Леонард Коэн
Блистательные неудачники

Посвящается Стиву Смиту (1943 – 1964)

Кто-то сказал: «Подними эту ношу»

Из песни Рэя Чарльза «Река старика»

Книга первая. ИХ ОБЩАЯ ИСТОРИЯ

1

Кто ты, Катерина Текаквита? Даты жизни твоей: 1556 – 1680? Тебе хватило? Ты – Дева ирокезская? Прибрежная лилия Реки могавков? Могу я тебя любить так, как мне того хочется? Я, старый книжник, сейчас выгляжу лучше, чем когда был молодым. Так иногда сохраняешь лицо, просиживая задницу. Я пришел за тобой, Катерина Текаквита. Мне хочется знать, что таится под этим розовым покровом. Есть у меня на это хоть какое-то право? Я влюбился в тебя, глядя на твое лубочное изображение в церкви. Ты стояла среди берез, моих любимых деревьев. Один Бог знает, как высоко были зашнурованы твои мокасины. На заднем плане текла река, конечно же, Река могавков. Две птички в нижнем левом углу картины были бы счастливы, если б ты потрепала их по белым шейкам или хотя бы поставила в пример благочестия в какой-нибудь притче. Есть у меня хоть какое-то право прийти за тобой, если голова моя забита прахом пяти тысяч книг? Мне даже за город трудно часто выбираться. Ты расскажешь мне о листьях? А о галлюциногенных грибах ты что-нибудь знаешь? Леди Мэрилин померла всего несколько лет назад. Могу я в этой связи предположить, что какой-то одряхлевший книжный червь, в чем-то, наверное, похожий на меня, вот так возьмет и придет за ней лет четыреста спустя, как я пришел за тобой? А пока что ты должна знать небеса лучше. Они что, смотрятся как один из этих маленьких пластмассовых алтарей, поблескивающих в темноте? Клянусь тебе, если так оно и есть, я приму это как должное. А звезды и впрямь такие малюсенькие? Может старый книжник обрести наконец любовь и перестать выворачивать себя наизнанку каждую ночь, чтобы хоть ненадолго заснуть? У меня уже даже ненависть к книгам прошла. Я забыл почти все, что когда-то читал, и, честно говоря, никогда всерьез не думал, что в них есть что-то действительно важное для меня и для мира. Мой друг Ф. любил говорить в присущей ему велеречивой манере:

– Нам надо научиться смело останавливаться у порога внешности. Мы должны научиться любить видимость.

Ф. умер в обитой войлоком палате, его мозг сгнил от избытка грязного секса. Лицо его почернело – это я видел собственными глазами. Говорят, от члена его полового мало что осталось. Медсестра мне сказала, что он был похож на глисту. Привет тебе, Ф., старый друг мой неуемный! Хотел бы я знать, пережила ли тебя твоя память. А ты, Катерина Текаквита, если уж так тебе это знать обязательно, имей в виду, что ничто человеческое мне не чуждо и я страдаю запорами – наказанием за сидячий образ жизни. Разве странно в этой связи, что сердце мое стремится в березовую рощу? Разве удивительно, что вечно терпевшему нужду старому книжнику захотелось оказаться подле тебя на цветастой почтовой открытке?

2

Я – известный специалист в области фольклора, признанный авторитет в изучении а… – племени, которое мне вовсе не хочется порочить своим интересом. Сейчас от всех чистокровных а… осталось, наверное, человек десять, причем четверо из них – девочки-подростки. Не могу не присовокупить, что Ф. на всю катушку извлек для себя выгоду из моего статуса антрополога – он переспал со всеми четырьмя. Старый дружище, ты сполна расплатился по счетам! Скорее всего, а… возникли из небытия в пятнадцатом веке, точнее говоря, именно то далекое время донесло до нас многие свидетельства об этом племени. Его непродолжительная история отмечена постоянными поражениями. Само название племени – а… – на языках всех соседних племен значит «труп». До нас не дошло ни единого упоминания о хотя бы одной победе этого народа-горемыки, а в легендах и песнях их врагов нет почти ничего, кроме воплей о победах. Интерес к этим людям, несущим бремя неудач, раскрывает мой характер. Беря у меня деньги в долг, Ф., бывало, частенько говаривал:

– Спасибо тебе, старина а…!

Катерина Текаквита, ты следишь за ходом моей мысли?

3

Катерина Текаквита, я пришел спасти тебя от иезуитов. Да, старый книжник может себе позволить мыслить масштабно. Не знаю, что они о тебе говорили тогда, потому что моя латынь почти начисто из памяти выветрилась. «Que le succиs couronne nos espérances, et nous verrons sur les autels, auprиs des Martyrs canadiens, une Vierge iroquoise – près des roses du martyre le lis de la virginité» [1]. Это слова из записки некоего Эд. Л. из Ордена иезуитов, датированной августом 1926 г. Хотя какое нам до этого дело? Я совсем не готов провести остаток дряхлеющей жизни в опасном путешествии вверх по Реке могавков. Даже при всем моем уважении к Ордену иезуитов! Ф. говорил:

– Сильному человеку не дано относиться к церкви иначе как с любовью.

И какое нам дело, Катерина Текаквита, до того, что они умудрились замуровать тебя в гипс? Сейчас меня больше занимает вопрос о создании берестяных каноэ. Твои братья уже забыли, как они делаются. А что, если бы пластмассовые амулеты твоего миниатюрного тела болтались под ветровыми стеклами всех монреальских такси? Вреда бы это не принесло. Любовь нельзя хранить в тайне про запас. Разве нет частицы Христа в каждом штампованном распятии? Мне кажется, есть. Страсти меняют мир! Почему краснеет клен на склоне холма? Держите себя в руках, вы, создатели религиозных побрякушек! Какие необозримые перспективы для вашего бизнеса может открыть этот священный материал! Видишь, Катерина Текаквита, как меня заносит? Как мне хочется, чтобы мир проникся мистическим началом и стал добрее! Ну так что, звездочки все еще такие же малюсенькие? Кто уложит нас в постель? Не пора ли мне задуматься о спасении собственных ногтей? Это ведь тоже, наверное, дело святое? Хочу, чтобы парикмахер хоронил мои волосы. Ты уже, должно быть, взялась за меня, Катерина Текаквита?

4

Мария Воплощенная [2], Маргарита Буржуа [3], Мария-Маргарита Ювильская [4], может быть, вам удастся помочь моей плоти восстать, если только я смогу превозмочь себя самого. Я столько хочу получить, сколько смогу. Ф. говорил, что не слышал о такой святой, с которой не хотел бы переспать. Что он имел в виду? Только не говори мне, Ф., что ты наконец дошел до сути.

Однажды Ф. сказал:

– Когда мне было шестнадцать, я кончил трахать лица.

Это его высказывание вызвало у меня отвратительную ассоциацию с его последней победой над молоденькой горбуньей: он сошелся с ней, когда его принимали в детском приюте. В тот день Ф. говорил со мной так, будто я был его холопом; а может быть, он вообще не ко мне обращался, когда спрашивал:

– Кто я такой, чтобы отказывать миру?

5

Название ирокезам дали французы. Давать название еде – одно дело, а людям – совсем другое, хотя теперь им самим это вроде как до фонаря. А если на это им всегда было наплевать, тем хуже для меня: я все как-то слишком уж из кожи вон лезу, чтобы взять под свое крыло униженных и оскорбленных – порукой тому служит работа всей моей жизни с а…

Почему каждое утро, как проснусь, мне так паршиво? Все думаю, смогу нормально в сортир сходить или нет? Сработает ли мое тело? Справятся ли кишки мои, с чем им надлежит справиться? Перетрет ли мой дряхлый организм еду до коричневого состояния? Разве не странно, что я целые библиотеки перелопачивал, отыскивая сведения о жертвах? Причем о жертвах вымышленных! Все жертвы, которых мы сами не убили и за решетку не упекли, – жертвы вымышленные. Дом, в котором я живу, небольшой. На дно шахты лифта можно попасть из подвальной квартиры. Пока я в городе работал над трактатом о леммингах, она пробралась туда, в шахту лифта, и уселась на пол, плотно обхватив руками согнутые колени (по крайней мере, к такому заключению пришли полицейские, обследовав кровавое месиво). Каждый день я возвращался домой без двадцати одиннадцать с пунктуальностью Канта. Она – женушка моя – хотела мне урок преподать.

– Ты и жертвы твои выдуманные, – так она мне часто говорила.

Ее жизнь в каких-то мелочах поблекла, а я поклясться готов, что в тот вечер – может быть, именно в тот самый момент, когда она сжимала себе в шахте колени, – оторвался от трактата о леммингах, закрыл глаза и вспомнил ее молодой и прекрасной: она высасывала все мои соки в каноэ на озере Орфорд, и солнце играло в ее волосах.

Мы единственные жили в подвале, единственные вызывали лифт в это подземелье. И она никому не смогла преподать урок, по крайней мере тот, который собиралась. Грязную работу сделал мальчик-разносчик из закусочной-барбекю, спутав цифры, расплывшиеся на горячем коричневом бумажном пакете. Эдит!

Ф. тогда провел со мной всю ночь. В четыре утра он признался, что за двадцать лет знакомства с Эдит раз пять-шесть с ней переспал. Да, забавно!

Мы заказали кур в ближайшей забегаловке, а потом перемывали кости моей несчастной, размазанной по полу шахты лифта жене, пальцы наши были все в жире, соус барбекю капал на линолеум. Раз пять или шесть – это же просто так, по дружбе. Мог ли я тогда взойти на священную гору житейской мудрости, стоящую где-то за тридевять земель, и с ее высоты благодушно кивать своей китайской головой, взирая на их почти невинный роман? Разве звезды от него померкли?

– Ты, тварь паскудная, – спросил я, – так сколько же раз – пять или шесть?

– Да, – улыбнулся Ф., – горе требует от нас определенности!

Итак, да будет вам известно, что ирокезы, братья Катерины Текаквиты, получили свое ирокезское название от французов. Сами себя они величали ходеносаунее, что значит «народ длинного дома». Они умудрились ввести беседу в новое измерение. Все свои речи они завершали словом upo, что значит: «Как я сказал». Тем самым каждый брал на себя полную ответственность за вторжение в невнятный шепот сфер. К слову upo они добавляли и слово кг – возглас огорчения и радости, в зависимости от того, выли они или пели. Так эти люди силились пронзить таинственный покров, окутывавший всех говорящих мужчин: в заключение каждого высказывания говорящий как бы немного отступал назад и пытался доходчивее донести истинный смысл своих слов до слушателя, звуком подлинной эмоции восторжествовать над мнимостью обманчивого разума. Катерина Текаквита, поговори со мной на иро-ке. Я не вправе возражать тому, что иезуиты внушают рабам, но в ту прохладную ночь в Лорентидах [5], которая не идет у меня из головы, когда мы были окутаны корпусом берестяной ракеты, уносившей нас по древнему, извечному пути тела к духу, я задал тебе все тот же не дававший мне покоя вопрос: все ли еще звездочки такие малюсенькие? О Катерина Текаквита, ответь же мне на ироке! А в ту, другую, ночь мы часы напролет собачились с Ф. Мы не знали, наступило уже утро или нет, потому что единственное окно того убогого жилища выходило в трубу вентиляции.

– Ты, тварь паскудная, так сколько же раз – пять или шесть?

– Да, горе требует от нас определенности!

– Пять или шесть, пять или шесть, пять или шесть?

– Слушай, дружок, лифт снова заработал.

– Слушай, Ф., хватит с меня дерьма твоего мистического.

– Семь.

– Семь раз с Эдит?

– Верно.

– Ты хочешь, чтобы мне полегчало от твоего вранья во благо?

– Точно.

– Значит, семь – это только одна из возможностей?

– Именно так.

– Ты что, врешь мне из сострадания? Или ты думаешь, Ф., я сам могу догадаться, где в куче твоего дерьма спрятаны бриллианты?

– Там все – бриллианты.

– Черт бы тебя драл, тварь паскудная, от такого ответа мне не легче. Ты все изгаживаешь своими замашками святоши. Плохое выдалось утро. Жена моя в таком виде, что ее и похоронить толком нельзя. Они ее по кусочкам складывать будут в каком-нибудь морге вонючем. Как я теперь себя в этом лифте чувствовать буду, когда мне в библиотеку идти понадобится? На хрен мне все это твое дерьмо бриллиантовое, заткни его обратно в свою задницу оккультную. Помоги лучше человеку из беды выбраться. Не надо за него его жену трахать.

Разговор этот перетек в скрытое от наших взглядов утро. Он все гнул свою бриллиантовую линию. Мне хотелось ему поверить, Катерина Текаквита. Мы говорили с ним до полного изнеможения, а потом стащили друг с друга шмотки, как делали это, когда были еще детьми, в центре города, на месте которого когда-то стоял дремучий лес.

6

Ф. много говорил об индейцах, причем делал это с бесившим меня высокомерием недоучки. Насколько мне известно, он никогда всерьез этими вопросами не занимался, все сведения, которыми он располагал, были почерпнуты из пренебрежительного, весьма поверхностного знакомства с моими книгами, скабрезной истории его похождений с моими четырьмя девочками-подростками а… и нескольких сотен голливудских вестернов. Сравнивая индейцев с древними греками, он говорил о сходстве их характеров и сходстве представлений о том, что каждый талант должен проявлять себя в борьбе, о страсти к схваткам и имманентной неспособности тех и других к длительному сохранению единства, об абсолютной преданности идее соперничества и добродетельности амбиций. Ни одна из девочек-подростков а… не достигла с ним оргазма, что, по его словам, служило свидетельством сексуального пессимизма всего племени. На основании этого он делал вывод о том, что любая индеанка из другого племени без труда могла бы его с ним достичь. Мне трудно было с ним спорить. Странное дело, действительно, создается впечатление, что а… как бы рушат стереотипные представления о других индейцах. Выводы, к которым он приходил, возбуждали во мне ревность. Его представления о Древней Греции основывалось исключительно на стихотворении Эдгара Алана По, имевших место гомосексуальных связях с владельцами ресторанов (он мог бесплатно поесть почти у каждой стойки с бутербродами и газированной водой в городе) и гипсовом макете Акрополя, который по неведомой мне причине был покрыт красным лаком для ногтей. Сначала он хотел покрыть его бесцветным лаком, чтобы защитить гипс от разрушения, но когда в аптеке подошел к прилавку с косметикой, который высился как неприступная крепостная стена с бастионами, уставленными флакончиками всех цветов и оттенков, чем-то напоминавшими миниатюрные фигурки королевских конных полицейских, он не смог устоять перед охватившим его пламенным желанием. Его пленил цвет под несуразным названием «тибетская страсть», поскольку, как он верно заметил, в этих словах крылось явное противоречие.

Всю ночь Ф. красил красным лаком свою гипсовую модель, а я сидел рядом и смотрел, как он работает. Он бурчал себе под нос отрывки из «Великого лжеца» – песни, которой предстояло изменить всю поп-музыку нашего времени [6]. Я не мог отвести глаз от крошечной кисточки, которой он самозабвенно орудовал. От белого – к порочно-красному, колонна за колонной, переливание крови в молочно-белые руинные пальцы миниатюрного памятника. Ф. сказал:

– Я несу свое сердце как корону.

А они все исчезали – лепрозные метопы [7], триглифы [8] и другие витиевато названные завитушки, символизирующие непорочность; пурпурный глянец губил бледный храм и разрушенный алтарь. Ф. сказал:

– Вот здесь, дружок, докончи кариатиды.

