Павло Автомонов

Имя его неизвестно 

После ожесточенных боев войска Воронежского и Степного фронтов 5 августа 1943 года завершили ликвидацию Тамаровского и Белгородского узлов и овладели Белгородом, «северным неприступным бастионом Украины», как назвало этот район немецкое командование.

Советские танки двинулись на юго-запад, на Украину, а еще через два дня вихрем ворвались в один из важнейших центров обороны противника в оперативном тылу – крупный узел скрещения дорог – город Богодухов. Удар был таким мощным и внезапным, что гитлеровцы не успели даже уничтожить огромные запасы бензина и военные оклады. Заправив трофейным горючим машины, наши танкисты рванулись дальше. Группировка противника, защищавшая белгородско-харьковокий плацдарм, таким образом, была расчленена, путь отступления от Харькова на северо-запад сказался перерезанным. Над главными коммуникациями немецкой армии в районах Харькова и Полтавы нависла серьезная угроза.

Чтобы приостановить наступление Воронежского фронта, гитлеровское командование перебросило с других участков в район Ахтырки, Мерчика и Валок свои лучшие танковые дивизии. Но ни «Райх», ни «Викинг», ни «Мертвая голова», ни «Великая Германия» уже не могли спасти положение. Ворота на Украину, которые на протяжении месяцев так упорно и старательно «замыкали» фашисты, были взломаны в битве на Курской дуге. Разгорелся бой за Харьков. Перед советскими дивизиями расстилались поля Полтавщины, города и села Левобережной Украины. С Днепровских высот наших солдат звал мой родной город – древний Киев. Там я жил на Брест-Литовском шоссе, неподалеку от машиностроительного завода, где мой отец работал слесарем. На этом же шоссе находилась и школа, в которой я учился до лета 1941 года.

Улица наша брала начало у стройных тополей, что выстроились часовыми вдоль бульвара Тараса Шевченко, и широкой прямой магистралью устремлялась на запад. Я любил свою родную улицу, как и Днепр, как и безграничную даль лесов, в которой прятались села Левобережья, как и холмы с их буйными волнами зеленых садов.

Я любил свою улицу с ее непрестанным движением трамваев и автомашин, с неумолчной перекличкой заводских гудков на рассвете, когда казалось, что не Крещатик, а эта улица – центр города.

Набрав разбег, улица уходила на запад, в бескрайнюю даль. И сейчас, когда войска генерала Ватутина вступили на украинскую землю, когда танки за три дня промчались от Белгорода и Тамаровки до Богодухова, мне казалось, что моя далекая улица станет тем желанным, выстраданным в боях под Сталинградом путем, которым, освободив Киев, мы пойдем до Бреста, Варшавы, Праги, Будапешта, Вены – до самого Берлина, освобождая от цепей гитлеризма земли и народы. Вот какова она, моя родная улица – Путь к Победе!

Но пока сегодня на рассвете наши танки еще отбивали вражеские контратаки, мне и старшему лейтенанту было поручено найти в большом пригородном селе помещение для штаба.

Удобнее всего было расположить штаб в школе, здание которой с улицы обрамляли клены, тополя, кусты желтой акации. Рядом зеленел сад. Под деревьями можно было замаскировать штабные машины. Село навсегда освободилось от фашистской оккупации, и мы знали, что местная власть должна быть озабочена подготовкой школы к началу учебного года: до 1 сентября оставалось каких-нибудь три недели. Необходимо было вставить стекла в окна, заменить обгоревшие двери в большом классе новыми, подмазать и побелить выщербленные осколками стены классных комнат. Стекло нашли в покинутом немцами огромном складе. Вскоре появились три старых плотника, стекольщик и несколько женщин.

Набегавшись и насуетившись в ожидании приезда штабистов, под вечер мы со старшим лейтенантом зашли в класс. Девушки мыли окна, напевая «Ой, там Роман воли пасе…» Разговорились. Мы шутили, уверяя, что не встречали на своем пути более очаровательных девушек, чем в этой слободе, и что нам, видно, после окончания войны придется вернуться сюда за невестами. Они недоверчиво усмехались, краснели. А потом снова принимались петь.

Не пела лишь одна девушка – высокая, чернобровая. Ее звали Орисей. Лицо ее было грустно, нос покрыт веснушками, а в больших, задумчивых карих глазах словно застыли слезы. Когда Орися повернулась в профиль и поднялась на носки, чтобы вытереть верхний угол форточки, старший лейтенант схватил меня за рукав гимнастерки и прошептал:

– Да она же беременна!

Ситцевое в синий горошек платье на Орисе слетка задиралось спереди. Заметив наши удивленные и любопытные взгляды, она отвернулась и стала старательно вытирать сухой тряпкой окно.

– Война все спишет! – не громко, но и не совсем тихо промолвил старший лейтенант. – Зато погуляла с немчиком из танковой дивизии?..

Признаться, и я готов был присоединиться к такому же выводу; как и старший лейтенант, многие мои сверстники склонны были строго осудить тех, кого суровые обстоятельства войны вынудили остаться на временно оккупированной врагом территории. Точно в том, что гитлеровские армии пришли сюда, повинны не мы, не части, которые не смогли сдержать фашистские орды в 1941 году где-нибудь под Львовом или под Брестом, а вот такие девушки. Но я не успел ответить моему товарищу на его реплику. Орися вдруг соскочила на пол, швырнула тряпку и вплотную подошла к нам. Она посмотрела в лицо старшего лейтенанта таким горячим взглядом, что у того даже дрогнули губы. Из глаз девушки покатились слезы. Неожиданно они ударила старшего лейтенанта по щеке.

Мы опешили. Орися же отбежала к окну и зарыдала. Девушки бросили работу и, укоризменно поглядывая на старшего лейтенанта, окружили подругу.

