил кто-то.

Хаас уже бежал к охранникам. Он наклонился, преодолевая порывы ветра, и прокричал что-то в ухо командиру отряда. Тот сделал шаг назад, а строй охранников двинулся вперед, дав залп в воздух.

Некоторые из пикетчиков отступили. Большинство – нет.

Охранники выстрелили снова, на этот раз под ноги пикетчикам. Одна женщина закричала так, будто в нее попали. Другая крикнула:

– Здесь дети!

– Мы не хотим никому причинить вреда! – прокричал один из охранников срывающимся голосом. – Не делайте глупостей!

А потом – Ли так и не поняла, по какой причине, – кризис миновал.

Пикетчики опустили свои плакаты. Охранники поставили свои ружья на предохранители. Толпа разошлась, все двинулись по изрытой колеями дороге назад в Шэнтитаун. У Ли отлегло от сердца. Никто не погиб. По крайней мере, сегодня.


СТАНЦИЯ АМК: 13.10.48


Тремя часами позже, пропитанная запахами шахты, Ли стояла у опечатанной службой безопасности двери в квартиру Шарифи. Лента, которой была заклеена дверь, прочла код, имплантированный в ее ладонь, растворилась и восстановила свою форму, как только Ли прошла внутрь. Жилище Шарифи было тесным и простым и мало чем отличалось от комнаты Ли, находившейся в нескольких радиальных коридорах отсюда. Жилая комната была не шире коридора снаружи. От входа до тесной ванной Ли удалось сделать всего пять шагов. По левой стене располагался неглубокий шкаф. У правой вместились узкая койка и низкий письменный стол, на котором в беспорядке лежали кубики для записи и обработки видеоинформации и несколько неровных стопок карт-микрофиш.

В шкафу Ли нашла несколько комплектов практичной одежды; часть одежды еще лежала в аккуратно сложенном виде в итальянской кожаной сумке, которая стоила больше, чем месячный заработок Ли. Семейные снимки отсутствовали. Не было никаких личных вещей. Никакой косметики. Если бы не единственный женский костюм, висевший в шкафу, было бы трудно определить даже пол последнего жильца этой комнаты. Кем бы ни была Шарифи, она оставила здесь мало следов.

Повинуясь какому-то импульсу, Ли надела на себя жакет от костюма и с любопытством посмотрела в зеркало. Жакет жал под мышками и был немного длиннее, чем нужно: она была мускулистей Шарифи и на добрых два сантиметра ниже – питание хуже и сигарет больше. Но в общем, костюм пришелся впору. И цвет ей подходил. Это ее не удивило.

Зато удивил запах. Чужой. Может быть, едва уловимый запах духов другой женщины. И все же, несмотря на это, что-то было пугающе знакомым. Что-то возникло в памяти, немного повертелось в голове и кануло в никуда. Собака зарычала и бросилась на проходящего мимо шахтера. Лицо ее хозяина вспыхнуло ненавистью, когда он произнес:

«Ты их чуешь, да?»

Рядом с дверью в шкаф находились выключатели света и «живой» стены и регулятор яркости окна обзора. Ли настроила пол на прозрачность, посмотрела на планету под своими ногами и подумала о том, как вехи политической истории ООН пересекались здесь с ее собственной жизнью. Как могут они продолжать все ту же битву, оставившую за собой остовы сгоревших родильных лабораторий и медленно зарастающие сорокалетние шрамы воронок от разрывов артиллерийских снарядов на холмах за Шэнтитауном? Десятилетиями местный промышленный парк безостановочно производил генетические конструкции. Геномы производственного назначения, специально разработанные для тяжелых горных работ, металлургии, терраформирования – для всех тяжелых работ, которые люди не могли или не хотели делать сами. В резервуаре одной из таких лабораторий была выращена Шарифи. И саму Ли произвели в одной из последних партий перед Мятежом. То, что им обеим удалось убраться с этой планеты, было каким-то невероятным чудом: Шарифи взяли приемным ребенком в семью богатых аболиционистов с Кольца, Ли отдали в бездетную шахтерскую семью во время одной из последних, закончившихся неудачно попыток ассимилировать генетические конструкции с населением.

Мятеж разразился через восемь месяцев после того, как родилась Ли, – почти в то же время, когда Шарифи поступила в университет. Шэнтитаун превратился в поле боя, город был изрезан сетью туннелей и забаррикадированных тупиков, в которых организованный сброд из генетических конструкций сдерживал натиск войск ООН и планетарной милиции… по крайней мере какое-то время.

К мятежникам присоединилось значительное количество постантропов. Студенты-идеалисты из университета в Хелене, который тогда еще существовал. Шахтеры, которым было безразлично, с кем сосуществовать на планете Мир Компсона, лишь бы это не были многопланетчики. Настоящая ИРА, хотя на улицах Шэнтитауна ходили слухи, что все это подстроено ради денег. Когда пыль осела, Мир Компсона оказался на военном положении, а мятежные конструкции скрылись на далекой планетной системе, которую они переименовали в Гилеад.

Насколько Ли помнила, борьба с Синдикатами была основным вопросом политики человечества. Беглые конструкции создали полностью объединенные линии генетического воспроизводства. Образовался Синдикат Ноулза, а следом синдикаты Мотаи и Бартова, а за ними еще с полдюжины других, чьими именами очень скоро начали пугать детей во всем пространстве Объединенных Наций. К Синдикатам примыкала одна бунтующая колония за другой, пока в их власти не оказалась вся длинная дуга Периферии от Метца до Гилеада. В Ассамблее и в городах на каждой из планет ООН буйно расцветали антигенетические настроения. Слово «конструкция» получило новое негативное значение, а корпорации, которые в свое время начали производство конструкций, либо прекратили это производство, бросив производственные мощности, либо обанкротились под натиском скандалов, разразившихся после разрыва. И каждый раз, когда еще одна бывшая колония переходила к Синдикатам, антигенетическая фракция в ООН получала несколько новых мест в Ассамблее.

Когда Ли исполнилось четырнадцать лет, Ассамблея приняла Закон Цана, по которому все, кто был полностью создан с помощью генной инженерии, попадали под прямой контроль Совета Безопасности. Им запрещалось занимать государственные гражданские и военные должности, их паспорта были аннулированы, и им была вменена обязательная регистрация.

Приемные родители Ли решили затаиться, надеясь, что в результате массового уничтожения регистрационных записей в период Мятежа об их приемной дочери забудут. Это удалось. К моменту, когда чиновники, занимавшиеся регистрацией, добрались до них, на руках у матери Ли было подписанное и заверенное печатью свидетельство о смерти, в котором говорилось, что ее единственная дочь умерла от недостатка витамина А. Ли в это время уже завоевывала себе славу в окопах Гилеада.

А тем временем никто не знал, что происходило в Синдикатах, поскольку никакая информация о Синдикатах не проникала в пространство ООН. Ни один гражданин ООН не бывал в Синдикатах, И с орбитальных станций, которые вращались вокруг отдаленных планет Синдикатов, не поступало никаких новостей о том, что там творилось. У Синдикатов не было прессы, не существовало явного правительства, если не считать каких-то непонятных комитетов в отдельных линиях генетического воспроизводства. У них не было политических партий и диссидентов. Не было родителей. Не было детей. И более того, у них не существовало собственности.

Всем владели только Синдикаты, и основой этого всего были генетические конструкции. Синдикатам принадлежало их сознание, их тела, их труд – все полностью. Каждая конструкция отдавала себя целиком и без остатка, а если верить пропаганде, то и по собственному желанию. Недостаточно сказать, что они не желали свободы. Они не верили в свободу. Они, как без конца утверждали их философы, были выше свободы.

Только после того, как Ли впервые встретилась с конструкциями на допросах на Гилеаде, она начала это осознавать. Они, казалось, принадлежали к другому биологическому виду, ничего общего с человеком. Когда были захвачены первые десять идентичных пленных, люди интересовались ими, обсуждали и, возможно, даже жалели их. Потом прибыла еще сотня, тысяча, еще три тысячи, и интерес сменился страхом и отвращением. Слова не могли выразить весь ужас от встречи с таким холодным, обезличенным, совершенным продуктом массового производства. Сострадание исчезло. Вера в универсальность человеческой природы пропала. Все пропало.

После месяца пребывания на Гилеаде Ли ясно поняла единственное: враги ненавидели ее. Нет. «Ненависть» была не тем словом. Они презирали ее так же, как любую конструкцию, работавшую на людей. Они презирали ее, как волки презирают собак.

