Майкл Ши
Восьмая нога бога

Моим любимым Линде, Делле и Джейку

ПРЕДИСЛОВИЕ ШАГА МАРГОЛДА

Однажды туманным утром за несколько месяцев до описываемых здесь событий ведьма Костогрыза Бородатая в сопровождении двух прислужниц шагала по каменистому берегу родной Стреги. Поиски, занявшие несколько десятков лет, подходили к концу, – предмет, который искала Костогрыза, был где-то поблизости. Надежда на скорое завершение многолетних трудов придала ее лицу – и всегда-то свирепому – выражение почти демоническое.

Стрега – остров на крайнем западе Астригал, и, хотя весь архипелаг с незапамятных времен переполнен коллегиями и затворами ведьм, их хранилищами древних и новых книг, однако именно на Стреге обосновались влиятельнейшие среди сестер-колдуний архивистки. Стрега – астригальская сокровищница Слова, а значит, родной дом могущественнейших его знатоков. Меж этих гениев различают двух – трех Выдающихся, к которым, по общему мнению, относится и Костогрыза.

И в самом деле, поиск, к финалу которого она идет по обкатанной волнами прибоя гальке, – этот поиск начался с сопоставления мелочей, которые могли бы показаться разрозненными фрагментами какой-то головоломки: куплет из темного ангрианского эпода в семь тысяч строк длиной; с полдюжины слов отступления в безумном, полном видений «Геофобионе» Скатагария; никем прежде не замеченное противоречие в «Перечне мертвых звезд» Пунктиля. Эти подробности каждая в отдельности не привлекли к себе внимания величайших ученых мужей (и уж тем более никому в голову не пришло искать связь между ними); только могучий разум Костогрызы прозрел в них возможность обретения бесценного сокровища, почему в то сырое, туманное утро она и спешила положить конец терзавшей ее неизвестности и либо завладеть долгожданной наградой, либо признать, что все эти долгие годы пребывала в заблуждении.

– Здесь! – прогудела ведьма и остановилась посреди маленькой бухточки на истерзанном прибоем каменистом пляже. Она повернулась лицом к морю, сопровождающие опустились на корточки по обе стороны от нее. В таком порядке они шагнули в яростно штурмовавшую берег пенистую волну и, преодолевая ее напор, шли вперед, покуда вода не скрыла Костогрызу по пояс, и тогда она взмахнула рукой навстречу набегающему валу. Тот покорно поднялся на дыбы и изогнулся над тремя фигурами, коснувшись лохматой гривой поверхности воды у них за спиной, так что ведьмы оказались внутри большого воздушного пузыря. Прислужницы Костогрызы опустились на четвереньки, готовые катить его, куда прикажет хозяйка, и все трое отправились в путешествие по морскому дну. Как только прозрачный шар скрылся под водой, колдунья снова взмахнула рукой, и в нем вспыхнул яркий свет, лучи которого распространялись далеко за пределы причудливой сферы, озаряя сиянием холмистое дно, поросшее лесами водорослей.

Костогрыза висела в воздухе и, задумчиво поглаживая клочковатую бороду, направляла своих прислужниц, по-собачьи семенивших рядом. Эти дамы, разница в возрасте которых никак не превышала четырех сотен лет, по сравнению с почтенной повелительницей были сущими девчонками, однако и им спуски в глубокие ложбины и подъемы на крутые склоны усыпанного историческим мусором дна вокруг Стреги давались с болFьшим трудом. Астригалы отразили не одну попытку вооруженного вторжения (в том числе и с воздуха), и потому дно вокруг архипелага без всякого преувеличения можно было бы назвать настоящим кладбищем Честолюбия.

Поиск продолжался долго, но в какое-то мгновение глаза Костогрызы вдруг сузились, а суровые черты ее лица слегка смягчились под влиянием чувства, ставшего непривычным за многие годы тайных усилий и малопонятных исследований: благоговения.

Лучистый шар покатился к гигантским останкам, принадлежность которых неведомому инопланетному существу не могла скрыть даже зеленая мантия водорослей. Описав над ними круг, ведьмы разглядели ноги, крючьями торчащие по обе стороны пластинчатого, точно кованые доспехи, туловища и зазубренные обломки похожих на лезвия крыльев. Среди руин изувеченного тела, напоминавшего пробитый корпус колодрианской военной галеры, – только ни одна галера, ни даже десять, если их составить в ряд, не будут такой длины, как те останки, – лежал в уютном углублении какой-то другой, гораздо более компактный предмет. При виде его покрытая морщинами и рытвинами физиономия Костогрызы сложилась в отвратительную гримасу восторга. Извилистые логические цепочки, которые, исходя из самых замысловатых предположений, выстраивают ведьмы, так часто никуда не ведут, что каждая подтвердившаяся теория и впрямь может служить поводом для ликования.

Открытие Костогрызы и положило начало тем важным событиям, о которых пойдет речь ниже. Авторы повествования – его главные действующие лица: мой дорогой друг Ниффт-Проныра, вор-эфезионит, и нунция Лагадамия, женщина безупречной отваги и честности, как, впрочем, и любой нунций или нунция одного с ней уровня. Я соединил оба отчета таким образом, что рассказчики то и дело сменяют друг друга. Полагаю, это поможет читателю уследить за всем, что происходило в нескольких местах одновременно.

Однако если отчет нунции воспроизведен почти дословно, то рукопись Ниффта мне пришлось несколько сократить, так как он, прочитав рассказ Лагадамии, включил в свою часть общего труда множество замечаний касательно него. А поскольку все они сводились преимущественно к попыткам оправдаться в глазах читателя или ответить колкостью на колкость, то я и отрезал их, как лишние ветви, со стройного ствола убедительного повествования вора. Читатель и сам увидит, что буквально каждая вторая страница его рассказа подверглась подобным сокращениям. Лакуны, которые образовались на месте удаленных мною особенно длительных периодов, не имеющих отношения к главной теме, помечены знаком (…).

Хагия, подмостки нашей мрачной драмы, – третий по величине остров астригальской девятки, в северной оконечности которого по каким-то неизвестным причинам никогда не селились сообщества ведьм. Холмистая, изрезанная речными долинами Северная Хагия с древних времен была страной скотоводов и пахарей. Ну и, разумеется, последние несколько веков ее столица, город Большая Гавань, что в устье реки Хааг, служит важнейшим перевалочным пунктом для товаров и денег, которые оседают на складах и в подвалах банкирских домов этого огромного торгового улья, куда слетаются предприимчивые пчелы со всего Южного Агона. Хотя город, лежащий на перекрестке торговых путей, которые соединяют процветающие хозяйства Ингенской Плеяды, Эфезионского архипелага и южной оконечности Большого Мелководья, самим своим географическим положением был предназначен для этой роли, эра его коммерческого господства началась, конечно же, с приходом А-Рака, чьи храмы встали вровень с самыми могущественными финансовыми учреждениями стремительно развивающейся нации.

Историографу не пристало выносить суждения касательно религиозных культов, принятых в той или иной стране, да я и не хочу предвосхищать подробный рассказ Ниффта и Лагадамии на эту тему. Как бы мы ни относились к заключенной обитателями Северной Хагии сделке – я говорю о Договоре с А-Раком, – ни один способный к состраданию человек не станет отрицать, что перед последней ценой, которую им пришлось заплатить, немеет Осуждение и увлажняется слезами Жалости суровый взор Порицания.

«Эпос об А-Раке» Таргвада, переведенный с верхнеархаического Роддишем Минускулонским, пожалуй, точнее всего воспроизводит то порождаемое чудовищным божеством ощущение угрозы, о котором писали поколения иностранных наблюдателей и комментаторов.

ЭПОС ОБ А-РАКЕ

Через щель в мирозданье А-Рак проник
В небеса, где созвездий плывет материк;
По сверкающим камушкам тихо прошел
И новый – наш – мир для себя нашел.

Был костями завален родной его мир,
Так долго тянулся кровавый пир,
Но недруг бессмертный занес кинжал,
И, вечно голодный, А-Рак бежал.

Нынче нашел он подземный приют,
Скромно вкушает, что люди дают, —
Рассылает сынов по горам и долам,
А когда наедятся, их лопает сам.

Но безумной охоты ему не забыть,
Мечты об убийстве вовек не избыть,
И один только сон возмущает покой:
Как бы снова упился он кровью живой.

По церквам о богатстве вещает он ныне,
Что найдут, поклонившись ему, как святыне,
С паствы теперь десятину берет,
Хотя прежде не вел своим жертвам счет.

Берегись! Тот, который привык убивать,
Как другие привыкли ходить и дышать,
Может долго рачительным быть пастухом,
Но когда-нибудь стадо пожрет целиком!

ЛАГАДАМИЯ 1

Сначала мы доставили груз ведьмам-гербариям с Карналианских гор, сразу за Лебаноем, что на восточном побережье Большого Мелководья, а уже от них получили следующий заказ, который и привел нас на Хагию.

Гербариям мы привезли (с немалыми трудами, поскольку тропы в горах узки и круты, а деревушка примостилась чуть ли не на самой вершине) гриф-грифа, моча которого входит в состав самых действенных ведовских снадобий. Как только мы передали груз с рук на руки, старшая ведьма пригласила меня к себе в кабинет – так она именовала наполненный одуряющим ароматом сарай для сушки трав и кореньев, посреди которого стоял простой деревянный стол.

– У грифа клык сломан, – угрюмо буркнула она, имея в виду глубокую трещину в бивне нашего недавнего подопечного.

– Угу, – выдавила я, так у меня перехватило горло от неимоверно кислого вина, угощения ведьмы. – Скотина! Просунул когти сквозь прутья и сломал спицу тележного колеса… (Для доставки тяжелых грузов мы обычно пользуемся четырехколесной телегой, а не двухколесной повозкой, которой вообще-то отдаем предпочтение.) Чтобы спасти телегу, моим людям – Рашлу и Оломбо – пришлось колотить его дубинками до тех пор, пока он не отключился. Тогда-то клык у него и треснул.

У самой старшей ведьмы – звали ее Радакс – клыки так сильно выдавались вперед, что вполне сошли бы за небольшие бивни.

– Норовистая поклажа, – снисходительно согласилась она. Взвешивая на перепачканной землей шершавой лапе мешочек колодрианских ликторов – наш гонорар, – она буравила меня взглядом, словно сомневаясь, стоит ли продолжать разговор, но наконец, расплатившись со мной, все-таки сказала: – Я тут как-то услышала, что моей сестрице, двоюродной, правда, нужна помощь команды нунциев, вот вроде твоей, любезная госпожа. Не здесь, в Северной Хагии. Платит в три раза больше моего, ехать-то придется через места, где отпрыски тамошнего паучьего бога кишмя кишат, ну и все такое.

Но не о царском вознаграждении задумалась я, выслушав это предложение. Не обратила я сначала никакого внимания и на то, что остров этот лежит в той части света, где мне еще не доводилось бывать, хотя обычно подобные соображения имеют для меня значение. Маршрут, по которому нам придется следовать согласись мы на эту работу, – вот что меня заинтересовало. Хагия лежит к юго-юго-востоку отсюда, значит, нам придется пересечь все Большое Мелководье наискось, и, стало быть, дорога проведет нас прямо через плавучие города архипелага Гидробани, в многолюдных борделях и игорных притонах которого мой единственный сын, бесценный Персандер, следуя собственному противоестественному выбору, обучается навыкам Игры, а именно: как заманить клиента, заговорить его, запудрить ему мозги, обдурить, раскинуть кости, выманить у него денежки и обобрать до нитки.

Возлюбленный мой Персандер, мой дорогой, но своевольный сын, от которого я в порыве слепой ярости отреклась и которого прогнала с глаз долой на веки вечные! Конечно, «отреклась» звучит несколько смешно, если учесть, что с тех самых пор, как мой Персандер возмужал, я и видела-то его не чаще раза в год. И все-таки наш разрыв, и особенно злые, горькие слова, которые я бросила ему на прощание, – вот что неотвязной болью точило мне сердце. Я и сейчас не уступлю лучшим бегунам, доведись мне хоть день и ночь бежать по горной тропе, однако всякая женщина в полном расцвете сил знает, что пуще золота надо дорожить оставшимися годами и что, коли размолвка меж двумя любящими сердцами не кончится вскоре, то, быть может, не кончится уже никогда.

Сколько горя узнала я за два года, что минули с тех пор, как я приняла свое скоропалительное решение! Дня не проходило, чтобы я не повторяла про себя тот разговор, подыскивая другие, не столь запальчивые слова. Два года мы уже потеряли! Никто не знает, что его ждет завтра, а уж нунция и подавно… Вот и мне стало казаться, что мы никогда не увидимся вновь, мой драгоценный сын и я.

А тут вдруг мои профессиональные дела принимают такой счастливый оборот, который позволит мне наконец увидеться с Персандером и не кривя душой сказать, что случай привел меня в его края, а тоскующее сердце заставило сделать последний шаг, и вот я пришла просить прощения за те жестокие слова и снова прижать к сердцу мое драгоценное дитя.

– Ну, так кто же эта клиентка, – без долгих околичностей спросила я, – и что я должна ей привезти и куда?

– Похоже, госпожа недавно овдовела и хочет, чтобы останки ее мужа перевезли через всю страну в один храм, рядом с которым он родился и вырос и где желал лежать после смерти. Он был набожным, знал всякие правила и ритуалы А-Ракова культа, ну и прочее, хотя его вдова, если верить моей сестрице, скорее из сомневающихся или вовсе неверующих, как, говорят, и все хагияне, которые величают А-Рака богом только на словах.

– Так, значит, ее муж уже умер? – осторожно переспросила я.

– Да, не сомневайся.

– И… его забальзамировали или что-то в этом роде?

– В ящике, просмолили на совесть. Все, что от тебя нужно, это приделать к его гробу пару крепких колес и прокатить через всю страну, а потом засунуть в пустую нишу одного из храмов.

– А что же она так далеко за помощью послала, ей ведь еще и ждать придется, пока мы приедем в…

– Ну, так она ведь не кому попало доверилась, а сестрице своей, разве нет? А мы, родичи, не можем подвести ее, раз она нам доверилась, – нет, мы должны приискать для нее нунцию самой высокой пробы, а не первую попавшуюся, ведь в низинах страны А-Рака опасностей хоть отбавляй.

Хотя предложение и показалось мне в высшей степени странным, я согласилась, дав, однако, понять, что окончательное решение приму только посовещавшись с командой, которая меня единодушно поддержала. Члены моей команды – Шинн и Бантрил (они сами впряглись в легкую повозку, когда мы путешествовали налегке, и служили погонщиками, когда приходилось доставлять тяжелый груз), а также Оломбо и Рашл (наши копейщики) – соблазнились предложенной платой, а если маршрут внушал им какие-то опасения, они, как и полагается первоклассным нунциям, ничем этого не выказали и, не моргнув глазом, одобрили мое согласие. Радакс немедленно выдала нам деньги на проезд до Хагии и половину обещанного вознаграждения – вторую половину заплатит Помпилла, вдова, которая нас нанимает, как только мы прибудем в Большую Гавань, сообщила она.

Меня насторожило, что ведьма выложила, по-видимому, из собственного кармана весьма значительную сумму ради какой-то дальней родственницы. Ведь не могла же эта самая Помпилла переслать Радакс столько денег заранее, не зная, сможет та помочь ей или нет? Но я немедленно прогнала эту мысль. Мой сын – вот о ком я думала, и это поручение казалось мне удобным предлогом, чтобы увидеть его вновь.