И я взял кисточку, как Клитон вслед Фемистоклу. Ф. напевал:

– Ох-ох-ох-ох-о, я великий лжец, по-другому не могу, слишком часто людям лгу… – и так далее. При создавшихся обстоятельствах вполне уместная песенка и отнюдь не лишняя.

Ф. часто говорил:

– Всегда смотри в глаза очевидному.

Мы были счастливы! С чего бы мне противиться этой истине? Я не был так счастлив с самого детства. А ведь только что я чуть было не предал счастье той ночи! Нет, не буду я этого делать! Как только мы покрыли лаком каждый дюйм старого гипсового скелета, Ф. поставил его на журнальный столик перед окном. Солнце уже золотило ребристую крышу стоявшей по соседству фабрики. Окно чуть порозовело, и наша еще не обсохшая поделка сверкала, как огромный рубин, как какая-то фантастическая драгоценность! Она представилась мне замысловатой колыбелькой, в которую я мог бестрепетно уложить те немногие высокие бренные чувства, которые мне еще удавалось сохранять. Ф. растянулся вниз брюхом на ковре, уткнул подбородок в ладони согнутых рук, локтями упертых в пол, и уставился на красный акрополь в мягком свете занимавшейся за ним зари. Он кивнул мне, приглашая лечь рядом.

– Взгляни на него отсюда, – сказал он, – скоси немного глаз.

Я последовал его просьбе, сощурил глаза и – акрополь вспыхнул чудесным холодным огнем, рассылавшим во все стороны лучи (только не вниз, где стоял журнальный столик).

– Не плачь, – сказал Ф., и мы начали разговор. – Вот так, должно быть, он выглядел ранним утром и для них, когда они на него смотрели.

– Древние афиняне? – прошептал я.

– Нет, – буркнул Ф., – древние индейцы, краснокожие.

– Разве у них такое было? Они что, акрополи строили? – спросил я, потому что у меня из головы все начисто вылетело, пока я мазок за мазком наносил маленькой кисточкой. Теперь я был готов поверить чему угодно. – Скажи, Ф., неужели индейцы строили такие сооружения?

– Не знаю.

– Тогда о чем ты толкуешь? Или ты держишь меня за полного идиота?

– Ложись, не бери в голову. Лучше возьми себя в руки. Разве ты не счастлив?

– Нет.

– Почему ты позволил себя обобрать?

– Ф., ты все испортил. У нас такое чудесное утро выдалось.

– Почему ты позволил себя обобрать?

– Зачем ты все время норовишь ткнуть меня мордой в грязь? – спросил я настолько серьезно, что сам испугался.

Ф. встал и накрыл модель пластиковым чехлом от печатной машинки «Ремингтон». Причем сделал это так трепетно, даже как-то болезненно, что я впервые увидел, как он страдает, хотя причину страданий мне трудно было определить.

– У нас такая чудная беседа завязалась, – сказал Ф., включив шестичасовые последние известия. Вывернув громкость до отказа, он стал дико орать, тужась перекрыть голос диктора, зачитывавшего список разразившихся бедствий: – Плывет, плывет корабль государства, машины бьются, люди рождаются, Берлин делится, создаются лекарства от рака! Слушай, дружок, слушай настоящее, слушай сегодняшний день, вникай в происходящие вокруг нас события, окрашенные, как цель, красным, белым и синим. Несись к цели, как дротик, как бильярдный шар в грязном кабаке, посланный в лузу точным ударом. Выкинь все из памяти и вслушайся в треск горящего вокруг тебя огня. Но не забывай о своей памяти, пусть она пока побудет где-нибудь со всеми ее бесценными воспоминаниями, закинь свою память на корабль государства, как пиратский парус, и настройся на звенящую струну настоящего. Знаешь, как это сделать? Знаешь, как смотреть на акрополь глазами индейцев, которые понятия не имели о том, что это такое? Трахни святую, вот как, – найди себе маленькую святую и трахай ее в Бога, в душу, в мать в том краю небес, где тебе приятнее, заберись к ней прямо на пластмассовый алтарь, поселись на медали ее серебряной и трахай до тех пор, пока она не затренькает, как музыкальная шкатулка из сувенирной лавки, пока глаза из орбит не вылезут, найди себе маленькую жуликоватую святошу, такую как Тереза, Катерина Текаквита или Лесбия, которая никогда мужика не знала и день-деньской сочиняла свои шоколадные стихи, найди себе одну из таких сучек замысловатых и трахни ее от души, чтобы небо с овчинку показалось, вплетись в ее воздушные одежды, высоси все ее никчемные соки, соси, соси, лакай жадно, как пес небесный, растворенный в эфире, потом спустись обратно на грешную землю и слоняйся по ней без дела в каменных своих башмаках, разноси в щепки движущиеся цели, бей снова и снова, направо и налево и безо всякой цели, по праву разума, как кувалдой по сердцу, ногой наотмашь по яйцам, помогите! помогите! пришло мое время, секундочка моя, это моя толика славы вашей позорной, полиция, пожарные! глядите на эту прорву счастья преступного, как она переливается всеми цветами, как она полыхает розой акрополя!

И дальше в том же духе. Я и половины из того, что он говорил, записать не смог бы. Он вещал бессвязно, как безумный, брызгал слюной через слово. Мне кажется, болезнь уже разъедала его мозг, ведь годы спустя он так и умер в бреду. Что это была за ночь! И теперь, спустя столько лет, каким чарующим представляется этот спор двух взрослых мужиков, лежавших тогда на полу! Что за чудная ночь тогда была! Ей-богу, я еще и сейчас чувствую ее тепло, а то, что он творил с Эдит, вообще в расчет не идет, и я искренне венчаю их на ложе прелюбодеяния, с открытым сердцем провозглашаю неотъемлемое право каждого мужчины и женщины на темные сладострастные ночи – ведь они так редко выпадают, – и так много законов ополчаются против них. Если бы только мне жить легче стало от такой точки зрения. Как быстро они приходят и уходят, эти воспоминания о Ф., о той ночи, овеянной духом товарищества, ступенях, уносивших нас ввысь, к счастью постижения простого как часовой механизм человеческого бытия. Но как же быстро на смену ему вновь возвращается эта мелочная низость мучительного чувства самой подлой из всех форм собственности, собственности на два квадратных дюйма человеческого тела – влагалище жены.

7

Ирокезы почти победили. Тремя главными их врагами были гуроны, алгонкины и французы. «La Nouvelle-France se va perdre si elle n'est fortement et promptement secourue» [9]. Так писал отец Вимонт, духовный пастырь Квебека в 1641 г. Вот тебе и на! Ну-ка, вспомните фильмы. Ирокезы объединились в конфедерацию, состоявшую из пяти племен, расселявшихся между рекой Гудзон и озером Эри. Если следовать с востока на запад, первыми были анье (которых англичане называли могавки), далее шли онейда, онондага, кайюга (или гоёгины) и тускарора. Могавки (французы называли их анье) занимали земли между истоками реки Гудзон, озером Джордж, озером Шамплен и Рекой Ришелье (раньше называвшейся Рекой ирокезов). Катерина Текаквита принадлежала к племени могавков, она родилась в 1656 году. Двадцать один год жизни провела она среди соплеменников на берегах Реки могавков, она была истинной могавкской девой. Численность ирокезов составляла двадцать пять тысяч человек. В сражении они могли выставить две с половиной тысячи воинов, что составляло десять процентов членов конфедерации. Лишь пятьсот или шестьсот из них были могавками, однако их отличала особая свирепость, и к тому же они были вооружены огнестрельным оружием, полученным у голландцев в Форт-Оранже (Олбани) в обмен на меха. Я горд тем, что Катерина Текаквита была и осталась дочерью племени могавков. Ее братья, должно быть, были из числа тех бескомпромиссных воинов, которых мы видели в черно-белом кино до того, как вестерн стал психологическим. Сейчас у меня к ней такое отношение, какое многие мои читатели должны испытывать к симпатичным негритяночкам, сидящим напротив них в метро, при взгляде на их тонкие, крепкие ноги, растущие из того места, которое таит в себе розовые тайны. Но многие мои читатели никогда не раскроют для себя эти тайны. Разве это справедливо? А лилейность мужской плоти, неведомая столь многим гражданам Америки женского пола? Разденьтесь, хочется мне крикнуть, разденьтесь, давайте смотреть друг на друга, давайте вкушать от древа познания добра и зла! Ф. говорил:

– В двадцать восемь (да, дружок, много воды тогда уже утекло) я перестал трахать цвета.

Очень надеюсь, Катерина Текаквита, что кожа твоя смугла. Мне хочется почуять легкий запах свежего мяса и белой крови на твоих жестких черных волосах. Хорошо бы еще на твоих жестких черных волосах жирка немного было. Или все это погребено в Ватикане, замуровано в тайном склепе? Как-то вечером, на седьмом году нашего замужества, Эдит перемазала себя какой-то жирной ярко-красной дрянью, купленной в театральном магазине. Она выдавливала ее из тюбика. Когда без двадцати одиннадцать я вернулся из библиотеки, она стояла совершенно нагая посреди комнаты, приготовив своему старику сексуальный сюрприз. Она протянула мне тюбик и сказала:

– Давай станем другими людьми.

Мне кажется, она тем самым как бы приглашала меня по-другому целоваться, покусывать, сосать, ласкать друг друга.

– Это глупо, – сказала она с придыханием, – но давай станем другими людьми.

Почему я недооценил тогда глубину ее желаний? Может быть, она хотела сказать мне:

– Давай отправимся с тобой в новое путешествие, такое, в какое отправляются только чужие люди, мы запомним его, когда снова станем самими собой, и больше уже никогда не сможем стать такими, какими были раньше.

Может быть, она думала тогда о какой-то стране, куда ее всегда тянуло, так же, как я рисую себе в воображении суровую северную реку, ночь, ясную и светлую, как речная галька, и самое восхитительное мое путешествие с Катериной Текаквитой. Мне надо было отправиться в него с Эдит. Я должен был сбросить с себя одежду и сменить личину, обмазавшись той жирной красной дрянью. Почему же только теперь, спустя столько лет, я возбуждаюсь при одном воспоминании о ней, стоявшей там в этой нелепой раскраске, о грудях ее, темных, как баклажаны, о лице, похожем на лицо Эла Джолсона [10]? Почему же теперь так бесполезно кипит моя кровь? Я высокомерно пренебрег ее тюбиком.

– Прими ванну, – сказал я.

Слушая, как она плещется в ванне, я предвкушал удовольствие нашей легкой полночной трапезы. Жалкая победа разбудила во мне чувство голода.

8

Многих миссионеров убивали, поедали – чего только еще с ними ни делали. Микмаки, абенаки, монтанье, аттикамеге, гуроны: Орден иезуитов ладил с ними как умел. Бьюсь об заклад, много в этих лесах семени осталось. Только не с ирокезами – они съедали сердца священников. Интересно, какой у них был вкус? Ф. как-то сказал мне, что однажды съел сырое баранье сердце. Эдит любила мозги. 29 сентября 1642 года Рене Гупиль стал первой жертвой в черной рясе, принесенной могавкам. Ням-ням-ням, какая вкуснятина! Отец Жог [11] попал «под топор варвара» 18 октября 1646 года. Все это – там, в черно-белом цвете. Церковь обожает такие подробности. И мне эти детали тоже нравятся. На них слетаются маленькие жирные ангелы с голубыми задницами. На них клюют индейцы. Десять лет спустя на них купилась Катерина Текаквита – лилия земли, орошенной Садовником кровью мучеников. Ф., ты своими экспериментами мне всю жизнь порушил. Ты ел сырое баранье сердце, ел кору, жрал дерьмо. Как мне жить в таком мире, где ты все свои эксперименты проклятые мог ставить? Ф. однажды сказал:

– Нет ничего столь удручающего, как эксцентричность современности.

Она была из клана тортуаз, лучшего клана могавков. Наше путешествие будет неспешным, но мы победим. Ее отец был ирокезом, дерьмом собачьим, как показала жизнь. Мать ее была алгонкинкой, принявшей христианство, крещенной и получившей образование в Труа-Ривьер – захолустном городишке, где индейской девушке противно жить (недавние слова молоденькой абенаки, ходившей там в школу). Ирокезы во время одного из своих набегов захватили ее как пленницу, и именно тогда ее от души употребили так, как ни до, ни после того у нее в жизни не случалось. Господи, да помогите же мне хоть кто-нибудь от грубости языка моего избавиться! Куда исчез серебряный колокольчик сладкозвучного языка моего? Не пред Богом ли я речь свою веду? Она стала рабыней ирокезского воина, но, должно быть, ее язык так остер был, что вместо того, чтобы ее выгнать вон, он на ней женился. Ее приняло племя, и с того самого дня она получила все права, которыми пользовались тортуаз. В хрониках сказано, что она денно и нощно молилась.

– Ням-ням, хрум-хрум, Боженька мой добренький, тук-тук, пук-пук, Пресвятая Троица, ди-ли-динь, пум-пурум, Господи Иисусе, – жизнь ее мужа, должно быть, превратилась в сущий ад.

9

Ф. сказал:

– Ничего между собой не связывай.

Он прокричал это лет двадцать назад, разглядывая мою увлажненную мужскую плоть. Уж не знаю, что ему привиделось в моих безумных в тот момент глазах – может быть, отблеск неверного постижения мира. Иногда, когда я кончаю или вот-вот погружусь в сон, разум мой, мне кажется, покидает меня и удаляется бесконечно длинным путем шириной в нить, нить цвета ночи. Туда, вовне стремится разум мой, плывет своим узким путем, побуждаемый любопытством, светлый открытостью миру, в дальнюю даль летит он, как мастерски заброшенная оперенная блесна в быстром полете по яркому свету над потоком. Где-то уже за пределами моей власти и моего контроля эта блесна распрямляется в копье, копье становится иглой, и игла эта сшивает мир воедино. Она пришивает кожу к скелету и губную помаду к губам, она сшивает Эдит, когда та стояла (и будет стоять, покуда я, страницы этой книги и вечное всевидящее око помнить будут) в нашем темном подземелье в своей раскраске, она пришивает к горам туман, пронизывает все, как нескончаемый кровоток, и наполняет туннель успокоительным чувством удовлетворенности, восхитительным ощущением единства. Все несоответствия мира, противоречия парадоксов, две стороны монеты, гадание на кофейной гуще, острое, как бритва, сознание, все противоположности, сущее и все его образы, предметы, не отбрасывающие тени, и повседневные впечатления на улице, то лицо и это, дом и зубную боль, впечатления, имена, которые складываются из разных букв, – моя игла пронзает их все и меня самого, мои неуемные фантазии, все, что было раньше и есть теперь, всех нас, как бусины ожерелья несравненной красоты и бессмысленности.

– Ничего между собой не связывай, – прокричал Ф. – Если тебе не терпится, сложи все это барахло в ряд на столе, только ничего между собой не связывай! Давай, еще раз, – прокричал он, оттягивая мой опавший член, как канат колокола, и потряхивая им, как созвавшая на обед гостей светская дама трясет колокольчиком к перемене блюд. – Не давай себя одурачить, – кричал Ф.

Происходило это двадцать лет назад, как я уже говорил. Сейчас мне остается только гадать о том, что вызвало у него этот всплеск эмоций, может быть, я весь светился глуповатой улыбкой открытости миру, которая подчас так портит лицо молодого человека. Именно в тот день Ф. выложил мне один из своих самых потрясающих обманов.

– Дружок, – сказал Ф., – не надо тебе ни в чем себя винить.

– В чем именно?