– Ты посмотри на нее?! – наконец пришел в себя старший лейтенант.

Он едва сдерживался от крайних поступков. Будучи уверен в своей правоте, он готов был заставить эту подозрительную особу в ситцевом платье ответить за неслыханное оскорбление, нанесенное советскому офицеру, по законам военного времени.

– Не петушись! – удержал я его. – Считай до десяти, а потом начинай говорить…

Одна из девушек схватила старшего лейтенанта за руку и подвела его к окну:

– Вот подпись отца того еще не родившегося дитяти! Видите? Читайте, если вы такие грамотные!

На подоконнике темнели пятна крови. Она так впиталась в дерево, что невозможно было не только отмыть ее, но и соскрести ножом.

От Орисиного рыдания стало тоскливо и как будто темно в просторной, час тому назад побеленной классной комнате.

– Что же это значит? – спросил я, виновато и растерянно поглядывая то на девушек, то на покрасневшего и сбитого с толку старшего лейтенанта. – Кто он?..

…Порывистый ветер неося над пятнистыми от снежных заплат и черных проталин полями, посвистывал в кустарнике. В долины и яры сбегали ручейки, переполняя мутной водой речонки. А те разливались, затапливая луга, шумели, пенились, журчали меж вербами и лозой, мчались неудержимыми потоками до самой Ворсклы.

Пришла весна.

Она была и в мохнатых бархатистых почках на вербе, и в безгранично глубокой и чистой синеве неба, и в лучах солнца, которое светило теперь людям по полсуток, и в щебетанье птичьих стай, и во всем, во всем вокруг.

С журчанием ручейков сливался гул движения на слобожанских шляхах и дорогах.

Тяжело ступали кони. Устало мотая головами, они тянули пушки, возы со снарядами и провиантом. Надрывно буксуя, ревели грузовики и медленно продвигались глубокими, прорезанными в черноземе колеями. А рядом – вспотевшие, в ватниках и шинелях – солдаты подталкивали плечами машины, вместе с лошадьми тянули возы и на собственных руках выносили из ухабов и воронок пушки.

Порой появлялись самолеты. И тогда на дорогах взрывалось, стреляло, выло, ревело, швыряло пламенем. Но как только бой с бомбардировщиками затихал, возы, машины, люди снова трогались в путь – на восток и север. А ручейки, теперь уже разбавленные кровью, бежали, как и раньше, к Ворскле и ее притокам, на запад и юг.

К вечеру, пересекши старинный Муравский шлях, за горизонтом исчез последний обоз.

И стало тихо, необычайно тихо в селах, в бурьяне, в безлистном молодняке. Ни человеческих голосов, ни выстрелов. Словно и сама война в обнимку с мартовским ветром умчалась куда-то вслед за ушедшими частями.

Тишина… Пятерым разведчикам, оставленным здесь советским командованием, в эти минуты казалось, что они теперь одни во всем этом краю. Совсем одни.

Два лейтенанта и три сержанта, переодетые в чужие серо-зеленые шинели и фуражки с большими козырьками, стояли на обочине дороги и смотрели погрустневшими глазами уже не вслед своим отступавшим войскам, а на заходившее солнце. Вскоре исчезло и оно, багряное, огромное, осветив заревом весь западный небосклон.

Нет солнца. Нет своих. Тоскливо на душе. Невесело на сердце у каждого и как-то обидно. После боев под Сталинградом словно на крыльях летели советские воины, освобождая родную землю. Передовые части Воронежского и Степного фронтов пересекли границы Украины, с ходу взяли Харьков, Богодухов, Ахтырку и другие города и села Харьковщины, Сумщины, Белгородщины. Тыловые части они оставили далеко позади на раскисших, превращенных в месиво дорогах. А теперь полкам и дивизиям, которые вырвались вперед, пришлось отступать за Белгород. Ничего не поделаешь – война, стратегия.

И вот они пятеро – исполнители особого задания командования – провожали солнце за горизонт.

А потом пошли в лесок. Вверху в тонюсеньких ветвях тополей посвистывал ветерок, шуршал старый лист на дубах.

– Ребята! Белый ряст!

Лейтенант Василий наклонился и сорвал белоснежные цветочки.

– Прикрой ими немецкого орла на картузе, – предложил он лейтенанту Евгению. – А это тебе, Роман.

В тот же миг Василий застыл с протянутой к радисту рукой. С лица его исчезла улыбка, брови сошлись на переносице.

– Слышите?.. Чужие моторы гудят!

– Что ж! – промолвил Евгений, оглядываясь по сторонам (он был командиром этой группы). – Начнем работать.

Между расщепленным снарядом дубом и молодым тополем разведчики закопали свои свертки – запасную радиостанцию, взрывчатку и немного сухарей, – предварительно завернув их в прорезиненную материю. Затем они присыпали землю прошлогодними листьями.

Через два часа по той же дороге, по которой днем отходили полки Воронежского фронта, немецкие вездеходы с натужным лязганьем повезли солдат и потащили пушки.

Ревели моторы, раздавались громкие выкрики, слышались чужие песни. Роман и Дмитрий, посланные командиром к самой дороге, хорошо видели и слышали проходивших. Вот и звезды засветились. Но этой ночью они не казались лейтенанту-радисту Василию такими веселыми, таинственными и мечтательными, как некогда до войны. Не такими казались они и вчера, когда здесь находились свои.

Звезды, словно напуганные грохотом на дорогах, дрожали.

И Василий весь трясся от холода. Еще в полдень он набрал в сапоги воды. Портянки выжал, и теперь они медленно сохли на закоченевших ногах. Он шевелил пальцами – не помогало. Огоньку бы! Разложить бы костер!.. Но огонь сейчас такая же несбыточная мечта, как и надежда на теплый луч с далеких и равнодушных к земным делам и людским страданиям звездочек в темном небе. Однако спать солдатам необходимо. Завтра их ожидают новые испытания. Улеглись на разостланные плащ-палатки и разведчики.