Мы вернулись на побережье, в большой промышленный город Лебаной, и в его оживленной гавани нашли каравеллу, которая с грузом соленых полипов и маринованных двустворочниц направлялась на Хагию через архипелаг Гидробани – последнюю большую стоянку уходящих в дальний рейс кораблей. Капитаны давно уже поняли свою выгоду: – чем больше матросы пропьют да проиграют накануне, тем проще управляться с ними в дальнем переходе, а уж если оберут их в порту до нитки, так и вовсе хорошо – когда деньги нужны до зарезу, будут работать как миленькие. В порту Гламары, самого крупного плавучего загона, куда стремятся все жаждущие стрижки бараны, мы бросили якорь с наступлением ночи, когда отражения веселых огней яркими пятнами заплясали на волнах, а бревенчатые основания города-притона загудели, точно большой барабан, откликаясь на пьяные вопли и топот глупцов, которым не терпится расстаться с содержимым своих кошельков. Именно Гламару, как я слышала, мой сын Персандер избрал местом своего ученичества.

Наш капитан Плект, циник и хвастун, хотя и не лишенный определенного лоска, посоветовал искать его в салонах, где играют в глифриг и разгадывают рунные загадки.

– Когда молодец хочет, так сказать, пробиться, нунция, то, коли ума и смелости ему не занимать, он начинает с глифа и рун, которые дают ему возможность развернуться.

Я решила выпить немного вина, что вообще-то не в моих правилах, но в тот раз мне нужно было немного расслабиться, чтобы сохранить благодушие. Ни в коем случае нельзя позволить презрению, которое я испытывала по отношению к этому месту и его завсегдатаям, вырваться наружу, иначе все мои расспросы ни к чему не приведут, а у меня от одного только вида этих освещенных разноцветными фонарями переулков, по которым шатались между притонами пьяные горластые гуляки, сводило зубы. Мои спутники, как назло, настроились следовать за мной по пятам, а при них я пить стеснялась.

– Слушайте, может, вы, того… пойдете поиграете или еще что? – не выдержала я. – Мне надо сосредоточиться! Увидите его, дайте знать – я буду идти прямо на запад, вдоль того большого проспекта, и заходить во все притоны глифдрыгов и руно-сокрушителей подряд. А это еще зачем, Рашл?!

Из рукава у него выглядывал обрывок цепи, намотанной вокруг локтя. Чуть раньше я видела, как Оломбо сунул небольшую дубинку из железного дерева в один карман, а медный кастет – в другой. В ответ на мой изумленный вопрос они лишь переглянулись украдкой и пожали плечами. Мои жилистые возницы, Бантрил и Шинн, угрюмые немногословные уроженцы тундры, повернулись спиной, стоило мне перевести на них взгляд. Неужели и Бантрил припрятал что-то на груди под камзолом, или мне показалось?

– Да ну вас, оставьте меня наконец! – прикрикнула я на них. – Дайте мне сосредоточиться и подумать!

Я смотрела, как они уходили. Вот они остановились, перебросились, похоже, несколькими словами, потом разошлись по разным сторонам бульвара и вскоре пропали из виду.

Я опрокинула в себя еще один бокал вина. Вздохнула. Разжала стиснутые в кулаки руки. Примерила пару-тройку любезных улыбок, которые, я надеялась, облегчат мои поиски в этом городе негодяев. И тронулась в путь.

По обеим сторонам бульвара нескончаемой процессией тянулись салоны, игорные залы и прочие злачные логова, увешанные фонарями, как ночные красотки – поддельными драгоценностями, и от самих их названий у меня немедленно разлилась желчь: «Золотая ручка», «Перо в бок», «Воровской рай», «Толстый лодырь», «Колода и кости». Вежливо улыбаясь, я стала спрашивать у прохожих, в каких из этих притонов орудуют глифовые шулера и мошенничают чтецы рун, но не услышала в ответ ничего, кроме оскорблений да непристойных шуточек.

Заходя то в одно место, то в другое, я дружелюбно беседовала с зазывалами и привратниками: с напомаженными сводниками, усатыми проходимцами, нарумяненными шлюхами обоих полов, в кудрях и с подведенными глазами, с напудренными сутенерами и зубоскалами-официантами, которых я, все так же любезно улыбаясь, благодарила за их веселые дерзости.

Наконец я приспособилась различать – через окна – нужные мне крытые красным фетром столы для чтения рун и расставленные ровными рядами стеклянные статуэтки – «глифы». Теперь, не тратя времени на разговоры, я пробиралась в самые притоны, где мне приходилось то переступать через блевотину какого-нибудь перебравшего весельчака, то отскакивать в сторону, чтобы не попасть под горячую руку взбешенного проигрышем картежника, то уворачиваться от безумных объятий продувшегося вчистую игрока.

И вдруг, о чудо, я его увидела: вот он, мой сын, за столом для чтения рун, учтивый, как всегда, принимает ставки от обступивших его плотным кольцом игроков. Мой дорогой Персандер, такой серьезный, только поглядите на него: воплощение спокойствия в море хаоса; плечи наконец развернулись во всю ширь (как я и предвидела, плечи у него отцовские, – я имею в виду своего отца, а не его), густые брови срослись над переносицей, затенили ставшие загадочными глаза, – все, как я и предполагала. А уши! Прежней очаровательной мальчишеской лопоухости и следа не осталось. Теперь они плотно прилегали к голове – уши мужчины, а не дорогого моему сердцу ребенка!

Увидев меня, он замер, потом знаком попросил коллегу заменить его за столом и направился ко мне. Лицо его оставалось бесстрастным, как и подобает игроку, но, подойдя ко мне, он без колебаний стиснул меня в объятиях.

Я крепко обняла его.

– Сынок мой бесценный! Я помешала! О нет! Я самым непростительным образом навязываюсь, отрываю тебя от дела, стесняю…

– Матушка! Я так рад тебя видеть! Просто слов не нахожу!

И тут я поняла, что и вправду стесняю его, хотя он очень ловко это скрывает. Да и как ему не смущаться? – спросила я себя и все же почувствовала невольный укол ревности. Никто не должен лезть к человеку с нежностями, даже мать, когда он занят своими профессиональными обязанностями! О небо, помоги мне! И я сделала шаг назад и улыбнулась, словно он был всего лишь близким другом. Однако во всем этом чувствовалась такая фальшь, что я и опечалилась, и рассердилась одновременно.

– Мы идем с поручением на Северную Хагию, наша каравелла стоит в порту. Мне необходимо было повидаться с тобой, чтобы… сказать, что я по-прежнему тебя люблю.

– Северная Хагия? Большая Гавань?..

Похоже, он не одобрял моего намерения. Я разозлилась еще больше, мне показалось, что его недовольство вызвано обычным упрямством. Но в следующее мгновение я поняла, что его волнует А-Рак и исходящая от него опасность. Это меня обрадовало. Только я начала успокаивать моего дорогого сына, как вдруг здоровенный краснорожий хлыщ с курчавыми бакенбардами в полфизиономии, одетый в тогу из какого-то серебристого меха, жестом собственника опустил свою лапу ему на плечо.

– Эй, вещун! Я как-никак монеты на кон поставил! Моя ставка в игре, и нечего тут банкометов менять у меня под носом, я не вчера родился! По-твоему, я не знаю, что это плохая примета, что ли? Коли ты и впрямь тут работаешь, так давай возвращайся на место!

– Господин, – холодно начал Персандер, изящным движением стряхнув руку неучтивца со своего плеча, – вы не правы и ведете себя не…

«Невежливо»,– вот что он, вне всякого сомнения, собирался сказать. Впоследствии я неоднократно во всех подробностях вспоминала то мгновение, когда совершила непростительную для матери вещь: встала на защиту собственного сына, как будто он сам не может постоять за себя! Изо всех сил я старалась молчать, сохранять спокойствие, и мне это почти удалось, но, когда мой сын назвал этот раздутый денежный мешок господином, я взорвалась.

Перебив Персандера на полуслове, я шагнула к игроку.

– Неужели ты думаешь, что кто-то может принять тебя за новорожденного? – рявкнула я. – Тебя, жирный вонючий кусок баранины? Не терпится расстаться со своими денежками, так иди спусти их в очко! Что, сомневаешься? Ничего, дело привычки, со временем понравится, верь мне. Лиха беда начало! За игорным-то столом их просаживать ума у тебя хватает, а?

– Да как ты смеешь, наглая сука, а? Этого еще не хватало!

На негодующий вопль болвана немедленно примчались его телохранители: трое дюжих ветеранов с дубинками и кинжалами в руках. Обычная ссора начала стремительно перерастать в непоправимое бедствие, и заварилась настоящая каша. Персандер, отбросив всякую учтивость, завопил:

– А ну, прочь отсюда! – и выхватил короткий меч из аккуратно пристроенных у него на пояснице ножен. Откуда ни возьмись – и как они здесь оказались? – выскочили Рашл и Оломбо и навалились на наемников с дубинками, а за ними – Шинн и Бантрил каким-то чудом возникли с другой стороны. Местные громилы тоже не теряли времени: они окружили нашу компанию со всех сторон, отрезав пути к отступлению.

Неожиданное столкновение, по счастью, несколько охладило пыл обеих сторон, и потасовка кончилась раньше, чем дело дошло до мечей. Телохранители игрока недосчитались, по приблизительному счету, доброй дюжины целых ребер на всю компанию, их завернутому в тогу куску баранины я собственноручно так начистила физиономию, что любо-дорого поглядеть, а вот Рашлу, к сожалению, сломали руку. Задерживать до полного возмещения убытков нас, нунциев, не имели права. Довольно и того, что нас под конвоем доставили на корабль, а Плекту велели, не теряя времени, собирать команду, ставить паруса и выходить в море, что он и исполнил несколькими часами раньше, чем намеревался. Для Персандера, я знала точно, эта история закончится по меньшей мере серьезным ущербом его профессиональной репутации. Поговорить после скандала нам не удалось.

В Кадастре, что на архипелаге Аристос, на крайнем западе Большого Мелководья, мы высадили Рашла на берег, нашли ему квартиру и врача, чтобы подлечил его до нашего возвращения. Теперь нам предстояло найти на Хагии другого копейщика, который заменил бы Рашла, пока мы выполняем поручение ведьмы.

Через десять дней мы были на другом берегу Агонского моря, – тоска и горькие упреки, которыми я осыпала себя всю дорогу, превратили этот переход в сплошное мучение.

Корабли, чей путь лежит вверх по течению Хаага, встают обычно на якорь в устье реки и ждут рассвета, когда ровный попутный ветер с моря донесет их до Большой Гавани без малейших усилий. Подняв паруса, наша каравелла присоединилась к довольно приличной флотилии, дожидавшейся восхода солнца. Во всем Южном Агоне не было, казалось, берега, который не прислал бы сюда своих купцов: у нас за кормой на волнах покачивались два самадрианских шлюпа, – с далеко выдающимися рулями, под раздувающимися треугольными парусами из шкур, они, скорее всего, везли изделия из кожи; прямо перед нами еле поворачивается галеон с изогнутым носом и высокой кормой, тяжеловоз откуда-то с Ингенской Плеяды, перевозящий – кто знает? – что-нибудь годное для длительного хранения, в ожидании очередного роста цен; во главе всей ватаги шхуна с небольшой осадкой – ряды парусов вздулись от ветра. Такая вполне могла пересечь Агон напрямую (ее оснастка вполне позволяла вступать в единоборство с безумными шквалистыми ветрами этого моря), и, если она держит путь из Кайрнгема, то от груза копченой говядины, скорее всего, освободилась еще на Эфезионских островах, а в Большую Гавань пришла, чтобы набить свои трюмы чем-нибудь со здешних складов; остальные – рыбешка помельче: с полдюжины фригилл, маленьких и вертких, как конькобежцы; троица питнянских курветов с бушпритами в виде нифритов, спаалгов и джуунов – традиционных персонажей астригальской мифологии, – груженные, как и наш бакалейщик, припасами для суетливых обитателей Большой Гавани. Большие суда пересекали полмира, чтобы попасть сюда, а от товаров, которые наполняли их трюмы, зависели процветание и благополучие многих народов.

Расцвеченная парусами река, вся в утреннем золоте, величаво катила свои воды в плавных изгибах берегов, между зеленых, точно убранных блестящей парчой холмов. Но за всей этой красотой мне уже мерещились какая-то возня и царапанье – словно, уютно устроившись под теплым одеялом, я вдруг поняла, что в постели рядом со мной угнездилось ядовитое нечто.

Я выбранила себя за это. Как почти все люди, я знала историю Хагии, так откуда вдруг такая разборчивость? И как же клятва, которую, в отличие от всех остальных путешественников, дают нунции: «уважать и почитать обычаи, законы и верования любого народа, на чью землю мне доведется ступить»?

Дородный капитан Плект, которого я было невзлюбила за его напомаженные локоны и холеную, надушенную бородку клинышком, лениво облокотился о планшир рядом со мной.

– А у тебя зубы свело, дорогая моя нунция.

– Что?

– Судя по тому, как ходят желваки у тебя на скулах, я заключаю, что зубы твои в данный момент вежливо, но решительно стиснуты.

– Ну да, я… нервничаю немного.

– Дорогая Лагадамия. Ты – самая честная, безукоризненная, несгибаемая из женщин! Одна только мысль о божестве, которому поклоняется этот народ, вызывает у тебя отвращение. Но подожди, все еще впереди. Ты еще не знаешь, что значит ненавидеть. Вон за тем поворотом…

Почти всю свою историю Большая Гавань носила столь пышное имя совершенно незаслуженно. С незапамятных времен это был крохотный заштатный порт, от которого в разные концы острова расходились три дороги и куда со всех зеленых долин Хагии свозили шерсть долгорунных глиитов, прежде чем отправить ее в чужие страны, – впрочем, не столь уж и далекие, в пределах все того же Астригальского архипелага. Честолюбивые местные жители соорудили даже несколько «пакгаузов» для хранения шерсти – обыкновенных сараев из досок и дикого камня. Владельцы этих сооружений, эдакие деревенские богатеи, придерживали запас шерсти до худших времен, чтобы продать подороже, однако сорвать большой куш им все равно не удавалось. Но вот наша каравелла обогнула поворот, и моим глазам открылось то, во что превратило жалкие сараи и крохотный деревянный пирс на корявых сваях время.

Буйство высотных зданий и невиданное изобилие архитектурных форм поражали воображение. Строжайшая экономия пространства еще усиливала впечатление: Большая Гавань до отказа заполнила собой узкую полоску берега между стеной отвесных утесов и рекой, на которой мачты и паруса образовывали такое же столпотворение, как шпили и купола, галереи и колоннады, круглые и остроконечные башенки и башни в городе. Из-за тесноты казалось, будто все эти строения, величественные и грандиозные каждое на свой лад, толкают друг друга локтями и приподнимаются на цыпочки, чтобы их поскорее увидели. Пристань больше всего походила на мощный двухмильный крепостной вал из тесаных камней, подогнанных так плотно, что ни одного шва не разглядеть, полностью застроенный фалангами складских помещений из того же материала, внушающего уважение своей основательностью. Через Большую Гавань – названия более уместного для нее теперь было и не придумать – текла вторая река матросов, погонщиков, торговцев, чернорабочих, посредников, тяжело груженных фургонов и портовых кранов… По всей длине громадного причала, сколько хватало глаз, кипела жизнь.

Большая Гавань, вне всякого сомнения, по праву носила свое гордое имя теперь, когда для нее наступил Золотой век, век А-Рака.

Плект завидел своего посредника; тот размахивал сигнальными флагами с гербом торгового дома (хлеб в окружении гирлянды сосисок), показывая нам, куда встать. Другую каравеллу, с пустым трюмом и неглубокой осадкой, только что взяли на буксир и потянули на большую воду верткие, ощетинившиеся веслами галеры, известные здесь как докеры.

