Анна Грейси
Беспечный повеса

Глава 1

Порой своей судьбою люди правят.

Не звезды... а сами мы.

У. Шекспир[1]

Дерем-Корт. Норфолк, Англия, 1816 год

– Пруденс! Пруденс! Иди скорее. Он бьет Грейс!

Семнадцатилетняя Хоуп вбежала в комнату. Похожая на нее как две капли воды Фейт спешила за сестрой с округлившимися от ужаса глазами.

Пруденс Мерридью оторвалась от расчетов, выпавшее из рук перо роняло на страницу расплывающиеся кляксы. Она кинулась вон из комнаты, сестры побежали за ней.

– Что ему не понравилось на этот раз? – бросила через плечо Пруденс.

– Не знаю. Чарити сказала, что он застал Грейс на антресолях, когда она готовила подарок тебе на день рождения, – выпалила Хоуп.

– Чарити пыталась его остановить, – добавила Фейт, – но он ее ударил.

– Я тоже хотела подняться наверх и помочь, – продолжила Хоуп, – но не сумела развязать руки. – Она указала на левое запястье. На нем все еще были видны следы от веревки. – К тому же он запер дверь. Чарити велела сходить за тобой и за ключами.

– Да, они у меня. Джеймс! Джеймс! – не останавливаясь, позвала Пруденс молодого лакея.

Перескакивая через две ступеньки, она неслась вверх по лестнице, зная, что он откликнется на ее зов. На площадке второго этажа Джеймс, Хоуп и Фейт догнали Пруденс.

– Лорд Дерем бьет Грейс на антресолях. Скорее! – подгоняла Пруденс.

Они добежали до третьего этажа и свернули на узкую лестницу, ведущую в комнаты слуг и на антресоли. Девятнадцатилетняя Чарити сидела на ступеньках и, всхлипывая, держалась рукой за щеку.

– Ох, Пруденс, я пыталась...

Пруденс мягко отвела руку сестры. Ее нежное бледное лицо было обезображено двумя багровыми рубцами. Пруденс закусила губы. Чарити – хрупкое и нежное создание!

– Ты очень храбрая, милая.

Пруденс взглянула на Фейт, самую робкую из сестер. Она тряслась как осиновый лист, но все-таки была полна решимости сопротивляться разгневанному деду.

– Фейт, отведи Чарити в мою спальню. Возьми у миссис Бертон мазь и бальзам. Чарити, ты тоже зайди к ней, пусть она посмотрит твою щеку. И приготовьте все для Грейс.

Девушки скатились вниз по лестнице.

– Как только придут Грейс и Хоуп, заприте дверь! – крикнула им вслед Пруденс. – И не открывайте никому, кроме меня.

Она устремилась наверх. Когда все добрались до последней площадки, Пруденс остановилась.

– Мы войдем тихо, и я оттащу его. В это время Джеймс схватит Грейс и вынесет ее из комнаты.

– Можете рассчитывать на меня, мисс Пруденс, – сурово ответил рослый лакей.

– Я знаю, – кивнула Пруденс. – Неизвестно, что получится из сегодняшней нашей затеи, но с тобой все будет в порядке, Джеймс, обещаю.

– Пруденс, он обезумел от гнева! – воскликнула Хоуп. – Он и тебя изобьет.

– Мисс Пруденс, лучше я им займусь. – Глаза Джеймса воинственно блеснули. – Я сильнее вас.

– Нет, он добьется, что тебя арестуют или повесят! Если он меня ударит, я его тоже ударю! – яростно ответила Пруденс. – Хватит с меня его злобных выходок и вспышек безумной агрессивности. Мне почти двадцать один год, и когда я стану совершеннолетней... – Она замолчала.

Они подошли к двери. Пруденс понизила голос до шепота:

– Хоуп, ты отведешь Грейс в комнату Фейт и останешься там.

– Нет! Я хочу помочь. Я его ненавижу, Пруденс...

– Я знаю, милая, но ты больше поможешь мне, если уведешь отсюда Грейс и успокоишь ее.

Хоуп открыла было рот, чтобы возразить, но Пруденс подняла руку, призывая сестру к молчанию. Она вставила ключ в замочную скважину и открыла узкую, словно дверца буфета, дверь в комнату. Предосторожности были напрасны. Рев взбешенного деда заглушил скрип дверных петель. Он склонился над маленькой съежившейся фигуркой.

– Мерзкая язычница! – Хлыст со свистом разрезал воздух. – Бесстыжая богохульница! – Удар. – Идолопоклонница! – Снова удар.

С каждым эпитетом он поднимал зажатый в жилистой руке хлыст и вкладывал в удар всю свою силу. Десятилетняя Грейс сжалась на полу в тугой комок, закрыв руками голову.

Пруденс пулей метнулась через комнату.

– Оставьте мою сестру в покое, изверг. – Она изо всех сил толкнула деда.

Лорду Дерему было уже хорошо за шестьдесят, но он был высок ростом и крепок. Постоянные занятия охотой, рыбалкой, упражнения в стрельбе придавали ему сил.

И битье маленьких девочек – тоже.

Дед пошатнулся, потеряв равновесие. Пруденс, воспользовавшись моментом, снова толкнула его. Он споткнулся о сундук, из которого вывалилась одежда Грейс и двойняшек Хоуп и Фейт, и растянулся на полу, барахтаясь среди побитых молью кружев и поблекшей вышивки.

Выполняя приказ, Джеймс схватил Грейс в охапку и бросился вон из комнаты. Хоуп колебалась.

– Беги! – зашипела Пруденс. – Быстро!

Сестра подчинилась.

Дед поднялся на ноги, сбрасывая старое тряпье. Лицо его побагровело от бешенства. На шее и висках вздулись жилы. На губах выступила пена.

– Бесстыжая тварь! Я тебя проучу! – Схватив хлыст, он бросился к Пруденс.

Она полоснула его презрительным взглядом:

– Как вы смеете поднимать руку на ребенка!

– Эта маленькая ведьма поклоняется мерзким идолам, и я выбью из нее это дьявольское семя!

Поклоняется идолам? Пруденс взглянула на колченогий столик, за которым втайне от всех работала Грейс. На нем лежали картонная сумочка и несколько старых журналов, которые тайком дала девочкам их соседка миссис Оттербери. Им всем понравились египетские орнаменты в одном из журналов – причудливые и загадочные изображения сфинкса и странных созданий, полулюдей-полуживотных.

Чувство вины кольнуло Пруденс, когда она вспомнила, как восхищалась египетским искусством. Грейс использовала изображения «идолов», чтобы украсить картонную сумочку. Ее маленькую сестренку избили за то, что она делала подарок ко дню рождения Пруденс.

– Это не мерзкие идолы, а просто каприз моды. Грейс еще дитя. Для нее эти узоры просто любопытная диковинка!

– Это богохульство и... на том, что она сделала, лежит печать дьявола. Мерзкое дело ее рук будет предано огню, а она должна очиститься. Я выбью из нее дьявола, чего бы это мне ни стоило! – Дед швырнул журналы и картонную сумку на пол.

Пруденс, метнувшись, схватила поделку младшей сестры и прижала помятый картон к груди.

– В Грейс нет ни крупицы дурного. Она милый, славный ребенок и...

– На ней клеймо библейской Иезавели, поклонявшейся Ваалу! И на тебе – тоже!

Пруденс отбросила упавшие на глаза буйные кудри.

– Это не клеймо Иезавели! Это просто волосы, дедушка. Мы с Грейс не виноваты, что они такого цвета. У нашей мамы были рыжие волосы.