– Ну, в том, например, что мы с тобой друг другу сосем, кино смотрим, вазелином пользуемся, с собакой дурачимся, в рабочее время не дело делаем, а по притонам слоняемся, под мышками ковыряемся.

– Мне и в голову не приходило себя за это винить.

– Нет, приходило. А это лишнее. Видишь ли, – сказал Ф., – тут гомосексуальностью и не пахнет.

– Ладно, Ф., давай лучше сменим тему. Гомосексуальность – это только название.

– Именно поэтому, дружок, я тебе об этом и говорю. Ты живешь в мире названий. Вот почему я по доброте душевной тебе это внушаю.

– Ты еще один вечер испортить хочешь?

– Послушай меня, бедный мой а…!

– Это ты, Ф., виноватым себя чувствуешь. Черт знает насколько виноватым. Ты виновная сторона.

– Ха. Ха. Ха. Ха. Ха.

– Я знаю, Ф., что ты сделать надумал. Ты хочешь этот вечер испортить. Тебе мало пару раз просто так кончить и еще в задницу от души засадить.

– Ну, ладно, дружок, так и быть, ты меня уговорил. Просто не знаю, куда деваться от чувства вины. Сейчас угомонюсь.

– О чем ты сказать-то хотел?

– Об одной проделке вины моей виноватой.

– Ну, давай уж, выкладывай, раз ты всю эту бодягу затеял.

– Нет.

– Ну, ладно, Ф., не ломайся, Христом Богом прошу тебя, это же все – пустая болтовня.

– Нет.

– Черт бы тебя побрал, Ф., ты весь вечер изгадить хочешь.

– Не впадай в патетику. Я тебе потому и говорю: не пытайся связать все воедино, ибо эта связанность и есть патетика. Евреи запрещают молодым заниматься каббалой. Тем, кому меньше семидесяти, надо запретить что бы то ни было связывать воедино.

– Ты расскажи мне, пожалуйста, что собирался

– Не нужно тебе виноватым себя считать из-за всего этого, потому что это не совсем гомосексуализм.

– Я и сам это знаю, я…

– Заткнись. Это не совсем гомосексуализм, потому что я не совсем мужчина. Дело в том, что мне сделали операцию и изменили пол – раньше я был девочкой.

– Все мы далеки от совершенства.

– Заткнись, помолчи лучше. Доброта моя меня утомляет. Я родился девочкой, в школу пошел, когда был девочкой, в голубенькой кофточке с маленьким вышитым гребешком на груди.

– Ты что, Ф., меня за полного недоумка держишь? Другим свои басни рассказывай, я-то тебя слишком хорошо знаю. Мы жили на одной улице, вместе ходили в школу, в один класс, я тебя тысячу раз видел в душе после физкультуры. Ты мальчиком был, когда в школу пошел. Мы еще врачей на учениях изображали. Зачем ты чушь эту порешь?

– Вот так страждущий от подаяния отказывается.

– Мне просто противно, что ты все норовишь опошлить.

Именно в тот момент я прервал наш спор, потому что было уже без малого восемь и мы сильно рисковали опоздать к началу двойного сеанса в кино. Как же мне в тот вечер фильм понравился! Почему мне так легко на душе тогда было? Почему меня так окрыляла наша задушевная дружба с Ф.? Когда я возвращался домой, шел снег и будущее мое представлялось таким очевидным: само собой пришло решение оставить работу с а…, трагичность истории которых мне тогда не была еще ясна. Я не знал, к чему меня тянуло, но мне было на это наплевать, где-то внутри крепла убежденность в том, что мое будущее будет усыпано приглашениями, как президентский календарь. В ту ночь меня пронизывал холод, который и по сей день мне каждую зиму яйца норовит отморозить; разум мой, к которому я всегда относился без должного уважения, строил хрустальные замки; буря вихрившихся вокруг снежинок навевала радужные картинки будущего. Но ни одна из них не сбылась. А… нашли себе в моем лице глашатая, и мое будущее иссохло, как сосок старухи. Какую роль играл Ф. в ту чудесную ночь? Какие двери он передо мной распахивал, что я потом с силой захлопнул сам? Он пытался мне что-то втолковать. А я его до сих пор так и не понял. Разве это справедливо, что я до сих пор не могу его понять? Почему меня так тянуло к моему недалекому другу? Вся моя жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, куда более удачно. Я мог бы никогда не жениться на Эдит, которая, должен вам теперь признаться, была из племени а…!

10

Я всегда хотел быть любимцем коммунистической партии и матери-церкви. Хотел, чтобы обо мне народ песни слагал, как о Джо Хилле [12]. Хотел плакать по невинным людям, покалеченным взрывом брошенной мною бомбы. Хотел благодарить крестьянина, который кормил нас, а сам жил впроголодь. Хотел, чтобы пустой рукав рубашки был у меня наполовину пришпилен, а люди улыбались, когда я отдавал честь не той рукой. Хотел бороться с богатыми, хоть некоторые из них читали Данте: накануне гибели один из них узнал бы, что я тоже Данте читал. Хотел перенестись в Пекин, чтобы на моем плече написали поэму. Хотел смеяться над догмой и в борьбе с ней потерять самого себя. Хотел выступить против машинного духа Бродвея. Хотел напомнить Пятой авеню, что по ней проходили индейские тропы. Хотел родиться в шахтерском городке с грубоватым народом, чтобы воспитал меня дядя-атеист, шатавшийся по кабакам на позор всей семьи. Хотел промчаться через всю Америку в пломбированном вагоне, как единственный белый человек, с которым негры готовы подписать договор. Хотел ходить на коктейли, сжимая под мышкой пулемет. Хотел сказать старой знакомой, которую ужас охватывал от моих методов, что революции случаются не за шведским столом, где сам себе блюда выбираешь, а потом представлять, как под ее серебристым вечерним платьем увлажняется промежность. Хотел бороться против совершенного тайной полицией переворота, но изнутри партии. Хотел, чтобы старушка, потерявшая сыновей, поминала меня в своих молитвах в грязной церкви теми же словами, что и их. Хотел после каждого ругательства осенять себя крестным знамением. Хотел терпеть пережитки язычества во время деревенского ритуала, выступая против папской курии. Хотел тайно заключать сделки по недвижимости от имени старого анонимного миллиардера. Хотел хорошо писать о евреях. Хотел, чтобы меня подстрелили среди басков за то, что я нес частицу Тела Господня на поле битвы против Франко. Хотел читать проповеди о браке и вещать о неоспоримых достоинствах невинности, разглядывая черные волоски на ногах невест. Хотел написать трактат, осуждающий контроль за рождаемостью на предельно доступном языке, чтобы его продавали при входе как брошюру, иллюстрированную двухцветными рисунками падающих звезд и вечности. Хотел на время запретить танцы. Хотел быть священником-наркоманом, собирающим сведения о нравах и обычаях. Хотел, чтобы меня принимали за лицо, перемещенное по политическим мотивам. Я только что узнал, что кардинал… получил большую взятку от женского журнала, пережил домогательство моего исповедника-гомосека, видел крестьян, преданных в силу необходимости, но сегодня на закате бьют в колокола, Господь милостью Своей даровал нам еще один вечер, и многих гнетет еще нужда в хлебе насущном, многие жаждут преклонить колени, а я поднимаюсь по истертым ступеням оборванцем в горностаевой мантии.

11

Длинный дом ирокезов должен быть чистым. Его длина составляла от ста до полутораста футов, высота и ширина – двадцать пять футов. Боковые балки поддерживали крышу, покрытую большими кусками коры, брусками кедра, ясеня, сосны или ели. Ни окон, ни дымоходов там не было, только по двери с каждой стороны. Свет проникал внутрь, а дым костров выходил наружу через дыры в крыше. Внутри горело несколько костров, каждый на четыре семьи. Семьи располагались так, чтобы по всей длине помещения оставался свободный проход. «La maniиre dont les familles se groupent dans les cabanes n'est pas pour entraver le libertinage» [13]. Так в 1930 году писал священник Ордена иезуитов Эдуард Леконт, обостряя нашу чувственность хорошо известными Ордену средствами. Устройство длинного дома служило слабой «помехой разврату». Что же там происходило, в этом темном туннеле? Катерина Текаквита, что ты видела своими опухшими глазами? Какие соки перемешивались на медвежьей шкуре? Там было хуже, чем в кино? Ф. говорил:

– Атмосфера кинотеатра подобна ночному соитию мужской и женской тюрем; заключенные ничего об этом не знают – соединяются только кирпичи и решетки; само соитие совершается в вентиляционной системе: запахи поглощают друг друга.

Экстравагантное замечание Ф. вытащило из памяти рассказ одного священника, которого мне довелось знать. Он говорил, что по утрам в воскресенье над мужчинами, собранными в часовне одной из тюрем в Бордо, сырым облаком зависает густой запах спермы. Современные кинотеатры из бетона и велюра – это шутка, которая, по выражению Ф., представляет собой не что иное, как кладбище эмоций. Ни одного соития не может произойти в этих окоченевших пределах, все сидят на собственных гениталиях, потому что кино перенесло гениталии на экран. Верните нам сокровенный смысл секса! Пусть вновь вздымается мужская плоть и плющом обвивает золотой луч кинопроектора, а цветок женского естества раскрывается под сложенными в подолах перчатками и белыми бумажными пакетиками со сладостями, и никакие голые мерцающие груди не прельстят нас в грязном исподнем повседневной жизни нашей пойти во дворец кино, мертвый, как сигнал радара, ни один патентованный половой акт неореалистического искусства, подвешенный на непроницаемом экране близко не сравнится с теми реальными возможностями, которыми обладают все сидящие в зале! Дайте мне в мрачном длинном доме разума моего торговать женами, дай мне случайно наткнуться на тебя триста лет тому назад, Катерина Текаквита, чарующая, как березовая сережка, и нет мне дела до того, что с тобой сотворили священники и чума.

12

Чума! Чума! Она врывается на страницы моей работы. Письменный стол вдруг становится заразным. Эрекция у меня спадает, как Пизанская башня в футуристическом фильме Уолта Диснея, под медь литавр и скрип дверей. Я быстро расстегиваю ширинку, и наружу сыпется пыль и щебенка. Только твердый член ведет к Тебе, я это знаю, потому что все в этой пыли потерял. Чума косит могавков! Она разразилась в 1660 году, рассвирепела на берегах Реки могавков, обрушилась на индейские селения Гандауаге, Гандагорон, Тиннонтоген подобно лесному пожару, раздуваемому ветром, и добралась до Оссерненона, где жила четырехлетняя Катерина Текаквита. Вернулся к праотцам ее воин-отец, отдала душу мать-христианка, прохрипев последнюю исповедь, и ее маленький братик тоже ушел в мир иной с бесполезным, как слепая кишка, члеником. Из всей той смешавшейся в кровном родстве обреченной семьи лишь Катерине Текаквите было суждено выжить, но расплата за это запечатлелась на ее лице. Катерина Текаквита утратила все свое очарование! Как мне хочется теперь сбежать от книг и грез. Не хочу я сношаться со свиньей. Или, может быть, мне по прыщам и оспинам вздыхать? Лучше пойду-ка я выйду и пройдусь по парку, погляжу на длинноногих детей Америки. Что меня здесь держит, когда на улице для всех цветет сирень? Разве может Ф. меня чему-то научить? Он говорил, что в шестнадцать лет перестал трахать лица. Эдит была прекрасна, когда я впервые увидел ее в гостинице, где она работала маникюршей. Ее черные, длинные, прямые волосы были мягкими – скорее как хлопок, чем как шелк. И глаза у нее были черные – бездонно-непроницаемого черного цвета, в них ничего нельзя было прочесть (кроме одного-двух исключительных случаев), как в зеркальных солнечных очках. Она, кстати, часто носила такие очки. Ее губы были не полными, но очень мягкими. Она целовалась расслабленно, как-то нерешительно, как будто рот ее не мог выбрать себе место, чтобы задержаться. Он скользил по моему телу, как новичок на роликовых коньках. Я всегда надеялся, что он где-то наконец остановится и почувствует себя как дома, приведя меня в экстаз, – но он все куда-то слишком быстро ускользал, так и не найдя себе места, он ничего не искал себе, кроме равновесия, как будто его влекла не страсть, а банановая кожура. Один Бог знает, что сказал бы обо всем этом Ф., – ну да черт бы с ним. Я просто не мог вынести, что ее тянуло к нему. Останься, останься, хотелось мне крикнуть ей в спертом воздухе нашего подземелья, вернись, ну вернись же, неужели ты не видишь, что со мной творится? Но она все ускользала – прыжок с поросячьих ступенек моих пальцев на ноге к уху, – а моя мужская плоть разрывалась от боли, как ополоумевшая радиомачта, вернись, вернись – нырок мне в глаз, который она как-то раз чуть не высосала от усердия (ведь ей так мозги нравились), не туда, не туда – вот, волосы задела на груди, как ласточка крылом, вернись, вернись в Капистрано [14], поет мой член, но она перескакивает на коленку – чувственная пустыня, – исследует ее так предметно, как будто там спрятан замок медальона, который ее язык должен раскрыть – как меня бесит пустая трата языка! – теперь, как мокрое белье, он спустился по стиральной доске ребер, ее рот хочет, чтобы я перевернулся на живот, чтобы он мог как на американских горках прокатиться мне по позвоночнику или еще какую-нибудь глупость вытворить, нет, не буду я переворачиваться и надежду свою сжигать, ниже, ниже давай, вернись, вернись обратно, не буду я его к брюху прижимать, как в раскладушку укладывать, Эдит, Эдит, Господи, сотвори чудо на небесах, не заставляй меня просить ее об этом!…Никак не думал, что все наболевшее вот так возьмет и наружу выплеснется. Очень трудно за тобой ухаживать, Катерина Текаквита, потому что лицо твое покрыто оспинами, а любопытство неуемно. Разок лизнет там, разок – здесь, вроде лукаво манит короной, ведущей к славе, словно ненароком мелькнут зубки горностаевые, и тут же в немилость попал, как будто архиепископ внезапно узнал, что не на ту голову корону возложил, ее слюна холодеет, как сосулька, высыхая на теле моем, а член мой, недвижный, как вратарь, следящий за мячом, безнадежный, как обреченный на разрушение соляной столп, уже смирился в итоге с одинокой ночью, убаюканный моими собственными руками, Эдит! Я раскололся и поделился этим с Ф.

– Вот слушаю я тебя и завидую, – сказал Ф. – Неужели ты не понимаешь, что она тебя любит?

– Мне надо, чтобы она любила меня по-моему.

– Ты должен научиться…

– Хватит с меня уроков, сегодня я учиться не настроен. Это моя постель и моя жена, здесь у меня есть какие-то права.

– Тогда ее попроси.

– Что значит «ее попроси»?

– Эдит, дай мне, пожалуйста, тебе в рот кончить.

– Ф., ты просто отвратителен. Как ты можешь такими словами об Эдит говорить? Я тебе не для того об этом рассказал, чтобы ты наши отношения марал грязью.

– Ну, извини.

– Конечно, я могу ее попросить, это и так ясно. Но тогда я ее вроде как принуждать стану, или, еще хуже, если она это поймет как свою обязанность. Я не собираюсь ни в чем на нее давить.

– Здесь ты не прав.

– Еще раз тебе говорю, Ф., хватит с меня трусливого дерьма твоей мудрости.

– Она тебя любит, хочет, чтобы у вас была большая любовь, и я тебе завидую.

– Держись подальше от Эдит. Мне не нравится, как она между нами в кино сидит. С нашей стороны это просто элементарная вежливость.