Пока мы причаливали, я живо представила себе ту, прежнюю, Большую Гавань: серые от ветра и непогоды деревянные домишки, утонувшие в зарослях сорняков. Интересно, как они встретились впервые в тот судьбоносный день около двухсот лет тому назад, прижимистые крестьяне и иноземное чудище, которое предложило им Договор, перевернувший всю их жизнь? В какой момент простодушные торговцы шерстью и солониной впервые почувствовали обращенную к ним безмолвную речь? Ибо паук не говорит, его мысль проникает прямо в человеческий мозг, холодным ручейком поднимаясь по хребту. Может быть, старина А-Рак подкрался в сумерках поближе, затаился среди утесов и наблюдал за ними, взвешивая и оценивая каждый их шаг? Шпионил, пока они загоняли свой скот и запирали хлипкие двери на ночь?..

Теперь ясно, что выигрывал от той сделки А-Рак: долгосрочную безопасность. Хитрый старый мошенник, он с самого начала знал, как превратить сонный отсталый народец в многочисленную процветающую нацию, заранее распланировал, как его стадо будет расти из поколения в поколение. …Господа… Господа, не тревожьтесь… Я, А-Рак, путешествую среди ваших очаровательных холмов. Известно ли вам, что изнутри они испещрены богатыми жилами чистейшего золота?..

С Помпиллой мы встречались на набережной против Морского Музея, куда, убедившись, что его люди справляются с разгрузкой корабля, проводил нас Плект. Рассчитывая, что наша клиентка легко узнает нас по тележке, мы с полчаса стояли на самом людном месте возле Музея, но дама во вдовьем одеянии так и не объявилась. Двадцать дней подряд она будет встречать на этом месте приходящие с утренним приливом корабли, предупредила нас ведьма-травница, а мы прибыли за три дня до истечения срока.

– Оставь здесь своих людей, Лагадамия. Пойдем, я покажу тебе Храм, – предложил Плект.

И действительно, не мешало бы получить некоторое представление о культе, раз уж мы взялись за это поручение. Мне вовсе не улыбалось впервые оказаться в храме А-Рака с грузом, который мы подрядились доставить. Разумеется, столичное святилище далеко превосходит остальные и размерами, и роскошью, тогда как местом последнего упокоения мужа Помпиллы станет скромный сельский храм, но есть между ними кое-что общее: время от времени сам А-Рак или кто-нибудь из его многочисленных отпрысков наведывается туда, вот мне и хотелось узнать, как чувствует себя человек в присутствии бога.

Храм А-Рака в Большой Гавани стоит у самого подножия утесов, в административном и финансовом сердце города. Мы вступили на широкий бульвар, пестревший витринами магазинов, тем более роскошных, чем ближе мы подходили к храму; богатые дома процветающих купцов постепенно сменили особняки денежных воротил и украшенные пилястрами и фризами Биржи и Счетные Палаты, у дверей которых то и дело останавливались фаэтоны, ливрейные лакеи соскакивали с запяток, опускали подножки, распахивали дверцы и помогали финансистам в пышных париках сойти на землю.

Само святилище больше напоминало крепость, чем место религиозного поклонения: на мощном восьмиугольном основании покоился тяжелый купол, почти сплошной, если не считать восьмиугольных же окон затемненного стекла, прорезанных в каждой из восьми каменных граней. Вход в храм обрамляли громадные колонны; массивные, кованой меди двери стояли распахнутые. В нескольких шагах от порога Плект остановился и обнял меня на прощание.

– Ухожу обратно на Мелководье сегодня же, с полуденным отливом.

– И внутрь меня не проводишь?

Он бросил на широко распяленные двери полный отвращения взгляд.

– Я ничего не знаю об этом культе, да и знать не хочу. То, что у них называется алтарем… ну, в общем, на самом деле это яма. Вход в шахту. – Тут он нарочито передернулся. – Понимаешь, бог или любой из его многочисленных отпрысков иной раз посещает службу лично и даже может, если захочет, показаться своей пастве. Конечно, обычно ничего такого не происходит… но я никогда не вхожу внутрь, мне от одной мысли дурно делается. Так что прощай, моя милая, честная Лагадамия, благороднейшая из нунциев!

Войдя внутрь, я обнаружила, что восьмигранники окон, сплошь черные снаружи, составлены из треугольников – дымчато-красных, черных и цвета темного янтаря; солнечные лучи, проходя сквозь них, наполняли все внутреннее пространство громадного купола кровавой мглой, которая казалась еще гуще из-за развешенных повсюду прозрачных шелковых полотен, превращавших интерьер храма в настоящий лабиринт; эти занавеси, хотя и не служили препятствием для взгляда, непрестанно колыхались, придавая призрачный, неуловимо двусмысленный характер святилищу, очертания которого, если глядеть сверху, напоминали восьмигранное колесо: ряды скамей для молящихся водоворотом спиц устремлялись к оси высокого помоста. Когда я остановилась в дверном проеме, мои глаза оказались на одном уровне с полудюжиной жреческих фигурок (поверх одежды каждый жрец носил белый шелковый шарф с длинными серебряными кистями), которые выстроились через равные промежутки друг от друга на краю платформы. Их лица были обращены к середине помоста, а один, в восьмигранном кожаном колпаке с драгоценной диадемой поверх, стоял на шаг впереди остальных и выводил неразборчивые слова службы. Священники держали глаза долу, и главный тоже говорил куда-то вниз, словно обращаясь к камню у себя под ногами, посреди которого я наконец разглядела то, чего не видела прежде: «алтарь», который был входом в шахту.

В храме было малолюдно. На скамьях расположились человек сто, не больше. Мне пришло в голову, что красноватая дымка и прозрачные полотнища здесь неслучайны, – они сглаживают ощущение заброшенности, наверняка царящее и в других храмах. Служба, однако, оказалась впечатляющей. Эхо мешало разобрать слова, но глубокий гулкий колодец, на дне которого затаился бог, отзывался на каждый звук голоса священника, отчего вся церемония становилась торжественной и мрачной.

Только я направилась по проходу между скамьями к алтарю, как священник запнулся на полуслове и замер, точно у него вдруг отнялись руки и ноги. Немая сцена показалась мне полной истинного драматизма, а когда священник заговорил снова, голос его слегка дрожал, словно что-то неуловимо изменилось в громадном пустом храме. И в самом деле, разве самый воздух вокруг не затрепетал, как от чьего-то незримого присутствия, или мне только показалось? И разве не поежились редкие посетители храма, ощутив то же, что и я?

Но, в конце концов, откуда мне знать, может быть, так положено, да и служба через минуту-другую кончилась. Жрецы, не нарушая строй, покинули алтарь и направились к дверям, задевая на ходу шелковистые полотнища, отчего те качались, будто потревоженные чьим-то дыханием. Я вернулась к входу и встала в уголке, чтобы не мешать прихожанам (в основном то были зажиточные обыватели) покидать храм и в то же время рассмотреть священников, когда они будут проходить мимо.

Так и вышло, что я стала свидетельницей происшествия, от которого любопытство мое разыгралось не на шутку. Главный священник встал сначала у массивных дверей, где учтивым шепотом отвечал всякому, кто, прежде чем выйти на улицу, находил нужным шепнуть что-нибудь на прощание. Я думала, что в храме никого не осталось, когда священник повернул наконец в коридор, который, по-видимому, соединял основную часть святилища с крылом для служителей. Но не успела фигура священника раствориться в полумраке, как из-за колонны, ступая неслышным кошачьим шагом, возник высокий худой человек явно не благочестивой наружности: угловатое лицо, сломанный нос, черные волосы плетьми свисают вдоль спины, из-за которой выглядывает эфес меча, – три четверти лезвия, надо полагать, припрятаны под камзолом, – и этот тощий тип легко и беззвучно крадется по коридору за священником, пока оба не скрываются из виду.

Чем сильнее донимало меня любопытство, – а я долго стояла там, не в силах пошевелиться, – тем громче звучал голос Долга. Поручение, за которое мне и моим людям уже заплатили половину, требовало, чтобы я начинала действовать, и немедленно. Если у нунции и есть особое призвание, то оно заключается в том, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не сворачивать с намеченного пути и не поддаваться соблазнам, которые во множестве встречаются по дороге. Так, строго выговаривая самой себе, я отправилась искать свою команду.

НИФФТ 1

Я уверен, дорогой мой Шаг, тебе знакомо предание, которое гласит, что и сам старина А-Рак, и все его отпрыски от мала до велика с легкостью отличают воров от прочих людей по запаху, как в таких случаях говорят, хотя я лично нахожу это выражение обидным. Кто может достоверно знать, каким колдовским чутьем на представителей моей гильдии наделены эти чужеродные создания? Но то, что они и впрямь умеют это делать, сомнению не подлежит. Едва войдя в обращение, хагианский окталун, отчеканенный из добытого в шахтах А-Рака золота (часть акций этих предприятий с самого начала находилась во владении островной элиты, которую пестовал гигантский паук), сразу же сделался самой популярной монетой всего Южного Агона; его волшебный блеск немедленно привлек из-за моря лучших строителей, усилиями которых новый город и появился на свет. Однако вывоз золота за границу еще не сделал ни одну нацию богатой. Лишь когда иностранные денежки узнали, что нет на свете пристанища надежнее, чем глубокие подвалы А-Раковых монастий, началась эпоха истинного величия Большой Гавани.

Где еще покой золотых груд охраняется так же надежно, как в стране, в которой вора узнают сразу, стоит ему только появиться? Кроме того, Большая Гавань, чрезвычайно удачно расположенная на полпути между Эфезионским архипелагом и островами Ингенской Плеяды, служит удобным перевалочным пунктом, и по мере того как масштаб сделок, заключавшихся в ее набитых товарами складских помещениях, становился все крупнее, а дельцы все богаче, капиталы последних оседали в подвалах монастий, чьи заемные расписки и векселя вскоре стали иметь хождение наравне с золотом в доброй половине света.

Сами монастии, на первый взгляд всего лишь обители монахов-отшельников, являли собой блестящий пример хитрости паучьего бога, который замаскировал свою широко раскинутую финансовую сеть благочестивой мишурой религиозного культа; каждая обитель была не чем иным, как хорошо укрепленным подземным деньгохранилищем, при котором живущие в тепле и холе монахи исполняли роль служащих и распорядителей.

Едва ли нужно объяснять, что именно монастии интересовали меня в Большой Гавани прежде всего. Как случилось, что у меня возникло намерение проникнуть туда – или хотя бы приблизиться в расчете на дальнейшее проникновение, – станет, надеюсь, понятно из моего рассказа. В любом случае, подвал какой-нибудь монастии оставался в долговременной перспективе, а в ближайшем будущем я нацелился на гораздо более скромный выигрыш, не забывая, однако, и о главном призе.

Но как А-Рак и его отродье выслеживали воров – вот вопрос, который не давал мне покоя. Нечего и говорить, что пауки избегали передвигаться по земле у всех на виду. Осторожность всегда была краеугольным камнем их господства на Хагии. За исключением ежегодной церемонии Жребия Самой Короткой Ночи (о которой речь еще впереди), их аппетиты ограничиваются в основном провинцией, причем наиболее глухими ее уголками. А потому пребывание в Большой Гавани, в средоточии городской толпы, казалось мне вполне безопасным. Ведь в конце концов огромное количество торговцев и финансистов ведут дела в столице, самим своим присутствием обеспечивая неприкосновенность окружающих.

Трудность заключалась в том, что для получения той маленькой прибыли, на которую я нацелился для начала, мне необходимо было продать кое-что самому А-Раку – некий предмет, доставшийся мне по чистой случайности. Короче говоря, мне был необходим представитель, причем необходим вдвойне: во-первых, для того чтобы меня не съели с самого начала, прежде чем я успею хотя бы раскрыть рот, и, во-вторых, – и это главное, – чтобы при его посредничестве добиться аудиенции у Великого Прародителя.

Храм в Большой Гавани был, если можно так выразиться, флагманским святилищем культа А-Рака, а его Первосвященник соответственно примасом среди всех служителей. Именно его и наметил я себе в посредники. Престол Первосвященника совсем недавно унаследовал новый человек, некто Паанджа Пандагон. Люди болтали, что он еще слишком молод для такого ответственного поста; впрочем, при любых обстоятельствах зрелость его подверглась бы сомнению. Так что ситуация складывалась вполне благоприятно для меня, учитывая беспрецедентный характер товара, который я привез.

Именно Первосвященник занимал все мое внимание в тот момент, когда меня заприметила нунция Лагадамия. Я высадился на берег в то же утро, что и она, и, не мешкая, принялся за работу. В храме я устроился на одной из передних скамей, ближе к возвышению, и был рядом, когда минутная слабость овладела Первосвященником. Мне было хорошо видно, как его лоб (весьма загорелый) покрылся вдруг крупными каплями пота, а руки предательски задрожали, выдав его волнение прежде, чем он успел сжать их в кулаки. Но меня все это не удивило, поскольку я тоже ощутил поток чужеродной энергии, незримо хлынувший прямо сквозь помост, на котором стоял Первосвященник. Все, кто сидел в первых рядах, почувствовали это: торопливо переглянувшись, они опустили глаза и вжались в жесткие сиденья скамей.

Не успел я ощутить враждебное излучение, как оно прекратилось, и в ту же минуту я понял, что оно было направлено, нет, скорее адресовано именно священнику – не удивительно, что он затрепетал.

Его потрясение было так сильно, что мне не составило никакого труда проследовать за ним незамеченным (видимо, мое потрясение не уступало его собственному, поскольку я, в свою очередь, не заметил нунцию, которая наблюдала за нами обоими!) в пристройку, где находились жреческие покои. Он свернул в какую-то комнату без дверей, служившую, если сравнить храм с флагманским кораблем, чем-то вроде офицерской кают-компании. Дальше начинались личные покои Первосвященника. Глядел он по-прежнему отрешенно. Стянув с головы украшенный драгоценной диадемой убор, он повесил его на парикмахерский болван, прикрепленный к стене, а мантию бросил на портновский манекен, который стоял рядом. Я, не скрываясь, встал в полный рост на пороге, но он, все так же ничего не видя вокруг, повернул к себе.

– Почтенный Первосвященник, – начал я негромко, – могу ли я поговорить с тобой?

Он обернулся: красивый худощавый мужчина, едва достигший зрелости. Мое неожиданное появление высекло из его глаз искру гнева, но быстрота, с которой он овладел собой, свидетельствовала о безупречном воспитании.

– Я знаю, что мое вмешательство – непростительная дерзость, – продолжал я с учтивым поклоном, – но, поскольку ты – главный служитель культа А-Рака, а мне стало известно о грозящей твоему богу опасности, то я рискнул совершить неучтивый поступок, чтобы тем скорее сослужить тебе хорошую службу.

– Ты узнал о грозящей богу опасности?.. – эхом повторил за мной Первосвященник, в его серых глазах застыло изумление… и еще что-то? Показалось мне или я заметил легкий трепет зарождающейся надежды? Ничего такого, в чем он сам мог бы открыто признаться себе, разумеется, – пока. Уже в следующее мгновение тревога заслонила собою тень надежды. Жрец провел меня в свою комнату и запер дверь на засов. Из стоявшего на столе кувшина он налил нам по бокалу легкого утреннего вина. Мы сели и пригубили напиток. Хозяин вежливо, но пристально разглядывал меня.

– Позволь мне, – предложил я, – предупредить твои сомнения и без обиняков изложить мое дело. Меня зовут Ниффт Эфезионит, вот уже много лет я веду кочевую жизнь, преимущественно в качестве солдата удачи; не всегда путь мой был легок, случалось мне попадать и не в самые красивые ситуации, но я всегда честен в делах, а что до учености, то тут я дам фору многим. Итак, за то, что я тебе принес, мне, надеюсь, заплатят; сколько – решать тебе, ибо моя весть, насколько я знаю, может оказаться далеко не новой для тебя, либо твой, несомненно, более изощренный ум опознает в ней подделку, либо она может оказаться ничего не стоящей по другим причинам, о которых я не имею понятия.