Холодно в лесу. Сыро и будто морозит. Только пригреешь один бок, прижавшись к телу товарища, как замерзает другой; а то кто-нибудь сонный стащит на себя тонкое, заскорузлое, но такое драгоценное сейчас одеяло – плащ-палатку.

Василий не выдержал, поднялся.

– Поприседай раз сто! Помахай руками, и станет хорошо, тепло, как во время жатвы! – посоветовал Роман.

– Жатва! Когда-то еще будет та жатва?

– А все ж таки будет. Наши возвратятся к тому времени!

– Может, и придут!..

– Который час? – спросил командир. Василий взглянул на карманные часы.

– Считай, что первая ночь в стане врага прошла…

В окружных селах скопилось много вражеских солдат и техники. А как только ветер и солнце слегка подсушили дороги, грузовики, тракторы и самоходки развернутыми колоннами тронулись в направлении Тамаровки и Белгорода.

Почему так настойчиво продвигаются войска в этом направлении? А может, такое же движение и на других дорогах?.. Чтобы разузнать обо всем этом, и остались здесь разведчики.

По дороге, мимо дубового леса, в котором укрылись разведчики, раскалывая рассвет безумолчным гулом, ревом и скре: жетом, наполняя утренний воздух бензиновым перегаром и дымом, проходила немецкая техника, ползли грузовые машины с пушками и минометами, самоходки, гусеничные тракторы.

«Войска противника идут на северо-запад..» Это сообщение, подкрепленное цифрами и пояснениями, словно дятлы, выстукивали по очереди Василий и Роман условным шифром – день, другой, третий.

Разведчики обходились без огня. Питались сухарями, колбасой и мясными консервами. Воду заменяли им снег, который еще лежал на северных склонах леса, и кленовый сок. Днем их грело солнце, а ночью они прижимались друг к дружке, точно малые птенцы.

На третий день, дежуря у радиостанции, Роман принял сообщение: «Линия фронта стабилизовалась. Идите к пункту Б… Установите наблюдение за каждым шагом противника».

Идите… Ночь темная. По дорогам пробираться трудно. К тому же почти все они пролегали через села, занятые большими и малыми вражескими гарнизонами. В низине разлились речушки. Более надежного пути, чем через давно не паханные поля, не выбрать. Но поля на Слободской Украине не бескрайние, как в Таврии или Приднепровье. Частенько поле прерывается крутым обрывом, нивы пересекаются оврагами, в которых раскинулись слободки.

Идти трудно: ноги погружались в вязкую грязь. Приходилось брести по воде. А потом снова путь тянулся по степи.

«Скорее! Скорее!» – подгоняли они друг друга. И шли не отдыхая. Торопились, чтобы до рассвета найти какое-нибудь прибежище в этом безлесном крае и укрыться там на целый день.

С каждой минутой все больше светлело небо. Гасли звезды.

Вытянувшееся длинным прямоугольником поле внезапно сползло в долину. Внизу виднелся длинный ряд хат, а подальше возвышались корпуса сахарного завода. Белой свечкой взвилась в небо заводская труба.

Обойти долину не было времени, а перебраться на другую сторону необходимо во что бы то ни стало. Там чернели кусты терновника, в которых можно было переждать до вечера, чтобы потом снова тронуться в путь.

Разведчики в нерешительности остановились, вытирая рукавами вспотевшие лица.

– Пошли!

Вода на лугу заколебалась и разошлась кругами, будто от брошенных в нее каменьев. Под ногами булькало, чавкало. Придерживаясь руками за лозу, за ветки верб, настороженно озираясь и прислушиваясь, разведчики продолжали путь.

На беду сержант Роман, а за ним и Дмитрий оступились и упали в воду.

– Канава! – крикнул Роман, протягивая автомат Василию. – Черт бы ее побрал!..

– Хватайся за ветку! – Василий пригнул лозу. – Давай руку…

Тем временем Евгений и Анатолий вытащили промокшего до плеч Дмитрия.

– А там еще глубже! – Дмитрий выстукивал зубами, словно на телеграфном ключе.

– И день близится.

– Что делать, командир?.. Не киснуть же нам по колено в воде между вербами?

Что делать?.. Лейтенант Евгений задумчиво посмотрел на Василия, словно спрашивал: «Как нам быть, друже?» Василий считался находчивым и вдумчивым разведчиком. Он еще до войны увлекался книгами об этой романтической и… тяжелой профессии. Чего только не выделывали те разведчики! Уж конечно, попади тот герой в их положение, он бы обязательно пробрался в квартиру немецкого оберста и выпил бы с ним рюмку коньяку, чтобы не заболеть гриппом. Василий криво усмехнулся и вздохнул.

– Надо вылить воду из сапог и все-таки пройти мимо вишневых садов к оврагу, заросшему лещиной и терном, – проговорил он шепотом.

В яблонях и над соломенными крышами хлевов щебетали птицы. Вершины высоких тополей и кленов возле хат и сараев уже стали багряными от солнца, выплывавшего из-за горы.

Громко, словно выстрел, в тишине звякнула щеколда. Заскрипела огородная калитка, и из нее высунулась голова в старой шапке из шкуры рябого теленка. Поймав на себе настороженные взгляды, голова исчезла. Снова звякнула щеколда.

Пройдя еще шагов двести, разведчики свернули наконец на деревянный настил железнодорожного переезда и вышли на склон долины, куда не могли добраться затопленными лугами.

Далеко позади остались последние хаты слободы и заводского поселка. Впереди – лесок, мечта усталых и промокших разведчиков.