– Я вам очень за это признателен. Уверяю тебя, она никого другого как тебя полюбить не сумеет.

– Думаешь, это правда?

– Уверен в этом. Большая любовь не партнерство, потому что партнерские отношения можно прервать по закону или разойдясь, а ты – в плену большой любви, причем, надо тебе сказать, любви двойной – Эдит и моей. Большой любви нужен служитель, а ты не знаешь, как своими служителями пользоваться.

– Так как же мне ее попросить?

– Плеткой, приказом, заткни ей просто в глотку, чтобы она задыхаться начала.

Как сейчас вижу Ф., стоявшего там, у окна, на фоне которого уши его казались почти прозрачными. Я помню эту с претензией обставленную комнату в обшарпанном домишке, вид фабрики, которую он собирался купить, его коллекцию мыла, куски которого были составлены в макет игрушечного городка на зеленом фетре бильярдного стола, покрытого искусной резьбой. Свет пронизывал его уши, как будто они тоже были вырезаны из куска грушевого мыла. Помню фальшь его голоса с легким эскимосским выговором, оставшимся у него с того лета, которое он студентом провел в Арктике.

– Ты в плену большой двойной любви, – сказал Ф.

Плохим я был хранителем этой двойной любви, хранителем-невежей, дни напролет бродившим по музею грез и жалости к самому себе. Ф. с Эдит меня любили! Но в то утро я пропустил мимо ушей это его заявление или просто ему не поверил.

– Ты не знаешь, как своими служителями пользоваться, – сказал тогда Ф. Уши его светились, как японские фонарики.

Меня любили в 1950 году! С Эдит я так и не поговорил – не смог. Ночь за ночью я лежал в темноте, слушая, как поднимается и опускается лифт, мои беззвучные приказы свербели в мозгу подобно заносчивым императивным надписям, выбитым в камне египетских памятников, немых под тоннами покрывающего их песка. Вот так и ее уста, словно охваченные безумием, суматошно скитались по моему телу, как стайки птиц с атолла Бикини, миграционный инстинкт которых разрушила радиация.

– Но я тебя предупреждаю, – продолжал Ф., – настанет время, когда тебе вообще ничего больше не захочется, кроме этих бесцельных поцелуев.

К вопросу о прозрачности кожи – должен сказать, что такой была кожа на горле Эдит: тончайший и мягчайший из покровов. Казалось, что тяжелые бусы из ракушек могут поранить ее до крови. Целуя Эдит в шею, я как бы вторгался в нечто интимно-телесное, подобное черепашьему плечу. Ее плечи были острыми, но не тощими. Худой она не была, но независимо от полноты кости ее тела всегда доминировали над плотью. С тринадцати лет кожа Эдит обрела бархатистую зрелось персика, и домогавшиеся ее тогда мужчины (в конце концов ее изнасиловали в каменном карьере) говорили, что она из тех девушек, которые, становясь женщинами, быстро увядают – именно так обычно уговаривают себя слоняющиеся без дела парни при виде девочки-подростка, которая им не по зубам. Она выросла в маленьком городке на северном берегу реки Святого Лаврентия, где до белого каления доводила нескольких кобелей, которые думали, что могут лапать ее маленькие груди и круглую попку просто потому, что она индеанка, а…, – и этим все сказано! В шестнадцать, когда я на ней женился, мне самому казалось, что ее кожа долго такой не останется. Возникало ощущение, что в ней одновременно сочетались хрупкость и сочность, свойственные еще растущим, но уже близким к увяданию созданиям. В двадцать четыре – в год ее смерти, в ней не изменилось ничего, кроме ягодиц. Когда ей было шестнадцать, они напоминали две полусферы, зависающие в воздухе; позже их форма изогнулась, следуя контуру двух изящных глубоких симметричных линий, – в этом только и проявилось увядание ее тела к тому моменту, когда лифт расплющил его в кровавое месиво.

Эдит как живая стоит у меня сейчас перед глазами. Ей нравилось, когда я втирал ей в кожу оливковое масло. Я не противился этой ее прихоти, хотя такие игры с едой мне совсем не по душе. Иногда она капала себе оливковым маслом в пупок и, макая в него мизинец, рисовала на животе спицы колеса Ашоки [15]. Потом она втирала масло в кожу, и кожа темнела. Груди ее были маленькими, упругими, как два сочных фрукта. От воспоминания о ее прихотливых сосках меня так и подмывает все бумаги на письменном столе в клочья разорвать, чем я в данный момент и занимаюсь – рву эту жалкую память бумажную, а член мой, торчащий безнадежно, стучит в гроб ее мангровый, и руки сами собой разводятся, отлынивая от обязанностей, даже долга моего пред тобой, Катерина Текаквита, хоть я тебя расположить к себе хочу этим признанием. Ее дивные соски были темны, как грязь, и очень длинны, когда ее охватывало желание, больше дюйма в длину, морщинистые от мудрости и сосания. Я вставлял их себе в ноздри (по одному). Я вставлял их в уши. Мне все время казалось, что, если бы анатомия позволяла одновременно вставить по соску в каждое ухо, произошло бы что-то вроде шоковой терапии! Ну да ладно, что толку душу бередить этими усопшими фантазиями, пустыми как тогда, так и сейчас? Но мне хочется засунуть себе в голову эти кожаные электроды! Хочу, чтобы тайна раскрылась, хочу услышать, о чем между собой говорят эти тугие сморщенные мудрецы. Они обменивались между собой такими посланиями, которые даже Эдит подслушать не могла, – сигналами, предостережениями, причудливыми сравнениями. Откровениями! Математическими формулами! Я рассказал об этом Ф. в ночь ее смерти.

– Ты мог иметь все, что хотел.

– Что ты мне раны бередишь, Ф.?

– Ты потерял себя в частностях. Все части тела эрогенны или, по крайней мере, могут такими стать. Если бы она тебе заткнула уши указательными пальцами, ты получил бы тот же результат.

– Ты уверен?

– Да.

– А сам ты пробовал?

– Да.

– Я должен тебя об этом спросить. С Эдит?

– Да.

– Ф.!

– Слушай, дружок, лифты, гудки сирен, шелест вентилятора: мир просыпается в головах нескольких миллионов.

– Хватит. Ты с ней это делал? Ты с ней так далеко зашел? Вы этим, что, вместе занимались? Ты вот садись здесь рядом со мной и все подробности выкладывай. Я ненавижу тебя, Ф.

– Ну, она свои указательные пальцы засунула…

– Ее ногти были покрыты лаком?

– Нет.

– Были, черт тебя дери, были! Нечего тебе меня жалеть.

– Ну, ладно, были. Она засунула свои пальцы с красными ногтями мне в уши…

– И тебе это понравилось, ведь так?

– Она свои пальцы засунула мне в уши, а я ей свои, и мы поцеловались.

– Вы это друг другу делали? Голыми пальцами? Ты чувствовал и уши ее, и пальцы?

– Вот, до тебя уже начинает доходить.

– Заткнись. Как тебе ее уши показались?

– Тугими.

– Тугими!

– Уши у Эдит были очень тугие, я бы сказал почти как у девственницы.

– Пошел отсюда, Ф.! Убирайся с моей постели! Лапы свои от меня убери!

– Слушай, извращенец, или я тебе шею цыплячью сверну. Мы были совсем одеты, кроме пальцев, естественно. Да! И пальцы друг другу сосали, а потом сунули их друг другу в уши…

– А кольцо, кольцо она сняла?

– Думаю, нет. Я тогда из-за ее длинных красных ногтей очень беспокоился за свои барабанные перепонки, так она у меня внутри усердно ими ковыряла. Мы закрыли глаза и целовались по-дружески, не раскрывая рта. Внезапно все звуки в холле стихли, и я стал слушать Эдит.

– Ее тело! Где это случилось? Когда ты мне такую подлянку подложил?

– Вот, значит, что тебя интересует. Это случилось в телефонной будке в холле того кино, что в центре.

– Какого кино?

– Системного кинотеатра.

– Врешь! В Системном нет телефонной будки. Там вроде только один или пара отгороженных стеклами телефонов на стене. Вы это снаружи делали! Я отлично знаю этот грязный холл в подвале! Там всегда гомосеки слоняются, члены малюют и телефонные номера записывают на зеленых стенах. Так что, вы занимались этим снаружи? Вас кто-нибудь видел? Как ты мог меня так подставить?

– Ты был в сортире. Мы тебя ждали около телефонов, эскимо ели. Уж не знаю, что ты там так долго сидел. Мы доели мороженое. Эдит заметила на моем мизинце шоколадную крошку. Она грациозно наклонилась и слизнула эту крошку языком, как муравьед. А у себя на запястье шоколадную крошку она проглядела. Я быстро наклонился и слизнул ее, только, должен признаться, у меня это получилось очень неуклюже. Потом это стало как игра. Игры – лучшее творение природы. Все звери играют, и подлинно мессианское видение братства живых созданий на самом деле должно основываться на идее игры…

– Значит, все начала Эдит! А кто первым коснулся ушей? Теперь я все должен знать. Ты видел, как она язык свой высунула, ты, небось, на него вылупился. А с ушами кто начал?

– Не помню. Может, это телефоны так на нас подействовали? Если ты помнишь, один из неоновых огней мигал, и угол, где мы стояли, то освещался, то погружался в тень, будто огромная птица махала над нами крыльями или вращались лопасти гигантского вентилятора. Черными в этом мерцающем полумраке все время оставались только телефоны. Они там висели как резные маски – черные, блестящие, гладкие, как зацелованные каменные пальцы у ног католических святых. Мы сосали друг другу пальцы, слегка побаиваясь чего-то, как дети, когда в кино показывают погоню на машине, а они посасывают леденцы на палочке. И вдруг один телефон зазвонил! Всего один только раз. Я всегда вздрагиваю, когда звонит телефон-автомат. Его трель так настойчива и вместе с тем так отчаянна, как лучшее стихотворение паршивенького поэта, такого, как король Михай [16], когда он прощался с коммунистической Румынией, или как послание в запечатанной бутылке, плывущей по морским волнам, которое начинается со слов: «Если кто-то найдет это послание, знайте, что…»

– Чтобы тебе пусто было, Ф.! Хватит пытку мне устраивать. Ну, пожалуйста.

– Ты просил меня нарисовать всю картину. Забыл сказать, что лампы там гудели глухо и неровно, как дышит во сне гриппозный больной. Я сосал ее худенький палец, боясь порезать язык об острый ноготь, и при этом думал о волках, которые могут до смерти истечь кровью, лизнув окровавленный нож. Когда свет горел нормально, наша кожа была желтой и каждый прыщик был отчетливо виден, а когда он гас, нас обволакивал сиреневый туман и кожа чем-то напоминала цвет перезревших мокрых грибов. Так вот, когда телефон зазвонил, мы так испугались, что укусили друг друга! Как дети в пещере ужасов. Да, кто-то следил за нами, но нам было наплевать. Он наблюдал за нами, поднимаясь на подиум автомата, который предсказывает судьбу, и заглядывая в зеркальце, появлявшееся каждый раз, когда он бросал монетку в пять центов. Может, он разные вопросы задавал, может, один и тот же, мне это как-то без надобности было. А тебя тогда где черти носили? Подвал Системного – страшное место, если туда без своих ребят заваливаться. Там такая вонь, как в кишащей крысами канализационной трубе.

– Врешь ты все. Кожа у Эдит была восхитительная. И вонять там ничем, кроме мочи, не воняет, только мочой. А чем я был занят, не твое дело.

– Я прекрасно знаю, чем ты был занят, хоть это и не мое дело. Когда телефон зазвонил, тот парень быстро развернулся и сошел с подиума. Должен сказать, это у него так изящно получилось, будто все это мрачное пространство было его персональным кабинетом. Мы стояли между ним и телефоном, и я испугался (как ни смешно это звучит), что он выкинет какую-нибудь злую шутку – нож достанет или задницу заголит, потому что вся его никчемная жизнь, проходившая между писсуаром и водопроводной трубой, казалось, зависела от этого звонка…

– Я помню его! На нем еще такой галстук был, как шнурок, как иногда носят ковбои.

– Точно. Помню, я с ужасом подумал в тот момент, будто это он наколдовал, чтобы телефон зазвонил, – будто он совершал какой-то ритуал, как шаман, заклинающий дождь пролиться. Глядя сквозь нас, он прошел несколько шагов, потом остановился – как мне показалось, в ожидании второго звонка, – но звонок так и не последовал. Тогда парень щелкнул пальцами, повернулся, опять взошел на подиум и вернулся к своим комбинациям с предсказаниями. У нас с Эдит отлегло от сердца! Телефон, только что зловещий и могущественный, стал нашим другом! Он стал посланцем некоего милостивого электронного божества, которому нам захотелось поклоняться. Думаю, точно так же возникали примитивные танцы, имитирующие движения птиц и змей, из потребности подражания чему-то страшному и прекрасному, что позволяло приобщиться к каким-то качествам приводящего в трепет зверя, перед которым люди благоговели.

– Что ты этим сказать хочешь, Ф.?

– Мы придумали Телефонный танец. Это как-то само собой получилось. Не помню, кто из нас сделал первое движение. Внезапно наши указательные пальцы оказались в ушах друг у друга. Мы стали телефонами!

– Не знаю, плакать мне или смеяться.

– Тогда почему же ты плачешь?

– Думаю о том, что ты жизнь мне сломал, Ф. Столько лет я секреты свои врагу выкладывал.

– Ошибаешься, дружок. Я тебя любил, мы оба любили тебя, и ты уже почти созрел, чтобы это понять.

– Нет, Ф., нет. Может, так оно и есть, но слишком уж это тяжело, слишком это образование смахивает на помешательство. Один Бог знает, почему так получается. Я через день должен чему-то учиться, долбить какой-то урок, ломать голову над очередной притчей, и к чему я сегодня утром пришел? К тому, что все это псу под хвост.

– Так оно и есть. Это и есть любовь!

– Пожалуйста, уходи.

– Тебе не хочется узнать, что случилось, когда я стал телефоном?

– Хочется, только мне противно тебя об этом просить. Мне тебя о каждой мелочи просить приходится, каждое слово твое вымаливать.

– Но только так ты будешь дорожить тем, что я говорю. Если тебе что-то само собой с неба падает, ты этого не ценишь.

– Расскажи мне об Эдит, когда вы были телефонами.

– Нет.

Меня душили ненависть и рыдания.

– Держи себя в руках. Соберись!

– Ты убиваешь меня, ты меня убиваешь, просто убиваешь!

– Ну вот, теперь ты готов. Мы вложили указательные пальцы друг другу в уши. Не хочу скрывать – это нас возбуждало. Теперь ты созрел, чтобы узнать, как это было. Все зоны нашего тела эрогенны. Задницу к этому можно приучить хлыстом и поцелуями, это же так просто! Члены с влагалищами стали просто чудовищами. Долой империализм гениталий! Каждый кусочек плоти кончать может! Неужели ты не понимаешь, что мы утратили? Почему мы должны отрекаться от стольких наслаждений в пользу того, что скрывается в исподнем? Да здравствует оргазм плеча! Колени разлетаются фейерверком! Волосы шевелятся! И уже не только ласки ведут нас к кульминации безликого оргазма, не только влажные туннели и сосание, но ветерок и разговор, даже восхитительная пара перчаток на смущенных пальцах! Сколько же мы потеряли, утратили!

– Ты псих. Я психу все свои тайны раскрывал.