Зарычав от ярости, старик ударил Пруденс хлыстом.

– Я запретил упоминать об этой блуднице в моем доме. Она, бесстыжая Иезавель, обольстила моего сына и украла его у меня. На тебе и на всех ее выродках ее печать! Может быть, из тебя я дьявола не выбил, но я уж прослежу...

– Если вы еще раз хоть пальцем тронете Грейс, Хоуп и любую из моих сестер, – перебила его Пруденс, – я... я вас убью! Хоуп не повинна в том, что она левша. А единственная наша с Грейс вина – это рыжие волосы! Вы просто изверг, и я больше этого не потерплю, слышите?

– Дерзкая девчонка! – взревел лорд Дерем. – Я твой опекун и добьюсь от тебя такого же уважения и покорности, как от твоих сестер, даже если мне придется всю жизнь бить тебя!

– Ха! – презрительно фыркнула Пруденс. – Уважения побоями не добиться, дедушка, его надо заслужить! Вы считаете безропотность моих сестер уважением, но вызываете в них только страх и ненависть. Во мне вы не вызываете ничего!

Дед со злости ударил ее хлыстом по лицу. Пруденс отшатнулась, схватившись за щеку. Сквозь пальцы сочилась кровь. Лорд Дерем злорадно смотрел на красные капли.

– Посмотрим, что ты запоешь, когда я с тобой разделаюсь. Любая непослушная тварь присмиреет после хорошей трепки.

– Я не сеттер и не борзая, дедушка. И вы не заставите меня покориться, как это бывало в детстве. И говорю вам в лицо – побоям пришел конец. Через два месяца мне исполнится двадцать один год. И тогда я стану опекуном сестер. Вы не сможете ничего сделать. Такова воля нашего отца.

Лорд Дерем прислонился к колченогому столу, сопя от раздражения. Краска гнева медленно сбежала с его лица.

– Не смогу, вот как? – сказал он. – Можешь опекать своих сестер, детка, но, пока ты не выйдешь замуж, твоими деньгами буду распоряжаться я. – Он рассмеялся сухим скрипучим смехом. – До свадьбы ты не получишь ни пенни, но, поверь мне, свадьбы не будет. – Его тонкие губы презрительно скривились. – Можешь согревать сестриц жаром своего сердца, милочка, но без гроша за душой вы помрете с голоду!

– Может быть, сейчас у меня нет ни пенни, но у меня есть кое-что, о чем вы не знаете.

Пруденс почувствовала прилив уверенности. Когда сестры впервые приехали в Дерем-Корт, дед отобрал большую часть украшений их матери. Но только что осиротевшая одиннадцатилетняя Пруденс была слишком сентиментальной, чтобы отдать все, что любила мать, мрачному суровому старику. Она утаила несколько украшений и все эти годы прятала их. Теперь они станут для нее и сестер спасением.

– Ты станешь торговать своим телом? Блудница! Меня это не удивляет! Но тебе не избежать позора!

Приступ бешенства снова овладел им. Пруденс выскочила за дверь и со всех ног помчалась вниз по узкой лестнице.

Лорд Дерем гнался за ней по пятам, изрыгая проклятия и размахивая хлыстом. Его удары не раз достигли цели. Добежав до узкой площадки, Пруденс наступила на собственную юбку и упала на колени.

Дед торжествующе зарычал, но в спешке споткнулся и, сыпля проклятиями, выронил хлыст. Пруденс отпрянула в сторону, и лорд Дерем покатился вниз. Поворот лестницы прервал его падение. В доме воцарилась жуткая тишина. Пруденс поднялась к себе в спальню.

– Хоуп, это я. Открой.

Дверь со скрипом приоткрылась. Хоуп выглянула в щель.

– Пруденс! Что с тобой?! Он тебя ударил?

Пруденс тронула пальцем лицо. За бурными событиями она совсем забыла о ране на щеке.

– Не волнуйся, это выглядит хуже, чем есть на самом деле. Как Грейс?

Хоуп указала на кровать. Чарити и Фейт сидели, обняв Грейс, съежившуюся в комок и уткнувшуюся лицом в колени. Ее руки были покрыты отвратительными багровыми рубцами. Рыдания сотрясали худенькое тело.

Пруденс присела на кровать и обняла дрожащее тельце сестры.

– Грациэла, – позвала она.

Так ласково их покойная мать называла младшую дочь.

Грейс подняла глаза, и ее бледное, залитое слезами личико снова сморщилось, когда она увидела рассеченную щеку старшей сестры и ее встревоженные глаза. Она, всхлипывая, припала к старшей сестре.

– Ох, Пруденс, он и тебя обидел. Прости меня, прости.

В душе Пруденс поднималась волна гнева по отношению к человеку, который искалечил жизнь маленькой девочки, внушив ей такой страх, что Грейс винила себя за рану Пруденс.

– Не тревожься, милая, – заставила себя сказать спокойным тоном Пруденс. – Мне совсем не больно. Дедушка пострадал гораздо больше. Сейчас он не в состоянии причинить нам ни малейшего зла.

При этих словах все сестры подняли головы.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Фейт.

– Он споткнулся и упал с лестницы.

Пруденс вздрогнула. В ее ушах все еще стоял грохот катящегося по ступеням тела, удар о стену и... И внезапная тишина.

– Он умер? – опередила всех Хоуп.

– Нет, хотя в какое-то мгновение я подумала, что это так. Он долго лежал без движения. Сбежавшиеся слуги лишь молча смотрели на него. – Пруденс глубоко вздохнула. – Но конечно, он не умер. Вы знаете, какой наш дедушка крепкий.

– Жаль, – пробормотала Хоуп.

– Его отнесли в спальню сейчас у него доктор Гибсон. Обещаю, он больше никого из нас не тронет.

Повисло долгое молчание. Никто из сестер не верил, что Пруденс сдержит обещание. Они приняли его за пустое утешение. Лицо Грейс снова сморщилось, она прижалась к старшей сестре.

– Пруденс, почему он меня так ненавидит? – всхлипнула она.

Пруденс прижала младшую сестренку к себе.

– Ох, милая, мы с тобой напоминаем ему нашу маму. Потому что у нас такие же рыжие волосы, как у нее.

– Значит, мама была очень плохая?

– Нет, она вовсе не была плохой! Просто папа, влюбившись в нее, покинул Дерем-Корт. Этого дедушка никогда не мог ей простить.

– Расскажи нам о маме и папе, Пруденс, – попросила Грейс.

Родители умерли, когда Грейс была совсем малюткой, Пруденс исполнилось одиннадцать, Чарити – девять, Фейт и Хоуп были еще меньше. Девочки сохранили отрывочные воспоминания о своих родителях и готовы были слушать рассказ о них снова и снова, как волшебную сказку.

– Мама была очень красива. Вы все это унаследовали. Если бы не золотистые волосы, Чарити была бы просто ее копией. И Фейт, и Хоуп, и ты, Грейс, вы все на нее похожи. Вы пошли в мамину родню – в красавцев Эйнзли. – Пруденс сделала кислую мину. – Одной мне не повезло, и мне достался ужасный нос Мерридью и их противные глаза. А мне бы хотелось иметь их рост и стройность.

– Твой нос совсем не ужасный, просто он... просто он немного длинный, – сказала Фейт.

– Очень милый нос, – горячо вступилась за самую старшую сестру Грейс. – И глаза у тебя добрые, красивые, серые...

– Ну хватит. – Пруденс собрала сестер вокруг себя на кровати. – Мы говорили о маме, а не моем глупом носе.

Когда она начала рассказывать часто повторяемую любимую историю, ее голос стал певучим.