А что Шарифи? Что можно было сказать о женщине, почти не оставившей информации о себе в этой комнате и обрушившей себе на голову целую шахту, о женщине, которая обещала чудо, а затем замела за собой следы, как воровка? Во что же верила Шарифи?

Кем она была: собакой или волком?

Ли вздохнула, взяла микрофишу из аккуратно сложенной стопки, положила на нее палец и отсканировала один параграф наугад:


«Как заметил Парк и другие, формы параллельной волны, зарегистрированные in situ квантового пласта, близко напоминают квантовый феномен, связанный с волнами человеческого мозга, а также менее изученный квантовый феномен, обнаруженный в ассоциативных взаимодействиях в искусственных интеллектах постструктуральной модели независимого типа».


А на цифровых полях карточки почерком Шарифи было помечено:


«Re: рассредоточенные/концентрированные сети в живых организмах, см. Фальтер, Principia Cybernetica и физиология Большого Барьерного рифа, Эм-Ай-Ти Пресс, 2017».


Она бегло пробежала еще одну карточку.

Страница была заполнена числами и символами, написанными от руки. Ли была достаточно образованна, чтобы узнать пространство Гильберта, скобки Пуассона и длинные извилистые колонки преобразований Шарифи, но на этом ее знания закончились. Помочь ей понять смысл не мог даже ее «оракул».

Все это, без сомнения, писала рука Шарифи. Прокручивая экран, Ли вспомнила, как пошутил Коэн, когда впервые увидел ее собственный почерк. Что-то насчет выпускников католических школ, которые всегда пишут так, словно монахиня все еще стоит у них за спиной с линейкой в руке. И, конечно, он был прав. Это был аккуратный, ровный почерк без помарок, принадлежавший человеку, который учился в бедности и писал на бумаге на уроках чистописания под присмотром монахини.

Ли предположила, что Шарифи удочерили в раннем возрасте и вырастили в пределах Кольца, передав ей все человеческое, кроме имени. А что, если нет? А что, если свое образование она начала на Мире Компсона у монахинь? Может быть, с этой планетой существовала какая-то связь, которую никто не предполагал? Какая-то глубоко упрятанная детская привязанность, которая отвлекла ее от цели, ради которой она прибыла сюда?

Ли покачала головой, чтобы удержаться от внезапно нахлынувшего желания рассмеяться. Как можно понять Шарифи? Она и Ли были генетически схожи, как близнецы. Даже более идентичны, поскольку случайные ошибки нормальной беременности старательно выявлялись и исправлялись еще в родильных лабораториях. Их вырастили в резервуарах одной и той же лаборатории. И если судить по почерку Шарифи, то их учили письму и счету по одинаковым рваным стареньким учебникам, в которых в начале каждого учебного года после прочтения неизбежной морали о бережном отношении к церковной собственности стирались ответы, написанные карандашом учениками предыдущего класса. Но вот только Ли с большим трудом освоила курс физики в офицерской школе, а уравнения, которые она сейчас видела, сделали Шарифи известнейшим ученым своего поколения.

Ли видела ее дважды, и оба раза на расстоянии. Шарифи пригласили прочесть курс лекций на Альбу, когда Ли училась там в офицерской школе. Не обладая большими склонностями к наукам, Ли всячески старалась избегать ее лекций. Но Шарифи стала уже настолько знаменита, что ее нельзя было не заметить.

Ли обратила на нее внимание, да еще какое. Она наблюдала за ней. Тайно. С ощущением вины. Она была убеждена, что любой проявленный открытый интерес к другой женщине может выдать ее, или, по крайней мере, вызвать нежелательные подозрения. В том семестре она стерла у себя в памяти больше файлов, чем на фронте; она выдавала себя каждый раз, когда смотрела на Шарифи.

Тот семестр закончился как раз перед вручением Шарифи Нобелевской премии. Хотя на то, чтобы получить ее, ушли десятилетия работы. Кандидатура Шарифи рассматривалась тогда на должность заведующей кафедрой квантовой физики на Альбе, но она не прошла по известной причине. Насколько помнила Ли, тогда появились протесты. Один уважаемый профессор из чистокровных людей угрожал подать в отставку, если Шарифи не получит эту должность. В конце концов он отступил, а Шарифи сняла свою кандидатуру и устроилась на исследовательскую работу в частном секторе.

Но от университетов Кольца и исследовательских центров до копания в шахте прошло много времени. Чем в действительности занималась Шарифи в «Анаконде»? Что могло оправдать такой риск? Ведь она, как и любой с Мира Компсона, знала, что могло произойти.

Ли взяла со стола записную книжку в кожаной обложке и полистала ее. В клапане за первой страницей обложки было полно визитных карточек, а из-за складки мягкой кожи, куда обычно кладут блокнот или ручку, выглядывал кусок помятого картона. Ли взяла его, ощутив пальцами непривычную бумажную поверхность, и поняла, что видела что-то подобное и раньше. Это была квитанция, которые выдают за аренду камеры хранения или при отправке посылки на грузовом корабле. Число, напечатанное на лицевой стороне, могло быть номером камеры хранения или номером посылки. Она перевернула картонку, чтобы найти название корабля, но там была только восьмиконечная звезда с буквой М посередине.

Ли положила квитанцию обратно за обложку и пролистала записную книжку до конца. Внутри было с полдюжины микрофиш, лежавших вперемежку со счетами, с лабораторными заметками, журналами наблюдений, адресами, расписаниями встреч. Она попыталась просмотреть страницу с расписанием встреч, но получила вежливое и бесстрастное уведомление о том, что в доступе отказано. Тогда она зашла в операционную базу записной книжки и нашла хешированный журнал, откуда извлекла пароль Шарифи без особых усилий. Ли улыбнулась, испытав неожиданное глупое удовлетворение от этого расследования – ведь какой бы умной ни была Шарифи, она, по крайней мере, была достаточно человечной, чтобы совершать такие элементарные ошибки в мерах безопасности. Возможно, Ли действительно смогла бы подняться до ее уровня.

Она просмотрела ежедневные записи, нашла записи обычных встреч и памятки, беспорядочные пометки, имена, потокопространственные координаты. На одной из страниц был список имен, среди которых она не нашла ни одного знакомого. На другой был длинный, написанный мелким почерком текст, оказавшийся записью разговора о протоколах передачи данных с кем-то, чье имя Шарифи по невнимательности или, возможно, специально опустила.

Ли просмотрела страницу с датой смерти Шарифи. Ничего. На листе с предыдущей датой на строке, помеченной семью часами вечера, была написана буква В. Слишком поздно для делового свидания. Ужин?

Прямо над буквой рукой Шарифи было написано несколько спин-адресов в Кольце, а рядом имя Джилли и слово, заставившее Ли насторожиться: «страховка».

«Живая» стена в квартире Шарифи оказалась там, где никто не подумал бы ее поместить, – на двери туалета. Вероятно, это было какой-то недалекой выдумкой, затеянной для сокращения непроизводительной траты времени работниками станции.

Ли включила стену, открыла потокопространственную директорию и увеличила светящийся сегмент зоны Либре.

Адрес привел ее в «НауНет Сайенс Паблишинг Дивижн, С. А.», на четыреста тридцать восьмой этаж здания Пан-Американ Билдинг, на Авенида де лас Америкас. «Должно быть, там прекрасный вид, – подумала Ли. – А месячной аренды хватит, чтобы выплатить государственные долги половины планет Периферии».

Она сверила офисную директорию «НауНет» с записанными файлами контактов Шарифи и в считанные секунды обнаружила то, что искала: звонок Шарифи за день до смерти некой Джиллиан Гоулд, главному редактору по науке. Она прочла адрес Гоулд вслух, приказала стене соединить ее и стала ждать, от нетерпения пристукивая ногой, пока маломощная станционная сеть устанавливала связь с серверами Кольца и перезагрузки ВР-систем.

Наконец на экране расцвел логотип «НауНет», и сразу же за ним возник двухмерный образ симпатичного молодого человека, сидящего за подозрительно аккуратным письменным столом. На нем был неизменный для Кольца деловой синий костюм, а на шее – тугая сетка ритуального племенного ожерелья из костей и стекляруса.

Ожерелье было копией; никто из тех, кто жил на зарплату, не мог позволить себе подлинные предметы с Земли. Но и хорошие подделки тоже были дорогими. Короче говоря, перед ней был реальный образ перспективного младшего редактора.