– И мы с ней это чувствовали, слитые в Телефонном танце. Уши Эдит стали обволакивать мои пальцы, так мне, по крайней мере, казалось. Она была очень развита, может быть, она была самой развитой женщиной из всех, которых я знал. Ее уши окутывали мои трепетные пальцы…

– Не надо мне этих подробностей! Я вас двоих гораздо отчетливее представляю, чем ты мне можешь описать. Я никогда не смогу эту картину вытравить из мозгов.

– Ты сам выбрал себе просвещением ревность.

– Чтобы ты сдох. Так что ж ты слышал?

– Слышал – здесь не то слово. Я стал телефоном. А Эдит была электрическим разговором, который проходил сквозь меня.

– Ну и что же это было, что это было?

– Двигатель.

– Двигатель?

– Обычный вечный двигатель.

– Ну?

– Обычный вечный двигатель.

– И это все, что ты мне можешь сказать?

– Обычный вечный двигатель, как звезды в мясорубке.

– Так уже лучше.

– Это искажение истины, хотя, как я понимаю, оно тебя вполне устраивает. Я исказил истину, чтобы тебе было легче понять. А правда – вот она: обычный вечный двигатель.

– Это было здорово?

– Самое потрясающее чувство, которое мне доводилось испытывать!

– А ей это понравилось?

– Нет.

– Правда?

– Ну, хорошо, понравилось. Как же тебе хочется быть обманутым!

– Ф., я мог бы тебя убить за то, что ты сделал. И суд бы меня оправдал.

– Хватит с тебя убийств за одну ночь.

– Пошел вон с нашей кровати! Это наша кровать! Она была нашей!

Мне не хочется всерьез задумываться над словами Ф. К чему это? Да и кто он такой, в конце концов, – псих, который не мог контролировать свой кишечник, спал с чужой женой, мыло свое дурацкое собирал, политикой занимался? Обычный вечный двигатель. К чему мне в это вникать? Вот и еще одно утро наступило, цветы опять раскрылись, мужчины поворачиваются на бок, чтобы взглянуть, кого они в жены взяли, все готово к тому, чтобы начаться заново. С какой стати я обречен бичевать себя прошлым, этими словами мертвеца1? Почему я должен так скрупулезно восстанавливать в памяти все наши разговоры, чтобы ни одна пропущенная запятая не изменила тон наших голосов? Я готов говорить с людьми в тавернах, в автобусах, только бы ничего не вспоминать. А ты, Катерина Текаквита, сгорающая в келье своего времени, тебе нравится, что я перед тобой всю душу наизнанку выворачиваю? Я боюсь твоего запаха чумы. Длинный дом, где ты горбишься день за днем, пропитан запахом чумы. Почему моя работа продвигается с таким трудом? Почему бы мне не вспомнить о бейсбольной статистике, как любит вспоминать о ней премьер-министр? Почему от бейсбольной статистики так чумой разит? Что это с утром стало твориться? Мой письменный стол стал пахнуть! 1660 год пахнет! Индейцы мрут! От их троп разит! Хоть по ним дороги проложили, это все равно не помогает. Спасите индейцев! Служите им, сердца иезуитские! Я поймал чуму сачком для бабочек. Я ведь только хотел святую трахнуть, как Ф. мне присоветовал. Не знаю, почему эта мысль показалась ему такой удачной. Мне она непонятна, но, должно быть, это единственное, что мне осталось. Вот я и пытаюсь уломать ее этим исследованием, единственным плутовством, которое мне доступно, жду, когда статуи оживут, чтобы узнать, что тогда случится. Я только воздух отравляю, у меня эрекция пропала. Или это оттого, что правда о Канаде мне не по зубам? Не хочу я зубы ломать об истину канадскую. Евреи заплатили за разрушение Иерихона? Научатся когда-нибудь французы охотиться? От вигвамов одни сувениры остались? Убейте меня, отцы города, потому что я слишком много болтал о чуме. Я думал, индейцы умирали от пуль и нарушенных договоров. Больше дорог прокладывайте! Лес смердит! Катерина Текаквита, каким колдовством тебе удалось избежать смерти от чумы? Неужто мне суждено полюбить мутанта? Взгляни на меня, Катерина Текаквита, видишь, сижу тут, обложился кипой заразных бумаг, а в паху – калека. А теперь на себя посмотри, Катерина Текаквита, пол-лица твоего изъедено оспой, ты на солнце не можешь выходить из-за гноящихся глаз. Может, мне за кем другим приударить, кто до тебя жил? Надо держать себя в руках, как говорил Ф. Не так-то это легко. Если б только знать, куда работа моя меня приведет, с какого бока опасность грозить будет? Честно признаюсь, мне это неведомо. Один шаг в сторону – и все становится абсурдом. Что значит трахать мертвую святую? Такое и в кошмарном сне не привидится. Это и дураку понятно. Я опубликую трактат о Катерине Текаквите, вот и все. А потом снова женюсь. В Национальном музее мне всегда найдется работа. У меня за плечами огромный опыт, я отлично читаю лекции. Что мне стоит выдавать изречения Ф. за свои собственные? Скоро прослыву мудрецом, мистиком-острословом. Ничего, как-нибудь перебьется – он мне слишком многим обязан. Его мыльную коллекцию раздарю по кусочку студенткам – лимонные промежности, срамные губы с ароматом сосны, – стану мастером смешанных соков. Выставлю свою кандидатуру в парламент, как Ф. Буду говорить с легким эскимосским акцентом. Начну спать с чужими женами. Эдит! Вновь она несет мне грациозной походкой изящное тело свое, смотрит на меня жадно, потребительски (или я не прав?). От нее-то чумой не разит. Пожалуйста, не вынуждай меня думать о твоем теле. Пупок ее – как еле заметный крошечный водоворот. Если бы ветерок, ласкающий лепестки чайной розы, вдруг обрел нежность плоти, он стал бы похож на ее пупок. В разных случаях она капала в него оливковым маслом, или наполняла спермой, или духами долларов на тридцать пять, иногда шелухой от семечек, иногда рисом, мочой, срезанными ногтями одного мужчины, слезами другого, иногда слюной или дождевой водой из наперстка. Надо бы припомнить, что это были за случаи.

ОЛИВКОВОЕ МАСЛО. Столько раз, что невозможно сосчитать. Рядом с кроватью она хранила бутылочку оливкового масла. Я всегда думал, что на него будут слетаться мухи.

СПЕРМА. И Ф. тоже? Я этого не вынесу. Меня она заставляла наполнять свой пупок спермой. В последний раз ей хотелось видеть, как я занимаюсь онанизмом. Как мне было сказать ей, что именно тогда я испытал самый сильный в жизни оргазм?

РИС. Сырой рис. Одно зернышко она хранила там неделю, уверяя меня, что сможет довести его до вареного состояния.

МОЧА. «Не надо этого стесняться», – говорила она мне.

НОГТИ. Она рассказывала, что евреи-ортодоксы хоронят свои срезанные ногти. Мне трудно об этом вспоминать. Такого рода замечание было вполне в духе Ф. Или это он ей об этом рассказывал?

МУЖСКИЕ СЛЕЗЫ. Странный был однажды случай. Мы как-то загорали в Олд Орчард, штат Мэн. Внезапно совершенно незнакомый нам человек в голубых плавках плюхнулся ей на живот и заплакал. Я схватил его за волосы, чтобы оттащить прочь. Она резко ударила меня по руке. Я оглянулся по сторонам – никто этого не заметил, и мне слегка полегчало. Я засек время: тот человек плакал пять минут. Тысячи людей загорали на пляже. Почему он выбрал именно нас? Я глупо улыбался проходящим мимо людям, как будто этот псих был моим осиротевшим шурином. Никто вроде на это не обращал внимания. На нем были такие дешевые шерстяные плавки, которые еле яйца прикрывали. Он себе спокойно плакал, а Эдит правой рукой ерошила ему волосы на затылке. Я пытался себя убедить, что ничего особенного не происходит, Эдит – не пляжная потаскуха. Внезапно он неуклюже поднялся на одно колено, встал и побежал прочь. Какое-то время Эдит смотрела ему вслед, потом обернулась и стала меня успокаивать. «Он – а…», – шепотом сказала она. «Чушь какая! – в бешенстве прокричал я в ответ. – У меня есть документы на всех живых а…! Ты врешь, Эдит! Тебе очень понравилось, как он слюни у тебя на пупке распускал. Признайся в этом!». «Может, ты и прав, – ответила она, – может, он и не а…». Вынести еще и это я уже был не в состоянии. Весь остаток дня я ходил по пляжу, но тот сопливый малый как сквозь землю провалился.

СЛЮНА. Сам не понимаю, откуда я это взял. Не могу припомнить, в какой связи. Должно быть, мне это примерещилось.

ДОЖДЕВАЯ ВОДА. Как-то в два ночи ей почудилось, что идет дождь. Точно это определить мы не могли, потому что в нашем подвале не было нормального окна. Я взял наперсток и пошел наверх. Она высоко оценила мое одолжение.

Уверен, она думала, что ее пупок – это чувственный орган, более того, некое вместилище, гарантирующее обладание в какой-то выдуманной ею собственной системе вуду. Много раз она прижимала мою твердую и мягкую плоть к этому месту и рассказывала в ночи всякие истории. Почему я при этом всегда чувствовал себя как-то неуютно? Почему я больше прислушивался к лифту и вентилятору?

13

Дни без работы. Почему меня так удручает этот список? Не надо было мне этот список составлять. Чем-то, Эдит, я, должно быть, твоему пупку досадил. Пытался его как-то употребить. Хотел использовать твой пупок против чумы. Из мрачного подземелья нашей глухой коморки хотел донести до вечности свои скабрезные байки. Хотел облачиться в смокинг и в роли конферансье учить новобрачных искусству любви на брачном ложе, когда моя собственная постель стала прибежищем многих забытых мужьями жен. Я забыл о собственном отчаянии. Забыл, что начал это исследование от безысходности. Мои бумаги меня обманули. Никчемные заметки сбили меня с толку. Мне казалось, я занимался делом. Все эти ветхие предания о Катерине Текаквите отца Шоленека, рукопись мсье Реми, «Miracles faits en sa paroisse par l'intercession de la B. Cath. Tekakwith» [17], написанная в 1696 году, на которую я наткнулся в архиве колледжа Святой Марии, – эти источники провели меня обманчивым призраком обладания. Я начал строить планы, как ученик выпускного класса. Забыл, кто я есть. Забыл, что никогда не учился играть на губной гармошке. Забыл, что забросил гитару, потому что от струн, натянутых Ф., у меня кровоточили пальцы. Забыл о носках, твердевших от спермы. Хотел проплыть мимо чумы в гондоле, как молодой тенор, которого предстояло открыть залетному туристу – искателю талантов. Забыл о запечатанных сосудах, врученных мне Эдит, которые так и не смог открыть. Забыл, как умерла Эдит, как умер Ф., подтирая задницу занавеской. Забыл, что мне осталась последняя попытка. Я думал, имя Эдит войдет в каталог. Я думал, что я – гражданин, частное лицо, пользующееся местами общественного назначения. Но забыл о запорах! А запоры не дают о себе забывать. Запоры преследуют меня с тех пор, как я составил список. Каждое утро пять дней кряду по полчаса в день псу под хвост. «Почему же именно со мной такое творится?» – главный вопрос всех, страдающих запорами. Почему мир не вокруг меня крутится? Одинокий страдалец на фарфоровом насесте. В чем я вчера провинился? Какой недоступной части моего естества так нужно дерьмо? Как мне что-то новое начать, если вчерашнее еще не вышло? Какая тут, к черту, историческая достоверность, когда корячишься на ослепительно белом унитазе? Как призвать мне тело свое себе же в союзники? Или желудок – враг мой? Хронические проигрыши в утреннюю рулетку рисуют картину самоубийства: прыжок в реку Святого Лаврентия с унитазом на шее. Что толку от кино? И до музыки мне дела нет – меня нет, если я каждый день не оставляю по себе след. Старая еда – это яд, и меха мои прохудились. Отоприте же меня! Иссяк талант Гудини [18]! Где ты, магия повседневности? Скорчившийся человечек торгуется с Господом, шлет бесконечные обещания и мольбы вослед уже утвержденному вердикту. Я только салат буду есть! Ниспошли мне понос, если мне дано еще хоть на что-то надеяться! Я и былинки теперь не обижу и жука навозного не раздавлю. Дай мне только частью мира остаться! Если не суждено мне радоваться, глядя на закаты, для кого же они будут полыхать? Мой поезд уйдет. И работа, мне отпущенная, несделанной останется, так и знай. Если сфинктер должен быть монетой, пусть эта монета будет китайской [19]. Почему же это со мной происходит? Смотри, науку на Тебя напущу! Пилюли буду глотать, как глубинные мины забрасывать. Ох, прости меня, извини, только сделай так, чтобы хуже мне не стало. Ничего не помогает, Ты урок мне, должно быть, преподать хочешь? Стоит напрячь человека, сидящего на унитазе, и он от всего отказаться готов. Забери надежды мои, забери соборы, радио отними, работу свою готов отдать Тебе. Как ни трудно с этим расставаться, дерьмо все перевешивает. Да, да, все Тебе отдам и от замыслов своих отрекусь. В рассветном кафельном судилище согбенный над унитазом приносит тысячи клятв. Дай же мне слово молвить! Дай послужить правому делу! Дай тень отбросить! Прошу Тебя, дай испражниться, ибо, порожний, смогу наполниться вновь, и наполнение придет извне, а если извне меня самого, значит, я не одинок! Не вынесу я этого одиночества. Одиночество страшнее всего. Не хочу быть просто звездой угасающей. Прошу Тебя, ниспошли мне голод, тогда знать буду, что еще не умер я, что дано мне еще различить жизнь в каждом дереве, не иссякло любопытство мое к названиям рек, высоте гор, разному написанию этого слова: Текаквита, Тегавита, Тегаквита, Техгакуита, Текакуита, этого чуда, которое так меня завораживает! Не хочу я жить в себе! Обнови жизнь мою. Как можно жить дальше, неся во чреве мерзость вчерашней трапезы? Или это мясо вчерашней бойни так меня наказать хочет? Или меня сглазили жертвы предстоящей кровавой резни, когда еще были живыми? Кухонное убийство! Дахау скотного двора! Нас холят, лелеют и пестуют, чтобы потом съесть! Где она, любовь Господня к миру? Как чудовищна эта система прокорма! Все мы – звери разных обличий в нескончаемой, вечной борьбе! Что же мы выиграли? Люди – нацисты еды! Суть еды – смерть! Кто станет просить прощения у коров? Мы этого не хотели, мы так глубоко не задумывались. Почки есть почки. Это не курятина – это курица. Вы когда-нибудь представляли себе лагеря смерти в подвалах гостиниц? Думали о крови на подушках? О том, чья щетина в зубных щетках топорщится? Все звери едят не ради удовольствия, не ради злата, не ради славы, а ради жизни. По чьей извечной воле? Завтра же начинаю поститься. С меня хватит. Но как же это сделать с набитым брюхом? И не знаю я, обидит Тебя мой пост или обрадует. Ты можешь счесть это за гордыню или трусость. Свою ванную комнату я запомнил навсегда. Эдит блюла ее в идеальной чистоте, я же был существенно менее требователен. Справедливо ли просить приговоренного к смерти следить за чистотой электрического стула? Сейчас у меня в ход идут старые газеты, но, если заслужу, куплю себе туалетной бумаги. Я слово даю лучше следить за туалетом, если Он станет ко мне добрее, я его даже прочистить готов. Но к чему же мне сейчас-то унижаться? Ведь битым машинам никто стекла не протирает. Обещаю: вернусь к старому порядку, когда мое тело снова станет нормально справляться со своими повседневными обязанностями. Помоги мне! Хоть знак какой-нибудь подай. Вот уже пять дней после неизменного утреннего краха моих получасовых усилий я не могу входить в ванную. Зубы не чищу, волосы свалялись. Бриться не могу, с остатками волос расставаться жалко. При вскрытии от меня вонять будет. Уж меня-то, как пить дать, съесть никому не захочется. Как там на улице? Есть ли вообще что-нибудь там, снаружи? Я стал чем-то вроде запертой, омертвевшей, герметичной кунсткамеры собственного аппетита. Вот оно – отчаянное одиночество запора, путь, ведущий к потере мира. И ты уже готов поставить все свое достояние на эту реку, на эту первозданную ванну Катерины Текаквиты, не требуя взамен никаких обещаний.