– Мама была настоящая красавица. И хотя ее семья занималась торговлей, папа влюбился в нее с первого взгляда.

Несмотря на то что у мамы было множество поклонников, а папа не был самым красивым, самым богатым, самым титулованным из них, мама тоже влюбилась в него, едва увидев.

Все пять девочек восхищенно вздохнули.

– Обе семьи, и Эйнзли, и Мерридью, были против этого брака, – напомнила Грейс, – поэтому мама и папа убежали в Италию, там они поженились и родились мы.

– Продолжай, Пруденс. Расскажи про мамины волосы.

Пруденс откинулась на подушки. Сестры подвинулись ближе, Грейс, как котенок, свернулась клубочком у нее под боком.

– Мама была золотая, вся золотая, – сказала она. – У нее были рыжие волосы, будто, только что из кузнечного горна, одновременно и рыжие, и золотые, полные жизни, как у тебя, Грейс. И папа любил мамины волосы – я хочу, чтобы ты помнила об этом, малышка, если вдруг тебе придет в голову, что твои волосы безобразны! Папа всегда играл с мамиными волосами, ласкал их, любил ее кудри. Он привык шутить, что мама обвела его вокруг своего маленького пальчика, как ее локон обвивается вокруг его пальца. И в один прекрасный день ты встретишь человека, который полюбит тебя и твои волосы так, как папа любил маму.

– Так, как Филипп любит тебя? – вздохнула Грейс.

Пруденс улыбнулась и откинула от личика сестренки буйные кудряшки.

– Возможно, – согласилась она и продолжила: – Мама не только внешне была красавицей, природа одарила ее замечательным, нежным голосом, сладким как мед. У тебя такой же голос, Фейт. Мама часами нам пела. А когда она смеялась, казалось, это музыка солнечного света, что солнце смеется вместе с ней...

– Я помню ее смех, – вдруг сказала Чарити. – Такой счастливый. Мне всегда хотелось смеяться вместе с ней.

– Ты так и делала, – согласилась Пруденс. – Мы все так делали. Мама и папа обожали друг друга. Они всегда держались за руки, обнимались, целовались, смеялись...

Сестры хором вздохнули. Давно канувшие в прошлое светлые годы так отличались от безрадостного существования, которое они влачили теперь в Дерем-Корте, где не было места любви.

– И они очень любили нас, – продолжила Пруденс. – Папа всегда хватал нас в объятия и целовал, не обращая внимания на липкие пальцы и чумазые лица. Мама всегда брала малютку – тебя, Грейс, – с собой, когда мы гуляли по берегу моря или по деревне, даже если Кончетта, твоя няня, твердила, что младенцу лучше остаться дома. Мама говорила, что хочет, чтобы ее маленькое солнышко было рядом с ней...

Она смотрела на сестер, прижавшихся друг к другу на большой старой кровати. В холодном сером свете они совсем не походили на маленькие солнышки: на бледных лицах синяки, прекрасные глаза покраснели от слез. Они были рождены для любви. Мама им это обещала. Пруденс нужно заставить их поверить в это, и она это сделает!

– Никогда не забывайте, что мы не принадлежим мрачному миру дедушки, лишенному любви, – сказала она. – Мы родились в Италии, в доме, полном солнечного света, смеха, любви, счастья, и я обещаю, как бы нам ни было тяжело сейчас, однажды мы вновь вернемся к счастливой жизни. С солнцем и смехом. С любовью и счастьем. Я обещаю.

Снаружи, словно насмехаясь над ее словами, резкий холодный ветер громыхал кровельным железом. Пруденс не обращала на это внимания. У нее возник план.

Доктор Гибсон положил сумку на край стола и сел.

– У лорда Дерема тяжелое сотрясение мозга и в нескольких местах сломана лодыжка.

Пруденс налила доктору чаю.

– Он поправится? – Она хоть и презирала своего деда, но не желала быть причиной его смерти.

Доктор Гибсон осторожно отхлебнул горячий чай, потом сказал:

– Его травмы весьма серьезные, но думаю, его организм с ними справится. Он определенно поправится, хотя и не слишком быстро.

– Сколько это займет времени? – Пруденс подвинула доктору тарелку со сдобным печеньем.

У нее была веская причина, чтобы задать этот вопрос. Это был смелый план. Отчаянный. Рискованный. Но он должен сработать.

Это единственный выход из их положения.

Доктор откусил кусочек печенья.

– Рана на голове затянется через несколько дней, возможно, через неделю. – Он снова отхлебнул чай и добавил: – Лодыжка будет заживать дольше. Она сломана в нескольких местах. Ему придется полежать недель шесть-семь.

Шесть или семь недель!

Радость наполняла душу Пруденс. Шесть недель более чем достаточно, чтобы воплотить ее план в жизнь. Но ей нужна помощь доктора. Она отставила чашку в сторону, набрала в грудь воздуха и сказала:

– Доктор Гибсон, вы знаете, как случилось, что дедушка упал?

Он хмыкнул и потянулся за очередным печеньем.

– Кучер, который приехал за мной, рассказал какую-то дикую историю. Но вы же знаете, слуги всегда склонны преувеличивать.

– Сомневаюсь, что он преувеличил. Разве вы не слышали, как страшен в гневе мой дед...

– Ба! – махнул рукой доктор. – У меня есть дела поважнее, чем слушать деревенские сплетни.

– Это чистая правда, – горячо возразила Пруденс. – Это больше не может так продолжаться. Разве вы сами не видите, что дедушка впал в крайность?

– Он никогда розог не жалел, но мужчина должен быть строгим...

– Строгим! Уверяю вас, это нечто большее. Бедная Хоуп большую часть времени проводите привязанной за спину левой рукой. Это делается, чтобы отучить девочку пользоваться ею. Дедушка говорит, что это рука дьявола. Фейт живет в постоянном страхе, что случайно напоет какой-нибудь мотив, а этого достаточно для порки. Посмотрите, что он сделал с моей младшей сестренкой Грейс. Он уверен, что на ней печать библейской нечестивицы Иезавели, а все потому, что у нее рыжие волосы.

Доктор перевел взгляд на огненные локоны Пруденс, и она кивнула:

– Да, и на мне тоже. С тех пор как мне исполнилось одиннадцать, он пытается выбить из меня дьявола. – Голос Пруденс дрогнул от горя и гнева. – Но во мне его нет. Не стоит избивать мою маленькую сестру так же, как меня.

– Хоуп – левша, это нужно исправить. Хотя, как я вижу, вас эта необходимость огорчает. Но Фейт и Грейс кроткие милые создания. – Доктор неловко шевельнулся в кресле.

– Грейс сделала это. – Пруденс подвинула к доктору сумочку в египетском стиле.

Доктор озадаченно посмотрел на нее.

– Вся эта египетская чепуха несколько лет назад была в Лондоне предметом увлечения. Уж я-то знаю, моя жена с ума сходила по подобным штучкам.

– Ваша жена – мерзкая язычница? – резко спросила Пруденс. – Идолопоклонница? Богохульница? Бесстыдница?

Доктор оторопел:

– С чего вы взяли?

– Потому что именно так дедушка назвал Грейс за изготовление этой сумочки – мерзкая маленькая язычница. Он немилосердно сек ее хлыстом, пока я его не остановила. Вот как произошло несчастье. Дедушка погнался за мной по лестнице. С хлыстом. К счастью для меня, он споткнулся.

Доктор положил сумочку на стол, выдержка изменила ему.

– Он избил девочку за это?

– Жестоко. Он бил нас за любую провинность. Я хочу, чтобы вы помогли нам уехать отсюда.