– Офис Джиллиан Гоулд. Могу я поинтересоваться, кто на связи? – быстро произнес он тоном, говорившим, что только избранные могут спрашивать Джиллиан Гоулд без предварительной договоренности.

Затем он посмотрел на монитор и почти подпрыгнул в своем эргономично-правильном кресле.

– Доктор Шарифи! Извините. Если вы подождете минутку, то я вызову ее с совещания.

Ли заморгала от неожиданности, но он удалился до того, как она смогла ответить. Она открыла доступ к регулировке стены и поняла, что Шарифи активировала программу экстраполированной презентации – потокопространственный интерфейс, который при включении демонстрировал только тщательно причесанную голову и позволял участвовать в деловой встрече в шортах или одновременно завтракать. Ли помедлила и дезактивировала программу в тот момент, когда на экране появилась Гоулд.

У Гоулд были отличная осанка и лицо с особым англосаксонским выражением. Ли никогда не удавалось ничего прочесть на таких лицах. На ней было надето такое же ритуальное ожерелье, как у ее помощника. Только ее ожерелье было подлинным. Наполовину его прикрывала дымчато-серая льняная блузка. Но кость была настоящей, стеклярус сделан из антикварного бутылочного стекла, а узелки завязаны вручную какой-нибудь обнаженной до пояса старухой из культурного заповедника в зоне южнее Сахары. И все это доставили на орбиту за деньги, которые Ли с трудом себе представляла. Никому не удавалось выглядеть так богато, как богатым либералам.

– Ханна! – сказала Гоулд, улыбаясь. И увидела Ли. Улыбка исчезла, словно кто-то выключил свет.

– А это что еще такое? – спросила Гоулд, ее голубые глаза своим холодом могли заморозить текущую воду.

Вместо ответа Ли провела своим удостоверением у сканирующей пластинки внизу экрана.

– Всего несколько обычных вопросов.

– Хорошо, – сказала Гоулд. – Но учтите, что я все записываю.

Ли моргнула и сделала скучное лицо.

– Официальная запись, зашифрованная программой Фурмана, поступит в ваше распоряжение немедленно, мисс, хм, – она сделала паузу, будто заглядывая в записную книжку в своей руке, – Гоулд. И кроме того, это – не уголовное расследование.

– Ну, конечно, – сказала Гоулд, идя на попятную.

– Каковы ваши отношения с Ханной Шарифи? – спросила Ли.

– Мы – двоюродные сестры.

– Но…

– Ее приемная мать – сестра моего отца.

– Понятно. Когда вы в последний раз разговаривали с ней?

– Точно не помню.

«Ложь номер один», – подумала Ли, впившись глазами в сонную артерию собеседницы в том месте, где она выступала из-под сложного узора стекляруса на ожерелье.

– Ну, приблизительно?

– В течение нескольких недель, возможно. Мы часто разговариваем.

Сначала Ли хотела спросить у Гоулд о том, что могло означать слово «страховка» в записях Шарифи, но потом решила не делать этого. Информация – это сила, и не всегда стоило раскрывать подозреваемому свои карты, особенно когда ты еще только начал тасовать колоду.

– Посылала ли она вам с того времени что-нибудь обычной почтой? – спросила она вместо этого.

– Возможно.

– Понятно, – повторила Ли, не скрывая сарказма. Между бровями Гоулд появилась морщинка.

– Мне нечего скрывать. Она часто посылает мне черновики своих работ.

– Что? Вы тоже физик?

– Я – ее редактор. У меня в работе были две ее книги.

– Были?

Связь на линии улучшилась.

– Одна книга уже в печати.

– Она обычно посылала свои рукописи посылками?

– Ей не нравится электронный набор.

– Наверно, очень не нравится. Настоящая почта работает медленно. И ее услуги очень дорогие.

– Она плохо видит.

– Плохо видит? – переспросила Ли. – Конструкция?

Она бросила на Гоулд пристальный взгляд, подняв вверх брови. Этим взглядом ей удавалось усмирять недовольных в окопах и раскалывать тех, кто упорно отказывался отвечать на допросах.

Взгляд скатился с Гоулд, как с гуся – вода, что еще раз доказывало, что жестким взглядом можно чего-то добиться только тогда, когда за ним стоит нечто более серьезное, нежели слова.

– Это все? – спросила Гоулд. – Я действительно занята. Поэтому, если у вас больше нет вопросов по поводу способностей к чтению моей двоюродной сестры…

Минутой позже разговор был окончен.

«Люди говорили правду, – подумала Ли, когда экран потух. – Обитатели Кольца на самом деле – особая порода».

Хотя кое-что из этого разговора она все-таки извлекла. Гоулд солгала о том, когда она в последний раз виделась с Шарифи, и, возможно, о посылке и зрении Шарифи тоже. Самое главное, она не задала вопроса, который волновал бы любого друга или родственника: «А где сама Шарифи?»

Она проверила время: было восемь утра по местному. Старательному молодому офицеру безопасности пора уже быть на службе.

– Маккуин? – позвала она, включив свое устройство связи.

– Я! – отозвался его голос в ее ухе.

Он ответил так быстро, как будто держал свой терминал наготове в ожидании ее вызова.

Она не включила ВР-связь. Если бы она задумалась о причине, то ей пришлось бы искать объяснение, почему она не хотела, чтобы Маккуин знал об ее визите в квартиру Шарифи. Но она не стала думать об этом.

– Джиллиан Гоулд, – сказала она, передавая реальный адрес и потокопространственные координаты. – Я хочу установить за ней наблюдение. Круглосуточное. Мне нужно знать, с кем она говорит, куда ходит, что покупает, что читает. Все.

– А в чем дело?

– Она – двоюродная сестра Шарифи.

– Мы устанавливаем наблюдение за двоюродной сестрой Шарифи? Почему?

Она задумалась в нерешительности, раздираемая между осознанием того, что ей понадобится помощь, которую Маккуин способен оказать ей лучше любого другого на станции, и страхом, что рано или поздно обо всем, что она скажет ему, станет известно Хаасу.

А так ли это? И с каких пор она стала такой подозрительной?

– Гоулд знает, что Шарифи мертва, – сказала она осторожно, убеждая себя в том, что Маккуин достаточно смекалист и умен и ничего не будет плохого в том, чтобы немного заинтриговать его, а потом посмотреть, какие выводы он сделает. – Она знала об этом раньше, чем я связалась с ней.

В линии раздался странный вибрирующий звук, и Ли вспомнила о привидениях. Наконец она сообразила, что Маккуин свистнул.

– Ну и чертовщина, – сказал он как подросток. Чувствовалось, что он находился под впечатлением.

– Вот так-то, – сказала она, улыбаясь. – Действительно, чертовщина.

Она отключилась и вновь посмотрела на стол Шарифи, задумавшись. Затем наклонилась и стала выдвигать расшатанные ящики. В двух верхних ящиках ничего интересного не было, но, открыв нижний, она увидела небольшой удлиненный тонкий черный футляр, заткнутый за блоки с видеоинформацией.

На верхней крышке футляра спокойным светом горели индикаторы состояния, вся остальная поверхность была матово-черной без наклеек и корпоративных логотипов. Ли и раньше видела такие футляры. Они использовались для хранения дорогостоящего экспериментального невропродукта.

И этот не был исключением. Изнутри он был покрыт толстым слоем вирусного желе, теплого и влажного, как небо во рту. Желе поддерживало относительную влажность драгоценного содержимого на уровне девяноста девяти и семи десятых процента и благоприятную для стерильности температуру, на четыре градуса превышавшую температуру тела. В желе, словно жемчужное колье, была уложена трубка сталекерамического кабеля в силиконовой оплетке толщиной с палец.

Это был невронеорганический интерфейс. Один из его концов заканчивался штекером стандартного размера, какие обычно использовались для внешних кремниевых портов данных. Другой конец, ради которого и создавалась эта сложная система хранения, был невропродуктом и представлял собой выращенную в резервуаре нервную ткань, сформированную так, чтобы она подходила к черепному контакту большой пропускной способности. Внешний вид устройства имел скромное очарование изделия индивидуальной работы наивысшего класса. Хакерский инструмент.

Ли перевернула устройство, проверяя клеймо изготовителя или серийный номер. Она почувствовала на ощупь небольшую неровность в нижней части неорганического штекера, пригляделась и увидела стилизованное изображение солнца – такое же, как на полу лаборатории на Метце.