14

О мире названий, в котором мы живем, Ф. говорил:

– Из всех законов, связывающих нас с прошлым, самыми суровыми являются те, что живут в названиях вещей. Если я сижу в кресле моего деда и смотрю в то же окно, в которое смотрел он, значит, я глубоко врос в этот мир корнями.

Ф. говорил:

– Имена воплощают величие Внешности.

Ф. говорил:

– Наука начинается с обобщенных, грубых названий, она игнорирует частные формы и судьбы многоликих ипостасей красной жизни, нарекая их все именем Розы. При более грубом, практическом взгляде на вещи все цветы выглядят одинаково, как негры или китайцы.

Ф. никогда не умел вовремя остановиться. Его голос беспрестанно и назойливо жужжит у меня в ухе, подобно зажатой в кулаке мухе. Его манера себя держать подавляет меня, как метрополия колонию. В завещании он оставил мне свою комнату в центре города, купленную им фабрику, бревенчатый дом, свою коллекцию мыла, бумаги. Но мне совсем не нравится, как у меня с конца капает. Это уж слишком, Ф.! Я сам должен на себя полагаться. А то, глядишь, так и уши мои скоро совсем прозрачными станут. Ф., почему мне вдруг стало так тебя не хватать? Есть рестораны, куда я не могу больше ходить. Или мне, что, надо стать памятником тебе? В конце-то концов, может, мы вовсе и не были друзьями? Я прекрасно помню тот день, когда ты наконец купил фабрику за восемьсот тысяч долларов и мы шли с тобой по ее неровному дощатому полу, тому самому, который мальчиком ты так часто подметал. Мне показалось, что тогда ты действительно плакал. Мы пришли туда посреди ночи, половина лампочек не горела. Мы брели мимо стоявших рядами швейных машин, закроечных столов, застывших в бездействии гладильных прессов. Нет ничего тише недвижно застывшей фабрики. Время от времени мы пинали сваленные в кучи проволочные плечики или толкали стойки толщиной с виноградную лозу, на которых они висели, и тогда раздавалось странное глухое бренчание, будто сотня утомленных мужчин поигрывала в карманах мелочью; звук был на удивление резкий, казалось, эти люди специально притаились в мрачной тени неподвижных машин в ожидании зарплаты, как банда громил, в любой момент готовых наброситься на Ф. за то, что он лишил их работы. Меня охватил безотчетный страх. Фабрики, как и парки, – места общественного пользования, и трепетное отношение Ф. к своей собственности коробило демократическое сознание. Ф. взял со стола старый тяжелый паровой утюг, прикрепленный к металлической раме уходящим вверх толстым пружинящим тросом. Потом оттянул его в сторону от стола и отпустил, с улыбкой глядя на то, как тяжелая железяка запрыгала вверх и вниз, подобно детскому мячику на резинке, а по стенам заметались тени, как тряпка, которой стирают с классной доски. Внезапно Ф. нажал выключатель, свет замигал, и центральный мотор привел в движение швейные машины. Ф. потянуло толкнуть речь. Он любил разглагольствовать под аккомпанемент механического шума.

– Ларри! – кричал он, двигаясь вдоль пустых скамей. – Ларри! Бен! Дэйв! Я знаю, что вы меня слышите! Бен! Я не забыл твою спину горбатую! Сол! Я сделал, что обещал! Малышка Марджери! Теперь ты можешь съесть свои рваные тапочки! Евреи, евреи, евреи! Спасибо вам!

– Ф., ты мне противен.

– Каждое поколение должно быть благодарно своим евреям, – сказал Ф., отскочив от меня в сторону. – И индейцам. Индейцев надо благодарить за то, что они строили наши мосты и небоскребы. Мир создан из рас, дружок, тебе бы надо это знать. Люди разные! И розы друг от друга отличаются! Ларри! Это я, Ф., мальчик-гой, которому ты столько раз русые волосы ерошил. Я сделал, что так давно обещал тебе в темной кладовке. Она моя! Она наша! Я пляшу на обрезках! Я из нее сделал площадку для игр! Я сюда с другом своим пришел!

Слегка успокоившись, Ф. взял меня за руку и повел на склад. Огромные пустые бобины и цилиндры из картона в полутьме отбрасывали резкие тени, как колонны храма. Респектабельный животный дух шерсти все еще висел в воздухе. Я чувствовал, как ноздри обволакивает запах машинного масла.

На фабрике неустанно вращался приводной ремень, и несколько швейных машин без ниток и шпулек продолжали прошивать воздух. Мы с Ф. стояли совсем рядом друг с другом.

– Значит, тебе кажется, я тебе противен, – сказал Ф.

– Никогда бы не поверил, что ты способен на такую дешевую сентиментальщину. Это ж надо – с призраками еврейскими беседовать!

– Я играл, как обещал когда-то, что буду здесь играть.

– Ты слюни распускал.

– Разве это не отличное местечко? Здесь так спокойно! Мы перенеслись в будущее. Скоро богачи станут строить такие места на своей земле и ходить туда при луне. История свидетельствует, что людям нравится размышлять, бездельничать и заниматься любовью там, где когда-то кипела бурная деятельность.

– Что же ты собираешься со всем этим делать?

– Заглядывать сюда время от времени. Подметать буду иногда. Трахну кого-нибудь на блестящем столе. С машинами играть.

– Ты бы мог стать миллионером. Газеты писали, что ты с блеском проворачиваешь финансовые операции. Должен тебе признаться, за эту сделку тебе можно многое простить из того, что ты за эти годы натворил.

– Тщеславие, дружок! – прокричал Ф. – Я хотел узнать, достанет ли мне сил провернуть это дело. Мне надо было выяснить, даст ли это хоть какое-то удовлетворение. Наперекор всему, что я знал! Ларри думал, у меня кишка тонка, был уверен, что я не потяну. Не верил, что я свое детское обещание выполню! Прошу тебя, никогда не увязывай этот вечер со всем, что я тебе говорил.

– Не кричи, Ф.

– Извини. Я хотел понять, что такое реванш. Я хотел быть американцем. Думал всю свою жизнь с этим вечером связать. Это совсем не то, что имел в виду Ларри.

Положив руку на плечо Ф., я задел стойку с плечиками. Монетки забренчали уже не так резко – помещение было поменьше, позади стучал мотор, и громилы куда-то отступили, когда мы застыли в объятии безысходного одиночества.

15

Катерина Текаквита копошится в плотной тени длинного дома. Эдит, покрытая нелепой раскраской, корчится в спертом воздухе нашей комнаты. Ф. орудует метлой на своей новой фабрике. В полдень Катерина Текаквита не может выйти наружу. Когда она все-таки выбирается на свет Божий, тело ее обернуто одеялом – как мумия, еле ноги волочащая. Так проходило ее девичество, вдали от солнца и гомона охоты, она только и видела, как усталые индейцы едят да сношаются, а в голове громче всякой музыки звучал образ непорочной Девы Марии, трепетный, как лань, о которой ей доводилось слышать. Что еще слышала она громче стонов, слаще храпа? Ей, должно быть, были хорошо известны правила игры. Она не знала, как охотник загонял добычу, но каждый день видела, как он, развалившись, сидел с набитым брюхом, а потом рыгал, занимаясь любовью. Она видела приготовления и результаты, но чудесный вид, открывающийся с вершины горы, был ей неведом. Она часто наблюдала совокупление, но не слышала песен без слов, звучащих в лесу, не знала скромных даров полевых цветов. Постоянно сталкиваясь с низменными проявлениями механизмов человеческого бытия, она должна была создать образное и яркое представление о небесах – и остро чувствовать ненависть к заземленной рутине повседневности. Но этого мало, чтобы раскрыть тайну утраты мира. «Dumque crescebat aetate, crescebat et prudentia» [20], – писал отец Шоленек в 1715 году. Это, должно быть, больно? Почему ее видение мира не стало раблезианским? Ее нарекли именем Текаквита, но точное значение этого имени до нас не дошло. «Та, которая все приводит в порядок», – считал аббат Марку, старый миссионер из Кагнаваги. Аббат Куок, монах-сульписианец, хорошо знавший жизнь индейцев, дал такой перевод: «Celle qui s'avance, qui meut quelquechose devant elle» [21]. «Ta, которая движется в тени, протянув руки вперед» – так казалось отцу Леконту. Или, допустим, ее имя представляло собой комбинацию двух понятий: «Та, которая, двигаясь вперед, приводит в порядок тени». Вполне может статься, Катерина Текаквита, что я к тебе приду именно таким образом. Как добрый дядюшка, пригревший сиротку. После эпидемии чумы вся деревня переселилась на милю вверх по Реке могавков, туда, где она сливается с рекой Орье. Новое селение назвали Гандаваге – слово из языка гуронов, которым миссионеры называли водопады или пороги, Ганаваге – так оно звучало на диалекте могавков, и Канаваке, позже переделанное в современное Кагнавага. Это я так свой хлеб отрабатываю. Здесь она и жила со своим дядей, его женой и сестрами в длинном доме, который он возвел, в одной из главных построек селения. Ирокезские женщины много работали. Охотник никогда не тащил за собой свою добычу. Он вспарывал брюхо зверя, вытаскивал оттуда сколько мог унести внутренностей и, пританцовывая, возвращался домой, по пути разбрасывая там и сям кишки – одна с ветки дерева свисала, другая с куста.

– Я убил, – объявлял он своей жене.

Та следовала по склизким стопам мужа в лес и в качестве награды за находку убитого зверя должна была волочь его тушу обратно к мужу, который уже дрых у костра с набитым брюхом. Женщины делали большую часть всей черной работы. Единственными занятиями, не ущемлявшими достоинства мужчин, были война, охота и рыбная ловля. В остальное время они курили, сплетничали, играли, ели и спали. Катерина Текаквита любила работать. Все другие девушки спешили покончить с делами как можно скорее, чтобы потом поплясать, пококетничать, расчесать волосы, лица разрисовать, сережки надеть и убрать себя разноцветным бисером. Они носили роскошные меха и расшитые гетры, украшенные бусинами и колючками иглошерстов. Какая прелесть! Не приударить ли мне за одной из тех девиц? Слышит ли Катерина, как они пляшут? Как было бы здорово с одной из танцовщиц поближе познакомиться! Мне не хочется беспокоить Катерину, хлопочущую в длинном доме, когда каждый взмах обтянутой в гетру ножки прочерчивает горящий след в ее сердце. Девушек мало волнует завтрашний день, а Катерина свои дни словно бусины ожерелья нанизывает, из теней цепь плетет. Тетки ее настойчивы:

– Вот тебе ожерелье, милая, надень-ка его, дорогуша, и, кстати, почему бы тебе не подкрасить личико твое бледненькое?

Совсем еще девочкой она позволяла себя наряжать, но потом всегда корила себя за это. Двадцать лет спустя она горько плакала, считая те детские наряды самым тяжким своим грехом. Куда это меня заносит? Разве это мой тип женщины? Через какое-то время тетки ослабляли нажим, и она возвращалась к своим повседневным трудам – терла, толкла, молола, носила воду, собирала хворост, готовила на продажу шкурки, причем все это она делала с удивительным чувством самоотдачи. «Douce, patiente, chaste, et innocente» [22], – писал о ней отец Шошетье. «Sage comme une fille franзaise bien élevée»2, – продолжал он. Как благовоспитанная французская девушка! Темны притчи церковные! Ф., ты этого от меня хотел? Или такое наказание ниспослано мне за то, что я не пошел с Эдит туда, куда она манила? Она ждала меня, покрыв тело красной краской, а я боялся за свою белую сорочку. Позже я как-то из любопытства взял ее тюбик и провел на теле блестящую полосу, такую же никчемную, как акрополь Ф. в то злосчастное утро. А теперь я читаю, что у Катерины Текаквиты был дар к вышиванию и всякому рукоделию, что она искусно мастерила прекрасные расшитые гетры, кисеты для табака, мокасины и вампумы [23]. Она могла часы напролет работать с корнями, выделывать кожу угря, творить украшения из раковин, бисера, колючек иглошерста. Причем носили эти украшения все кому не лень, только не она! Для кого же она так старалась, чьему образу поклонялась в воображении своем? Особенно ценились сделанные ею вампумы. Или тем самым она деньгам свое пренебрежение выказывала? Может быть, это презрение давало ей свободу, необходимую, чтобы творить свои модели и цветовые гаммы, как презрение Ф. к торговле позволило ему купить фабрику. Или мне просто не дано их понять? Я устал от фактов, устал от логических доводов, мне хочется сумасбродства. Хочется просто плыть по течению. Меня сейчас не волнует даже то, что происходило под ее одеялом. Мне бы сейчас те поцелуи бесцельные душу согрели. Хочу, чтобы писанину мою хоть кто-нибудь похвалил. Почему мне работается так одиноко? Ночь за полночь перевалила, лифт притих до времени. Линолеум настлан новый, краны не капают – спасибо, Ф., что в завещании обо мне не забыл. Хочу вернуть все оргазмы свои невостребованные. Другую карьеру сделать хочу. Что же я такое с Эдит сотворил, что даже образ ее мою плоть мужскую поднять не может? Ненавижу эту квартиру. Какого черта я ее заново обставлял? Думал, желтый стол здесь будет больше к месту. О Господи, всели же Ты в душу мою страх. Почему сегодня эти двое, что любили меня, так беспомощны? И пупок не помогает. Даже ужас предсмертного бессмыслия Ф. смысл утратил. Интересно, идет сейчас дождь или нет? Мне бы опыта Ф. набраться, его сумасбродства душевного. Не могу припомнить ни одного высказывания Ф. Вспоминается только, как он пользовался носовым платком, как тщательно складывал его и воротил нос от соплей, как пронзительно и с каким удовольствием чихал по несколько раз кряду. Пронзительно и звонко – в чихе его звучал металл, как в высоком тоне музыкального инструмента, как в резком щелчке задвижки, – потом он бросал удивленный взгляд, словно только что получил неожиданный подарок, и вскидывал брови, словно хотел сказать: «Это же надо!» Люди часто чихают, Ф., и нечего на это как на чудо смотреть, меня подавляет твоя гнетущая тяга к чиху и манера есть яблоки, как будто они становятся сочнее, если ты первым в кино крикнешь, что картина отличная. Ты подавляешь людей. Мы тоже любим яблоки. Мне противно думать о том, что ты нашептывал Эдит, и слова твои, скорее всего, звучали так, будто ее тело было первым, которого ты коснулся. Ей было это приятно? Небось, соски твердели. Вы оба умерли. Никогда слишком долго не глазей на пустой стакан из-под молока. Мне не нравится, что творят с архитектурой Монреаля. Куда палатки запропастились? Мне хочется обвинять церковь. Я обвиняю Римско-католическую церковь Квебека в том, что она расстроила мою половую жизнь и запихнула мой член в реликварий для пальца; я обвиняю Римско-католическую церковь Квебека в том, что она принуждала меня к отвратительному гомосексуальному сожительству с Ф., еще одной жертвой системы; я обвиняю церковь в убийстве индейцев; я обвиняю ее в том, что Эдит отказывалась вести себя на мне так, как мне того хотелось; я обвиняю церковь в том, что Эдит красила себя красной краской, а Катерина Текаквита была красной краски лишена; я обвиняю ее в гонениях на автомобили и в том, что выскакивают прыщи; я обвиняю церковь в сооружении зеленых туалетов, где занимаются онанизмом; я обвиняю ее в запрете плясок могавков и в пренебрежении фольклором; я обвиняю церковь в том, что она украла мой загар и от нее усиливается перхоть; я обвиняю ее в том, что она посылает людей с грязными ногтями в трамваи, где они мешают развиваться науке; я обвиняю церковь в женском обрезании во Французской Канаде.