У самого леса стояла избушка с выщербленными стенами. Из-под разворошенной соломенной крыши виднелись стропила; два окошка без рам напоминали глазища какого-то сказочного существа.

Роман, теряя последние силы, пошатнулся, схватившись рукой за голову.

– Что с тобой? Ты болен? – обступили его товарищи.

– Я тоже – то весь горю, то мерзну, как поганый поросенок, – признался Дмитрий.

– Чаю бы мне! Хоть наперсток! – промолвил Роман, не сводя глаз с дымохода, который выступал между стропилами и посеревшей крышей. – Тогда бы я сразу выздоровел.

Да, конечно, не плохо бы развести огонь, высушить одежду и поесть или выпить чаю: четвертый день они без горячего.

Обсохнуть! Поесть горячего. Согреться. Отдохнуть.

Пятеро истомленных людей повернулись к селу в долине. Над хатами взвивались в небо столбы дыма.

Развести огонь! Но немцы и полицаи заметят его. Леса здесь небольшие, редкие… Разложить костер в поле, в сухом бурьяне?.. Еще опаснее. В этой покинутой хижине дымок не так бросится в глаза. Пожалуй, это верно. Сварить крепкого горячего чаю! И вода есть – вон, в лощине, колодезь без сруба.

Вскоре в плите без дверцы, покрытой сверху листом тонкого железа, занялся огонек.

Блаженные минуты! Разведчики пили горячий чай из солдатских котелков, сушили промокшие сапоги, штаны, шинели и куртки, от которых шел сизый пар. Хотелось спать.

И они заснули, поочередно неся вахту.

Дмитрий, дежуривший четвертым, вдруг тревожно закричал:

– Немцы!.. По нашим следам!

Командир взобрался по лестнице на чердак и посмотрел в бинокль: тропой, пролегавшей над долиной, двигался небольшой вражеский отряд. Евгений перевел бинокль на лес. И там, рассыпавшись цепью, также шли вооруженные люди.

«Бежать в лес – значит наскочить самому черту на рога. Останемся здесь!» – решил командир.

Наступила такая тишииа, что отчетливо стало слышно, как на земляном полу шипело вытащенное кем-то обгорелое полено. Вот и кончились эти тихие и теплые, как и сам огонек в плите, минуты. Как быстро они пролетели!

Устраиваясь у окошка с автоматом, Роман зацепил котелок, и тот покатился со звоном. От этого звука Василий вздрогнул. Вот так же звякнула на рассвете щеколда огородной калитки. Неужели их выдал тот человек в шапке из телячьей шкуры? А может быть, их засек патруль?

С чердака раздались автоматные очереди. Стреляли Евгений и Анатолий. Приготовились к бою и Василий с Романом и Дмитрием.

Стрельба было стихла. Но вот из лесу выскочили автоматчики, и она снова усилилась.

Пули со свистом влетали в окна, застревая в глиняных стенах. Бой разгорался. Трескотня автоматов, возгласы, крики и стоны раненых. Но к великому удивлению наступавших, избушка с дырявой крышей и покосившимися стенами, которая была похожа на старую бабусю, согнувшуюся под тяжестью лет и непосильной работы, не сдавалась.

– Перебрось огонь на лесок! – приказал Евгений Анатолию, а сам, укрыв голову за дымоходом, принялся стрелять по подползавшим немцам.

– Внизу! – обратился Евгений к своим. – Следите за открытой дверью… Берите на прицел тех, что ползут из лесу.

– Есть!

К сеням, выкрикивая и стреляя на ходу, пробиралось из лесу с десяток гитлеровцев и полицаев. У крыльца упали гранаты. Взвился столб пыли.

Василий, взмахнув гранатой без предохранительной чеки, швырнул ее. Задрожали стены избы; подобравшиеся было к двери солдаты попадали наземь.

– Кто бросил лимонку? Молодец! – похвалил командир.

Тем временем Анатолий заметил с другой стороны новую угрозу. Слегка приподнявшись, сержант позвал командира:

– Лейтенант! Пулемет ставят слева… Он не договорил. Рой пуль прожужжал около уха, и Анатолий рывком наклонил голову. Пуля ударила в висок. Обливаясь кровью, сержант рухнул на пол.

– Толя! Толя!

Но слева застрочил пулемет, и Евгений вынужден был броситься в угол. Он снова прицелился. О, как ему хотелось сейчас отомстить за Анатолия. Лицо, щеки стали мокрйми от пота. Весь напрягшись, он стрелял и стрелял. Пулемет вдруг умолк. Около него валялось несколько солдат.

Но врагов много, слишком много против них, четверых.

– Роман! Сюда! – позвал лейтенант, приостановив стрельбу.

Но Роман истекал кровью… Так и не дошел он до родного Косова над стремительным, бурливым Черемошем. Как он любил свои седые горы и зеленые полонины с маленькими избушками-колыбами, словно повисшими среди зеленых пихт. Только вчера Роман говорил, что ждет своих друзей после войны на Гуцульщине.

А Евгений приглашал всех на свадьбу в славный Ленинград. Кто из юных бойцов не грезил в трудные дни войны о встрече с любимой? Только две недели назад Нина писала Евгению: «У нас стало лучше. Появились продукты. Но враг еще обстреливает город из пушек, еще прорываются его черно-крестные самолеты. А Ленинград стоит и будет стоять…»

Враги приостановили, атаку. Они решили, что их слишком мало, чтобы взять эту крепость, и послали к коменданту за помощью.

Тишина длилась минут десять.

Василий чуть приподнял Романа; сержант закашлялся, изо рта его полилась кровь.

– Что ты хочешь сказать, Ромушка?