«Колодная», – выдохнула она в панике. У нее нарастало удушье, и сразу же активизировались ее внутренние устройства. Включились распознающие программы, обследуя ее собственную память, отделяя непосредственные угрозы от мнимых, передавая образы, вызвавшие панику, в защищенные файлы, где их можно было скорректировать гормональным путем или, на худой конец, стереть. Для подавления неожиданного выброса адреналина в систему накачивались эндорфины. Который раз она представляла себе, какой сумасшедшей выглядела, когда психотехи в последний раз обрабатывали ее.

Полминуты спустя дыхание вернулось в норму. Еще двумя минутами позже ее психопрограмма передала лицо Колодной по всем внутренним устройствам.

Ли не удивилась, она ждала этого. Она упрямо продолжала разбирать одну из стопок карточек на столе Шарифи, пока диагностическая программа не прекратила свое вмешательство и образ Колодной не погас в ее глазах. Дыхание и пульс уравновесились.

«Матерь Божья, – промелькнуло у нее в том дальнем уголке сознания, который всегда удавалось прятать от психотехов. – Неужели паника и вспышки воспоминаний – это нормальные последствия длинного временного скачка? Или это – действие штучек, введенных в системы, чтобы скрыть мои проклятые воспоминания о жизни до службы?»

Она не знала этого и никого не могла спросить.

За исключением, может быть, Коэна. Но Метц лишил ее этой возможности.

Ли наклонилась вперед, головой к коленям, чтобы справиться с головокружением, вызванным воспоминаниями. И тут-то она и увидела это: желто-белый прямоугольник, прижатый к стене между кроватью и письменным столом. Она пошарила рукой и достала его оттуда.

Книга.

Ли вдохнула ее пыль и запах, поводила пальцами по изъеденной кислотой бумаге. Это была дешевая книга в бумажной обложке. Такие все еще печатали на территориях, находившихся под опекой ООН. А этот экземпляр был из уже не существовавшего компсоновского университета. Она перевернула ее и улыбнулась, прочтя имя автора и заголовок: Зах Компсон, «Ксенограф».

Конечно, это была классика – книга, завладевшая воображением людей до такой степени, что они назвали планету Мир Компсона именем этого блестящего новозеландца, а имена членов длительной экспедиции, открывших эту планету, давно канули в Лету.

Она открыла книгу наугад и прочла отрывок, подчеркнутый рукой Шарифи или кого-то из предыдущих владельцев книги:


«Я слышал, что жил когда-то человек, владевший поющим камнем. Куда бы я ни пошел, повсюду рассказывают об этом камне. Откуда его привезли. Что он означает. Как он его нашел.

Мне говорили, что в темных недрах земли есть храмы. Комнаты, где стеклянные ребра мира хранят молчание подобно реке, в которой только камни шепотом рассказывают друг другу о тайнах земли. А те, кто подслушал их, остаются и слушают, и засыпают, и умирают там.

Но кое-кто вернулся. Они вышли из недр с песней на устах. С камнями в руках.

Мне так рассказывали. Но сам я никогда не встречал такого человека».


– Сияющие воронки, – пробормотала Ли. – Он пишет об открытых сияющих горных воронках.

Она еще раз пробежалась по страницам. Книга была потрепанной, страницы загибались. Кто-то читал ее до дыр, отмечая и подчеркивая любимые места.

Знала ли Шарифи об открытых воронках до того, как попала сюда? Нашла ли она что-то в бессвязных россказнях, ходивших по Миру Компсона, о стеклянных костях и поющих камнях, что никто до нее не узрел? Не это ли привело ее на Мир Компсона?

Ли положила книгу на стол Шарифи. Потом встала, сложила невронеорганический интерфейс в футляр и засунула его в карман вместе с дневником Шарифи. Она направилась к двери, но затем вернулась, взяла ветхий экземпляр «Ксенографа», принадлежавший Шарифи, и положила его туда же.

Опечатав дверь так, чтобы можно было обнаружить, если кто-нибудь войдет, она пошла в свою квартиру, переоделась в чистые шорты и футболку и легла на узкую койку, даже не накрывшись одеялом.


Она не проспала и десяти минут, как вызов от датчиков из кабинета Хааса замигал, разбудив ее.

Она увеличила силу сигнала от биодетекторов, и перед ней появился Хаас в рубашке с короткими рукавами. Он стоял за своим светящимся письменным столом и говорил с женщиной. У его собеседницы была тонкая фигура, и она наполовину отвернула свое лицо от Ли. Но даже полумрак не смог скрыть от Ли бледную кожу и темные волосы, спадавшие с плеч, хрупких, как птичьи крылья.

– Я не говорила ей, – шептала ведьма. – Я клянусь. Я никому не рассказывала.

В ее голосе слышалось сильное напряжение.

– Дай Бог, чтобы было так. Иначе… – ответил Хаас. Он поднял руку, а женщина отшатнулась, как будто он ударил ее. Даже Ли, лежа на кровати в нескольких лестничных пролетах от них, напряглась, словно ожидала удара.

Хаас отвернулся и пожал плечами.

– Боже, – сказал он и вышел из поля действия датчиков. – Ну что за день такой. Пора отдохнуть.

Ли услышала, как о донышко стакана стукнул лед, когда он наливал себе выпить. Наступила пауза. Хаас все еще находился вне поля зрения.

– Подойди сюда.

Ведьма повернулась, но движения ее были настолько медленны, что Хаас возвратился к столу еще до того, как она сделала первый шаг в его направлении.

– Сними это, – приказал он.

Она расстегнула платье, позволив ему упасть на пол.

– Ложись.

Она легла на спину на его столе, послушная, как ребенок.

– Нет, – сказал он. – Не так.

Он протянул руку через нее в ящик стола и вынул оттуда футляр с невропродуктом. Наклонив голову ведьмы набок, он подсоединил штекер к незаметному разъему в ней, затем приклеил пластыри с другого конца шнура себе на лоб и подключил устройство к настольной ВР-приставке.

О том, что произошло потом, Ли знала понаслышке, но никогда не видела сама: петлевой шунт – извращенные технологии, использовавшиеся каждой компанией в пространстве ООН для тренировки «спинов». Петлевые шунты были незаконны; их запретили после того, как девушка во Фритауне умерла от потери крови. Но психиатрические палаты в каждом из космических портов были все еще полны проституток, сжегших свои нейроны, или порезавших себя, или просто свихнувшихся от пользования этой штукой.

Ли отключила связь, но не смогла выкинуть из головы то, что увидела. Руки Хааса на этой белой коже. Ведьма, лежащая на столе. Ее длинные волосы, разбросанные по сверкающему конденсату. Ее тело движется, но глаза пусты, как черная бездна за иллюминаторами.

Ли перевернулась, чтобы уснуть.

Впереди было еще много времени.


СТАНЦИЯ АМК: 14.10.48


Когда она включила свою «живую» стену на следующее утро, новость о смерти Шарифи уже была в эфире.

Казалось, что даже канал «НауНет» был захвачен врасплох. Они взяли интервью у коллег, студентов, дальних родственников. Но в основном все материалы были из архива, разное старье. Казалось, что Шарифи какое-то время просто не показывалась на экранах. Случайность? Или свидетельство того, что в последние годы Шарифи затаилась специально.

Ну а пока пресса рассматривала происшедшее как несчастный случай. Хотя Ли не могла разобраться, сколько там было правды, а сколько изощренной выдумки агентов Нгуен. Сейчас это никак не влияло на ее работу. Проблемы возникнут, если она ошибется и позволит прессе самой докопаться до истины раньше, чем она и Нгуен успеют оценить объем утечки, перекрыть ее и смягчить последствия. На настоящий момент она имела все тот же набор фактов, что и накануне.

Смерть. Пожар. Пропавшие записи данных. Невроустройство в квартире Шарифи, которое могло быть ключом, а могло и не означать ничего.

Ли решила вести поиск из своей квартиры. По крайней мере, здесь никто не совал нос в то, что она делала. И к тому же ей не улыбалась идея после длительного пребывания в потокопространстве растянуться на рабочем столе в кабинете или заснуть на диване в дежурной комнате.

Она подумала, не взять ли с собой Маккуина. Но все же решила не делать этого, так как она еще не планировала рассказывать ему о невропродукте. Молодой человек не был специально оснащен, а работая на внешних устройствах, он оставлял бы много следов для службы безопасности компании. К тому же она планировала залезть в те места, где постороннее внимание было бы опасным.