Тут я вытащил из-за пазухи истертый на сгибах и порядком захватанный кусок пергамента, чтобы показать священнику, что предмет торговли при мне, однако в руки ему пока не дал.

– Я принес тебе листок с записанной на нем балладой – такие продают на каждом углу по медному грошу за штуку, – однако этот я отыскал в лавке старьевщика на Зыбучих-Песках-Эвона-Где, самом западном острове Минускулона. Как ты увидишь, если купишь его у меня, на нем не вся баллада, а лишь фрагмент: четыре полных катрена и первая строка пятого. Учитывая обычные размеры таких листков, можно сказать, что тут не хватает нескольких четверостиший. Судя по почерку, могу предположить, что переписчик был из Колодрии, но утверждать не стану. Однако сам по себе этот листок никогда не привел бы меня сюда. Но два или три месяца спустя мне довелось пересекать Большое Мелководье – как ты понимаешь, спешить мне было некуда, я странствовал скорее удовольствия ради, чем с какой-то определенной целью, – где до меня стали доходить настойчивые слухи касательно твоего народа. Вкратце суть их была такова: пройдет совсем немного времени, и двери золотых подвалов Хагии распахнутся, никем не охраняемые.

– Говоришь, ты слышал это от многих? – По глазам Паанджи Пандагона было видно, что нетерпение борется в нем с вежливостью. Слухи.

– В Люлюмии мне довелось услышать, как два старых портовых грузчика делились этой информацией с другими. В лебанойской таверне торговец полипами, который сидел за соседним столиком, нашептывал об этом своей сестре, шлюхе. На пароме, перевозящем любителей азартных игр в Гламару, я подслушал, как один вор за чаркой вина делился новостью с другим. Слухи, Первосвященник, если, конечно, уметь отличать зерно истины от прикрас молвы, могут оказаться творимой Историей.

– Ты прав, разумеется. «Двери золотых подвалов Хагии распахнутся, никем не охраняемые…» Н-да… зловещее предсказание, не так ли? Ну, так, может, ты позволишь?.. – И он протянул руку за пергаментом.

Я передал ему листок, на котором было написано следующее:

Пусть А-Рак свои ткет сети,
Похищая души всех,
Кто живет на этом свете,
Жизни их кладя предел.

Пусть он рвет, и пусть он мечет,
Разлучая дух и плоть,
Час расплаты недалече,
И его судьба найдет.

Тки, А-Рак! Сплетай покрепче
Душ украденных шатер, —
Все равно не будет легче,
На расправу враг твой скор!

В мрачной мантии Убийца,
Глянь-ка, чем не молодец?
Крепок шелк чужих мучений,
Кровь ярка людских сердец!
Но смотри, чтоб одеяньем
Самому тебе не стать…

С серьезным видом Пандагон читал и перечитывал эти строки, пока наконец его плечи не приподнялись, как у человека, пытающегося справиться с легким приступом малодушия или тревоги.

– Что все это означает, я, по большому счету, не пойму, но общий глумливый тон стихотворения, примечательное сочетание насмешки и угрозы… в высшей степени меня тревожат.

– Значение стиха темно и для меня, Первосвященник. Сколько бы я ни пытался постичь его смысл, у меня ничего, или почти ничего, не выходит. Однако во всех этих сплетнях повторялось одно имя: Пам-Пель. Правда, какое отношение оно имеет к стихам, я тоже не знаю. Могу лишь предположить наличие некой связи между именем и вот этими малоизвестными строками Таргвада: «…покуда глад его предвечный не был побежден напором того врага, с которым рядом сам он быстротечен…»

– Да… А знаешь ли ты, мой честный Ниффт, что я был возведен в священническое достоинство лишь прошлой осенью?

– Мне доводилось слышать, что твое назначение на эту должность состоялось совсем недавно.

– Суть в том, что при обычном ходе вещей даже человек, занимающий тот пост, на котором нахожусь сейчас я, – то есть верховный жрец моей страны, – даже Первосвященник главного святилища… Но прости меня. Надеюсь, мой переход на личные темы не истощит преждевременно твоего терпения? Быть может, у тебя есть еще какие-нибудь дела, которым ты желал бы…

– Почту за честь быть посвященным в твои размышления, которые к тому же представляют для меня большой интерес, уверяю.

– Ну так вот, непосредственное общение с А-Раком – большая редкость даже для того, кто занимает мой пост. Во время Жребия Самой Короткой Ночи – до которого, кстати, осталось всего два дня – я ожидал впервые ощутить прикосновение мысли моего великого патрона, ибо во время этого торжественного события он говорит со всеми собравшимися без исключения; однако даже тогда непосредственное его ко мне обращение вовсе не является обязательным. Но сегодня я впервые осознал, что я и в самом деле Первосвященник: я хочу сказать, что сегодня с неведомой доселе ясностью ощутил весь груз ответственности, которую я принял на себя вместе с этим саном и о которой раньше мог лишь догадываться. Часа не прошло с тех пор, как я во время утреннего Славословия услышал голос бога, обращенный прямо ко мне из алтарных глубин. Он распорядился, чтобы сегодня с наступлением темноты я пришел на Стадион и встретился с ним один на один. В анналах нашей веры не зафиксировано упоминаний о подобном событии.

Я дал Пандагону понять, что его сообщение повергло меня в должный трепет, но ничего не произнес в ответ, чувствуя, что мое молчание скорее заставит его разговориться, поскольку для него сейчас главное – облечь в слова собственные мысли.

– В то мгновение, когда я почувствовал, что бог уходит, на меня вдруг нахлынули странные воспоминания, так давно похороненные в глубинах памяти, что их четкость потрясла меня. Я вспомнил празднество на берегу моря, в далеком детстве: что-то большое и черное вышло из волн, роняя на песок клочья пены, и я позвал других посмотреть, но родители схватили меня с необычайной поспешностью и, запихнув в середину круга, поближе к огню, велели глядеть на языки пламени, и больше никуда. Затем я вспомнил, как мальчиком постарше меня взяли на похороны кузена, но глядеть на покойника было нельзя, потому что его забрал бог, однако я пробрался-таки в комнату, где старшие женщины семейства обмывали его и облачали в погребальные пелены, и, прежде чем меня вытолкнули из комнаты и захлопнули перед моим носом дверь, успел заметить руку, торчавшую из-под покрывала: кости и сухожилия, обтянутые иссохшей, почерневшей кожей. Еще позже, когда юношей я катался с приятелями верхом, один из нас, обогнав остальных, въехал в лесистую ложбинку, откуда тут же донеслись пронзительное ржание его скакуна и его собственные душераздирающие вопли; мы все точно окаменели, а потом, когда способность двигаться вновь вернулась к нам, стыдливым шепотом произнесли имя бога и, повернув лошадей, опечаленные, поскакали домой, сообщить его родителям…

Первосвященник умолк, погрузившись в свои мысли, так что мне пришлось подтолкнуть его.

– Я не совсем понял, что произошло тогда на берегу.

– А-Рак и его отпрыски, хотя и не умеют как следует плавать, все-таки в состоянии охотиться на дне моря и рек. Они стараются не возлагать бремя своего аппетита на какой-то один вид живых существ.

Вопрос, который обычно задают все чужестранцы, – о размерах ежегодной дани человеческих жизней, взимаемой паучьим отродьем неофициально, – так и вертелся на языке, но у меня хватило ума промолчать. Омываемые многочисленными реками плодородные равнины Хагии кишат людьми. В любой другой стране, сравнимой с этим островом по численности населения, ежегодно, по той или иной причине исчезают тысячи людей.

Но даже невысказанный, этот вопрос – о цене Хагианского Договора в переводе на человеческое мясо – все равно продолжал висеть в воздухе. Теперь, когда Пандагон ощутил всю тяжесть ответственности, принятой вместе с высоким постом, в его размышлениях, подумал я, рано или поздно должен наступить момент, когда он поймет, что для нации пастухов Первосвященник и сам является верховным пастырем человеческого стада, хозяин которого – паучий бог.

Интуиция подсказывала мне, что отношение Первосвященника к занимаемому им высокому посту далеко от общепринятого. Он принадлежал, как я теперь припоминал, к угасавшей ветви благородного семейства, все еще игравшего заметную роль в олигархии Старых Денег Большой Гавани, и его назначение на эту должность стало непредвиденным результатом политических махинаций этих кругов. Как политическая фигура Пандагон не имел абсолютно никакого веса, и потому его избрание не наносило оскорбления ни одной из основных фракций, так что Мастер Городских Доков, который давно уже исполнял в Большой Гавани обязанности мэра и нуждался в поддержке большинства олигархов из старых семей, охотно на него согласился.

Как я успел заметить, Паанджу Пандагона отличало бескорыстное дружелюбие человека, чье детство и юность прошли в приятной, не омраченной нуждой обстановке, которую создают обычно деньги. Однако за фасадом благодушной уверенности чувствовалось пламя честолюбия, но честолюбия, как я понял, исключительно благородного характера, жажда доблестного, героического служения. И вот теперь в его доселе утонченно-бесцельной жизни наступил перелом, когда он внезапно осознал, что оружие страшной силы по чистой случайности оказалось в его руках. Вот он, Первый Служитель паучьего бога, главный среди его паствы. Конечно, он был просто оглушен, ошеломлен новым положением вещей, но насколько хорошо справлялся он со своей ролью! Как любезен был со мной, несмотря на двусмысленность моего поступка! Я обнаружил, что Паанджа Пандагон начинает мне нравиться.

– Буду говорить откровенно, – сказал я ему, – и, полагаю, ты не обидишься, хотя, боюсь, моя мысль может показаться тебе оскорбительной. Надеюсь, с моей стороны не будет слишком неделикатно, если я спрошу: слухи о грозящей богу опасности, все эти баллады, вновь вошедшие в обращение, а теперь еще и очевидно необычайное приглашение Первосвященника на частную беседу… Короче: что-то затевается?

– Я нисколько не оскорблен и, напротив, благодарен тебе за искренность. Я и сам думал об этом, а теперь, когда ты спросил, чувствую себя не таким глупцом, как раньше. Ты, совершенно очевидно, повидал мир, Ниффт. Твой взгляд на все, что тут у нас творится… взгляд со стороны, я чрезвычайно рад с ним познакомиться. Однако послушай, что я тебе предложу: пойдем купаться. Что скажешь? Пойдем купаться со мной и моим служкой… это великолепно освежает, клянусь! Там и поговорим. Я хочу, чтобы служка тоже услышал, что ты принес. А что до твоего вознаграждения, г-мм, как думаешь, двадцати мер золотых окталов хватит в качестве платы за принесенную тобой информацию жизненно важного характера?

Я просиял – как и любой, кто оказался бы на моем месте.

– Княжеская сумма! – был мой восторженный ответ. – Спасибо! А насчет купания – что ж, прекрасная идея!

Он оставил меня в кабинете за завтраком из фруктов и утреннего вина, но скоро вернулся, и мы вновь зашагали по жреческим покоям Храма.

– Это, – сообщил он мне в порядке представления, – Хранитель Храмового Кадила Фурстен Младший, мой добрый старый друг.

Человек, которого он таким образом отрекомендовал, сидел на козлах экипажа с высокими колесами, запряженного тройкой костлявок, – вид у этого транспортного средства был по-настоящему стремительный. Владельца его я заметил еще в храме, он помогал Первосвященнику во время богослужения, держа кадильницу в форме чаши. Не слезая с козел, он протянул мне руку, вожжи были зажаты в свободной ладони, – невысокий, плотный, смуглый, короткие черные волосы покрывали голову плотно, как мех. Он был безукоризненно вежлив и, совершенно очевидно, не испытывал ко мне ни малейшей симпатии. А когда я увидел предостерегающий взгляд, который он метнул на Паанджу Пандагона, то сразу понял, что за человек передо мной. Честный и невзрачный на вид, он был безоговорочно предан более одаренному другу. Как хороший сторожевой пес, Фурстен зорко охранял его интересы и в своем здравомыслии был уверен, что единственный недостаток Паанджи – его безоглядная щедрость и неразборчивая доверчивость, которой он неосторожно дарил всех подряд.

Несмотря на то что Фурстен, Старший Хранитель Кадила (в обладании властью уступающий лишь самому Первосвященнику), мрачно следил за тем, как я забираюсь в коляску, наверняка переживая из-за того, что мое появление омрачило приятную перспективу дневного купания (я не мог удержаться от улыбки, когда представил себе, как он отреагировал на небрежное сообщение Паанджи об уплаченных мне двадцати мерах золота), – в общем, несмотря на хмурое настроение бедняги, я решил, что он мне тоже нравится. Что, в конце концов, может быть прекраснее бескорыстной преданности?

Хмурый или нет, но прекрасным дорогим экипажем Фурстен Младший правил превосходно. Мы летели, почти не касаясь колесами земли, и коготки нашей упряжки не однажды дробно цокали по стенам домов, когда мы срезали крутые углы. Монументальная Большая Гавань, переполненная помпезными сооружениями, изобилует также и крошечными улочками и переулками, по которым к задним фасадам роскошных строений доставляют предметы повседневной необходимости и приносят различные сообщения. Наша упряжка, слушаясь твердой руки Форстена, промчалась по лабиринту полупустых улочек, так что только искры летели из-под железных ободьев колес, и принесла нас, разгоряченных скоростью, на окраину Большой Гавани, которая спускалась к реке. Здесь сгрудившиеся за спиной у города отвесные утесы почти вплотную подходили к воде, стачивая его южную оконечность до острого клина. Вниз по течению от этой точки тянулась береговая полоса, ширины которой только-только хватало для Южной Тропы – петляющей насыпной дороги, пригодной лишь для совсем легких экипажей. Здесь возничий заставил упряжку перейти на шаг, и я вместе с ним и Паанджей радостно отдался созерцанию реки, катившей свои воды совсем близко от нас, вдоль узкой прибрежной полосы, покрытой крупными валунами, меж которыми росли деревья.

– Как часто мы, Фурстен и я, бывало, опаздывали к алтарю на полчаса, – воскликнул Первосвященник, – мы вместе были в Академии, два молодых шалопая, и опаздывали на службу, прокрадываясь на свои места со все еще мокрыми после купания волосами. Что, скажешь, неправда?

– Правда, – серьезно ответил Хранитель Кадила.

В Академии, о которой они говорили, как и во многих подобных рассадниках богатства и власти, положение в обществе решало все. Фурстен Младший происходил из влиятельной, даже могущественной семьи, но был дурен собой и начисто лишен какой бы то ни было представительности. Врожденные героические задатки, которые уже тогда проявлял юный Пандагон, не вызывали у его окружения ничего, кроме презрительных насмешек, по причине пусть благородной, но бедности его семейства. Таким образом, оба с самого начала стали изгоями, но их общность окончательно скрепило одно происшествие, когда Паанджа, слоняясь без всякого дела по городу, неожиданно увидел, как двое будущих олигархов тузят Фурстена. Не раздумывая, кинулся он в драку и молотил обидчиков до тех пор, пока они, утирая кровавые сопли, не убрались восвояси. Из этого благородного поступка и родилась дружба двух названых братьев.

Думаю, что в той стычке страстный Паанджа и обрел впервые свое настоящее «я» и свое истинное призвание: бескорыстно творить Добро, возможно даже с риском для жизни! Трудно было не испытать симпатии к ним обоим, и мысль о том, что в ходе последующих событий эти двое, возможно, и впрямь окажутся в серьезной опасности, сильно печалила меня.

Мы свернули с тропы и по теплому, прогретому солнцем песку направились к группе больших камней. Пока мы раздевались, я обратил внимание на мускулистое, подтянутое тело Паанджи и понял, что правильно разгадал этого человека: безупречная форма, в которой он себя держал, выдавала его амбиции. Фурстен вопросительно поглядел на меня, когда я подошел к воде, по-прежнему не снимая со спины короткого меча.