16

Чудесный день стоял в Канаде, пьянящий летний день; такой короткий, такой мимолетный. Шел 1664 год, припекало солнце, плеск весла манил стрекоз, иглошерсты спали, уткнув в землю мягкие носы, чернокосые девушки на лугу плели корзины из душистых трав, воины и олени дышали ветром сосен, мечтая об удаче, два пацаненка возились у забора, то и дело схватываясь в нескончаемом поединке. Миру уже минула чуть не пара миллиардов лет, но горы Канады все еще очень молоды. Странные голуби кружили над Гандаваге.

– Тук-тук, – стучало восьмилетнее сердце. Сердце слушало, оно не было ни молодым, ни

старым, и, конечно же, невдомек ему было, что суть его в имени заключается, а Фома пел всем детям: «Facienti quod in se est, Deus non denegat gratiam» [24]

Сверкать должны сегодня вы,
Колючки иглошерстовы;
Играть, как летний дождь, должны
Бусы и бисер у жены;
Как бесконечный ход веков –
Ожерелье из зубов, –

пели тетки, наряжая ребенка по обычаю к немудреной свадьбе, потому что у ирокезов было принято женить детей.

– Нет, нет, – кричало одно сердце в деревне.

Странные голуби все кружили над Гандаваге.

– Давай, иди к нему, Катерина, ох, какой он крепенький маленький мужичок! – клохтали тетки.

– Ха-ха-ха, – смеялся мальчуган.

Внезапно его смех стих, потому что маленький крепыш испугался, причем испугался так, как никогда еще – ни когда его ждала порка, ни когда он, играя во что-либо, проигрывал, – страх был совсем другой, почти такой же, как тогда, когда умер шаман…

– Что с ними стряслось? – спрашивали родственники детей, потому что семьям хотелось поскорее скрепить этот выгодный союз.

А голуби все кружили над деревней и ворковали свои голубиные песни.

– Как бесконечный ход веков – ожерелье из зубов. – Песня теток стрелами пронзала ее сердце.

– Нет, нет, – плакала девочка, – не правильно все это, нехорошо! – Глаза ее закатились, и она потеряла сознание.

Должно быть, она так странно выглядела в глазах маленького дикаря – и это зачарованное личико, и эти экстазы ее полуобморочные, – что он сбежал.

– Не о чем нам беспокоиться, – решили тетки между собой. – Скоро она подрастет, соки потекут, ведь и алгонкинским женщинам ничто человеческое не чуждо! – шутили они. – Вот тогда у нас с ней никаких проблем не будет!

Вскоре девочка вновь стала послушной, трудолюбивой, застенчивой и веселой, общение с ней дарило радость всем, кто был с ней знаком. И у теток не было оснований полагать, что сирота не пойдет извечным путем ирокезов. Прошло еще немного времени, детство девочки кончилось, и тетки снова задумали исполнить свой план.

– Мы застенчивой нашей ловушку устроим. И ничего ей об этом не скажем!

Прекрасная ночь выдалась для немудреного ритуала – требовалось только, чтобы юноша вошел в жилище невесты, посидел там подле нее, а потом бы она его накормила. Вот и вся церемония. С ее главными участниками не советовались, все решалось по взаимному согласию семей.

– Сиди спокойно, Катерина, вся работа уже сделана, милая, и воды нам достаточно, – перемигивались тетки.

– Какая ночь сегодня холодная, тетушки.

Осенняя луна плыла над индейской Канадой, птица-свистунья, как бесцельные стрелы, рассылала вокруг, в черные ветви, свои трели. Чик-чик-чирик! Деревянным гребнем размеренными движениями женщина расчесывала ей волосы, невнятно бормоча слова скорбной монотонной песни.

– …пойдем со мной, сядем рядом на горе…

Мир придвинулся ближе к их тлевшим кострам и плошкам с похлебкой. Рыба в Реке могавков плеснула хвостом по воде, взлетая в воздух, и летела, пока не стихло эхо всплеска.

– Ну-ка, погляди, кто к нам пришел!

Широкие плечи молодого охотника заполнили дверной проем. Катерина оторвала взгляд от вампума, зарделась как маков цвет и вернулась к работе. На чувственных губах красавца-воина играла улыбка. Длинным красным языком он облизнул губы и ощутил вкус мяса недавно убитого им и только что съеденного на веселой трапезе с сородичами зверя.

– Надо же, какой у него язык! – удивились тетки, зарывая пальцы под шитье, между ляжками.

Кровь ударила в пах молодому воину. Запустив руку под кожу набедренной повязки, он обхватил свою плоть и наполнил ладонь теплой стойкостью толщиной с гусиную шею. Вот он, пришел мужчина нареченный! Неслышно, как кот, прошел он к сидевшей на земле трепетной девушке, раковинки свои разбиравшей, рядом сел и нарочито так развалился, чтобы бедра его и тугие ягодицы мозолили ей глаза.

– Эх, да что уж там… – не выдержала одна из теток.

Странная рыбина выпрыгнула из вод Реки могавков, светящаяся. Внезапно, впервые в жизни, Катерина Текаквита почувствовала, что живет в своем теле и тело это женское! Она ощутила собственные бедра, зная, что ими можно сжимать, соски, распускающиеся как цветы, сосущую пустоту утробы, одиночество ягодиц, надсадную боль маленького девственного влагалища, изнемогавшего жаждой наполниться, она чувствовала каждый волосок на лобке – их было еще так мало и такие коротенькие они были, что даже виться не начали! Она жила в теле, в теле женщины, и ее тело знало свое дело! Подстилка, на которой она сидела, стала влажной.

– Как пить дать, он есть хочет, – сказала другая тетка.

Как же ярко светилась та рыба, что выпрыгнула из вод Реки могавков! Воображение рисовало ей круг сильных загорелых охотничьих рук, другие круги, что он будет силой вталкивать ей меж срамных губ, круги ее грудей, расплющенных под его тяжестью, круг ее укуса на его плече, круг губ ее рта в страстном поцелуе!

– Да, хорошо бы поесть.

Круги были как удары хлыста, как удары связанной в узлы сыромятной плетки. Они обвивали ее, душили, рвали на ней кожу, как плотно охватывающее шею ожерелье из ядовитых змеиных зубов. Ее соски кровоточили. Она сидела на крови. Круги любви, как петля, затягивались на ней, давили, рвали, резали на маленькие кусочки. Коротенькие волоски вязались узлами. Какая мука мученическая! Огненный круг впился ей во влагалище и вырвал его из промежности, будто крышку с консервной банки срезал. Она жила в женском теле, но тело это ей не принадлежало! Не ее оно было, и предлагать его она не могла! В отчаянном порыве невероятного усилия она вырвала свое женское естество и навсегда зашвырнула в ночной мрак. Не ее оно было, чтобы предлагать этому красивому парню, хоть руки у него сильные и магия его лесная завораживает. И когда она отреклась от собственности на плоть свою, у нее возникло мимолетное чувство его невиновности, мелькнула мысль о красоте всех людей, собравшихся вокруг потрескивавших костров селения. Боль спадала, больше не принадлежавшая ей истерзанная плоть излечивалась, обретая свободу, и пришедшее в таких муках новое осознание себя самой властно вторглось в ее сердце: она была Девой.

– Дай человеку поесть, – приказным тоном сказала одна красавица тетка, явно начиная злиться.

Ритуал не должен быть доведен до конца, нельзя потакать древней магии! Катерина Текаквита встала. Охотник улыбался, тетки улыбались, Катерина Текаквита печально усмехнулась. Охотник подумал, что она улыбнулась застенчиво, тетки подумали, что она улыбнулась лукаво, охотник подумал, что тетки улыбаются жадно, тетки подумали, что жадно улыбается охотник, охотник подумал даже, что узкая прорезь головки его члена тоже улыбается, а Катерина, должно быть, подумала, что улыбается ее влагалище в своем новом старом домике. Улыбалась и странная рыба, светившаяся странным светом.

– Ням-ням-ням, – нечленораздельно пробурчал охотник.

Катерина Текаквита сбежала от сидевших на корточках голодных людей. Мимо костров, мимо костей и дерьма она проскочила в дверь, пронеслась за ограду, сквозь дымы деревни под своды березовой рощи, белевшей в лунном свете.

– За ней!

– Не дайте ей уйти!

– Трахни ее в кустах!

– И за меня тоже!

– Ату ее, ату!

– Из волос ее пирога поешь!

– И побольше, побольше!

– Поставь ее раком и вздуй за меня!

– Юбку ей над головой завяжи!

– Тащи ее домой!

– Скорее!

– Ой, застенчивая наша выпорхнула!

– В задницу ей засади!

– – Ей страсть как этого хочется!

– Чик-чик-чирик!

– По самые яйца, до отказа!

– И в подмышку!

– …пойдем со мной, сядем рядом на горе…

– Давай! Давай!

– Сделай ей одолжение!

– Выдави ей прыщи!

– Сожри ее!

– Deus non denegat gratiam!

– Отлей на нее!

– Вернись!

– Алгонкинская потаскуха!

– Француженка чванливая!

– Дерьма наложи ей в ухо!

– В рот ей засунь, чтобы она подавилась!

– Так и действуй!

Охотник вошел в лес. Найти Застенчивую, Ту, Что Еле Ковыляла, ему труда не составит. Он не раз и попроворнее выслеживал дичь. Все тропинки в роще он знал наперечет. Где же она спряталась? Охотник устремился вперед. Он знал добрую сотню мест, где можно было укрыться, – и в сосновой хвое, и на ложе из мха. Он нечаянно наступил на сухую ветку, и та хрустнула под его ногой – такое с ним случилось впервые в жизни! Все дороже обходилась ему эта желанная случка. Где же ты? Я тебя не обижу. Ветка хлестнула его по лицу.

– Эй, ау! – доносил ветер голоса из деревни.

Над Рекой могавков в ореоле седого тумана парила рыба, тосковавшая по сетям и рыбакам и по многим едокам на праздничной трапезе. Улыбавшаяся рыба, светясь, парила над Рекой могавков.

– Dеus non denegat gratiam.

Когда на следующее утро Катерина Текаквита вернулась домой, тетки ее наказали. Униженный молодой охотник уже давно возвратился домой. Семья его была в ярости.

– Алгонкинка паршивая! Вот тебе! Получай! Шлеп! Хлоп! Бац!

– Спать теперь будешь у параши!

– Больше ты не член семьи, теперь ты рабыней нашей будешь!

– И от матери твоей никакого прока не было!

– Будешь делать, что тебе велят! Плюх! Бах!

Катерина Текаквита весело смеялась. Это не над ее телом они глумились и издевались, это не в ее живот старухи норовили угодить мокасинами, расшитыми ее же руками. Пока они мучили и истязали ее, девушка смотрела вверх, в отверстие, куда выходил дым. Как писал отец Леконт, «Dieu lui avait donné une âme que Tertullien dirait „naturellement chrétienne“».

17

О Господи, Утро Твое Восхитительно. Люди Живы В Мире Твоем. Слышу, Как Детишки В Лифте Спускаются. Самолет Летит В Голубом Просторе. Рты Завтраки Пережевывают. Радио Наполнено Электричеством. Деревья Стоят Прекрасные. Ты Внимаешь Гласу Безбожника, На Зубчатом Мосту Задержавшегося. Я Впустил Твой Дух В Кухню. И Большие Часы Напольные Тоже Ты Придумал. Правительство Чересчур Мягкое. Мертвым Не Надо Ждать. Ты Знаешь, Почему Кто-то Кровь Должен Пить. О Господи, Это Твое Утро. Даже В Трубе Бедренной Кости Человеческой Звучит Музыка. Морозильник Прощен Будет. Помыслить Не Могу О Том, Что Не Твое Было Бы. В Больницах Стоят Шкафы С Раком, Который Не Принадлежит Обреченным Больным. Воды Мезозойских Океанов Кишели Рептилиями, И Казалось, Так Будет Продолжаться Вечно. Ты Знаешь Все О Кенгуру. Когда Ты Смотришь В Свой Бинокль На Виль-Мари, Он Заполняется Людьми И Пустеет, Как Распускающийся И Закрывающийся Цветок. В Пустыне Гоби Сохранились Древние Яйца. Рвота – Глазу Твоему Землетрясение. Даже У Мира Есть Тело. За Нами Всегда Следят. В Эпицентре Молекулярного Неистовства Желтый Стол Цепляется За Свой Облик. Меня Окружают Судьи Суда Твоего. Боюсь, Что Молитва Моя Западет Мне В Разум. В Это Утро Мучение Находит Где-то Объяснение. В Газете Пишут, Что Нашли Человеческий Эмбрион, Обернутый В Газету, И Подозревают В Этом Врача. Я Пытаюсь Познать Тебя На Кухне, Где Сижу. Боюсь За Свое Маленькое Сердце. Никак В Толк Не Возьму, Почему Я Не Куст Сирени. Боюсь, Потому Что Смерть Выдумал Ты. Не Думаю Теперь, Что Мне Надо Твой Мир Описывать. Дверь Ванной Распахнулась Сама Собой, И Меня В Дрожь Бросило От Страха. О Господи, Поверь Мне, Утро Твое Восхитительно. Ничего Не Останется Недоделанным. О Господи, Я Одинок В Страсти Своей К Образованности, Но Еще Большая Страсть Должна Охватывать В Служении Тебе. Я – Творение Твое, Утром Твоим Пишу Все Эти Слова С Заглавных Букв. Полвосьмого На Руинах Молитвы Моей. Я Все Еще Сижу В Утре Твоем, А Машины Проносятся Мимо. О Господи, Если Есть Такие Путешествия, Как То, Куда Меня Манила Эдит, Будь С Ней, Пока Она Восходит К Своей Цели. Будь С Ф., Если Он Заслужил Свои Муки. Будь С Катериной, Которая Вот Уж Триста Лет Как Померла. Будь С Нами В Невежестве Нашем И Жалких Наших Догмах. Всем Нам Слава Твоя Досаждает. Ты Обрек Нас Жить На Коре Земли. Ф. В Последние Дни Ужасно Страдал. Катерину Ежечасно Калечили Пути Твои Неисповедимые. Эдит Кричала От Боли. Будь С Нами В Это Утро Времени Твоего. Будь С Нами Сейчас, В Восемь Часов. Будь Со Мной, Когда Я Теряю Твою Благодать. Будь Со Мной, Когда Кухня На Свое Место Становится. Пожалуйста, Будь Со Мной, Когда Я Хочу Поймать По Радио Церковное Пение. Будь Со Мной Во Все Дни Работы Моей, Ибо Разум Мой Как После Бичевания, А Мне Очень Хочется Сделать Пусть Скромную, Но Достойную Работу, Которая Будет Жить В Утре Твоем Как Странная Статистика В Элегии Президенту, Как Голый Горбун, Загорающий На Многолюдном Засиженном Пляже.