Техи усовершенствовали ее интерфейс еще до Метца. До того, как всерьез приступить к делу, она проверила свое оборудование с нагрузкой. Перед поступлением на службу ей не приходилось встречаться с потокопространством. И только в армии она прошла соответствующую тренировку, была специально оборудована и получила доступ туда. За последние десять лет она научилась входить в спин-поток так искусно, как были способны немногие, и только очень узкий круг специалистов мог оценить ее профессионализм. Частично это получалось благодаря таланту: она читала коды так, как обычные люди читают слова и фразы. Всем остальным она была обязана сети военного невропродукта, проникшей в каждый синапс и охватившей все ее органы.

Ли испробовала все, что поступало в Космическую пехоту: каждое усовершенствование, каждый имплантат, каждый образец экспериментального неврооборудования. Техи любили ее. Они довели ее рефлексы конструкции и иммунную систему до уровня сверхчеловеческих возможностей, сделав из нее гибрид генетической и электронной машины. Ее устройство всего на волосок отставало от мечты разработчиков невросистем, вживляемых в человека, – прозрачного интерфейса.

Она завершила перекрестные проверки и погрузилась в спин-поток. Цифровая стремнина понесла ее. Она проносилась через реки и отмели кода, ее собственное сознание превратилось в узкий поток данных, а вероятностные колебания – в живой, мыслящий, чувствующий океан.

Темный и плодотворный, спин-поток рождал воспоминания, призраков, религии, философии (некоторые утверждали, что даже новые биологические виды). В нем содержались все существующие и когда-то существовавшие коды еще со времен первых земных военных сетей двадцатого века. Эта была первая независимая система, изобретенная человечеством и созданная AI еще в темные дни Исхода. Впоследствии система стала производить свои AI, поколения за поколением, постоянно увеличивая их численность. Внутри нее появлялись мириады квантовых имитаций, повторявших каждую живую систему, которую людям удалось вывезти со своей умирающей планеты, и множество невероятнейших и недоступных для воображения систем, которые никогда не существовали ни на одной из планет. Даже Коэн, мощный и древний представитель AI, был всего лишь мельчайшей частицей спин-потока.

Сегодняшнее задание было несложным: установить, кто изготовил невронеорганический интерфейс Шарифи и для чего. Для получения этой информации Ли, возможно, придется стать хакером, одновременно оставаясь в человеческом потоке данных – в проторенных корпоративных и правительственных сетях. И если ей повезет, то не нужно будет даже рисковать, посещая Фритаун.

Она открыла свой интерфейс и зашла в обмен данных Кольца, где получила копию генома Шарифи, оставленную и забытую в открытой базе данных после небольшой медицинской процедуры четыре года назад. Она сверила эту копию со структурой ДНК в устройстве и убедилась, что интерфейс был изготовлен для Шарифи. Затем отсоединилась от общей сети.

Переключившись с режима ВР на систему двоичного кода, она побежала по числам, нырнув в море чистого кода под потокопространством. Переключение было подобно запуску ракеты. Погружение в числа освободило ее мозг от пространственных ощущений, успокоило сильные вибрации в ее внутреннем ухе. И что самое главное, оно освободило оперативную память, занятую до этого генерированием имитации органов ощущений, служившей единственным окном в потокопространство для большинства людей-операторов. А для Ли, как и для любого настоящего хакера, погружение в числа было возвращением в родную среду.

В общих чертах она представляла объект поиска, несмотря на то что она еще не знала, где его искать. Ей нужно было определить крупного корпоративного игрока в области научно-исследовательских работ, способного выдержать финансовую нагрузку при длительной разработке современной технологии и обладать достаточной политической поддержкой, чтобы нарушать принятые гуманитарно-этические правила биологических исследований. Но она не могла войти с парадного входа. Ей нужен был файл с ошибкой. В каком-нибудь общественном домене, относительно плохо защищенном. Такой файл, чтобы можно было подойти к нему, не привлекая лишнего внимания, и с его помощью проскользнуть мимо корпоративных стражей.

Ли ухватилась за подходящую цепочку данных и прошла, скользя по ней, сквозь наслаивавшиеся друг на друга базы данных, как ныряльщица сквозь течения и различные слои бурлящего океана. Цепочка привела ее к открытой странице отдела биологических исследований компании «КанКорп», базировавшегося в зоне Кольца. «КанКорп» была одной из четырех или пяти многопланетных компаний, способных, по мнению Ли, создать такой интерфейс, какой был у Шарифи. И конечно же, первая же грубая проверка показала, что «КанКорп» являлась одним из наиболее щедрых корпоративных спонсоров Шарифи.

Для дальнейшего следования по цепочке Ли снова переключилась на режим ВР: если служба безопасности «КанКорп» наблюдала за этим открытым сайтом, она хотела бы выглядеть обыкновенной туристкой, когда доберется туда. Досадно было то, что, пока она добиралась до места, ей пришлось пять раз свернуть с пути. Сначала преградой стал сладенький ролик, рекламировавший полезную для здоровья еду с сумасшедшей ценой и вкусом плесени, затем листовка с праведной болтовней Реформаторской церкви «Святых последнего дня», врученная ей удивительно белокожим подростком в дешевом синем костюмчике. Следом за этим были: документальная реклама Института генетической терапии «Небесные врата», загруженная на раздражающий назойливый баннер; объявление коммунальной службы Кольца об эпидемии листериоза в североамериканском секторе Кольца; наконец, полная имитация Апокалипсиса, созданная какой-то продвинутой в компьютерном смысле сектой смешанной религии. Она выбралась из этой имитационной модели с ватными ногами, гулом в голове и уверенностью в том, что таким приверженцам «истинной» религии не следует давать доступ ко времени в общественном потокопространстве.

Когда Ли наконец добралась до страницы «КанКорп», то мало что там нашла, кроме ссылки на раздел «проводимые работы», в котором работники исследовательского подразделения компании или, что более вероятно, сотрудники, отвечавшие за связь с общественностью, размещали прошедшие цензуру биографии и выхолощенные описания текущих работ. Она задала новый поиск и получила потокопространственные координаты трех исследователей компании «КанКорп».

Ли задумалась. Пока она выходила только на открытые сайты, не находившиеся под строгим контролем. Ее присутствие на этих сайтах не замечали, если она не совершала что-либо привлекающее внимание к себе. Теперь же она пересекала границу закрытой территории. На этой территории за небрежность придется платить.

Но конечно же, поэтому именно ее и послала Нгуен. Нгуен объяснила, что дальнейшая карьера Ли зависела от выполнения этого задания, и предоставила ей свободу действий. Нгуен прекрасно понимала, что задание будет выполнено, а Ли пойдет ради этого на любой риск.

Пять минут спустя какой-то лаборант компании «КанКорп» послал сообщение администратору сети. Через шесть минут после этого Ли открыла безымянное окно под учетной записью администратора и начала просматривать архивы внутренней почты всего научно-исследовательского отдела компании «КанКорп».

Ли профессионально оценила то, что безопасности в «КанКорп» уделялось серьезное внимание. Они пользовались хорошими протоколами безопасности и не стеснялись наказывать тех служащих, кто нарушал их. Но исследователи, как правило, не воспринимали секретность всерьез, и в «КанКорп» они не были исключением.

Трое разработчиков все еще держали в своем архиве старую почту, в которой шла речь об устройстве, аналогичном устройству Шарифи. Работы над проектом были остановлены четыре года назад. Один из прототипов этого интерфейса отправили на удаленный склад, с которого, если судить по более поздним инвентаризациям, он просто… исчез.

Ли выругалась от разочарования, появившись на короткий момент внутри дезориентирующего образа ее квартиры на станции, затем снова нырнула обратно в сеть.

«А если посмотреть на это с другой стороны, – подумала она, – и поискать органический компонент?»

Она снова вышла на медицинскую историю Шарифи и сопоставила все ее перемещения во время последних месяцев пребывания в пределах Кольца. Затем она сверила места нахождения Шарифи с расположением клиник, имевших лицензию на установку специализированного внутреннего оборудования, которое было необходимо Шарифи. Было одно совпадение: тихая дорогая частная клиника в Зоне Камилия.

Операция была оплачена со счета без номера во Фритауне. За двадцать часов до того, как Шарифи зарегистрировалась в клинике, туда поступила партия медицинского оборудования с гарантией и страховкой от фирмы «Сагре Diem».[7] Оказалось, что это был никому не известный сетевой провайдер, никогда ничего не отправлявший в эту клинику в Зону Камилия ни до, ни после этого.