– Стоит ли брать с собой оружие?

– О, с ним ничего не случится, уверяю. Ножны покрыты воском и сканксовым маслом.

– Я хочу сказать, с мечом неудобно.

– О, вовсе нет. Неудобство совсем небольшое – в сравнении с преимуществом иметь оружие под рукой.

– Уверяю тебя, там, где мы купаемся, река достаточно глубока и широка, так что никакого риска нет. Немногие опасные для жизни представители флоры и фауны этой реки сосредоточены дальше, в эстуарии…

– Прости меня, Фурстен. Откровенно говоря, я сам связал себя клятвой никогда не оставаться без оружия там, где в этом может возникнуть нужда. Я вовсе не хочу нанести оскорбления вашей реке. Позволь осторожному путешественнику найти утешение в причудливых заклинаниях и ритуалах.

– Фурстен, отстань от нашего друга! – воскликнул Пандагон. – Не забывай о хороших манерах! В воду, ребята! Пошли!

Какой он все-таки еще школьник, этот Первосвященник Северной Хагии! Но река и впрямь манила великолепием. В ее широкий поток цвета шлифованного олова солнечные лучи то и дело вплетали серебряные и сапфировые пряди, и, когда я наконец окунулся в мощные струи ласковой прохлады, мне показалось, будто десять лет жизни тут же слетели с меня, словно шелуха. Освеженные, мы резво, словно дельфины, устремились к солнечному свету.

– Обычно мы сначала плывем вниз по течению, – объяснил мне Паанджа, – потом некоторое время просто держимся в воде на одном месте, а под конец, когда почувствуем, что дыхание восстановилось, а руки и ноги отдохнули, плывем назад, против течения.

Как ни крути, а купаться голышом в мутной воде главной реки королевства паучьего бога было не слишком приятно. Опасные неожиданности подстерегали на каждом шагу, о чем не давал забыть тревожный зуд в подошвах ног.

Но в конце концов я забыл и об этом. Роскошные зеленые берега обступили серебристый поток – несмотря ни на что, Хагия была прекрасна!

Вряд ли еще когда-либо доведется мне увидеть, чтобы столь потрясающей красоты местность служила сценой для такой уродливой и безобразной трагедии, которую совсем скоро суждено было разыграть здесь Смерти.

Непрерывное, упорное движение против течения оказалось непревзойденным средством не только тренировки тела, но и восстановления хорошего настроения и бодрости духа. Мы изо всех сил боролись с сопротивлением воды, расположившись на порядочном расстоянии друг от друга и втайне наслаждаясь своей задачей, как вдруг, к моему несказанному удивлению, Хранитель с выражением, подлаживая ритм стиха к своим движениям, продекламировал четверостишие из того самого листка, который я только что продал Паандже.

– Так ты… знал его раньше, добрый Фурстен?!

– Нет, хорошая память… но что это значит?.. Это вообще что-нибудь значит?.. Только не обижайся.

– Да нет, что ты!… Вполне понятно, что ты сомневаешься! Ведь я пришел, чтобы на этом заработать!.. Но я это не писал!… Я не знаю, что это значит… Но звучит, как угроза…

Дальше мы плыли в молчании. Никогда бы не поверил, что можно получать такое наслаждение от купания в водах реки, текущей по земле, которая, точно сырная голова дырками, изрыта норами ужасных созданий, завладевших прекрасной страной и ставших ее проклятием! Когда мы наконец выбрались на берег, то хохотали, словно зеленые юнцы, над какими-то идиотскими остротами, радуясь собственной силе, свежести и солнечным бликам на зеленых холмах. Каждый из нас нашел себе большой, гладкий, прогретый валун и устроился на нем. Солнце дождем золотых монет изливало на нас свет. И мне показалось, что это мгновение счастья содержит в себе некое предзнаменование. Если я выживу, то затеянное мною предприятие принесет мне много золота.

Но постепенно шутки стихли, молчание наше становилось все более напряженным, – начинал сказываться груз невысказанных вопросов. Наконец Паанджа произнес:

– Прочти нам его еще раз, дружище. Давайте послушаем эти строки снова.

И Фурстен снова прочел все стихотворение по памяти. Поначалу казалось, будто он стремится заставить его звучать с бурлескной торжественностью, спародировать полные угрозы строки, но голос его скоро посерьезнел.

Пусть А-Рак свои ткет сети,
Похищая души всех,
Кто живет на этом свете,
Жизни их кладя предел.

Пусть он рвет, и пусть он мечет,
Разлучая дух и плоть,
Час расплаты недалече,
И его судьба найдет.

Тки, А-Рак! Сплетай покрепче
Душ украденных шатер, —
Все равно не будет легче,
На расправу враг твой скор!

В мрачной мантии Убийца,
Глянь-ка, чем не молодец?
Крепок шелк чужих мучений,
Кровь ярка людских сердец!
Но смотри, чтоб одеяньем
Самому тебе не стать…

Наступившее затем молчание звенело вопросом: одеянием для кого? Поэтический фрагмент был для меня столь же туманен, как и для них, какие бы отблески старинных легенд ни вызывал он у меня в памяти и какие бы предположения по поводу них я ни строил.

– Было бы чистым безумием, – напрямик объявил Хранитель, – рассказывать об этих стихах божеству сегодня ночью и вообще демонстрировать какую бы то ни было связь между собой и этими явно угрожающими виршами.

– Не буду притворяться, старина, будто я знаю, как намерен поступить. Все зависит от того, зачем он призывает меня сегодня на Стадион. Если слухи уже распространились за границей и бог каким-то образом узнал о них, то тогда может оказаться опасной попытка скрыть их от него. Нужно все как следует взвесить.

Без сомнения, взвесить следовало. Что до меня, то пора было позаботиться о ночлеге и вообще осмотреться. Я встал и принялся натягивать куртку.

– Вы оказали мне такое гостеприимство, – обратился я к ним. – Купание было чистым наслаждением, и с моей стороны невежливо покидать вас так рано. Но вам двоим необходимо многое обсудить, а я хочу побродить немного по вашей очаровательной стране. Могу ли я снова навестить вас через два-три дня – узнать, что вам к тому времени станет известно о намерениях божества, – если, конечно, это удобно?

– Разумеется, Ниффт, мы будем рады снова увидеть тебя, – просиял Паанджа Пандагон. Фурстен Младший поклонился, как и подобает воспитанному человеку, однако взгляд его был куда более сдержанным. Первосвященник протянул мне крохотный лепесток пергамента. – Возьми мою карточку… если ты пойдешь с ней к Вескитту и Фоббу, в элегантную гостиницу недалеко от Биржевой улицы, тебя примут и обслужат как моего гостя.

Рукопожатие Хранителя было твердым, но вежливым. Недоверие все еще проглядывало в его взгляде, хотя уверенности, что меня есть в чем подозревать, поубавилось.

Короче, я отправился восвояси, довольный новым знакомством, чувствуя, что положил хорошее начало своему предприятию. Время близилось к полудню. Пора идти к Вескитту и Фоббу, принять ванну и пообедать, а завтра посетить с ознакомительным визитом близлежащую монастию, прославленную архитектуру которой мне не терпелось увидеть.

ЛАГАДАМИЯ 2

Все еще размышляя о любопытном происшествии в храме А-Рака, я возвращалась на набережную к своей команде, то и дело отклоняясь от маршрута, которым вел меня Плект. Не знаю, что я ожидала увидеть, вглядываясь в лица прохожих, – скорее всего, какие-нибудь знаки отвращения и беспокойства сродни тем, что мучили меня. И как они ухитряются с таким безразличием ступать по земле, зная, что где-то под их ногами бродят ужасный бог и его многочисленные детища? Тогда я наивно полагала, что прохожие или лавочники, когда их никто не видит, поеживаются от омерзения, и надеялась подслушать, как двое-трое друзей шепотом, опасливо озираясь, делятся заговорщическими мыслями.

Но ни тени беспокойства не заметила я на лицах. Что ж, говорят, даже в городах, расположенных у самого входа в мир демонов, люди беззаботно живут своей жизнью. Во всяком случае, мой собственный долг ясен: соблюдать беспристрастность нунции. Укрепившись в этом решении, я вернулась на набережную против Морского Музея.

Погонщики с тележкой были на месте, а вот Оломбо скрылся. Бантрил, немного более разговорчивый, чем Шинн, сообщил:

– Вдова увела его в ту сторону, велела прийти с тобой.

И мы, волоча за собой тележку на высоких колесах, зашагали вниз по набережной, однако идти приходилось с оглядкой: здесь проскочишь между пустых фур, которые с грохотом несутся к причалу за новой партией груза; там уступишь дорогу паланкину какого-нибудь почтенного путешественника, с помпой направляющегося в Биржевой Ряд, чтобы увеличить свое и без того крупное состояние; тут сделаешь круг в обход шумной компании портовых грузчиков, которые, как всегда, устраиваются на отдых с таким расчетом, чтобы помешать наибольшему количеству прохожих; потом метнешься через поток увешанных корзинками и свертками горничных и домохозяек, возвращающихся с раннего утреннего базара.

– Опиши мне ее, нашу нанимательницу! – потребовала я у Бантрила, пока мы трусили по набережной. – Какая она?

– Маленькая. Под вуалью.

– Вуаль траурная?

– Черная вуаль, до земли.

Мы оказались в южной оконечности Гавани, на узкой длинной косе, где река встречается с утесами. Там кончается пристань и начинается захудалый, малолюдный район беспорядочно разбросанных торговых заведений, судя по всему, не особо преуспевающих: огороженные заборами бывшие лесные склады, куда давно уже сдают на хранение свое добро и корабельное имущество моряки между дальними рейсами; крохотные верфи, где разнообразные суденышки – ялы и ялики, баржи и шлюпки – скучают на приколе, дожидаясь случайного нанимателя; мелочные лавочки для моряков попроще, из тех, что не гнушаются покупать из вторых рук корабельные канаты и бочонки, престарелые галеты и солонину, ржавые цепи и такелаж, побывавший не в одном плавании; и, конечно же, крохотные забегаловки, где вам продадут полпинты пива с черствым соленым хлебцем в придачу, а каждая третья кружка грога идет за счет заведения.

Мои погонщики остановились у ворот корабельного двора. Сразу за ними начинался дощатый настил, вдоль которого покачивались на воде сдающиеся в аренду суда. Сами ворота оказались заперты, на них красовалось объявление:

КАРАБЕЛЬНЫЙ ДВОР КЛАММОКА

ПРИЧАЛ И АРЕНДА СУДОВ

ПОЧАСАВАЯ И ПОНИДЕЛЬНАЯ ОПЛАТА

За воротами, на дальнем конце причала, стоял Оломбо, а рядом с ним чрезвычайно малорослая дама в черной вуали до пят и тучный гигант в запачканной дегтем тунике – вышепоименованный Кламмок, как я догадалась.

Коротышка в черном, – вне всякого сомнения, это и была наша вдова, – проявляла все признаки сильнейшего возбуждения, заметные даже с большого расстояния. Обращаясь к хозяину корабельного двора, она то сворачивала, то разворачивала необъятных размеров черный носовой платок, который трепыхался у нее в руках, точно сигнальный флаг терпящего бедствие судна, да и беспрестанные колебания черной вуали, которая топорщилась и покрывалась складками на уровне рта, свидетельствовали о том, что наша нанимательница не то страстно молит, не то поносит тучною, неповоротливого Кламмока на чем свет стоит. Я закричала и махнула рукой раз, потом другой, пока наконец Оломбо не очнулся и не поспешил смущенно к воротам, чтобы впустить нас. Пока мы шагали по дощатому настилу, он шепнул:

– Шибко сердится вдова-то… Наш гроб уже здесь… вон на том плоту, что ли? Ни за что не хочет грузить его на тележку. Говорит, его обязательно надо отвезти вверх по реке на плоту, а дальше по дороге. А плот-то арендованный, похоже, на нем гроб прибыл от бальзамировщиков. Странно, почему нельзя было забальзамировать его здесь, в городе? Ну, ладно, короче, она хочет, чтобы этот Кламмок отдал ей плот сейчас, а заплатит она ему потом, похоже, с деньгами у нее туговато. Только ты с ней потише, Лаг, а то она опять заноет да завоет.

Улыбаясь, я подняла руку в приветственном жесте:

– Почтенная госпожа! Не беспокойся, дражайшая Пом…

– О небо! Нунция! О ужас! О, помоги мне! Спаси нас, найди выход из этого кошмарного тупика, поговори с ним, скажи ему, что только жестокий, черствый, невежественный человек станет так упираться из-за сущей ерунды.

Тут она всхлипнула, и голос ее прервался. Ее лицо – бледное расплывчатое пятно за вуалью – показалось мне мокрым от слез. Я закрыла рот и только кивала и бормотала сочувственно, пока вдова продолжала в том же духе, – по всей видимости, она принадлежала к той породе женщин, которые на любую неприятность отвечают взрывом слов, потоком слез, бурей чувств, короче, женщин, которых всегда кажется слишком много, пусть они столь же малы ростом, как наша клиентка, и даже чрезмерно терпкий запах ее духов – нелопиллия и лилориш – напомнил мне о тех слабонервных бестолковых дамочках, которым всю жизнь потакают мужья, не прислушиваясь, впрочем, особенно к их словам. Правда, наша дамочка благоухала как-то уж слишком сильно, у меня даже голова закружилась, пока я стояла с ней рядом.

Терпеливо я переждала этот ураган слов и ароматов. Когда она наконец добралась до нехватки наличности, я мягко спросила, уж не недостаток ли денег для выплаты нашего гонорара ее беспокоит. Видимо, этот вопрос так поразил ее, что она даже смягчилась.

– Нет, почему же, – изумленно выдохнула она. – Ваши деньги вот, дорогая нунция. Возьмите их прямо сейчас. – И она протянула мне пояс с деньгами, в котором лежала вся причитавшаяся нам сумма до последней монетки. Я передала его команде, и мы разделили плату не сходя с места.

Еще несколько осторожных вопросов, пара истерических воплей, и мы достигли полной ясности, а госпожа Помпилла, облегчив душу, тихонько всхлипывала в сторонке. За аренду плота, чтобы доставить гроб – внушительных размеров ящик из ониксового дерева, украшенный затейливой резьбой, – было заплачено ровно до его возвращения на эту стоянку. Но теперь вдове вдруг захотелось, чтобы мы со своей тележкой погрузились на него, поднялись по крайней мере на десять лиг вверх по течению от Большой Гавани и только там сошли на землю, погрузили гроб на тележку и проделали остаток пути по суше. Загвоздка была в том, что Кламмок требовал три золотых окталуна за дополнительный прогон плота, а вдова исчерпала свой похоронный капитал, заплатив нам остаток гонорара, – несгибаемый кодекс нунциев требует, чтобы наниматель рассчитывался с нами заранее, учитывая опасности, которыми чреваты многие поручения.

Но на Хагии нет недостатка в прекрасных, широких, вымощенных каменными плитами дорогах. Возможно, поднявшись по реке, мы и срежем пару-тройку миль, но разве такой пустяк имеет значение? Мне и моим людям хорошо заплатили, так что мы готовы бежать хоть всю дорогу,– вот только погрузим гроб на тележку, и через несколько секунд нас уже и след простынет, а к полудню мы перевалим через хребет и будем далеко на северо-востоке отсюда.

Увы, двусмысленность и недосказанность – вот на чем стоит культ А-Рака. Хотя хоронить в родном храме и не запрещено, делают это не часто, поскольку божество скорее терпит, нежели поощряет такой обычай.

– Я не так набожна, как мой незабвенный Глаброн, дорогая нунция,– горевала дама.– О ритуалах этого культа не имею почти никакого понятия – как и многие из нас, если уж на то пошло. Господин Кламмок, вы ведь тоже слабо представляете, в чем тут дело, не так ли?