Доктор тяжело вздохнул.

– Пруденс, вы же знаете, что я не могу это сделать. Признаю, он нелегкий человек, но я его доктор, девочка! Вы думаете, что я буду смотреть ему в глаза и лгать? Вводить его в заблуждение...

– Маленькое тельце Грейс покрыто багровыми рубцами только из-за того, что она сделала эту сумочку, – выразительно сказала Пруденс. Она была полна решимости заставить доктора взглянуть правде в глаза и начать действовать. Грейс всегда была любимицей доктора.

– Он не в первый раз жестоко избивает ее из-за пустяков. Он всех нас бьет. Нам никогда не разрешали вызывать вас, когда он кого-нибудь из нас ранил. Но я хочу, чтобы вы поднялись к Грейс в спальню и сами все увидели.

Доктор с тяжелым вздохом отставил чашку.

– Хорошо, я посмотрю, но не даю вам никаких обещаний.

Доктор в угрюмом молчании осмотрел Грейс. Он заметил рану на нежном лице Чарити, такую же как у Пруденс. Спустившись вниз, он тяжело опустился в кресло, явно потрясенный.

– Простите. Я понятия не имел. Вы говорите, что это не в первый раз?

Пруденс коротко кивнула. Не было смысла задерживаться на прошлом.

– Через два месяца мне исполнится двадцать один год, и я, согласно воле отца, стану законным опекуном своих сестер.

– Значит, тогда...

– Но мы сможем получить деньги, которые оставила нам мать, только когда выйдем замуж. У нас почти нет денег. Совсем немного, этого хватит на несколько месяцев. Когда они кончатся, мы просто умрем с голоду, если дедушка не отдаст нам наше наследство. – Пруденс не спускала с доктора взгляда. – Он не даст нам денег. Дедушка говорит, что не позволит ни одной из нас выйти замуж. Он сделал это своей целью.

Мы никуда не ходим, даже в церковь. Мы никого не видим. И нас никто не видит. Как мы можем выйти замуж? А вы знаете, как красивы мои сестры, это преступление – держать их взаперти. – Пруденс вглядывалась в лицо доктора, пытаясь оценить, какое впечатление произвели на него ее слова. Взяв его за руку, она сказала:

– Доктор Гибсон, мы должны бежать. У нас есть немного времени, пока он вынужден не покидать своей спальни. Но если дедушка не сразу узнает о своем временном заключении, вы должны нам помочь.

Доктор протяжно вздохнул.

– Что я должен сделать?

Это была капитуляция.

Пруденс, нахмурившись, критически рассматривала написанное. Каллиграфический почерк весьма похож. Пожалуй, нужно слабее нажимать на перо и следить за точками над i. Дедушка никогда их не пропускает.

– Доктор ушел? Что он сказал? – Сестры Пруденс вбежали в комнату.

– Кому ты пишешь? – заглянула через плечо сестры Чарити. – Опять Филиппу?

– Нет, не Фи...

– Да кому это интересно, – перебила ее Хоуп. – Ты только Филиппу и пишешь. Что доктор Гибсон сказал о дедушке?

– Письмо не Филиппу, – Пруденс осторожно промокнула чернила, – а дяде Освальду.

– Дяде Освальду? – изумленно воскликнула Хоуп. – Дедушкиному нехорошему брату. – Она нахмурилась. – Дедушка умрет?

– Нет, через шесть-семь недель он поправится.

– Тогда зачем ты пишешь дяде Освальду? – спросила Чарити. – Он не пожелает утешить дедушку в болезни. Между ними совсем нет братской любви.

– Я на это и рассчитываю, – сказала Пруденс. – Поэтому я ему и пишу, то есть не я. Это письмо от дедушки.

– Что-о? – хором воскликнули сестры.

Пруденс прочитала:

– «Дорогой Освальд, я знаю, что мы не всегда относились друг к другу по-братски, но хочу, чтобы ради девочек это осталось в прошлом».

Ошеломленные сестры молчали. Пруденс, зажав письмо двумя пальцами, помахала им, чтобы чернила окончательно просохли.

– Коротко говоря, дедушка просит брата приютить нас на светский сезон в Лондоне. И найти нам мужей. – Она осторожно положила письмо. – Мы уедем. И никогда не вернемся в Дерем-Корт.

– Пруденс! – воскликнула Чарити. – Это письмо хуже, чем вранье. Это подделка!

– Да, – пожала плечами Пруденс. – Но разве у нас есть выбор? Я решила, что дедушка больше пальцем никого из нас не тронет.

– Это грех, Пруденс, – прошептала Фейт.

– Дедушка всегда говорил, что я грешница, – вскинула голову Пруденс, – и я наконец оправдаю его мнение. Мы отправляемся в Лондон! И заберем с собой Лили и Джеймса. Дедушка вдовец, и горничная ему ни к чему, а Джеймсу он никогда не простит его помощь нам.

Сестры переглянулись, ошеломленные дерзким планом. Пруденс старательно вывела лондонский адрес дяди Освальда.

– Дедушка нас никогда не отпустит, – сказала Хоуп.

– Он ничего не узнает. Он решит, что мы переехали в дом, оставленный нам в приданое.

– Но это ужасное место, там все покрыто плесенью. И почему...

– Потому что когда дедушке станет лучше, ему сообщат, что Грейс заболела скарлатиной, и у нас карантин. Доктор Гибсон нам поможет. Ты же знаешь, что инфекции приводят дедушку в ужас. Он не захочет к нам приехать. Миссис Бертон, экономка, сказала, что ручается за слуг, они нас поддержат. Вместе с доктором она будет регулярно давать дедушке отчеты, правда, фальшивые, о нашем состоянии.

Сестры смотрели на Пруденс, раскрыв рты.

– А мы тем временем поселимся у двоюродного дедушки, дяди Освальда, увидим все достопримечательности столицы, будем ходить на приемы, красиво одеваться, на... – ну я не знаю куда – на венецианский завтрак. Даже в оперу! И если нам повезет, к тому времени, когда дедушка поправится, одна из нас найдет себе мужа, мне исполнится двадцать один год, и вы сможете жить со мной.

– Приемы и красивые платья, – прошептала Чарити.

– А что такое венецианский завтрак? – спросила Грейс.

– Какая разница, – пожала плечами Хоуп. – Уж определенно это не овсянка.

– Как мне хочется послушать оперу, – восхищенно вздохнула Фейт.

– Но как нам это удастся? У нас нет средств, Пруденс, – сказала практичная Хоуп. – У нас даже не хватит денег, чтобы одна добралась до Лондона.

– Нас спасут мамины украшения, – объяснила Пруденс. – Ее гранатовый браслет поможет нам купить билеты. – Она немного виновато посмотрела на сестер. – Я продала его несколько месяцев назад на этот случай.

– Значит, мы сможем отправиться в Лондон, – выдохнула Чарити.

– Именно так. – Пруденс улыбнулась. – И если одна из вас найдет богатого, красивого, доброго и любящего мужа, надеюсь, она не откажется передать свою часть маминого наследства, чтобы поддержать других, правда?

– Конечно! Это звучит так заманчиво. Ты тоже можешь найти себе красивого мужа, Пруденс, – добавила Хоуп.

– Хоуп! Ты забыла про Филиппа? – Чарити была шокирована предположением младшей сестры.

– Ах да, Филипп, – поправилась Хоуп. – Конечно, Филипп. Когда пришло его последнее письмо, Пруденс?

– Полгода назад, – с достоинством ответила самая старшая из сестер. – Но вы знаете, как медленно идут письма из Индии и как ненадежна почта. Пароход идет несколько месяцев, а если он потонет...