«Сагре Diem» оказалась надежной, хотя и не особенно прибыльной компанией, владевшей солидным куском рынка доступа к гражданскому потокопространству на межорбитальных станциях в Лаланде. Ли быстро проникла сквозь защитный периметр этой компании и зашла в базу данных внутренних операций. Она нашла там все, что и ожидала: ведомость зарплаты, список выставленных счетов, внутренние документы компании и неофициальные сообщения электронной почты. Все это подтверждало действительное наличие заявленных компанией «Сагре Diem» четырехсот семидесяти девяти сотрудников, работавших внутри и за пределами компании. Но когда она открыла доступ к бухгалтерии, она получила другую информацию. Через «Сагре Diem» проходили суммы, достаточные для финансирования небольших объемов технологически сложного оборудования. В них входили большие и многочисленные платежи, причем некоторые из них – юридическим лицам, участвовавшим в установке оборудования Шарифи. И на каждый перевод денег от компании в файлах имелась отметка о соответствующем приходе.

Кто бы ни делал эти переводы, он позаботился о том, чтобы их было трудно проследить. Приходы по суммам никогда точно не совпадали с отправками, и разница во времени между ними составляла от двух дней до двух месяцев. В такой ситуации было бы очень сложно доказать связь между ними.

Но Ли не искала никакого доказательства, ей нужно было взять след и двигаться дальше.

Она проследила путь денег через две обанкротившиеся компании, пять анонимных холдингов и целую цепочку банковских счетов, разбросанных в восьми звездных системах.

В какой-то момент она почувствовала рядом постороннее присутствие, словно какая-то большая птица зависла над ней, паря на сильном встречном ветру, разбивая потоки киберпространства перьями на концах своих крыльев. Что-то коснулось края ее сознания. Ярко-голубая бесконечность открытых пространств вспыхнула перед ее глазами и исчезла еще до того, как она успела осознать, что видела ее.

«Коэн?» – подумала она, поспешив загнать эту мысль назад. Она бежала по двоичному коду, глубоко погрузившись в числа, рассеявшись по сети настолько, насколько мог выдержать органический оператор. Ли знала по опыту, что малейшая мысль о Коэне притягивала его, как акулу – на приманку. Она не хотела, чтобы он появился, потому что совсем не была готова к разговору с ним.

Денежный след заканчивался в хорошо защищенном информационном центре финансового сектора Фритауна, на который указывал оффшорный счет. Ли установила свой предохранитель в другой режим и быстро перешла в сеть «ФриНет», пока не передумала.

Сеть «ФриНет» была старше и обширнее всего остального потокопространства и находилась за пределами «решетки» ООН. Она не управлялась протоколами безопасности секторов цивилизованного рынка, служила виртуальным убежищем торговцам «черного» рынка, террористам, инфоанархистам и неконтролируемым AI Консорциума.

Предохранительное устройство Ли защищало ее даже здесь: если сигналы ее жизнедеятельности стали бы меняться слишком кардинально, то в этом случае оно шунтировало бы ее в надежно защищенную программу декомпрессии до того, как вывести ее из потока. Но это помогало только при прямой угрозе сетевого уничтожения. Предохранитель не мог спасти от биоактивных вирусов. Ли вспомнила Колодную и поежилась.

Она провела во «ФриНете» полдня, путешествуя по потоку, пока не начала уставать. У нее заныла спина и заболели глаза. Повсюду Ли встречали глухие стены и тупики. Здесь нельзя было найти ответов, возникали только бесконечные вопросы и загадки.

Здравый смысл и чувство самосохранения толкали ее к тому, чтобы прекратить поиски. Девизом посетителей «ФриНета» могла бы быть фраза: «Информация ищет собственную свободу», но на практике «ФриНет» служила для того, чтобы прятать информацию, а не находить ее. Здесь, как и на улицах в реальном пространстве Фритауна, могли убить за то, что вы задавали слишком много вопросов. Или вообще задавали вопросы о тех, о ком не спрашивают. Через двадцать секунд после того, как она вернулась в «решетку» ООН, ее похитили.

Первым признаком надвигающихся неприятностей было легкое колебание чисел. Потокопространство вокруг нее замерло, задрожало и десинхронизировалось. Когда оно снова вернулось на место, она оказалась нос к носу с голубоглазым лицом испанского типа. Четырнадцати, может быть, пятнадцати лет от роду. По-детски пухлые щеки и скулы. Толстое кольцо в носу. Хорошие, нормальные гены.

Ли с облегчением выдохнула и расслабилась. Это была одна из крутых девочек-подростков, прыткая хакерша из богатой семьи, игравшая родительской ВР-аппаратурой. У реальной угрозы не могло быть такого миленького личика, даже в потокопространстве.

Ли улыбнулась и закрыла окно.

Ничего не случилось.

«Выход», – передала она. Но никакого выхода не было.

Она снова оказалась в круговерти потокопространства. Когда картинка вернулась, глаза девочки стали менять цвет. Синий в карий, карий – в почти черный. И само лицо вокруг глаз стало меняться. Оно вытягивалось, расплывалось и изменяло форму, пока Ли не узнала его. Последний раз она видела это лицо в неровном зеркале подпольной лаборатории в Шэнтитауне.

Ли побежала, но похититель бегал гораздо быстрее ее. Вытянутая рука стиснула ей шею прежде, чем она сумела обернуться.

Она отбивалась руками и ногами, пыталась закрыть ВР-окно, но не смогла. Она сделала попытку выйти из ВР в код, чтобы хотя бы узнать, кто на нее напал. Затем постаралась закрыть все, что возможно, но обнаружила, что прием из реального пространства для нее был перекрыт.

Рука сжала шею сильнее, погрузив Ли в боль и темноту.


Боль в горле отпустила, и к Ли вернулась способность дышать. Она скорчилась в темном углу, держа что-то в руках и ощущая кислый запах. В висках стучало. В груди чувствовалась тупая ноющая боль, напоминавшая ей… о каком-то месте.

Она не могла четко видеть, а то, что она разглядела – инструменты, кабели, неясные очертания консоли для компьютера, – все это не имело для нее никакого смысла. Она двигалась, делала что-то руками, манипулировала каким-то устройством, о функции которого она не догадывалась. Она напряглась, чтобы разглядеть, что было над ней, пытаясь определить, где она. Невозможно. Ее руки, глаза, все ее тело, казалось, отказывались подчиняться ее воле.

Ее охватила клаустрофобная паника. Она чувствовала себя привидением, засунутым в чье-то чужое тело, ощущавшим оцифрованные воспоминания, которые могли быть из прошлого, настоящего или специально симулированы. Она не могла контролировать эту загнанную в рамки память. Она не могла также определить, как эту память изменили и была ли она реальной. Все, что она могла, – это ждать, когда с ней покончат и все прекратится.

Шум. Движение.

Другая «она» встала, повернулась, посмотрела.

Из тени появилась фигура. «Женщина», – подумала Ли. Но было трудно точно разобрать; все, что она видела на расстоянии, распадалось на части, искажалось, как будто ее глаза совсем не различали предметов. Тело, в котором она была, заговорило, но она слышала только высокие переливчатые звуки, похожие на бессловесное завывание зверя. Если эти звуки были словами, то они принадлежали языку, смысл которого для нее ничего не значил.

Темная фигура двигалась в ее направлении. На миг зрение прояснилось, и Ли удалось разглядеть лицо тени: бледное, обрамленное длинными темными волосами.

Ведьма.

Она вытянула руку и, почувствовав напряженный изгиб талии ведьмы, притянула теплое тело девушки к себе.


Белый свет. Бесконечное пространство. Острый, как нож, ветер.

Огромные высокие горы с каемкой черного льда, с белыми свисающими ледниками вздымались перед ней. Небо над ней сверкало синевой – цветом, который она видела до этого всего лишь один раз, во время знаменитой выброски в экваториальные горы Гилеада.

Тень ястреба мелькнула над головой, и она услышала, как бьется сердце, медленно и сильно, отдаваясь эхом в горной тишине. Затем она вышла и снова оказалась в «решетке». В безопасности.

«Коэн?»

Она исследовала сеть, растягиваясь, насколько хватило смелости.

«Коэн?»

Но он исчез, если вообще когда-нибудь был там.