Громадный судовладелец откашлялся и сплюнул в воду.

– Что касается похорон, госпожа, то об этом я ничего не знаю. Я делаю, что положено. Вытянул свой жребий на Стадионе шесть лет тому назад… Хватит с меня этого культа, спасибочки…

– Да, конечно, – согласилась вдова. – Но, каковы бы ни были правила, дорогая нунция, суть дела в том, что внушительная похоронная процессия, о какой мечтал мой возлюбленный Глаброн, не по вкусу богам, они, понимаешь ли, считают, что такого рода зрелища вызывают в людях нездоровый интерес. Когда по деревням проносят украшенные изображениями А-Рака фобы, это поневоле настраивает жителей на мрачные мысли. А-Рак всегда знает, что и где движется по его земле, но вода притупляет его непревзойденную чувствительность. Стоит колесам твоей тележки коснуться земли, и все отпрыски А-Рака тут же узнают, какой скорбный груз ты везешь. Вот почему я так жажду сократить наш путь по суше, а вместе с ним и раздражение, которое мы неизбежно вызовем у божества. И вообще, дорогая нунция, я не могу оставить эту тему, не подчеркнув… – тут она придвинулась ближе и взяла меня за руку, совершенно задушив своим ароматом; хватка у нее оказалась железная, и в голосе вдруг зазвенела сталь, – не подчеркнув со всей настойчивостью, что никогда, ни при каких обстоятельствах, нельзя ронять ящик и даже ненадолго ставить его на землю. Такое преступление против благочестия неминуемо навлечет на вас явление кого-нибудь из богов…

Вежливо, стараясь не показать раздражения, я высвободила руку из ее хватки, но, боюсь, голос меня выдал.

– Судя по размерам полученного нами вознаграждения, госпожа Помпилла, ты могла бы догадаться, что команда нунциев нашего уровня не имеет привычки ронять вверенный ей груз.

– О, разумеется, моя дорогая, разумеется! – дрожащим голосом произнесла вдова, снова впадая в беспокойство, так что мы поспешили отвлечь ее вопросом, как она полагает решить эту задачу.

Кламмок по-прежнему стоял на своем. Тогда вдова робко предложила следующий план. Оказалось, что она совсем недавно заключила некую довольно прибыльную сделку в деревне, на расстоянии примерно полудня пути от Большой Гавани.

– Я взялась подлечить глиитов у одной приятельницы, а она заплатит мне беременными самками; больше двадцати вот-вот окотятся. Если бы ты и твои люди, дорогая нунция, согласились помочь, то к завтрашнему утру мы пригнали бы их сюда, и тогда я отдала бы несколько штук доброму Кламмоку в уплату за плот, а мой покойный муж, которого я не устаю оплакивать, отправился бы в свой последний путь и к наступлению ночи приблизился к месту своего последнего упокоения.

– Ну, коли они окажутся жирненькие да шерсти будет порядком, то почему бы и не взять,– снисходительно согласился Кламмок, обдумав предложение.

Где это видано, чтобы «команду нунциев нанимали пасти глиитов, я вас спрашиваю? Но, переглянувшись со своими помощниками, я поняла, что они готовы согласиться на что угодно, лишь бы этот унизительный торг наконец кончился, а наша беспокойная клиентка прекратила закатывать истерики на каждом шагу. В конце концов нам и впрямь заплатили по-королевски. Можно и отступить немного от правил, особенно если эта пахучая, крикливая женщина хоть ненадолго заткнется и мы наконец тронемся в путь. Мне не терпелось разделаться с этим поручением.

Разразившись благодарственными трелями, вдова отвела Кламмока в сторонку, чтобы дать ему последние наставления касательно ящика, который оставляла на его попечение. Она шепнула ему что-то, он кивнул. Потом уселся на ящик. Вдова, неумолчно лепеча что-то о предстоящем путешествии, вывела нас за ворота и заперла их за нами. Последнее, что я видела перед уходом, был Кламмок, который сидел на ящике так спокойно, словно собирался провести на нем весь остаток жизни.

* * *

Северная дорога беспрепятственно провела нас через столичные предместья, где низенькие домики словно застыли в почтительном поклоне перед тяжеловесным великолепием главных улиц, и запетляла среди утесов, которые уходили в глубь острова, постепенно перетекая в зеленые покатые холмы.

Впереди шла вдова Помпилла, толстая коротышка, укутанная с головы до ног в черную вуаль, которая то вспучивалась, то опадала при каждом ее шаге. Даже не видя ее ног, я не строила никаких иллюзий относительно их длины, и потому скорость и необычайная выносливость нашей спутницы меня просто ошеломили. Однако дело было вовсе не в том, что она перестала тратить силы на словесные и слезные извержения, как можно было бы подумать, – куда там, неустанно шагая во главе нашего маленького отряда, вдова умудрялась еще и разглагольствовать, нет, прямо-таки осыпать нас сведениями о той местности, которую мы пересекали.

– Заливные луга! – Прямо по курсу показались первые копны сена. – До замужества я и сама жила среди таких! Мой дорогой папочка был фермером, а я уже в три года помогала ему плести корзинки из ивовых прутьев! Доила задумчивых момилей, тянула за шелковистые сосцы глиитов. На ранней зорьке еще свежо, а молоко такое теплое, даже парок идет! А пахнет! Никогда не забуду этот пряный запах скотного двора! – И так далее.

Восторги по поводу хагианского деревенского детства плавно перетекли в воспевание хагианской культуры в целом. Вдова так старательно подчеркивала свое местное происхождение, что при других обстоятельствах я наверняка заподозрила бы неладное, но тогда проглотила наживку вместе с крючком и до сих пор сгораю от стыда при мысли о том, как глупо попалась.

– А вон там, – вон, вон, глядите, мышиная скирда! – Это когда мы проходили мимо первой мышиной скирды, – что это такое, не спрашивайте. – Самая настоящая, исконная мышиная скирда, какие ставили только на Хагии! Обратите внимание на простоту и основательность укладки, все сооружение держится на расходящихся веером кольях, которые функционируют наподобие стропил!

В их незамысловатых, но греющих душу очертаниях воплощены все традиционные хагианские добродетели, весь хагианский… – И тому подобное.

Но, как бы ни страдали от ее болтовни наши уши, приятная тяжесть туго набитой мошны примиряла даже с этой непередаваемо странной прогулкой, – в конце концов и в ней есть своя польза, посмотрим, по крайней мере, что нас ждет, прежде чем снова надеть ярмо. Дорога, по которой мы шли, обнадеживала, – широкая, гладко вымощенная, она плавно взлетала на вершину очередного холма и так же легко сбегала в долину. Если и остальные дороги столь хороши – а так оно впоследствии и оказалось, – то с доставкой груза затруднений не будет. Постоянное чередование подъемов и спусков быстро стало привычным, и к полудню, когда мы поднялись из долины реки Гремучей, оставили позади перевал и тут же нырнули в долину реки Черной, мы уже понимали, что так будет продолжаться и дальше. Вся Хагия, как решеткой, покрыта невысокими горными кряжами: на солнечных склонах раздолье травам, деревьев почти нет, зато в зеленых влажных долинах, на берегах рек, лес стоит стеной.

Склоны гор над долиной реки Черной, как, впрочем, и всех прочих долин, сплошь поросли разнотравьем, над которым здесь и там поднимаются цветущие, кустарники. Хагия – дождливое место (правда, мы попали туда в те несколько дней в году, когда стоит сухая погода), и цветов там всегда изобилие: здесь тебе и алая овечья погибель с длинными и тонкими, точно стилеты, тычинками, и зеленовато-голубые кувшинчики комариной травы, и янтарные гроздья колокольчиков-карильонов с густо-синими языками пестиков.

На полпути вниз, когда склон стал более пологим, нам повстречались первые фермы – ухоженные и процветающие с виду, борозды в полях словно гребнем проложены. С фронтонов свисали украшения в виде бабочек или стаек птиц, которые трепетали на ветру, точно живые, другая местная мода – вычурные флюгера, замысловатые силуэты из листовой меди: вот молочница в развевающейся от ветра юбке, у глиита рядом с ней топорщится от ветра шерсть, а вон пастушонок гонится за шляпой, а здесь пара детишек пытаются натянуть палатку, но ветер вырывает ее у них из рук.

Тут мне пришло в голову, что мы уже несколько часов в пути, а до сих пор не встретили ни одного ребенка. Но только когда мы оказались на лесистом берегу реки, струившейся по самому дну долины, я поняла, в чем причина. Река Черная гораздо шире Гремучей, лес на ее берегах гуще, и, еще стоя на его опушке, мы почувствовали, что тенистые долины Хагии и залитые солнцем вершины ее холмов – это два совершенно разных мира. Вдова Помпилла и та умолкла. Зеленый свод леса заслонял небо, деревья сгрудились вокруг нас, плющи и вьюнки обманывали зрение и слух то дрожанием листа, то призрачным шорохом усиков. Чем глубже в лес мы забирались, тем сильнее становилось ощущение, что вокруг нас кипит потаенная жизнь. Ну, разумеется. Где же еще, как не в этих чащобах, вершиться главному условию Договора. Ведь здесь отпрыски паука невидимками ходят по земле. А потому детей в этих долинах стерегут и далеко за порог не выпускают.

Когда мы переходили Черную по Булыжному мосту, с его среднего пролета нам открылся вид на раскинувшийся по обоим берегам городок, и трогательная сценка, которая бросилась мне в глаза, только подтвердила мою догадку. Плоскодонные гондолы выгружали фляги с молоком у скромных причалов кооператива по производству сыров или тюки шерсти у ткацкой мастерской, где бренчали и гремели станки, наполняя просторное здание шумом до самых стропил. В этом крошечном порту я и заприметила стайку детишек под присмотром школьных учительниц, которые показывали им через окна мастерских людей за работой. Трех – четырех лет от роду, эти малыши были очаровательны, как все крошечные щенята по всему миру: нежные лепестки губ торжественно сложены, глазищи глядят серьезно. Залюбовавшись ими, я не сразу заметила яркие шнурки из шерстяных ниток, которые протянулись между крохами, соединяя их от запястья к запястью. Но они и внимания не обращали на эти заботливые оковы – наверняка привыкли к ним с самого рождения, как и к бесконечным предостережениям своих пап и мам никогда не сворачивать с тропинки в подлесок, ведь сколько карапузов исчезли в этих зарослях на веки вечные…

Мы обрадовались, когда лес остался позади и каменистые вершины холмов снова встали перед нами. Вдова в вуали по-прежнему маршировала в авангарде, не произнося ни слова, и так продолжалось до тех пор, пока я совершенно не потеряла покой. Что это, в самом деле, такое: то трещит без умолку, то молчит как рыба! Мною вдруг овладело безрассудное желание взглянуть ей прямо в лицо, точно я надеялась найти в нем подтверждение или опровержение своим опасениям: на самом ли деле она сумасшедшая и вся эта затея с гробом всего лишь навязчивая идея или нет?

День клонился к вечеру, когда мы свернули на дорогу поуже, которая тянулась вдоль линии холмов, немного не доходя до вершин, и тут вдова наконец заговорила.

– Учтите, – как и прежде, она шагала и говорила одновременно, глядя прямо перед собой, – и года не прошло, как моя дорогая подруга потеряла своего возлюбленного супруга, Хаггардхама Боззма, сыродела, так что она с дочерьми еще не привыкла управляться с молочной фермой на Масленкином Ручье, которую он им оставил. Что касается доения глиитов да момилей, то тут им нет равных, а сыры и масло у них лучшие в округе, но вот бегать за своим стадом вверх и вниз по холмам они не могут, слишком уж они тучны для этого. А потому глииты не присмотрены как следует, вот и начались у них ножные болезни. Я полечу их пиявками, за что хозяйки заплатят мне брюхатыми самками. Помогите мне сегодня вечером загнать стадо в амбар, а завтра отвести в город, и тогда плот почтенного Кламмока будет в нашем распоряжении. Еще несколько дней, и вы отправитесь на нем выполнять мое поручение. А нынче ночью отдохните как следует и отведайте непревзойденных кулинарных шедевров хозяек Масленкиной Фермы.

НИФФТ 2

У Вескитта и Фобба меня приняли по-королевски. Визитка Первосвященника, которую я предъявил Старшему Стюарду, заставила этого застывшего в сознании собственной важности функционера почтительно поклониться и обслужить меня со всей возможной поспешностью. Прежде всего я воспользовался первоклассными банями, расположенными в подвальном этаже гостиницы, хотя было в них что-то – может быть, подземная тяжесть воздуха? – от чего у меня пропало всякое желание задерживаться там надолго.

Вскоре я появился на пороге трапезной, где меня тут же усадили за свободный стол. Заведение явно процветало, доказательством чему служило умеренное хорошим воспитанием звяканье ножей и вилок, сопровождающее приглушенный гул голосов обедающих щеголей, среди которых я с удовольствием воздал должное местной кухне.

Пока я задумчиво созерцал сгущающиеся за окном сумерки, у моего столика возник бармен с бутылкой сдобренной пряностями аквавиты, подарком, как он объяснил, угловатой, экзотического вида дамы определенного возраста, которая в ответ на мои поклон жестом пригласила меня за свой столик, улыбаясь чарующе-иронически.

– Дружелюбная госпожа! – приветствовал я ее, – благодарю тебя за этот сердечный жест! Я Ниффт, путешественник с Эфезионского архипелага.

Рука ее оказалась холодной, а рукопожатие крепким, как сталь. Томные изгибы ее длинного стройного тела облегала пестрая кожа какой-то рептилии, угольно-черная линия подчеркивала разрез глаз.

– Меня зовут дама Илриттер, я стреганка, тоже путешествую, хотя и не так далеко от дома, как ты. Вид у тебя был немного неприкаянный, Ниффт. Я почему-то сразу решила, что ты любопытный чужестранец, жадный до всего нового, интересующийся местным фольклором, – одним словом, наблюдательный и предприимчивый тип, исследующий новое окружение. Или я ошиблась?

– Ты само ясновидение! – Я не убоялся продемонстрировать любезность, граничащую с неискренностью и даже лестью, поскольку любому дураку было понятно, насколько она опасна. Своей мускулистой худобой она напоминала питона, а поскольку родиной ее была Стрега, одна из двух Больших Сестер Астригальских островов, то она вполне могла оказаться ведьмой. – Ты попала в самую точку! Разумеется, я, чужеземец, боюсь показаться грубым и потоку не решаюсь лишний раз задавать вопросы, но так хочется сразу окунуться в жизнь новой страны, узнать как можно больше подробностей. А иначе к чему путешествовать?

– К чему, действительно? Ну что ж. Я могла бы немало поведать тебе, ведь я знаю Хагию, можно сказать, изнутри. Интересует тебя народная культура, к примеру? Баллады и прочие безыскусные стишки в том же духе? Популярные стихи анонимных авторов?

Против своей воли, я растерялся. Речь ее явно содержала намек на то, что я совсем недавно продал Первосвященнику, если, конечно, это не было невероятным совпадением. Дразнят меня ее сверкающие, насмешливые глаза или она просто улыбается своим мыслям, а брошенный ею намек – не более чем простая случайность? Но нет, в это я и на минуту не мог поверить.

– Я нахожу огромное удовольствие в подобных вещах! Баллады, песенки и прочее… Неужели я так прозрачен, дама Илриттер, или ты и впрямь ясновидящая?

– Ни то, ни другое, честный Ниффт. Дело скорее в том, что я и сама без ума от народной поэзии. Позволь мне прочесть тебе стихотворение, которое я люблю больше других. Это местная песенка, настоящий перл уникальной хагианской этнической фантазии. Она называется «Кто-то крадется за мною тайком». Вот послушай:

Цок-цоки-цок, стучит коготок!
Ближе и ближе, шажок за шажком…
Слушай! Не слышишь? Ну же, дружок!
Там, за деревьями, тут, за кустом?
Кто-то крадется за мною тайком!