– Да-да. Почта доходит нерегулярно, – согласилась Чарити. – Но когда он...

– Я уверена, что он приедет. И тогда мы поженимся и наконец будем в безопасности, – твердо сказала Пруденс.

Возникло короткое молчание.

– А я от Филиппа не завишу, – объявила Хоуп. – И собираюсь приложить все усилия, чтобы найти себе мужа в Лондоне. Я хочу ходить на балы и носить роскошные наряды, а не ходить в этих домотканых платьях. Я собираюсь танцевать вальс с красивым мужчиной! Я хочу отчаянно влюбиться, как папа и мама.

Сестры молча обдумывали ее страстное желание. Пруденс первая пришла в себя:

– Танцевать вальс, Хоуп? Поскольку ни одна из нас вообще не умеет танцевать, о вальсе не стоит беспокоиться.

– Меня это не волнует. Не знаю, как это случится, но я буду танцевать вальс! – с вызовом заявила Хоуп.

– Наверное, тебе нужно написать в письме, Пруденс, чтобы дядя Освальд нанял нам учителя танцев, – предложила Фейт.

Грейс поморщилась.

– Тогда, глупенькая, он сразу догадается, что письмо подложное. Ты можешь себе представить, чтобы дедушка предложил нечто подобное?

– Дедушка определенно не станет просить дядю Освальда учить нас танцам, Фейт, – улыбнулась Пруденс. – Слушайте дальше.

Она взяла со стола письмо.

– «Брат мой, поскольку музыка и танцы – порождения дьявола, призываю тебя не развращать девочек подобными греховными деяниями. Я воспитал их в самых строгих моральных принципах. Но поскольку они женщины, а значит, глупы, легкомысленны и легко поддаются слабостям, ты должен тщательно следить за ними и не давать им сбиться с пути».

– Что?! – задохнулась Хоуп? – Ты с ума сошла?

Пруденс подмигнула и продолжила чтение:

– «Поэтому, брат, как глава семьи, я запрещаю тебе вывозить моих внучек на балы, рауты, музыкальные вечера и тому подобные греховные увеселения. Я лишь хочу, чтобы ты проследил, чтобы они нашли себе скромных, здравомыслящих мужей с подобающим образом жизни, воспитанных в строгой морали и с хорошим состоянием. Пожилые мужчины предпочтительнее молодых бездельников».

– Но это ужасно! – запричитала Хоуп. – Не нужен мне старый сварливый муж с твердыми принципами. Молодой бездельник звучит гораздо заманчивее. Красивый, очаровательный, молодой!

– И мне – тоже! – согласилась Фейт. – Если ты отправишь это письмо, Пруденс, то с таким же успехом можешь оставить нас здесь страдать от жизни с дедушкой.

– Терпеть побои и связывания, – печально добавила Грейс.

– Перестань, Грейс, – приказала Пруденс. – Я вам сказала, что вас больше никто не тронет! И никто больше не будет привязывать левую руку Хоуп за спину. А теперь доверьтесь мне и подумайте. Во-первых, – Пруденс стала загибать пальцы, – дядя Освальд много лет живет в Лондоне, значит, ему это нравится. С тех пор как мы поселились в Дерем-Корте, он ни разу тут не был. Значит, здесь ему не нравится.

– А кому здесь понравится? – пробормотала Хоуп.

Улыбнувшись, Пруденс продолжила:

– Во-вторых, от матери Филиппа мы знаем, что дядя Освальд ужасный модник, ездит в оперу и на балы. В-третьих, мы знаем, что он сильно поссорился с дедушкой и что дедушка обозвал его безбожным псом, пустым хлыщом и так далее и тому подобное.

– Старая кухарка говорит, что, когда дедушкин брат был молодым, он был добрым, милым и любил посмеяться, – возразила Чарити.

– Вот именно, – торжествующе сказала Пруденс. – Если дядя Освальд хотя бы наполовину такой, каким я его себе представляю, то дедушкины инструкции приведут его в бешенство, и он окунет нас в бурное море балов, приемов, развлечений и позволит нам познакомиться с множеством молодых людей – назло своему брату и нашему дедушке!

Сестры задумались.

– Если ты права, Пруденс, это будет замечательно, – прошептала Чарити.

– Ничего из этого не выйдет, – хмуро предсказала Грейс, – так всегда бывает.

– Чепуха! – Пруденс обняла маленькую сестренку. – Не будь такой мрачной, милая. Я уверена, что все продумала.

Глава 2

...Ведь если с правого пути случалось и тебе сойти,

А каждый следующий шаг

Ты снова совершал не так...

В. Скотт[2]

– Ты говорила, что, когда мы приедем в Лондон, будем ходить на приемы, – обиженным тоном сказала Хоуп. – На балы, рауты и венецианские завтраки!

– И в оперу! – жалобно добавила Фейт.

– Я помню, – Пруденс поморщилась, – но...

– И еще ты говорила, что я буду танцевать вальс с красивым молодым человеком...

Пруденс снова поморщилась.

– По крайней мере мы берем уроки танцев... – вступилась Чарити.

– Фи! Кого интересуют уроки танцев! Ты еще скажи, что мсье Лефарж молодой красавец, – презрительно фыркнула Хоуп.

Сестры захихикали, вспомнив суетливого и жеманного пожилого француза, которого дядя Освальд пригласил учить сестер Мерридью грациозным па. Но Хоуп этим с толку не сбить.

– Через пять-шесть недель лодыжка у дедушки заживет, он сможет выходить из своей спальни, – гнула свою линию Хоуп. – Как ты думаешь, много ему понадобится времени, чтобы выяснить, что мы сбежали? Одна из нас должна до этого времени найти себе мужа, Пруденс. А пока единственная, кто встретил мужчину – подходящего мужчину, – это ты! И что в этом для тебя хорошего?

– Я предупреждала, что ничего из этого не выйдет, – сказала Грейс и печально вздохнула. – Так всегда бывает.

В гостиной, выделенной юным леди в лондонском доме сэра Освальда Мерридью, повисла тишина.

Пруденс тяжело опустилась в кресло. Действительно, дела их плохи, и все из-за нее.

Дядя Освальд с лихвой оправдал все ее надежды. Как и полагается доброму дядюшке, он был милым и добродушным. Не выразив ни малейшего неудовольствия, пожилой вдовец с радостью принял свалившихся на него без предупреждения пятерых внучатых племянниц в своем большом элегантном доме.

В определенном смысле дядюшка превзошел все их самые оптимистические ожидания. Деревенский вид и манеры внучатых племянниц не сбили его с толку. Он сразу понял, что девушки станут украшением света, и, бросив один взгляд на их домотканые платья, заявил, что их гардероб нужно немедленно обновить.

– У меня нет ни малейших возражений против того, чтобы предоставить вам кров и выводить в свет, но я не желаю, чтобы мои внучатые племянницы – а вы чертовски хорошенькие! – вращались в свете в таких отвратительных платьях. – Он покачал головой. – Завтра я отвезу вас к модистке, перчаточнику, галантерейщику и к остальным.

Девушки, привыкшие к скаредности родного деда, раскрыли рты от изумления и восторга.

Сэр Освальд окинул каждую девушку взглядом заядлого модника.

– Такие нежные создания и в таком виде! Чарити, дорогая моя, ты настоящий бриллиант, просто неземное создание! Эти золотистые волосы, эти глаза! И близнецы хороши. Даю слово, я научусь вас различать, но вы просто изумительны. А маленькая Грейс, когда чуть подрастет, затмит своих сестер. Какое удовольствие увидеть вас одетыми так, как того требует ваша красота!