– Злая судьба… Так в Косове и не узнают, что Роман настоящей смертью… А?.. Что-то шумит? Слышишь, Василий? Черемоша грали хвили…

– Что с Романом? – крикнул Евгений.

– Нет уже Романа…

– И Анатолия тоже.

– Сдавайтесь! Мы сохраним вам жизнь! – кричали полицаи.

Из избы не отвечали, словно там уже никого не было в живых.

Как долго тянется подаренный врагом миг. Евгению, Василию и Дмитрию казалось, что солнце уже успело сотни раз пройти от горизонта до горизонта. Сейчас оно было на закате, над степью. Они ожидают смерти, а время тянется так медленно. Может быть потому, что они мало думают о ней? Разве им не о чем больше думать? Можно вспомнить всю жизнь, и радости, и горести, и все незабываемые минуты. Евгений озабочен другим: нельзя ли спасти хоть одного, хотя бы своего помощника – радиста Василия. Тот сумел бы выполнить задание. Ведь командование ждет от них вестей. Но как спасти? Немцы еще до темноты сравняют хату с землей.

Евгений то и дело поглядывал и а солнце. Ему казалось, что оно совсем неподвижно: застыло на месте, чтобы увидеть, что же тут произойдет…

Со стороны заводского поселка появилась новая группа солдат. Лейтенант осторожно спустился с чердака к своим.

– Ну, ребята! – промолвил он дрогнувшим голосом. – Идут…

Евгений обнял Дмитрия, потом подошел к Василию и взял его за плечи.

– Видишь, солнце идет к закату. И нам тоже придется… А как хочется, черт побери, быть в зените!

«Быть в зените… Вечно воспламеняющийся и угасающий огонь», – с горечью вспомнил вдруг Василий слова Гераклита.

Вдруг у противника началось оживление. Из долины вынырнул учебный двухкрылый немецкий самолет. Он летел прямо на избушку. Солдаты радостно загалдели, подбрасывая вверх фуражки.

Гур.. ррр.. р, – рычало вверху.

Евгений поспешно влез по старой лестнице на чердак и выстрелил из автомата по урчащему самолету. Но как подбить его из такого оружия? Из самолета выпали три маленькие зажигательные бомбы. Одна упала на кровлю. Огонь лизнул стропила, задымилась серая солома.

– Выползайте! Вася, Митя! Вася, дым – последняя надежда. Может, кто-нибудь из вас родился в сорочке! Я приказываю. – И смолк.

Дмитрий и Василий подскочили к лазу.

– Лейтенант!

Евгений не отвечал.

– Все! – в ужасе промолвил Дмитрий. – Женьку убили!..

Дым въедался в глаза, стлался сплошной тучей. Пригибаясь к самой земле, Василий и Дмитрий поползли от сеней вниз, к лесу. Перед тем как покинуть загоревшуюся хату, Василий разбил и бросил в огонь радиостанцию.

– Кто? – спросил один из гитлеровцев, когда оба разведчика выбрались из избы.

– Трусы! – крикнул по-немецки Василий. – Дыма испугались? Отлеживаетесь? А ну, вперед!

Солдаты послушались. Закрываясь от дыма руками, они двинулись к хате. Но вдруг один выстрелил в голову Дмитрия.

– Что ты сделал, негодяй, ты убил моего пленного! Туда! – прогремел Василий, указывая на хату, и пустил пулю вдогонку убийце Дмитрия.

Сколько событий за одну минуту!.. Василий пятился к лесу.

«А вдруг Евгений не убит, а только тяжело ранен?» – остановился в нерешительности Василий и оглянулся.

Лейтенант Евгений и вправду был еще жив, когда товарищи звали его. Огонь подкрадывался к нему, обжигая тело. Напрягая последние силы, Евгений выдернул кольцо из гранаты-лимонки и крикнул:

– Да здравствует мой Ленин… – Конец слова – «град» – утонул в грохоте.

«Так вот когда ты погиб, дружище!»

Василию хотелось врезаться в ряды врагов и крошить их направо и налево.. Он так стиснул зубы, что у него заныли челюсти. «На тебя надежда, Вася, попытайся», – таков был приказ Евгения, командира, друга…

Пробираясь через кусты орешника, Василий мучительно думал: «Что же теперь делать? Что?..» Ответа не было. Только ветер шуршал в кустарнике, разгоняя дым.

Вскоре лес оборвался. Впереди поле, еще дальше какое-то село.

Из оврага повеяло прохладой.

Василий стоял и прислушивался. Где-то близко поскрипывали колеса. Из балки показалась дуга, затем конская голова.

Приготовив пистолет, лейтенант вышел навстречу.

– Стой!

Возница остановил коня и соскочил с телеги.

– Как ты смел с наступлением темноты появляться с подводой? – решительно опросил Василий.

– Я же для управы хворост везу, – испуганно промолвил крестьянин.

– Для управы?.. Решил воспользоваться суматохой и накрасть дров? Давай вожжи! За конем поутру придешь в комендатуру заводского поселка…

– Господин полицай! Я же для управы…

– Молчать, свинья! – крикнул Василий и выругался: – Доннер веттср! Там раненые, а он с управой своей… Утром придешь к коменданту и возьмешь коня! А сейчас марш домой! Живо!

Возчик растерянно смотрел на грозного и не совсем понятного военного, хотел что-то сказать, но лишь вобрал голову в плечи и промолвил:

– Слушаю, пан!

Василий вскочил на повозку и потянул к себе вожжи. Конь свернул на гору…

– Ну, дружок, поворачивай оглобли!

С час Василий ехал, встречая лишь одинокие машины с цистернами и грузом, спрятанным под натянутыми брезентовыми полотнищами. Он немного успокоился. Кому из встречных немцев придет в голову, что по проезжей дороге может ехать советский разведчик? Правда, Василий не сомневался в том, что возчик расскажет в управе или коменданту заводского поселка о происшествии в лесу, может быть, даже не завтра утром, а сегодня вечером. Но какие-то часы он все же выгадал.