ШЭНТИТАУН: 14.10.48


Доктор Левитикус Шарп встретил ее у дверей госпиталя в Шэнтитауне. Он был худой, как спичка, узловатый, двухметрового роста. Он сгибался, стоя на своих длинных ногах, – большой мужчина, старавшийся не напугать маленькую женщину. Ли не требовалась помощь, но она все же была благодарна за такое обхождение.

– Добро пожаловать на Мир Компсона, – сказал он, улыбаясь. – И желаю вам не задерживаться здесь надолго.

Кабинет Шарпа выходил окнами в сторону, противоположную от города, – на холмы. В Шэнтитауне уже стояла осень, и дубовые листья начали менять свою окраску. Ли видела знакомый ярко-красный цвет в каньонах, серебряно-зеленую зыбь полыни в долинах.

– Итак, – сказал Шарп, когда они сели. – Вот и вы.

– Вы говорите так, словно ждали меня. Он прищурился.

– А не нужно было?

Ли вытянула руки ладонями вверх и подняла брови. Это был один из привычных жестов Коэна, и она почувствовала вспышку досады на себя за то, что повторила его.

– Гм-м… – Шарп заерзал на стуле в неожиданном замешательстве. – Может быть, вы расскажете мне о цели своего прибытия, майор?

Ли пожала плечами и достала невронеорганическое устройство Шарифи из кармана.

Шарп внимательно посмотрел на него, и Ли поймала металлическую вспышку фокусирующего кольцевого затвора в его левом зрачке. Он пользовался биопротезом как диагностическим устройством.

– Извините, – сказал он. – Невропродукты – не совсем моя область. Вы не пробовали обратиться в службу технической поддержки АМК? На станции люди достаточно компетентны.

– Вторая половина системы находится у вас в морге.

– Я в этом сомневаюсь.

Он наклонился, чтобы еще раз взглянуть на устройство.

– Любая многопланетная компания, владеющая подобной технологией, вернула бы устройство себе еще до того, как остыло тело оператора.

– Речь идет о Ханне Шарифи.

– Ох, тогда, конечно, другое дело.

– Изучали ли вы ее внутренние компоненты в ходе вскрытия? – спросила Ли, проверяя свою жесткую память. – Вы подписали ее свидетельство о смерти?

Он встал, уже не улыбаясь и не наклоняясь, и Ли заметила вспышку зеленого фотодиода, когда он проверял свой внутренний хронометр.

– Я подписываю много свидетельств о смерти, – сказал он, изменив тон. – А теперь, если у вас ко мне больше нет вопросов, меня ждут пациенты. Передайте от меня привет Хаасу.

Ли почувствовала себя как в тумане. Она последовала за Шарпом в коридор почти бегом, чтобы успевать за его огромными шагами. Он прошел сквозь двустворчатые двери в комнату для умывания, наклонился над глубокой раковиной и принялся мыть руки.

Ли подошла и выключила воду:

– Не можете ли вы ответить мне, что, черт возьми, здесь происходит?

Шарп вытянул вперед свои намыленные руки, расставив пальцы в сторону. Отчего-то он выглядел очень беззащитным.

– Я сомневаюсь, что вы хотите, чтобы я сообщил вам что-нибудь, майор. Мне кажется, что вы уже все для себя решили.

– Хорошо, – сказала Ли. – Прикрывайте свою задницу. А мне нужно заниматься своей работой. Если вы не хотите мне помочь, то уйдите с дороги и не мешайте мне.

Шарп протянул руку и снова включил воду. Рука дрожала, и одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять, что он испуган.

– Просто уходите, – сказал он. – У меня здесь по горло пациентов, которыми вы, идиоты, снабжаете меня. Хаас знает, что у меня нет времени заниматься чем-то за его спиной, тем более несанкционированными вскрытиями. Бог свидетель, что Войт достаточно заставлял меня прыгать сквозь этот обруч.

И тут неожиданно все встало на свои места. Предположение Шарпа, что она должна была прийти поговорить с ним после пожара на шахте. Его смущенность, его подозрительность, копившийся в нем гнев, который он маскировал шутками и вежливой болтовней.

– Послушайте, – сказала Ли. – Я не знаю, что здесь было при Войте, и мне ничего не известно про их маленькие договоренности с Хаасом. Я ко всему этому никакого отношения не имею. Я пришла сюда сама, а не по приказу Хааса. Я здесь не для того, чтобы заставить вас следовать какой-то официальной линии. Мне нужна правда. Или, по крайней мере, все, что вам известно. И больше ничего.

– Правда – это сложное понятие, – произнес Шарп с подозрительностью в голосе. – Что конкретно вы хотите знать?

– Я хочу осмотреть тело Шарифи.

– С чьего разрешения?

– С моего.

Она включила свою систему связи, выписала ордер, проштамповала на нем время и послала на потокопространственные координаты Шарпа. Он долго не мог сфокусировать глаза, когда читал его. Прищурившись, он посмотрел на нее изумленно.

– Вы не подумали, что я сделаю это письменно, ведь так? – спросила она, оперлась на раковину, сложив руки натруди, и посмотрела на него. – Вы записали меня не в тот список, Шарп.

– Скорее всего, – сказал он и рассмеялся, вихря влажной ладонью волосы. – Прошу извинить меня… ну, понимаете, шахтному врачу свойственна паранойя.

– Могу себе представить.

Он провел ее назад через палаты и коридоры в задние модули госпитального здания. Приближаясь к моргу, Ли стала замечать свидетельства недавнего пожара.

Они пробирались между больничными койками и множеством коробок с медицинскими препаратами. В получавших недостаточное финансирование колониальных госпиталях всегда не хватало места, но здесь, казалось, все просто трещит по швам. В каждом углу было навалено оборудование и снаряжение для работ по спасению в чрезвычайной ситуации. Горы сложного диагностического оборудования и лекарств выросли у стен, словно кто-то решил вычистить складские помещения, сложив их содержимое на свободное место. В коридорах Ли пришлось лавировать, чтобы не столкнуться с медицинскими сестрами, которые сновали с суднами и обгоревшей одеждой.

Наконец Шарп открыл створку широкой двери, на которой трафаретом был нанесен оранжевый знак биологической опасности, и провел Ли сквозь прохладную завесу ионизированного воздуха в галерею со стеллажами с выдвижными ящиками из вирустали, напоминавшими «криогробы».

– К сожалению, все заняты, – сказал Шарп. – Сейчас у нас хватает мертвых шахтеров.

– И конечно, каждый подлежит вскрытию, – сказала Ли. – Иначе как вы сможете доказать, что они погибли внизу из-за своей халатности?

Шарп искоса взглянул на нее, и его узкий рот исказила сардоническая улыбка.

– Не могу понять, о чем вы говорите, майор, – сказал он, останавливаясь у одного из стеллажей.

Шарп вытащил ящик одним плавным движением своей длинной худой руки, и Ли оказалась лицом к лицу с Ханной Шарифи.

– Господи, – пробормотала она, – Что с ней произошло?

Тело Шарифи выглядело так, будто по нему били кувалдой. Правая сторона головы от подбородка до волос походила на раздавленное яйцо. Правая рука была размозжена. Ногти вырваны, кровоподтеки сохранились на сморщенной коже ладони и пальцев, кончики пальцев обуглены.

– В таком виде ее нашли спасатели, – сказал Шарп. – Причиной смерти, скорее всего, было удушье – это не редкость во время пожаров в шахтах. – Он поднял неповрежденную левую руку Шарифи и показал Ли посиневшие ногти. – Повреждения необычные, но ее нашли внизу у лестницы, ведущей в «Тринидад». Там многие падали. По этой лестнице бежит вода почти с самого открытия этой штольни. Какой-то родник, который не смогли обнаружить, или не сумели осушить, или что-то еще в этом роде. Она могла удариться головой о бревна крепи, о стену шахты, обо все, что угодно.

Он пожал плечами.

– А что с рукой?

– Да, с рукой… Конечно, я, совершенно определенно, не видел ничего подобного.

Но Ли видела. На Гилеаде. В комнатах для допросов. Когда к пальцам допрашиваемых подносили «гадюку».

Тогда на Гилеаде порядок вещей нарушился. Цена игры по правилам взлетела так, что никто не желал больше платить за это. И интересно, что, когда правила перестают работать, в любой группе всегда находятся люди, которые предпочитают жизнь без правил.