Он удовлетворенно потирал руки.

– Найти вам мужей не составит никакого труда. Думаю, не будет преувеличением, если какой-нибудь герцог проявит интерес... да, именно герцог. С вашей внешностью в этом не стоит сомневаться. – Сэр Освальд порхал около внучатых племянниц, сияя лучезарной улыбкой. – Не припоминаю, чтобы четыре девушки неземной красоты одновременно появились в Лондоне. И все – из одной семьи, из моей семьи! – Он взволнованно всплеснул руками. – Это будет сенсация! Свет еще не подозревает, какое его ждет потрясение!

Когда он перевел взгляд на Пруденс, его улыбка медленно поблекла. Поджав губы и нахмурившись, он задумчиво разглядывал ее. И чем дольше сэр Освальд смотрел на нее, тем отчетливее Пруденс понимала, что ей не сравниться с сестрами.

Ее волосы были того же цвета, что и у Грейс, но имели неприятную особенность – они пушились и вились во влажную погоду. Их не сравнить с сияющими, шелковистыми золотыми локонами сестер. Цвет лица, может быть, и был столь же нежным, как у сестер, но его портили пять-шесть крошечных веснушек, поскольку Пруденс часто не заботилась о том, чтобы в солнечную погоду надеть шляпу. Глаза у нее были скучного серого цвета, когда у остальных в семье – самых разных оттенков сияющего голубого.

Она почувствовала, как ярко-голубые глаза дяди Освальда задержались на ее носе, типичном для Мерридью, и заметила, что его рот сжался в совсем тонкую линию. У него самого нос точно такой же формы, дерзко подумала Пруденс, ее нос не такой длинный. Хотя ей пришлось признать, что на мужском лице он выглядит гораздо лучше.

В Дерем-Корте было очень мало зеркал, ведь тщеславие – ужасный грех. А поскольку их почти никто не навещал и им было запрещено выходить, а Филипп уехал несколько лет назад, Пруденс не слишком задумывалась о своей внешности.

Но, правду сказать, для нее было шоком прочитать в дядюшкиных глазах, что она невзрачная травинка в пышном букете божественных красавиц. Но Пруденс твердо сказала себе, что у нее есть дела поважнее.

– Если вы действительно уверены, что одна из моих сестер удачно выйдет замуж до конца сезона, это будет замечательно, дядя Освальд! Это... – Пруденс с облегчением взглянула на сестер. – Именно на это мы и надеялись!

Взволнованная тем, что ее смелый план окажется успешным, Пруденс совершенно забыла о себе и, вскочив с кресла, обняла дядюшку.

– Спасибо, спасибо, дорогой дядя Освальд! Вы так добры, так великодушны. – Ее голос сорвался. – Не могу передать, как вы нас осчастливили. – Она поцеловала его в щеку.

Вспыхнув, сэр Освальд широко улыбнулся и смущенно залепетал, что ее утверждения об исключительной доброте и великодушии – чепуха. Это они сделали одинокого старика счастливым! В конце концов, для чего существуют дядюшки?

Оправившись от изумления и увидев, что дядюшка не только позволяет Пруденс обнимать и целовать его, но, кажется, даже приветствует такое поведение, сестры бросились наперебой обнимать пожилого джентльмена и застенчиво целовать в щеку и лысеющую макушку.

Но когда сестры снова уселись в кресла и нерешительно занялись чаем и булочками с тмином, дядя Освальд, нахмурившись, долго рассматривал Пруденс.

Пруденс, глупышка, не сообразила по его взгляду, что она, как говорится, ложка дегтя в бочке меда.

Ее заставила это понять портниха, шившая мантильи. Снимая мерки с девушек, элегантная француженка не переставая болтала:

– Какие у мадемуазель прекрасные фигуры, какие вы изящные, грациозные, поистине как молодые газели! – Когда взгляд портнихи упал на Пруденс, ее губы тут же сжались в знакомую линию. Она на мгновение нахмурилась, а потом с галльской прямотой заявила: – С вами, мадемуазель, будет потруднее. Вы не газель, вы похожи на маленького пони. Но я не отчаиваюсь. Я любую женщину могу сделать элегантной!

Пруденс готова была возмутиться. Она ела не больше сестер, даже гораздо меньше, чем Фейт и Хоуп. Так что это несправедливо, что они стройные и походят на эльфов, а она, видите ли, на... пони.

Тщеславие – это грех, твердо сказала себе Пруденс вечером, укладываясь спать и чувствуя себя разбитой и неуклюжей. Легкомысленно думать, что ее внешность имеет значение. Важно, чтобы одна из сестер скорее нашла себе мужа, и тогда все они, и в особенности Грейс, будут для дедушки недосягаемы.

Но ее внешность имела большее значение, чем она предполагала.

На четвертое утро за завтраком дядя Освальд сделал фатальное заявление. Он принес письмо своего брата, на самом деле написанное Пруденс, и зачитал вслух один абзац:

– «Относительно Пруденс, старшей, у меня другие планы, так что нет никакой необходимости выводить ее в свет. Она может сопровождать сестер и заниматься с ними, так что они не станут докучать тебе своей болтовней». – Он посмотрел через стол на Пруденс и спросил: – Ты знаешь, что задумал твой дед? Мой братец всегда был эгоистом. Продержать тебя рядом с собой до глубокой старости – это очень на него похоже. – Он фыркнул и отложил письмо в сторону. – Я наблюдал, как ты относишься к сестрам. Ты ведь замечательно о них заботишься, правда?

Пруденс заморгала от неожиданной похвалы. Она не могла припомнить, чтобы кто-нибудь сказал ей доброе слово. Дядя Освальд с воодушевлением кивнул.

– Ты добрая, славная девушка, Пруденс Мерридью, и – черт побери! – ты получишь свой шанс! Может быть, тебе недостает ослепительного вида твоих сестер, но я уверен, что мы найдем тебе отличную партию. Есть множество здравомыслящих мужчин, которые ценят в жене не только красоту. Мы найдем тебе мужа, милая, не беспокойся! Ты не потратишь свою жизнь, хлопоча вокруг чужих людей и приглядывая за эгоистичными стариками.

– Но она у... – начала Чарити и умолкла под пристальным взглядом Пруденс.

– Все хорошо, дядя Освальд, – заверила Пруденс. – Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Я очень довольна своей жизнью. Я рада стать компаньонкой своим сестрам и выходить вместе с ними. Это будет так весело.

Дядя Освальд с жалостью улыбнулся ей:

– Милая, благородная девочка. Тебе недостает красоты, но у тебя поистине прекрасная душа.

Пруденс стиснула зубы и заставила себя улыбнуться. Следующая его фраза стерла улыбку с ее лица.

– Сначала я вывезу тебя одну, без сестер. Если свет будет хлопать глазами, ошеломленный стайкой красавиц, у тебя не останется ни одного шанса. – Дядя решительно кивнул и с удовольствием занялся яичницей. – А когда ты будешь надежно устроена, мы позволим этим бриллиантам ослепить мир.

Сэр Освальд лучезарно улыбнулся внучатым племянницам, и не успела Пруденс придумать что-нибудь, чтобы заставить его переменить намерения, как подали карету, и они отправились за покупками.

Теперь, спустя неделю, проведенную в Лондоне, стало совершенно очевидно, что дядюшка не собирается отступать от своих намерений. Он не намерен представить свету Чарити, Фейт и Хоуп, пока Пруденс не выйдет замуж! И никакие просьбы Пруденс не могли сдвинуть его с этой позиции.