Дорога привела его к усадьбе, которая напоминала кудрявый островок среди степи.

Василий, сам житель слобожаиоких районов Украины, хорошо знал эти зеленые оазисы среди степи – бывшие отделения совхозов. Немало этих хозяйств немцы превратили в экономии. Возле уцелевших амбаров разведчик увидел людей. У кладовой работали девушки. Он натянул правую вожжу и повернул к ним.

Заметив на возу немца, две девушки торопливо вошли в помещение, остальные продолжали веять ячмень. Подальше у борон и сеялки возился мужчина.

– Позвать эконома! – приказал Василий на ломаном русском языке.

– Его нет.

– А кто есть из начальников?

– Кладовщик.

– Сюда его!

Кладовщик подошел к Василию.

– Я из группы СД! Немедленно хлеба, сала, яиц… Поторопись! – Василий смерил кладовщика острым взглядом, такие же взгляды работниц почувствовал он на себе. «Смелее, хлопче, смелее!» – подбадривал он себя.

– Работаете для великой Германии?

– А как же! – сказала одна из девушек. – Стараемся. Посеем и пожнем для вас и вашей фрау…

Подруга дернула ее за рукав старой, лоснящейся гейши, пошитой, должно быть, еще бабусей после японской войны.

– Очень нужна пану твоя болтовня, Орися!

Василий приблизился к Орисе. В ее черных глазах вспыхнули огоньки. На мгновение он залюбовался широкими бровями, густыми изогнутыми ресницами, под которыми она сейчас спрятала злые глава. Но Орися тотчас укрылась за спиной подруги, потом начала отходить от кладовой.

– Пан, не берите ее в Германию, – вдруг обратился к Василию кладовщик, который вернулся с мешочком.

– Это не моя забота.. – промолвил Василий, принимая от кладовщика продукты и разглядывая их. – Не отравлены? А ну, попробуй этого хлеба, сала…

Кладовщик откусил немного и угодливо опросил:

– Может, еще изволите?

Василий поискал взглядом Орисю, но она уже зашла с другой стороны и исподлобья смотрела на него.

«Что она думает обо мне? Что думают все они и этот кладовщик с хитроватыми глазами? Предатель, скажут. А они сами кто? Сеять при оккупации собираются!» – И Василий со злостью ударил коня лозиной. Тот дернулся, побежал, и вскоре исчез в сумерках.

На небе становилось все больше звезд, на сердце Василия – все грустнее. Перед его глазами встали погибшие товарищи. Он слышал их голоса, такие родные и дорогие. Он вспоминал дни, когда они были вместе. Не верилось, что уже никогда ему не придется увидеть их.

Темно, мрачно на душе от этих дум. Он забыл о направлении, и ему пришлось остановить коня. Василий посмотрел на небо, отыскал Большую Медведицу и Полярную Звезду. Потом подошел к коню и ласково потрепал его по шее.

– Молодец! Послужил м «не. Теперь, милый, иди. Найдешь дорогу домой?

Конь скосил свой большой глаз на Василия.

– Смотри же, не рассказывай, что я пошел в бурьян. Ты у меня теперь единственный товарищ. Пошел, буланый!

В воздухе взвилась и свистнула хворостина.

Колеса скрипели еще с минуту, потом наступила тишина.

Василий проверил оружие. На ремне в сумке висел диск с патронами, пистолет в кожаной кобуре, да на узком ремешке финский нож. Вот и все, с чем он остался. Жаль разбитой и брошенной в огонь радиостанции, но что поделаешь? А воевать как-то надо!

Он повесил на плечо автомат, поднял с земли мешочек с продуктами, которые выдал ему эконом, и осторожно прыгнул с дороги в непаханое поле.

Высокая полынь сухой рекой билась о голенища сапог, о полы шинели, за которую цеплялся прошлогодний репейник. Дальше бурьян стал повыше. Василий надеялся провести в нем ночь. Он наломал полыни и улегся, положив руки под голову.

Вверху сверкали звезды. В бурьяие посвистывал ветерок. «Только ветер да я»… – подумал Василий.

– Да я, – повторил он задумчиво, громко. Тот же беззаботный ветер донес завывацие. Может быть, близко село? Но нет. Это не собачьи голоса. Перекликались волки, хозяева этих бурьянов.

«У-у-угу…»

Василию стало страшно. Он поднялся, присел и дрожащими руками положил автомат на колени. Прятался от двуногих, а попал в логово четвероногих волков. Ему почудились лязг зубов и огоньки в бурьяне – пылающие глаза зверей. А может, это не глаза? Может, это звезды, что светят над самым горизонтом?..

«Это звезды», – успокаивал себя Василий. Ему хотелось крикнуть эти слова, чтобы человеческий голос отозвался: «Да, это звезды».

Ему вдруг послышался голос матери: «Глупенький, это же сказка…» Мать… Она обучала детей в школе немецкому языку и очень хотела, чтобы Василий хорошо владел им. «Ты хочешь быть инженером, а знаешь, сколько интересных технических книг написано на немецком языке?» – убеждала она. Василий действительно мечтал стать инженером по радио. Но, когда началась война, со» второго курса политехнического института его по путевке комсомола направили в специальное училище, где также изучали радио и иностранные языки.

Еще несколько лет назад, когда Василий заканчивал десятилетку, будущее представлялось ему радостным, как весеннее небо в погожий день. Живи честно, пользуйся своим правом на учение, на труд и отдых, и жизнь станет прекрасной. Правда, в ту пору о своих обязанностях юноши и девушки думали меньше. В училище, где Василий изучал радио и немецкий язык, ему казалось, что и защита родины и сама война не будут обременительными хотя бы уже потому, что советские войска сразу станут бить врага на его собственной территории – малой кровью, могучим ударом, как пели танкисты в кинофильме.