18

Самое оригинальное, что заложено в человеческой природе, обычно тождественно самому отчаянному. Поэтому новые системы отношений навязывают миру люди, неспособные больше переносить ту боль, с которой им приходится жить в настоящем. При этом творцов новых систем не заботит ничего, кроме их уникальности. Если бы Гитлер родился в нацистской Германии, он, скорее всего, возненавидел бы царившую в стране атмосферу. Когда непризнанный поэт, стихи которого не издаются, находит одну из своих строф в работе другого автора, он расстраивается, потому что его заботит не восприятие и развитие этого образа в сознании читателя, он мучается из-за того, что не связан с миром как с таковым, что ему не дано изменить несовершенство устройства вещей в мире настоящего, где так мучительно жить. Иисус, должно быть, создал Свою систему с таким расчетом, чтобы она не срабатывала у других людей, то есть поступил точно так же, как все величайшие творцы: они обеспечивают успех отчаянной силы своей оригинальности, проецируя системы в неясное будущее. Эти мысли, конечно же, принадлежали Ф. Думаю, он сам в них не верил. Хотел бы я знать, почему он так много внимания уделял мне. Теперь, когда я оглядываюсь назад, мне кажется, он к чему-то меня готовил и был способен при этом использовать любые – даже самые гнусные – методы, чтобы постоянно держать меня в состоянии истерического возбуждения.

– Истерика – вот моя школа, – как-то сказал мне Ф.

Особенно примечательной была ситуация, в которой он мне это сказал. Мы посмотрели два фильма в один сеанс, а потом зашли в ресторанчик к одному его другу и съели там по огромной порции греческой еды. Музыкальный автомат наигрывал какую-то печальную мелодию из списка последних афинских хитов. На бульваре Сен-Лоран шел снег, пара-тройка припозднившихся посетителей, сидевших с нами в зале, смотрели в окно на кружившиеся снежинки. Ф. лениво уплетал маслины. Два официанта потягивали кофе перед тем, как начать опрокидывать стулья на столы, по обычаю оставляя наш столик напоследок. Если в мире есть такое место, где на тебя никто не давит и можно от души расслабиться, так это тот греческий ресторанчик. Ф. зевал, поигрывая оливковыми косточками. Эту фразу свою он бросил просто так, от нечего делать, а я был готов его за это убить. Когда потом мы шли по бульвару в радужной пелене снежинок, окрашенных во все цвета неоновыми сполохами рекламных вывесок, он сунул мне в руку маленькую книжонку.

– Я получил это в благодарность за оральное удовлетворение, которое смог доставить другу из ресторана. Это молитвенник. Тебе он пригодится больше, чем мне.

– Что ж ты врешь так бессовестно! – крикнул я, как только мы поравнялись с фонарем, в свете которого можно было прочесть название книжки: «ΕΛΛΗΝΟ-ΑΓΓΛΙΚΟΙ ΔΙΑΛΟΓΟΙ». – Это же англо-греческий разговорник, отвратительно отпечатанный в Салониках!

– Молитва – это перевод. Человек переводит себя в ребенка, выражающего свои потребности на языке, который только начал усваивать. Изучи эту книгу.

– И английский здесь кошмарный. Ф., ты нарочно меня мучаешь.

– Эх, – сказал он, беспечно шмыгнув носом, – скоро в Индии будут справлять Рождество. На семейные столы поставят острые рождественские блюда, на Святки станут распевать рождественские гимны, дети будут ждать колокольных звонов в честь Бхагавад-Санты.

– Тебе и здесь все изгадить не терпится?

– Книгу изучай. Внимательно пролистай ее и найди все молитвы и указания. Они научат тебя правильно дышать.

Вдох, выдох.

– Нет, ты дышишь неправильно.

19

Вот и Эдит пришло время убегать, спасаться между вековыми канадскими деревьями. Куда же сегодня голуби подевались? Где спряталась улыбчивая рыба светящаяся? Куда пропали все укромные места? Где сегодня благодать Господня? Почему Историю сладостями не подсластили? Где музыка латыни?

– Помогите!

Эдит бежит по лесу, девочка тринадцатилетняя, а за ней гонятся мужики. На ней платьице, сшитое из мешков из-под муки. Какая-то мукомольная компания паковала свою продукцию в разрисованные цветочками мешки. Вот бежит она, девочка тринадцатилетняя, по сосновой хвое. Вы когда-нибудь такое видели? Бросайся же ей вдогонку, за попкой ее такой молоденькой, Вечный Фаллос, в мозгу свербящий. Много лет спустя Эдит рассказала мне эту историю – или часть ее, – и, должен признаться, с тех пор я все гонюсь за ее маленьким тельцем по лесу. Вот я какой, старый книжник, одичавший от горя непонятного, маньяк, выслеживающий тени гениталий. Ты уж прости меня, Эдит, что я все эти годы тринадцатилетнюю жертву насиловал.

– Сам себя прощай, – говорил Ф.

Тринадцатилетняя кожа восхитительна. Что еще в нашем мире, кроме бренди, может сравниться с тринадцатилетней? Китайцы едят тухлые яйца, но это не приносит им утешения. О Катерина Текаквита, пошли мне тринадцатилетнюю сегодня! Я так и не излечился. И никогда от этого не излечусь. Не хочу я писать об этой истории. И с тобой спариваться не хочу. Не хочу, чтобы у меня все получалось с такой же легкостью, как у Ф., не хочу быть ведущим канадским специалистом по а… И новый желтый стол мне не в радость. Знание астральное ни к чему. Телефонный танец танцевать не желаю. Не хочу побеждать чуму. Я хочу, чтобы в моей жизни были тринадцатилетние. Одна такая жила у библейского царя Давида, согревала его остывающую постель. Почему бы нам не уподобиться законодателям нравов? Плотней, глубже, сильней я хочу войти, о Господи! в жизнь тринадцатилетней моей. Я знаю, все знаю о войне и бизнесе. И с дерьмом мне приходилось сталкиваться. Тринадцатилетнее электричество так сладко, когда сосешь его, а я нежен, как колибри (дайте же мне им стать). Разве не живет колибри в душе моей? Разве нет чего-то вневременного и несказанно воздушного в вожделении моем, парящим над молодой увлажненной расселиной, окутанной дымкой светлых волосков? Идите же ко мне, чаровницы мои опрометчивые, – в касании моем нет подвоха царя Мидаса, я в злато ничего не заколдовываю. Я лишь гляну на ваши сосочки безысходные, когда они от меня к делам своим устремятся. Ничего не изменится, если я проплыву тихонечко и отопью малую толику из-под первого лифчика.

– Помогите!

Четверо мужиков гнались за Эдит. Чтобы каждый из них проклят был! Я не могу винить их. Позади у них – городишко с семьями и заботами о делах. Эти мужики пялились на нее годами. В учебниках Французской Канады не очень-то учат уважению к индейцам. Где-то в глубине канадского католического сознания до сих пор таится сомнение в победе церкви над шаманом. Потому и неудивительно, что квебекские леса вырубаются и продаются в Америку. Магические деревья спилены распятием. Побеги искалечены. Горьковато-сладкий сок у тринадцатилетней. О Язык Нации, почему же ты сам об этом в набат не бьешь? Или не видишь, что стоит за всеми объявлениями о подростках? Разве речь здесь идет только о деньгах? Что на деле значит выражение «внедрение в подростковый рынок»? А? Посмотрите на все тринадцатилетние ноги, вытянутые перед экранами телевизоров. Ими что, торговать можно как кукурузными хлопьями и косметикой? Мэдисон-авеню забита колибри, которые хотят утолить жажду из этих едва прикрытых волосками расселин. Внедряйтесь в них, обхаживайте их, всегда попадающие в струю авторы продажных виршей. Умирающая Америка хочет, чтобы тринадцатилетняя Ависага [25] согрела ей постель. Плутоватым мужикам страсть как хочется чаровать молоденьких девушек, но вместо этого они продают им туфли на высоких каблуках. Сексуальные хит-парады написаны отцами, которые на них бабки заколачивают. Ох уж эти мне страдания по детской невинности в конторах делового мира – я повсюду чувствую болезненную тоску вашей сизой мошонки! Вот лежит она, блондиночка тринадцатилетняя, на заднем сиденье припаркованной на стоянке машины – пальчиками одной ножки, в нейлон обтянутой, пепельницей в подлокотнике поигрывает, другую опустила на пол, покрытый ковриком дорогим, на щечках ямочки, от прыщиков невинности только след и остался, в поясе с резинками она себя явно чувствует не в своей тарелке; вдали луна по небу плывет да редкие маячки полицейских машин проблескивают; ее трусики взмокли еще в школе, на балу. Она единственная в мире пока думает, что совокупление – дело святое, грязное и восхитительное. А кто это там из кустов выбирается? Это ее учитель химии, улыбавшийся весь вечер, пока она с футбольной знаменитостью танцевала, потому что лежит она, забывшись грезами, на мягком заднем сиденье его машины.

– Милосердие возникает само по себе, – говаривал, бывало, Ф.

Много долгих ночей он в башку мне вдалбливал, что учитель химии – не просто змей-искуситель. Он действительно влюблен в юность. Иногда реклама толковые вещи предлагает. Никто не хочет превращать жизнь в ад. Даже в самой крутой рекламе таится жажда томимого любовью колибри. Ф. не хотел, чтобы я вечно ненавидел гнавшихся за Эдит людей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дабы успех увенчал наши устремления и мы узрели на жертвенных алтарях подле канадских мучеников непорочную Деву ирокезскую – лилию невинности рядом с розами жертвенности (фр.) – Здесь и далее прим. пер.

Вернуться

2

Мария Воплощенная (Marie de l'Incarnation), урожденная Мари Гюйяр (Marie Guyart), 1599 – 1672. Родилась во Франции, вышла замуж, родила сына и спустя два года овдовела. В 1620 г. ей стали являться видения. С 1633 г. монахиня Ордена урсулинок. Переехала в Канаду в 1639 г., основала католическую женскую школу в поселке Виль-Мари (на территории нынешнего Монреаля). Преподавала французский и индейский девочкам, писала теологические работы мистического содержания, составляла словари языков ирокезов и алгонкинов.

Вернуться

3

Маргарита Буржуа (Marguerite Bourgeoys), 1620 – 1700. Родилась во Франции, позднее переехала в Новую Францию и основала религиозный орден Нотр-Дам де Монреаль. Занималась преподавательской и просветительской деятельностью. В 1982 г. канонизирована.

Вернуться

4

Мария-Маргарита Ювильская (Marie-Marguerite d'Youville), 1701 – 1771. Родилась в Канаде, овдовев в 1730 г., продолжала вести семейное дело. В 1740 г. вместе с четырьмя другими женщинами объединилась в религиозную группу, которая в 1755 г. получила известность как Милосердные сестры-госпитальеры, или Серые монашенки. В 1763 г. переехала во Францию. В 1994 г. стала первой канонизированной уроженкой Канады.

Вернуться

5

Лорентиды (Laurentian Mountain, или Laurentians – англ.; Laurentides – фр.) – невысокая (до 1200 м) горная гряда с многочисленными живописными озерами в провинции Квебек к северу от Монреаля. Традиционное место отдыха монреальцев.

Вернуться

6

«Великий лжец» («The Great Pretender» – песня Фредди Меркьюри, культового музыканта 70 – 80-х гг. XX в., основателя легендарной группы «Queen».

Вернуться

7

Метоп, метопа – прямоугольная каменная плита в промежутке между триглифами, часто украшенная скульптурной резьбой.

Вернуться

8

Триглиф – прямоугольная вертикальная каменная плита с продольными резными желобками или врезами, чередующаяся с метопами, образуя фриз дорического ордера.

Вернуться

9

Новая Франция будет разбита, если быстро и решительно себя не защитит (фр.).

Вернуться

10

Джолсон, Эл (.Jolson, А1), 1886 – 1950. Американский актер, певец, выходец из России. Настоящее имя – Аза Йолсон. В 20-е годы много выступал в бродвей-ских мюзиклах, считался одним из лучших эстрадных исполнителей Америки. Прославился знаменитой фразой: «Послушайте, вы же еще ничего не слышали!»

Вернуться

11

Жог, Исаак (St. Jogues, Isaac), 1607 – 1646. Французский миссионер-иезуит. Прибыл в Канаду в 1636 г., в 1642 г. был захвачен в плен ирокезами, которые жестоко его пытали. После освобождения голландскими купцами в 1643 г. вернулся во Францию, а год спустя снова приехал в Канаду, где в 1646 г. вызвался участвовать в мирных переговорах с ирокезами и был убит.

Вернуться

12

Хилл, Джо (Hill, Joe), 1879 – 1915. Американский профсоюзный деятель и исполнитель собственных песен. Организатор забастовок. В 1914 г. по недоказанному обвинению в убийстве был арестован в Солт-Лейк-Сити, приговорен к смертной казни и расстрелян 19 ноября 1915 г.

Вернуться

13

Размещение семей в хижинах не препятствует разврату (фр.)

Вернуться

14

В популярной в 60-е годы в Канаде итальянской песне шла речь а ласточках, возвращающихся в селение Капистрано

Вернуться

15

Ашока, умер в 232 г. до н. э. Правитель древнеиндийской Магадхской империи, покровительствовавший буддизму. К концу правления (269 – 232 гг. до н. э.) отказался от завоевательной политики и стал осуждать насилие. Символ современной Индии.

Вернуться

16

Михай I, род. В 1921 г. Король Румынии с 1927 по 1930 и с 1940 по 1947 г. В 1944 г. сверг режим профашистского диктатора Антонеску. В 1947 году коммунисты вынудили его покинуть Румынию.

Вернуться

17

Чудеса, случившиеся в его приходе, по заступничеству блаженной Кат Текаквит (фр.)

Вернуться

18

Гудини, Гарри (HarryHoudini), 1874 – 1926.Американский иллюзионист венгерского происхождения, прославившийся способностью освобождаться от любых оков и выбираться из любых закрытых помещений.

Вернуться

19

Некоторые китайские монеты чеканились с дырочкой посередине.

Вернуться

20

Рассудительность приходит с возрастом (лат.)

Вернуться

21

Та, которая идет вперед и что-то движет перед собой (фр.)

Вернуться

22

Кроткая, Терпеливая, Целомудренная и невинная (фр.)

Вернуться

23

Вампум (от индейск. wampumpeag) – нити с нанизанными на них раковинами, средство передачи сообщений у индейских племен Северной Америки, иногда использовавшееся в качестве денег.

Вернуться

24

Тем кто делает, что может, Господь не откажет в благодати (лат.)

Вернуться

25

Ависага Сунамитянка (Abishag the Shunam-mite), тринадцатилетняя красавица-наложница в гареме царя Давида, которую ему нашли на склоне лет, чтобы она, ухаживая за ним, согревала ночами в постели его одряхлевшее тело. После смерти Давида его гарем перешел к сыну – царю Соломону. Старший брат Соломона Адония, также претендовавший на престол, через Вирсавию, мать Соломона, попросил отдать ему Ависагу в жены. Соломон приказал убить старшего брата, опасаясь того, что под предлогом женитьбы на царской жене Адония вновь вступит в борьбу за престол.

Вернуться