– Простите, – безнадежным тоном сказала Пруденс собравшимся вечером в гостиной сестрам, – хотя дядя Освальд очень добрый и великодушный, на свой лад он такой же упрямый и невосприимчивый к доводам, как дедушка!

– Ты должна рассказать ему о Филиппе, – заявила Хоуп. – Это единственный выход. Как только он узнает, что ты уже помолвлена, он не станет держать нас взаперти.

– Я не могу рассказать ему о Филиппе, – устало объяснила Пруденс. – Я обещала Филиппу, что никому ничего не скажу, пока он мне не разрешит, а ты знаешь, что я никогда не нарушаю своих обещаний.

– А можно нам рассказать дяде Освальду о Филиппе? – спросила Фейт.

Пруденс закусила губы.

– Я бы не стала рисковать. Он может не подчиниться дедушке в мелочах, таких как балы и танцы, но брак – совсем другое дело. Кроме того, он, наверное, решит, что Филипп неподходящая партия – младший сын из ничем не примечательной семьи, без состояния! – Она вздохнула. – И поскольку Оттербери живут рядом с Дерем-Кортом, он может связаться с дедушкой... – Она покачала головой. – Тогда мы все окажемся в катастрофическом положении. К тому же за то, что дядя Освальд приютил нас, дедушка оставит его без гроша – вы же помните, как он постоянно возмущался поведением брата.

– А мне нравится поведение дяди Освальда! – воскликнула Хоуп, кружась в новом платье.

Чарити кивнула.

– Будем надеяться, что он не отправит дедушке счета за мантильи. Тогда он сразу поймет, в чем дело. Но, Пруденс, милая, кажется, дядя Освальд очень романтичен. Неужели он не порадуется, что ты уже нашла себе мужа?

Пруденс состроила гримаску.

– Да, но дядя к тому же амбициозен и немного сноб. Вспомните, как он упоминал герцогов, которых вы, бриллианты, должны ослепить! Так что, не говоря уж о моем обещании, вы разве забыли, что Филипп работает в дедушкиной Восточной торговой компании и что дядя Освальд тоже с ней связан? Вы действительно считаете, что он придет в восхищение от новости, что один из его работников, без гроша в кармане, к тому же постоянно живущий в Индии, больше четырех лет назад тайно обручился с его старшей внучатой племянницей? Я так не думаю!

Сестры угрюмо вздохнули.

– Но это еще не все! Филипп потеряет работу и будет не в состоянии содержать жену, я буду опозорена, и нас всех отправят обратно к дедушке.

– Ну уж нет! Дядя Освальд не такой жадный и противный, как дедушка, – начала Хоуп. – Он определенно...

– Нет, Хоуп, – покачав головой, перебила ее Пруденс. – Прости, но риск слишком велик. Дядя Освальд чудесный человек, но не следует ждать, что он станет заботиться о нашем благополучии больше, чем о своем собственном. Ты знаешь, чего стоило убедить доктора Гибсона, хотя он видел следы побоев! Но я вам обещаю, что что-нибудь придумаю. И скоро.

– Ты всегда даешь обещания, – фыркнула Хоуп.

– И всегда их выполняю, – спокойно ответила Пруденс.

– Ты не возражаешь, если я поговорю с дядюшкой? Потому что я скорее умру, чем вернусь в Дерем-Корт, – пылко заявила Хоуп.

– Конечно, нет, милая Хоуп. Если ты сохранишь мою тайну, я буду рада, что ты попытаешься. – Пруденс комично округлила глаза. – Чем больше я уговариваю дядю вывести вас в свет, тем больше он твердит мне о моем благородстве.

– Нет! Я уже один раз сказал и не намерен терять время на повторение! – решительно заявил дядя Освальд умоляюще глядевшим на него юным прелестницам.

– Но нам разрешили остаться в Лондоне только на один сезон, – возразила Хоуп. – Дедушка ни за что не позволит нам остаться дольше. Он дал нам только несколько недель, чтобы найти мужей. А Пруденсуже почти...

– Ей уже почти двадцать один год, – завершила фразу Фейт.

– И в таком возрасте уже довольно трудно найти мужа, даже с ее прекрасной душой, – торопливо добавила Хоуп, заметив пристальный взгляд Пруденс. – И если нам придется долго ждать, мы тоже останемся ни с чем.

– Чепуха! – бросил дядя Освальд, оторвавшись от газеты. – Таких красавиц, как вы, расхватают сразу же, стоит вам появиться в свете. Не будьте эгоистками. Дайте сестре найти свое счастье.

– Но если мы будем выезжать все вместе...

– Нет! До тех пор, пока ваша сестра не найдет себе жениха, этому не бывать. Наша Пруденс славная девушка, и однажды найдется мужчина, который полюбит ее с первого взгляда, но только если вас рядом не будет, иначе вы его ослепите.

– А меня не волнует, что Пруденс не найдет себе мужа, – подала голосок маленькая Грейс. – Я тоже сомневаюсь, что выйду замуж. Я буду печальной и одинокой старой девой, обманутой единственной любовью, как тетя Гермиона. Я буду разводить кошек и жить воспоминаниями.

– Ты выйдешь замуж, детка, – фыркнул дядя Освальд. – Чтобы я этой чепухи больше не слышал. Подумать только – разводить кошек! Гермиона всегда была странной особой.

Возникло молчание. Сестры обдумывали мрачное будущее.

– Значит, Пруденс действительно должна выйти замуж, прежде чем Чарити станет выезжать? – вдруг спросила Хоуп.

Дядя Освальд раздраженно отбросил газету.

– Я уже сказал, милочка...

– Я хотела только спросить, а если бы она была помолвлена? – торопливо пояснила Хоуп. – И если бы ее нареченный хотел бы немного подождать со свадьбой. Если бы Пруденс была помолвлена, остальные – Чарити, Фейт и я – могли бы дебютировать в свете?

– Если бы Пруденс обручилась, то не вижу причин удерживать вас, но Пруденс не обручена, милая моя, так что перестаньте досаждать мне своими просьбами.

Хоуп торжествующе посмотрела на старшую сестру.

– Видишь! Мы сможем выезжать. Расскажи ему, Пруденс, – горячо сказала Хоуп.

Если бы взгляд мог испепелять, то от Хоуп осталась бы только горстка праха. Пруденс не произнесла ни слова. Как она могла это сделать, когда репутация ее избранника, его средства к существованию и перспективы на будущее зависели от ее молчания? Кроме того, она обещала не раскрывать свой секрет никому, кроме сестер.

Дядя Освальд вдруг подозрительно нахмурился.

– Ты должна что-то сказать мне, милая?

– Нет, дядя, вовсе нет. – Пруденс дрожащими руками пыталась вдеть в иголку пурпурную шелковую нитку.

– Если ты ему не скажешь, это сделаю я, – в порыве страсти заявила Хоуп. – Это нечестно. Почему мы должны рисковать из-за того, что Фи...

– Замолчи, Хоуп! – вскочила Пруденс. – Ты не имеешь права...

– Тихо! – повысил голос сэр Освальд. Он посмотрел на племянниц, и его лицо залилось краской гнева. – Хитрости и обман? В моем доме? Вы обе, – он указал на Фейт и Грейс, – вон из комнаты! Сейчас же! – бушевал дядя.

Девушки выбежали вон.

Пруденс пыталась собраться с мыслями. Чарити или Хоуп в любой момент могут сказать, что она тайно обручилась, и тогда он захочет узнать имя жениха. Пруденс, зная, какой это нанесет вред ее жениху, поклялась хранить тайну, пока Филипп не позволит открыть ее. Нужно что-то делать. Но что?