Но случилось иначе. Фашисты принесли на броне своих танков, на крыльях самолетов смерть в занятые ими районы. Политая кровью, родная земля родила уже не хлеб, а вот этот бурьян. Война требовала много людских жертв, много крови. На них, пятерых разведчиков, надеялся сам командующий. И сейчас штаб фронта ждет от них вестей о войсках, о складах боеприпасов и движении противника. Без этого нельзя бить врага уверенно и меньшей кровью… Нельзя.. Нельзя без этого быстро освободить от фашистской неволи Украину, Белоруссию, Смоленщину, Прибалтику.

Василий сжимал кулаки и до боли закусывал губу. А что он сделает один? Он не знает, что будет завтра. Но одно несомненно: фашисты будут искать его.

Холодало. Василий ворочался, поджимал ноги, прятал руки в коленях. Не помогало. Он снова приподымался, приседал. Согревшись, снова глядел на звезды, на луну, которая уже успела передвинуться по небосклону.

Только теперь он вспомнил, что у него в мешочке есть хлеб, кусок сала и несколько луковиц. Кладовщик оказался предусмотрителыным, видимо, хотел выслужиться перед «служащим» из СД. А может, догадался, что Василий свой, из тех, кто отбивался у леса от немецких солдат? И хлеб дал как своему?.. А черноглазая девушка – как она говорила о жатве! Она верит, что жать они будут, уже когда придет Красная Армия. Может быть, имеются специальные указания подпольных советских органов, чтобы этой весной посеять как можно больше? Зря он, Василий, посчитал всех работающих в экономии предателями.

«Беги, Вася! Может, кто из вас в сорочке родился?!» Евгений надеялся на «его.

Василий тяжко вздохнул.

Как и раньше, шелестел в бурьяне ветерок. На востоке выглядывал, словио выгнутое лезвие сабли, рог старого месяца. Долго и протяжно завывали волки.

– И какая же ты длинная, ночка! – шептал Василий, сжимая холодный как лед автомат.

Он смежил веки и как будто забыл обо всем. Уснул… И во сне слышался посвист ветра, прерывистый волчий вой. Перед глазами предстала черноглазая девушка из экономии. Она смотрела на него добрым и приветливым взглядом и улыбалась… Василий протянул к ней руки. И вдруг… вместо девушки из бурьяна вынырнул волк с огоньками в глазах. «Убирайся!» – Василий наставил на него автомат. Но зверь не разевал пасти, не лязгал зубами, а приблизился к разведчику, лизнул ему руку…

Обливаясь холодным потом, Василий вскочил на ноги. Месяц уже висел над степью, золотистый, таинственный и какой-то страшноватый на темном небе. Где-то далеко-далеко прогремели артиллерийские залпы. Там линия фронта…

Василий снова улегся. От земли тянуло сыростью. А на пересохших губах было горьковато от полыни.

Солнце взошло и принесло тепло. Василий подставил его лучам свое истомленное, уже обросшее лицо.

Но солнце и утро принесли также и первые тревоги нового дня. Тишину разбудили выстрелы, выкрики людей, урчание машин. Видно, напали на его след!.. Что ж… Такова работа полицаев и гестаповцев – искать красных.

Внешне Василий был равнодушен ко всему, что делалось за бурьянами. Он истомился. «Черт с вами! Ищите! Найдете – поборемся.. А бежать некуда».

Он все грелся на солнце.

Прошло с полчаса, и Василию снова пришлось приготовить свой автомат к бою. В бурьяне послышался шорох. Ближе и ближе. Василий стал на колени, оттянул, затвор автомата, готовясь стрелять.

И вдруг отпрянул. Прямо перед ним, задыхаясь, остановилась девушка в старой, некогда нарядной гейше, с серым платком в руке. Открыв с перепугу рот, Орися – это была она – замерла.

Она убегала от немцев, которые (так думали девушки) устроили на них облаву, чтобы увезти в Германию, и вот убежала… под самое дуло автомата. Куда теперь? Так внезапно, так неожиданно она попала в эту засаду в бурьяне. Какое несчастье! Бежать не было сил. Она и так мчалась без передышки два километра. Закрыв лицо руками, она упала и заплакала от бессилия и ярости.

– Проклятые! Я все равно убегу! Или повешусь! Не поеду! Никуда из дому не поеду!

Василий наклонился, положил руку на ее голову. Она отшатнулась, словно ее кто ударил, а он шепотом заговорил:

– Я свой! Вечером в экономии брал хлеб. Тебя как будто Орисей звать?

Орися подняла голову, вытерла рукой щеки и недоверчиво взглянула на Василия.

– Свой? Правду говоришь? – опросила она.

– Наверно, это за мной приехали в экономию солдаты… Садись, отдохни…

– А ты не врешь? – спросила девушка.

– Не вру, честное комсомольское! – поклялся Василий и грустно продолжал: – Я из тех, что вчера дрались возле леса… Четверо наших погибли в том бою. А я… Сама видишь. Дым помог мне ускользнуть.

– А девчата подумали, что на нас облава. Все кинулись врассыпную, кто куда. А я в самый высокий бурьян, – проговорила тихим голосом Орися и несмело подняла глаза на товарища по неочастью. – И ты просидел всю ночь среди волков?

Снова где-то возле лесочка началась стрельба, и, глянув на Орисю, Василий побледнел:

– Слушай… Ты иди своей дорогой. Иди домой. Тебе незачем рисковать из-за меня жизнью. Иди, я тебя прошу.