Как только замру, оно тоже замрет,
Вперед поспешу – оно не отстает.
Идти я боюсь, стоять – еще больше,
Ногастый кошмар все равно сожрет.
Кто это там кусты трясет?

Старичок-Паучок по лесу бежит,
Под ногами его земля дрожит.
Слыхал ли когда, как добычу ест он?
Из рощи доносится слабый стон.
О ветер, замри, листвой не шурши!

Дай мне услышать, кто мимо бежит!
Кто это в прятки играет со мной?
Судьба! Проведи его стороной!
Ветер, замри и траву не терзай,
Врага моего шагов не скрывай!
Дай приближенье его угадать,
Чтобы меня не сумел он поймать!
Кто еще может так тихо бежать?
От восьмилапого не убежать!
Там, за деревьями, тут, за кустом,
Кто-то крадется за мною тайком!

Мне не пришлось изображать интерес, пока она читала. Что это, угроза? Предупреждение? Даже не будь тема стихотворения столь подчеркнуто очевидна, улыбка этой скользкой змееподобной дамы с глазами, так лихо подведенными черным углем, что больше всего они напоминали разрезы карнавальной маски, изображающей демона, восполнила бы все смысловые пробелы. Разве мог я упустить насмешливое предупреждение вору, прибывшему в страну с намерением поживиться, которое скрывалось в этих строках? Или затевается что-то другое. Может, это враждебно настроенный Фурстен Младший, догадавшись, зачем я приехал, послал ее предупредить меня?

Стихотворение, казалось, так и подбивало присоединиться к насмешке над божеством – заманивало в ловушку измены? Я осторожно нащупывал ответ.

– Да, строки и впрямь очень живые и веселые. Прости, что спрашиваю, но если чужестранец нуждается в чем-то больше всего, так это в точной информации: когда и чем он рискует оскорбить чувства местных жителей. Разве в этих местах подобное произведение не сочли бы, г-мм, неуважительным по отношению к божеству и его отпрыскам?

– Чем старше я становлюсь, мой честный Ниффт, – взгляд густо подведенных черным глаз дамы, несмотря на ее улыбку, оставался холодным и жестким, – тем меньше хочется мне считаться с мнением других. Предпочитаю потакать своим желаниям и следовать собственной интуиции. К примеру, в тебе я ощущаю интерес и к другим проявлениям местной культуры, помимо поэзии, – любовь к архитектуре, в частности. Если я права, то советую тебе выбраться из города и взглянуть на пользующиеся вполне заслуженной славой монастии Хагии. Функционально они представляют собой довольно неуклюжие гибриды: комбинацию монастырей с банковскими фирмами, – и каждая просто лопается от золотых монет, которыми набиты ее подвалы. Но тем не менее все их отличает на редкость изящная и разнообразная архитектура.

Я кивнул, сохраняя выражение вежливого интереса на лице, но мой язык словно прилип к гортани. Если она служит Фурстену Младшему, то это слишком уж откровенная с ее стороны попытка заманить меня в ловушку, да и вряд ли она действительно является его орудием. Вызов, мерцавший в ее глазах, выдавал привычку к власти.

Она, казалось, поджидала, когда я в своих молчаливых размышлениях зайду именно в этот тупик, потому что тут же, придвинувшись чуть ближе, сообщила:

– Ни сам паучий бог, ни его богатство или благополучие не заботят меня, честный странник. Я просто хочу дать тебе один полезный совет, после чего наши дороги разойдутся. Если ты и впрямь ищешь возможностей познакомиться с этой страной поближе, ступай на северную набережную, к Морскому Музею. Там собираются те, кто ловок в обращении с оружием и желал бы продать свое умение. Отправляйся туда завтра с утра и посмотри, не подвернется ли случай прогуляться за город, а заодно и подзаработать на этом. А теперь доброй ночи.

Я долго следил, как она, грациозно покачиваясь, идет между столиков. Стала бы ведьма, вознамерившаяся причинить мне зло, так откровенно демонстрировать всю глубину своих прозрений? Не исключено. Сестры славятся своими капризами не меньше, чем своим коварством.

С другой стороны, я решил, что ни одна ведьма, занимающая сколько-нибудь серьезное положение, – то есть ни одна ведьма, которой стоило бы бояться, – не стала бы подталкивать меня прямо в объятия паучьего бога. У Сестер долгая память. Для них А-Рак все еще обыкновенный выскочка. Они аристократки среди историков Земли и с презрением относятся к любым выходцам с других планет.

Но чего же тогда хочет от меня эта Илриттер? Неужели она и впрямь, преследуя какую-то необъяснимую личную выгоду, собирается помочь мне в моих расследованиях, а может быть, и в достижении главной моей воровской цели?

Одиннадцатый час вечера застал меня, когда я, с благодарностью погрузившись в недра роскошной кровати, решил, что мои дальнейшие действия будут зависеть от первого же импульса, который посетит меня завтра с утра. Этот трюк не раз выручал меня, помогая не мучиться в поисках верного решения ночами, а спокойно спать. Вот и теперь сон пришел ко мне сразу же, как только я закрыл глаза.

В тот же самый час Первосвященник Паанджа Пандагон был настолько далек от состояния покоя, насколько это вообще возможно для человека. Шагая по пустынным улицам, он боролся с сомнениями еще более острыми, чем те, которыми утром поделился со мной. Он шел, то пропадая во мраке, то окунаясь в лужицы лившегося от фонарей света, и каждый упругий шаг, едва слышным эхом отдававшийся в тишине улиц, приближал его к гигантской лестнице, что соединяла город с громадной короной Стадиона, венчавшей крутой утес над ним. На ходу Первосвященник вполголоса твердил отрывок стиха, который я продал ему накануне. Ведь нельзя же просто взять и рассказать его богу… или можно? В нем столько ярости, столько угрозы! Принимать его всерьез, хотя бы даже наполовину, уже значит проявлять отсутствие благочестия, разве нет? Да полно, возможно ли, чтобы эти вирши и впрямь предрекали какую-то опасность А-Раку, древнему, могучему и ужасному?

Но страшнее всего был затаенный трепет, который вызывали в нем эти стихи. При мысли о грозящей Прародителю А-Раку реальной опасности дрожь возбуждения пробегала по его телу. Просто удивительно, как быстро перестаем мы узнавать самих себя, стоит только уничтожить пределы, поставленные воображению! Но слово как воробей выскочило, и вернуть его назад уже нельзя. При первых же звуках этих строк сердце священника взбунтовалось против бога и затрепетало в надежде, что и ему может что-то угрожать.

Сегодня утром он впервые в жизни ощутил прикосновение мысли божества, и эта внушающая ужас близость породила сомнение, мучившее его весь день: насколько глубоко паук может проникать в его сознание? Не ощутит ли бог кипение его крови, когда вновь коснется его разума своим?

Величественная, почти в полмили высотой, лестница, перед которой он стоял, вознеслась от подножия утеса к его вершине. Чем выше поднимался священник, тем отчетливее становилась выбеленная лунным светом балюстрада по верхнему краю стены Стадиона. Каждый угол громадного приплюснутого восьмигранника завершала причудливая бронзовая статуя, и Паанджа пытался унять бешеное биение объятого ужасом сердца, вглядываясь в их очертания и одновременно считая ступени: целью этой игры было выяснить, с какой именно высоты статуи можно разглядеть во всех деталях. Занятие это помогло ему собраться с мыслями и сосредоточиться, и самообладание, на которое он оказался способен, ободрило его.

Чем дальше внизу оставался город, тем более отчетливыми делались хорошо известные изображения. С триста пятьдесят девятой ступени он смог различить даже искусно вырезанные корабли, их мачты и паруса… А вот храмы и крытые куполами залы. Богатство города, мощь коронованной башнями столицы – вот темы, которые, как и можно было предположить, избрали скульпторы для украшения наиболее великолепного и торжественного памятника Союзу паучьего бога с соотечественниками Паанджи. Стадион и был алтарем этого Союза, на котором обе стороны ежегодно возобновляли взаимные клятвы, и город подтверждал свою вассальную верность, окутывавшую его золотой мантией, выплачивая десятину избранных по жребию человеческих жизней… немногих жизней, по чести говоря. Кровавая плата была почти символической.

На вершине утеса каменные ступени переходили в вымощенную гладкими плитами дорогу, которая вела к могучим пилонам Городских Врат Стадиона и исчезала за громадными бронзовыми створками, которые всегда стояли широко распахнутыми. За воротами простиралась покрытая песком арена. Теперь Пандагону предстояло шагнуть на нее, пройти вдоль длинной оси необъятного эллипса и встать против Врат Бога, которые глядят прямо на Городские Врата, но, в отличие от них, открываются лишь раз в году, в самую короткую ночь, чтобы пропустить Избранных-По-Жребию навстречу богу и судьбе.

Первосвященник оглянулся (на прощание? – усмехнулся он) на усыпанную блестками вечерних фонарей Большую Гавань; море городских крыш плескалось у колен утеса, на вершине которого он стоял. Здания тянули вверх коньки крыш, фронтоны и купола, точно толпа детишек, которые, наперебой требуя похвалы, поднимаются на цыпочки, чтобы их поскорее заметили. Под ними вдоль всего края пристани стоял заселенный яркими светляками сторожевых фонарей лес корабельных мачт; суда дремали, сняв на ночь облачение парусов.

В самом деле, суждено ли ему вернуться в прекрасную, горделивую столицу? Сможет ли он предстать перед А-Раком и скрыть от усеянного бусинами глаз чудовища то возбуждение при мысли о грозящей богу опасности, от которого его позвоночник вибрировал, точно флейта? Сегодня утром ему показалось, что нечеловеческая мысль бога скользнула по его хребту вверх, прямо в мозг. Так каким же образом его мысли и цели, к которым они направлены, могут скрыться от тысячелетнего чудовища? Ведь вот же он, сию минуту, не остерегаясь, предается размышлениям об измене, – да и как ему остеречься, когда он только что обнаружил их в своем сознании?

Священные книги, требники, ранние летописи, хроники – ни один источник не раскрывал тайну, насколько глубоко способен бог заглянуть в мозг священника. Страшной и бесконечно опасной казалась ему прогулка по выбеленному лунным светом песку арены. Но другого пути не было, придется идти.

Итак, он вошел в Городские Врата и сделал шаг на арену, ступая неторопливо, с достоинством.

Неслыханное дело, этот призыв. Совершенно небывалое. Приглашение Верховному Служителю Церкви прийти для частной беседы в самый почитаемый, внушающий наибольший трепет храм, на ту самую сцену, где ежегодно разыгрывается действо торжественного скрепления Договора. Безошибочная интуиция Паанджи – или то была отчаянная надежда? – подсказывала, что уникальность этого события говорит о замешательстве бога. Правила устанавливал сам А-Рак. Пересмотр их означал… по крайней мере, что-то непредвиденное. За эту хрупкую надежду на уязвимость чуждого миру людей гиганта и цеплялся Первосвященник, пересекая залитый лунным светом восьмигранник.

Огромные створки Врат Бога были покрыты запечатленными в бронзе эпизодами истории города (и Договора). Вот явление А-Рака Стригалям. Несколько панелей над ним были посвящены этапам бурного роста столицы, а самая верхняя изображала оживленную торговую жизнь Гавани и ощетинившуюся лесом корабельных мачт реку Хааг. Приблизившись к внушающим трепет Вратам, Паанджа откинул голову назад, чтобы разглядеть их.

Он замер, созерцая дверь высотой с пятиэтажный дом как единое целое. Ибо теперь, стоя так близко, он ощутил мощь, которая вздувалась и щетинилась прямо за воротами, ощутил присутствие, вполне соразмерное их величию. Да вот, разве гигантские бронзовые створки не прогнулись немного под напором неведомой силы, дрожа и постанывая? Ну конечно, хотя и едва заметно! И он почти поверил, будто услышал, – точно громоподобный стон медленно вращающихся каменных жерновов где-то в несказанной дали, – гудение жизненной силы этого Существа, вибрирующую басовитую ноту.

– Я здесь.

Мысль бога легким дуновением коснулась сознания Паанджи, рассыпалась по его поверхности гроздью мгновенно погасших искр. И в то же время мощной приливной волной громадной, но неосязаемой, безмерной воли затопила она вдруг крохотное святилище его мозга.

– Я внимаю, о почтенный А-Рак, и готов исполнить твою волю. – Каким жалким чириканьем прозвучала собственная речь для Пандагона! Присутствие Существа окутывало все вокруг такой мощной аурой благоговейного трепета, что священник даже почувствовал, как страх оставляет его.

– Подними голову, священник. Выше! Узри!

Пандагон еще раз запрокинул голову, но не увидел ничего, кроме бронзового гребня ворот. И вдруг по всей его длине что-то зашелестело в свете звезд. Ему показалось, что отрез полупрозрачной ткани – подол шелковой юбки шириной в ворота – точно занавес, медленно заскользил вниз, по покрытым бронзовой резьбой панелям.

Он опускался, шелестя и поскрипывая, а толчки и остановки придавали его движению темп почти дразнящий, невольно вызывая в уме образ занавеса, который, подергиваясь, поднимается перед комической сценкой в мюзик-холле. Неуместность подобной ассоциации только усилила, если это вообще было возможно, владевшее Первосвященником изумление.

Еще мгновение, и он сможет разглядеть темные фигуры, изображенные на опускающейся ткани, силуэты… вытканные в определенном порядке? Да. Так, значит, это гобелен с загадкой. Вышитое на ткани распоряжение бога, адресованное пастве, которая соберется здесь в три тысячи вторую ночь с момента подписания Договора?

Шелестя и поскрипывая, вышитое полотнище постепенно сползало вниз. Ткань оказалась плотной и серебристой – это был грубый необработанный шелк. Значит, звук исходил от вытканных на нем фигур, явно более плотной структуры. Хотя нет, они были вовсе не вытканы или вышиты на шелке, а скорее вплетены в шелковое полотнище.

И тут Пандагон понял, что перед ним такое. От ужаса колени его сделались ватными и негнущимися одновременно.

Это спускающееся полотнище было гигантским полупрозрачным саваном, а вплетенные в него фигуры, ряд за рядом, – остатками паучьих трапез, мумифицированными телами тех, кем когда-то кормился А-Рак. Там были твари всех размеров, обитающие в холмах Хагии, в ее реках и на морском дне, – по десятку особей каждого вида на одной громадной странице текста. Их шкуры, почерневшие от паучьего яда, покрывали тела, из которых были тщательно высосаны все соки до последней капли, так что все до единого зубы, суставы и ребра выступали в лунном свете ясно, как на иллюстрации в учебнике анатомии.

– Понятно ли тебе, что изображено здесь, священник? Что лишь твоим глазам открыл я нежность к вам, моей пастве, столь долго лелеемую мною в безмолвии?

Значит, Пандагону суждено было стать единственным очевидцем фантасмагорического каприза, и полотнище изготовлено в назидание ему одному. В одиночку стоять перед ужасным вопрошающим божеством – вот в чем заключалось его высокое предназначение, его могущество и грозящая ему опасность! Но что же означает эта жуткая загадка? Несмотря на отчаяние, он все-таки разгадал ее смысл, вызывающий суеверный ужас. Занавес опустился полностью, и в нем не было ни одной человеческой мумии.

– Почтенный А-Рак, – провозгласил Первосвященник, чувствуя, что на этот раз слова его разносятся далеко, а голос соответствует высокому положению, которое он занимает. – Я вижу пред собой твои усердные старания облегчить для нас, твоих партнеров по Договору, бремя твоего божественного аппетита. Заботливую экономию, с коей относишься ты к пище, которую мы, связанные обещанием, поставляем тебе,– вот что вижу я здесь!