Ли не входила в их число, или, по крайней мере, она так считала. Она старалась как можно меньше задерживаться в комнатах для допросов, а затем сразу же забыть все, что происходило за этими плотно закрытыми дверями. Разумеется, все знали, откуда поступала информация, на основе которой принимались решения. Каждый раз, когда Ли вспоминала о том, что на самом деле происходило на Гилеаде, у нее появлялось чувство, словно она пыталась соединить две версии войны в своем сознании, а оно могло принять только одну из них. Она потрясла головой, отгоняя воспоминания. Шарифи не была захвачена в плен в бою с Синдикатом. И здесь не Гилеад, ничего похожего и близко нет.

– Возможно, она повредила руку, пытаясь задержать падение, – продолжал Шарп. – Это не первый раз, когда ко мне поступают с ожогами. Там, внизу, полно оборванных проводов. Легко ошибиться и схватиться за них, даже отдавая отчет в том, что ты делаешь.

Ли посмотрела на тело. Теперь, когда прошло первое шоковое впечатление, она смогла рассмотреть лицо под ранами. Это было, конечно же, ее собственное лицо. Лицо, которое она помнила еще с тех, давно ушедших дней до поступления на службу. Лицо, которое она все еще иногда носила в своих снах. Ей казалось, что она смотрит на свой собственный труп.

Неповрежденная рука Шарифи лежала на животе, ладонью вниз. На коже между большим и указательным пальцами виднелся шрам в форме полумесяца. Ли протянула руку и дотронулась до него. Она хотела убедиться, что это не она сама лежит на холодном металле, а другая женщина, со своей собственной судьбой, своей собственной памятью, своей собственной историей. Чужая.

Она поняла, что Шарп наблюдал за ней, и отдернула руку, смутившись. Потом откашлялась, прочищая горло.

– Сможем ли мы что-нибудь понять из этого?

– Думаю, что сможем. Повреждения не такие серьезные, как выглядят на первый взгляд. И сталекерамика намного прочнее, чем ткань мозга. – Он улыбнулся. – Не мне вам это говорить, майор.

Ли рассмеялась и дотронулась до своего правого плеча. Она отлежала его во сне, а когда проснулась утром, то почувствовала боль, безошибочной причиной которой было попадание концов старых обломанных проводов внутри в мышцы и сухожилия. «Возможно, следует попросить Шарпа осмотреть больное место», – подумала она, вспомнив полевое наставление по технике безопасности. Но не сейчас, не в присутствии Шарифи, лежащей между ними.

– Давайте посмотрим, что мы тут можем увидеть, – сказал Шарп.

Он повернул что-то на пульте управления, и ящик с Шарифи переместился на смонтированную под потолком систему транспортировки, соединяющую хранилище с операционной, где проводилось вскрытие.

То, что они увидели, когда Шарп запустил сканер, было поразительно. Затылочная часть мозга Шарифи (мышечная память, запахи, автономные функции) была чиста, как у гражданских лиц, никогда не покидавших свою планету. У нее имелись переключатели ВР, как у ученого, зарабатывающего себе на жизнь исследованиями в сети. Короче говоря, мозг Шарифи в момент смерти был почти в том же состоянии, как и при ее рождении, то есть как у человека, никогда не нуждавшегося в доступе к потокопространству в военных целях и совершившего за всю свою жизнь не более десятка квантовых скачков.

А вот лобная часть давала совсем другую картину. От нее экран ярко вспыхнул, как все информационное поле Фритауна. Для нетренированных глаз Ли это выглядело раскаленным добела тысяченогим пауком, который сумел проникнуть в каждую складку, каждую щель между разбитыми висками Шарифи.

– Что это, черт возьми? – спросила Ли. Шарп медленно свистнул.

– Я даже не способен понять, – ответил он. – Мы уже углубились гораздо дальше, чем позволяют мои технические знания. Хотя кое-что я могу вам сказать. Все это было установлено сразу. И не так давно.

– Три месяца назад, – сказала Ли.

Он посмотрел на нее, подняв брови.

– Да, похоже на то. Обычно такая обширная сеть создается постепенно путем наращивания. Несколько поколений волокон и однородные вспомогательные сети наслаиваются друг на друга. Рубцовая ткань на шрамах – разного возраста. К тому времени, когда люди уже оснащены подобным образом, в них почти столько же ненужных мертвых устройств, сколько и живых. Но эта работа была сделана сразу, в ходе одной операции. Конечно, в клинике зоны Кольца. Или на Альбе. Честно говоря, у меня подозрение, что это скорее работа военных.

– Нет, это сделали не на Альбе, – сказала Ли. – Поверьте мне.

Она посмотрела на результаты сканирования и сравнила их с результатами, полученными при сканировании ее мозга после установки последних усовершенствований. Ей хотелось понять, какие сегменты мозга Шарифи были «нафаршированы» плотнее. Что-то в системе Шарифи не совпадало.

– Я никак не пойму, – сказала Ли в конце концов. – Что это за оборудование? Для чего оно?

– Коммутационное, – сказал Шарп. – Все это оборудование – для связи. Смотрите. Здесь, здесь. Вот, где темные участки и контрастные. Если мы посмотрим на результаты сканирования типичных кибернетических имплантатов, на ваши к примеру, то мы увидим гораздо более ровное распределение волокон. Ну, некоторая концентрация в зонах моторных навыков. Вот где-то здесь – узел для «оракула», он является базовой платформой для всего. Также высокая концентрация волокон в центрах речи, слуха и зрения. Другими словами, для передачи спин-информации, для ВР-интерфейсов и ваших систем связи. Имплантат Шарифи – совершенно иной. Ни «оракула», ни операционной базы, ни переключателей. Просто волокна. И все сконцентрировано почти исключительно в центрах речи, зрения и слуха.

– То есть это всего лишь причудливое устройство для доступа в сеть? – с досадой спросила Ли.

Шарп сжал губы и отошел от сканера, снимая перчатки.

– Не совсем. Если бы спросили мое мнение, то я сказал бы, что это какой-то шунт.

– Шунт? – Ли замотала головой, отгоняя от себя внезапно мелькнувший образ падающей Колодной. – Но ведь это безумие. Для чего такому человеку, какой была Шарифи, оборудоваться для шунтирования? В этом нет никакого смысла.

– Есть различные шунты. Этот шунт – не обыкновенный, а очень специализированный. – Шарп замер. – Могу ли я посмотреть еще раз этот интерфейсный шнур?

Ли вынула футляр из кармана, протянула ему, а потом, наблюдала, как он внимательно рассматривал устройство. Его окулярный протез сужался как объектив фотокамеры, меняя цвет своего искусственного зрачка на серебряный.

– Я полагаю, – начал он рассуждение, – что мы имеем дело с модульной системой. Большинство внутренних систем единого типа: они могут работать как автономно, вне потока, так и в потоке. В противном случае зачем было делать систему внутренней, правильно? Итак, ваш типичный «фарш» есть не что иное, как отдельная операционная система, базирующаяся на зависимом AI и связанная с более или менее приличной по размеру кибернетической сетью. Ваша система сопрягается с потокопространством и не нуждается во внешнем выходе для выполнения основных функций. Этот же имплантат, напротив, является всего лишь одним из компонентов более крупного устройства. Это означает, что обладающий им должен сопрягаться с какой-то большей внешней системой.

– С системой какого типа?

– Ну, – осторожно сказал Шарп, – я предполагаю, что это должен быть независимый AI.

Ли уставилась на него и, поняв, что у нее открыт рот, закрыла его. Любой, кто осмеливался экспериментировать с неограниченным двухсторонним сопряжением между чувствующим AI и человеком, нарушал столько законов, что она не могла даже их сосчитать.

– Я полагала, что подобные эксперименты были прекращены давным-давно, – сказала она.

– В политическом смысле сопряжение между независимым AI и человеком – тема неприкасаемая, это понятно. Но иногда мельком приходится об этом слышать. На Альбе существовала одна программа, до того как лобби сторонников смешанной религии не торпедировало ее. И я уверен, что во Фритауне все еще есть какие-то группы, работающие в этом направлении.

# Примечания

1

АI – artifical intelligence – искусственный интеллект (англ.).

2

Очень сожалею (фр.).

3

Когда ты улыбаешься, я тайком плачу.

Мечта, дорогая, – любовь робкая и скрытная. (фр.)

4

Creche – ясли (фр.).

5

Shanty (англ.) – хибарка, лачуга.

6

ALEF – Ассоциация независимых искусственных интеллектов.

7

Сагре Diem (лат.) – букв. «срывай день», т. е. пользуйся настоящим, лови момент.