«Идти домой», – подумала Орися. Ее село в десяти километрах отсюда. Она нанялась на работу в экономию, чтобы избавиться от страшной угрозы увоза на чужбину, и вот тебе – нет покоя и в экономии. Фашисты, как пришли вторично, снова начали забирать молодежь. Им нужны рабочие руки, потому что всех взрослых и даже пожилых немцев Гитлер призвал в армию, объявив после поражения под Сталинградом тотальную мобилизацию..

Орися снова посмотрела на Василия. Истомленное, худощавое лицо, серые глаза, пересохшие, обветренные губы, всклокоченные белокурые волосы…

– Хочешь воды? – спросила она.

– Тут высокие места. Поутру я обсосал росу на старой траве. И теперь какая-то горечь во рту, – сказал он. – Иди в село! Слышишь, там не умолкают!..

– А ты?..

– Иди, Орися, домой! – повторил он сердито.

– Поле не только твое! Заладил. А может, мне с тобой лучше прятаться от напасти! – наконец ответила она.

Снова прозвучали автоматные очереди. Орисе стало страшно. Она знала, что им обоим не миновать смерти, если немцы найдут их здесь. Ведь этот юноша из тех, которые переходят линию фронта или спускаются на парашютах с самолетов. Иначе фашисты не устроили бы таких поисков. Люди говорили, что во вчерашнем бою погибло больше двадцати немецких солдат и полицаев.

Еще выстрелы, звонкие, угрожающие. Орися в испуге вдруг прижалась к его груди. Пули просвистели где-то стороной. Орися слушала биение сердца – и не своего… его сердца, которое отстукивало сильно и тревожно. Она чувствовала над лицом своим дыхание. И это не мать склонилась над ней. Нет. Пылали жаром его губы. Не материнская, а его рука крепко обняла ее за плечо, а другая несмело гладила шелковистые волосы.

– Не бойся… Это же сказка, – шептал он, напряженно прислушиваясь к выстрелам. – А в сказке не убивают хороших людей.

Теперь ему стало легче жить на свете! Сейчас у него зародилась уверенность, что ни фашисты, ни полицаи не придут сюда, в бурьян.

– Ты будешь мне помогать? – опросил Василий девушку.

– Как? – отозвалась она в забытьи и, отпрянув от него, виновато потупила взгляд. – Уже не стреляют? – опросила она, покраснев, как маков цвет.

– Навек бы им заткнуться! – сердито кинул Василий.

– Чем же я могу тебе помочь?

– Работы хватит! – коротко ответил Василий.

Затаив дыхание, она выслушала его и оказала:

– Бурьянами, по волчьим следам дойдем до села. Не бойся: я тебя спрячу так, что и с собаками не сыщут. Отдохнешь, а потом возьмешься за работу. Идем!..

Он глубоко вдохнул степной весенний воздух и подал О рисе руку.

В чистом небе летали жаворонки. Василий шел и думал о том, что, будь у него крылья, полетел бы и он в далекий лес, откопал бы там запасную радиостанцию и послал бы печальную весть за линию фронта.

– Упадешь, вон как задумался! – услышал он голос, похожий на песню жаворонка…

></emphasis>

Село, где жила Орися, находилось у самого городка, через который проходила железная дорога на Харьков и Сумы. Здесь скрещивались шоссейные и грунтовые дороги; отсюда грузы и войска шли в Харьков, через Грайворон – на север и на северо-восток, в Борисовку, Тамаровку и Белгород. Линия фронта в сто километров питалась через этот город и село продовольствием, горючим и техникой. Не зря командование именно сюда направляло пятерых разведчиков. А дошел только один.

Работы здесь непочатый край. Но до настоящей работы еще далеко. Одна разбитая радиостанция сгорела в покинутой избе, другая закопана в лесочке, в пятидесяти километрах отсюда. А сам Василий лежит в кустах терновника и ждет, когда наступят сумерки и за ним придет Орися.

Потихоньку опускался на землю вечер. В небе, гогоча, пролетели, направляясь к зарослям очерета у Ворсклы, вереницы уток. Возле колодца дзенькнули ведра. Василий напряг зрение. По воду пришла Орися. Она сняла с коромысла ведра и, поставив их на землю, направилась к кустам терновника и начала рвать молодую крапиву и лебеду, кидая их в фартук.

– На борщ? – спросил ее Василий, и у него защекотало в иоздрях.

Уже неделю не ел он ничего горячего, кроме того чая, что так дорого обошелся им.

– Мать постится. Варим борщок с травой, картошкой и бурачками, – ответила Орися, продолжая рвать крапиву.

– И ты постишься?

– А как же… Мяса-то дома нет.

– Как в селе? Где немцы?

– Неподалеку, в школе.

– А как же я… у вас?

Орися подошла к кустам и сказала, глядя Василию прямо в лицо:

– Шила в мешке не утаишь… Куда тебя спрячешь от матери? Ругай меня, но мать все знает и согласилась. У меня же два брата воюют. Ты будешь у нас! – шепотом закончила она.

«Ну, и разведчик из меня! – горько усмехнулся Василий. – Шага еще не сделал в работе, а обо мне уже знает не только девушка, прожившая два года в оккупации, а и ее мать. Вот тебе и конспирация!..» Он наклонил голову, словно провинившийся ученик. Разве можно быть таким доверчивым с людьми, которых не знаешь. Но как же быть? Он посмотрел Орисе в глаза. И они показались ему добрыми, ясными. Видно, хорошая душа у девушки. Как он смеет не верить этой Орисе и ее матери, пославшей двух сынов в Красную Армию! Да это все одно, что не верить в свою родную землю, в народ. Надо верить людям, настоящим людям. Иначе один ты не выполнишь задания, ничего не сделаешь для победы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.