Сердце его стучало как молот, все сильнее и сильнее. Пандагон застыл, не чувствуя пузыристой струи паучьих мыслей, которая, как он ожидал, захлестнет его мозг. Однако, хотя ожидание было пыткой, он перестал страшиться немедленной смерти. Всего несколько мгновений назад он осознал, что находится в безопасности. Этот саван был изготовлен, чтобы вызвать в нем трепет и ужас. Значит, в нем нуждаются.

– Меня радует, священник, что на службе у меня находится столь мудрый человек. – Она пришла, волна неземных мыслей, настроенная каким-то образом на торжественно-печальный лад! Значит, молчание перед этим должно было обозначать боль, которую испытывало божество. – Я почувствовал, священник, – и, увы, я не ошибаюсь, – содрогания почвы, предвещающие ужасное Пришествие чудовища на невинные луга и зеленые долины Хагии. Вступив в Договор с вами, я принял на себя роль оплота и защиты процветающих поколений хагианцев и выполню свою часть Договора, выступив против надвигающегося бедствия, которое превосходит все слабые возможности понимания, отпущенные вашему роду. Трагическим следствием этого, священник, неизбежной необходимостью является потребность набрать сил перед битвой, восполнить свою мощь для приближающейся встречи.

В наступившей тишине ветерок пошевелил саван, и мумии животных заскреблись-зацарапались о бронзу, застучали в ворота своими торчащими наружу костями, отчего гигантские створы загудели едва слышно, точно далекий гонг. Занавес, казалось, являл письмена самой смерти, страницу эпоса опустошения Хагии. А он, Пандагон, значит, поставлен руководить этим избиением? Исполнять обязанности хозяина на кровавом пиру? Не отрывая глаз, не в силах произнести ни слова, чувствуя, как смертный холод пронизывает его до костей, смотрел он на ухмыляющиеся безглазые черепа, скрюченные ноги и лапы подергивающихся, точно марионетки, животных.

– Мы скорбим вместе с тобой, священник. Мы оба безмолвно оплакиваем горестную необходимость – разве может быть иначе? Но времени мало, и пора приступать к работе. Тебе предстоит внести изменения в процесс подготовки к церемонии Жребия. Мрачная правда заключается в том, что в Самую Короткую Ночь этого года нам необходимо получить в пять раз больше жертв, чем обычно.

Когда до него дошел смысл сказанного, Пандагон даже покачнулся, такое облегчение он испытал. Всего сто, ну, может быть, сто двадцать Избранных! Печально, разумеется, но по сравнению с той бездной кровопролития, которую он уже нарисовал в своем воображении…

Бог перешел к определению дополнительных мер безопасности. Церемониальный порядок Жребия всегда предусматривал возможность возникновения, но и подавления любой попытки мятежа среди обреченных. Сначала Три Тысячи собравшихся вытягивали руны из специальной урны, а потом священник объявлял, что держателю сначала той руны, потом этой позволено отойти к ярусам Стадиона и продолжать жить. Когда становилось понятно, какие руны означают смерть, проклятые оставались на арене в окружении спасенных, в чьих интересах было способствовать подавлению мятежа в зародыше. При таком положении вещей пары десятков бейлифов и церковных старост вполне хватало для поддержания порядка.

Однако теперь обычный отряд бейлифов, совершенно очевидно, требовалось укрепить, поскольку увеличение числа обреченных означало также увеличение числа их родственников и друзей среди спасенных, и ситуация вполне могла выйти из-под контроля. Бог определил количество активных стражей порядка, их помощников, сообщил, как управлять ими, не привлекая ничьего внимания, указал, куда их поставить, чтобы они были под рукой, не вызвав в то же время беспокойства среди Трех Тысяч, когда те будут входить на арену.

От этих подсчетов и прикидок мурашки пошли у Пандагона по телу, и он подумал, что бог распределяет свою паству, как груду монет: столько-то на заклание, столько на панику, а вот столько кнутов и сетей для поддержания порядка. Внимая неземному бормотанию, Паанджа начал ясно понимать, что и его собственные эмоции бог учел совершенно безошибочно, поскольку саван из мумий животных предназначался именно для того, чтобы продемонстрировать истинную силу его создателя и заставить священника принять новость о массовом избиении с облегчением, которое он и в самом деле испытал. Бог сообщил Пандагону о предстоящей кровавой бойне и обманом заставил его принять это известие с радостью и выражениями благодарной готовности служить.

Священник почувствовал, как в глубине его существа начинает разгораться гнев. Гнев стал источником опасного озарения, которое, в свою очередь, привело к героическому решению.

– Великий А-Рак, – заговорил он, когда его повелитель умолк, – благодарное сознание нашего долга перед тобой придает мне смелости оспорить твои установления, рискуя вызвать твое августейшее недовольство. Однако я не думаю, что их достаточно для того, чтобы гарантировать упорядоченное, не нарушающее приличий и благочестия приношение полагающейся тебе жертвы.

Произнося эти слова, Паанджа Пандагон обнаружил, что красноречие дается ему без труда. Побуждаемый, заявил он, подобающим верноподданному отвращением к непочтительности по отношению к божеству, которое может вызвать паника, он умоляет, чтобы монастиям А-Рака было дано распоряжение предоставить необходимые средства для формирования небольшого отряда для предупреждения беспорядков и возложить командование им на скромного слугу Первосвященника. Лишь потому, что он, преданный служитель А-Рака, получил в Академии первоклассное военное образование – как и все представители элиты острова, – а также потому, что его, профессионала в искусстве применения вооруженной силы, тревожит возможность мятежа, дерзнул он внести поправки в подсчеты бога.

Какие соображения взвешивал А-Рак, пока длительное молчание не завершилось наконец выражением благосклонного согласия с предложением священника? Паандже Пандагону предстояло узнать об этом, к своему горю, два дня спустя.

ЛАГАДАМИЯ 3

Вывеска на сплетенной из ивняка арке ворот гласила:

МОЛОЧНАЯ ФЕРМА БОЗЗМА

ПРОСЛАВЛЕННЫЕ СЫРОВАРНИ

И МАСЛОБОЙНИ

Однако времена бодрой уверенности и процветания, которым принадлежала эта надпись, судя по нынешнему состоянию фермы, были уже наполовину забыты. Дом и надворные постройки о многих фронтонах строились с размахом; украшенные завитушками столбики и перекладины загонов для дойки и стрижки животных вырезали из цельного мраморного дерева. Но постройки обветшали, цветочные клумбы заросли сорняками, на дворе повсюду валялись старые проржавевшие подойники, изломанные чесалки для шерсти да куски черепицы с крыш.

Вдова Боззм доила во дворе момиллу и так увлеклась работой, что даже не заметила, как мы вошли. Она была пышнотелой, полногрудой и широкозадой женщиной, и со стороны казалось просто чудом, что крохотный табурет для дойки до сих пор не подломился под ней. Однако ничего безобразного в ней не было. Ее чрезмерно щедрая плоть лучилась очарованием простодушной и всеобъемлющей женственности, как у животного, чье вымя она самозабвенно облегчала. Мягкий золотистый свет угасающего дня, длинные тени, протянувшиеся по двору, спокойная сосредоточенность хозяйки и ее момиллы, – воистину восхитительная картина исключительно женской гармонии и взаимной привязанности.

Тут она увидела нас и всколыхнулась навстречу, радостно крича:

– Сладкуша! Гладкуша! Она здесь! Кузина Помпидур!

В низком деревянном куполе между амбаром и домом – в таких наполовину врытых в землю погребах с толстой, в несколько накатов крышей хагианцы хранят молочные изделия и фрукты – с грохотом распахнулась перекошенная дверца, оттуда выскочили две краснощекие молодые женщины, столь же изобильные, как и их матушка, бросились к нам с распростертыми объятиями и тут же принялись осыпать вопросами и приветствиями, хохотать, хватать нас за руки, похлопывать по плечам, выспрашивать подробности путешествия и клятвенно заверять, что мы желаннее мухобоек в кухне, где пекут медовый пирог.

Казалось, нас им тискать проще, чем обнимать Помпиллу, в чьем присутствии они, похоже, несколько робели, а их единодушные выкрики: «Милая тетушка! Дорогая бабушка!» – выражали, судя по всему, лишь почтительную привязанность. Мы, по опыту зная взрывной характер госпожи Помпиллы, вполне понимали их нерешительность.

Вдова Боззм с улыбкой пожурила дочерей:

– Девочки! Дайте же нам с дорогой кузиной Плумбиллой поговорить о деле да отведите пока нашу любезную нунцию и ее друзей на маслобойню и угостите чем-нибудь!

И две вдовы, сплетясь в объятиях и сблизив головы в самозабвенной беседе, отправились к амбару, а мы вместе с хозяйскими дочерьми спустились в погреб, где нас немедленно окружили восхитительные ароматы съестного. Судя по всему, семейство Боззм проводило здесь немало времени. Всю середину круглой комнаты занимали кушетки и покойные кресла с горой подушек, а вдоль стен громоздилась всякая кухонная утварь, и чего-чего только там не было: и ящики со льдом для мяса, и глиняные кувшины для сыпучих продуктов, и сосуды для сбивания масла, и столы для сыра, и ножи, и вилки, и ложки, и поварешки, и мутовки всех размеров, и лоханки для мытья, и полки для яиц, и мешки с мукой, и даже духовка для выпечки. Подчиняясь уговорам радушных хозяек, мы уселись – нет, скорее разлеглись в креслах, расслабленно задрав ноги к потолку.

Устроив нас таким образом, сестрички завели веселую суету, а их пышные груди, словно розовые шары, так и прыгали в корсетах, пока они мололи имбирь к чаю, щедро намазывали джемом рассыпчатое печенье с коринкой, до краев наполняли жирным молоком кружки, не забывая при этом угощать нас беседой, неиссякаемой, как их припасы.

Сладкуша: Тетечка так ловко управляется с пиявочками, что вмиг поставит наших несчастных овечек на их бедные ножки! Придется еще и лекарства им дать, и слабительное тоже, а то они, драгоценные наши пушинки, и сыпью покрылись, и копытца все поистерли!

Гладкуша: Нет, Сладкуша! Это кутер! Кутер у них, а от кутера никто так не умеет лечить пиявками, как наша бабусечка, и от одышки тоже, совсем наши бедные бяшеньки измучились!

Сладкуша: Ну да, и кутер тоже, и вообще болячек у них целый воз и маленькая тележка, но мы не будем утомлять вас ими, дорогие гости.

– Напротив, нам очень интересно, – возразила я. – Наша нанимательница, дама Помпилла, упоминала еще какую-то ножную болезнь. А почему ваши глииты столь подвержены всяким болезням, как вы думаете?

– Их всегда пас наш папулечка, – тут же пригорюнилась Гладкуша. – И вниз по холмам их водил, и вверх, и паразитов травил, и стриг…

– Наш папочка, – печально улыбнулась Сладкуша, – был как раз такой, как нужно, – худощавый и крепкий, вот как ты, госпожа нунция.

– Да… «Ваше женское дело – дойка,– вот как он говорил, – тут взор Гладкуши тоже затуманился нежной печалью, – а мое дело – топать по холмам и долинам да пасти скот!» Такое было у нашего папочки любимое присловье.

Тут их осенило, что и мы вдоволь потопали по холмам и долинам.

– И вы тоже повидали мир, – так и взвизгнули они, просияв. А в Колодрии вы бывали? А в Люлюмии? А на Большом Мелководье? А на что похоже Агонское море в шторм? А Ледяные Водовороты видели?

Нас кормили и восторженно расспрашивали. Дружелюбию сестренок невозможно было противостоять. Даже угрюмые Шинн и Бантрил, обычно чуть более разговорчивые, чем булыжники, оттаяли и выжали из себя по половине предложения каждый. Но тут дверь распахнулась, и неустрашимый обрубок в черных вуалевых пеленах, точно призрак, явился нам.

– За работу! Ночь близко! – провозгласила наша дама.

Солнце уже почти касалось горизонта, и от всякой мелкой соринки во дворе протянулась длинная тень. Чем до сих пор занимались в сарае вдовы, не знаю, – я только заметила кучку каких-то непонятных приспособлений в углу, – но мы теперь бегали и кричали, как одержимые, чтобы покончить с делом до темноты. Обе сестренки, вокруг которых, точно два пса, увивались Шинн и Бантрил, взобрались на вершину холма, где паслись глииты (все с ног до головы запаршивевшие, тощие, голодные). Там все четверо развернулись и погнали стадо вниз, хотя, по правде говоря, загонщиками работали мои люди, сестренки только подбадривали их выкриками, а вдова Боззм, настолько тучная, что одолеть подъем ей было просто не по силам, стояла в дверях амбара и энергично жестикулировала, сопровождая каждый взмах руки громогласными советами, от которых я едва не оглохла.

Тем временем наша вдова – маленький вуалевый смерч – сунула нам с Оломбо в руки гвозди с молотками и распорядилась начинать работу в самом амбаре.

– Забейте все окна, включая слуховое, и все щели в стенах и на крыше, а когда будете уходить, найдите кусок доски, чтобы запереть меня здесь!

Сама она пробежалась по амбару и рассовала битые черепки и обломки заржавленных подойников и кастрюль во все углы, потом накрошила в них какого-то мусору и подожгла его от тоненькой свечки. Пока Оломбо и я во весь дух заколачивали щели, – должно быть, вдова заразила нас своей лихорадочной спешкой, – со всех сторон потянуло сладковатым тошнотворным дымком, от которого слегка кружилась голова.

Когда село солнце, у нас все было готово. Амбар мы запечатали на совесть, осталось только дверь запереть. Тут, стуча копытцами и блея, как раз подоспели глииты. Вблизи они выглядели еще более голодными и ободранными, чем издали.

Дама Помпилла вышла из амбара вместе с нами и привалилась спиной к двери, за которой постепенно затихал дробный топот.

– Я буду вам очень признательна, друзья, если сегодня ночью вы в точности выполните все мои указания. Прежде всего, как только я войду в амбар, накрепко заприте за мной дверь. Мой единственный в своем роде способ лечения пиявками включает в себя ароматические окуривания, громкую декламацию и другие не менее шумные процедуры. Не обращайте внимания! Что бы ни происходило, помните: ни мне, ни моим подопечным ничего не грозит. Обедайте! Отдыхайте! А главное, ни под каким предлогом не беспокойте меня до самого рассвета, заклинаю. А теперь спокойной ночи!

Шагая вслед за гостеприимными хозяйками к ломящемуся от всякого добра погребу, мы с Оломбо вполголоса пришли к заключению, что знахарей и коновалов-любителей развелось видимо-невидимо с тех самых пор, как «Сельскохозяйственный справочник оздоровительных курений и микстур» Сквондердабла вошел в обращение, и что высокомерные замашки нашей вдовы как раз подходят ветеринару-любителю. Оломбо, как и мне, показалось, что кучка причиндалов у входа в амбар состояла сплошь из ремней, хлыстиков для верховой езды, извозчичьих кнутов и прочих орудий ободрения, и, кроме того, у нас обоих сложилось впечатление, что во всем стаде наберется едва ли с полдесятка беременных самок. Не верилось, что за пять брюхатых овечек удастся выручить сумму, которую требовал за свой плот владелец корабельного двора в Большой Гавани, но нашу клиентку это обстоятельство, похоже, нисколько не беспокоило, а уж нас и подавно.

И подумать только, что мы все видели собственными глазами, но дальше этих умозаключений так и не пошли, какой стыд! Помню, я про себя еще решила – тоже не особо проницательно, кстати сказать,– что, если план нашей клиентки (явно полупомешанной) раздобыть плот у Кламмока провалится, я из собственного кармана заплачу недостающую сумму, чтобы только поскорее разделаться с поручением этой чудаковатой невежи и сбыть ее с рук.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.