– Ну, девочки? – Дядя Освальд переводил взгляд с одной внучатой племянницы на другую. Все молчали. Тогда он обратился к Хоуп: – Ну, мисс Хоуп, выкладывай! Твоя сестра тайно обручилась?

Хоуп кивнула и разразилась слезами, Чарити, всхлипывая, вторила ей.

– Господи помилуй! И почему женщины всегда плачут? – проворчал дядя Освальд. – Прекратите этот кошачий концерт. – Подождав, пока шумные рыдания немного стихнут, он обратился к Пруденс: – Теперь, голубушка, придется тебе объяснить, в чем дело. Кто этот негодяй, что заморочил тебе голову и заставил обмануть опекуна?

Пруденс отчаянно искала выход. Она не могла сказать правду. Она обещала Филиппу, что будет уважать его просьбу.

– Э... Уверяю вас, сэр, он вполне приличный джентльмен.

Дядя Освальд фыркнул:

– Приличный джентльмен не станет впутываться в тайные обручения за спиной у старших.

– Он ведет очень уединенную жизнь, и... суета и беспокойства публичного праздника не принесут ему радости.

– Есть большая разница между скромной церемонией и тайной, – презрительно хмыкнул дядюшка. – А теперь хватит ходить вокруг да около. Выкладывай имя этого проходимца!

У Пруденс голова пошла кругом.

– Это... это... – Она не могла выдать Филиппа. Не могла.

– Говори сейчас же!

– Это... – Пруденс буквально из ниоткуда пришло на ум одно имя. Так фокусник вынимает из воздуха цветы и голубей. Накануне вечером она слышала, как две дамы обсуждали знаменитого отшельника и холостяка, который никогда не бывает в Лондоне. – Это герцог Динзтейбл!

В комнате воцарилась тишина. Хоуп и Чарити изумленно уставились на старшую сестру мокрыми от слез глазами.

– Герцог Динзтейбл? – проговорил дядя Освальд, ошеломленный этим известием. – Ты тайно обручилась с герцогом Динзтейблом?

– Да. – Пруденс постаралась радостно улыбнуться, отчаянно пытаясь вспомнить все, что слышала вчера об этом человеке.

– Это тот, которого прозвали Отшельник Нед?

Пруденс кивнула.

– Динзтейбл? Который ненавидит город? Годами не бывает в Лондоне? И живет в какой-то забытой Богом дыре в Шотландии?

Пруденс снова кивнула. Она была довольна собой. Герцог Динзтейбл. Это весьма вдохновляюще. Герцог Динзтейбл мог быть странным, даже эксцентричным, но он сказочно богат. И если он никогда не появляется в Лондоне, дядя Освальд не сможет потребовать у него объяснений по поводу тайной помолвки. Конечно, он может написать письмо, но письма идут долго, и, вероятно, герцог-отшельник не ответит на него. Это передышка, хотя и временная.

– Герцог Динзтейбл? – снова повторил дядюшка, изумленно качая головой.

Пруденс, устав кивать, склонила голову.

– Как ты познакомилась с этим Динзтейблом, если он никогда не бывает в Лондоне?

– Может, он и не бывает в Лондоне, но что мешает ему приехать в Норфолк? – ответила Пруденс, старательно подбирая слова, чтобы не усугублять свой грех новой ложью.

Дядюшка нахмурился.

– Сколько тебе было лет, когда состоялась эта тайная помолвка?

– Около семнадцати, – ответила Пруденс.

Это нельзя было назвать ложью. Разумеется, она никогда не встречалась с герцогом Динзтейблом, но она действительно обручилась в шестнадцать с небольшим лет с Филиппом Оттербери, которого знала всю жизнь. Филипп, взяв с нее слово хранить тайну, отправился в Индию и обещал вернуться оттуда богатым как набоб.

– Тебе было только шестнадцать? – возмущенно воскликнул дядя Освальд. – И ты больше четырех лет ждала, пока этот проклятый герцог разберется, что к чему, и женится на тебе?

Пруденс кивнула. Разве это долго?

– Неудивительно, что твои сестры потеряли терпение! Не могу их за это винить, теперь я возьму дело в свои руки. Какое пренебрежительное отношение к моей внучатой племяннице. Четыре года! Какого дьявола ты мне об этом не сказала?

Пруденс не ответила. Она не могла ему в глаза взглянуть, он был таким добрым, таким великодушным. Как только одна из сестер вышла бы замуж, Пруденс сама бы во всем призналась. Она поклялась, что со временем все ему расскажет.

– Значит, Динзтейбл? – Дядя Освальд, нахмурившись, вышагивал перед камином. – Герцоги, даже беспутные отшельники, не делают предложения шестнадцатилетним крошкам. Ты ему что-нибудь позволила? – Дядя буквально сверлил Пруденс глазами. – Ты понимаешь, о чем я говорю, милая?

Пруденс вспыхнула.

– Он ко мне ни разу не прикоснулся, – заявила она, и это была святая правда.

– Хм... Это было четыре года назад. – Он задумчиво нахмурился. – К чему такая секретность, словно он младший сын какого-нибудь фермера?

Пруденс снова залилась краской. Это была точная характеристика Филиппа.

– Дедушка никогда не позволял нам принимать гостей, что уж говорить о поклонниках.

Дядя Освальд фыркнул:

– Теодор всегда в делах отличался недальновидностью. Как я полагаю, герцог тебе не писал?

– Дедушка никогда не разрешал нам вести переписку, – покачала головой Пруденс.

– Даже тайную? Еще не встречал девушки, которая не ухитрилась бы послать или получить весточку, когда речь заходит о сердечных делах.

Пруденс покраснела и уставилась на пляшущий в камине огонь.

– Вот оно что! Ты их сожгла? Жаль. Письма помогли бы уладить дело. Он не дарил тебе никаких подарков? Украшений или что-нибудь в этом роде?

Пруденс, поколебавшись, вынула из корсажа кольцо бабушки Филиппа. Она носила его на цепочке больше четырех лет.

– Ага! – Дядюшка подался вперед, рассматривая кольцо. – Дешевка, хоть и старинная. Но достойное герцога украшение выдало бы его. Наверное, какая-то семейная реликвия. Это может сыграть свою роль. – Он решительно кивнул. – Если он подарил тебе кольцо, то дело не так плохо, как я думал. Возможно, он попробует выпутаться, но, черт возьми, если он не хотел быть связанным навеки, то не оставлял бы улик. Не буду больше мучить тебя, дорогая. Я все устрою, помолвка станет официальной. Ну и дела! Говорят, у него тридцать тысяч годового дохода.

Пруденс ошеломленно кивнула, надеясь, что погода в Шотландии испортится, дороги раскиснут и письмо сгинет в половодье.

Хоуп, необычайно быстро оправившись от угрызений совести, нерешительно спросила:

– Значит, мы с Чарити и Фейт можем выезжать?

– Что? О чем речь?! Если ваша сестра помолвлена, даже на такой своеобразный манер, не вижу причин, почему бы бриллиантам Мерридью не ослепить общество. – Хоуп издала торжествующий крик, и дядя добавил: – Начнем с мисс Чарити, а потом займемся тобой и Фейт. Пруденс, тебе осталось ждать не больше месяца. Нужно срочно начинать готовиться к свадьбе. Завтра же утром отправлюсь к этому негоднику и все обговорю.

У Пруденс от дурного предчувствия надвигающейся беды сердце ушло в пятки.

– Чч-то вы сказали, дядя Освальд? К кому вы завтра отправитесь?

– К Динзтейблу, разумеется, – ответил дядюшка. – Договариваться о свадьбе. Думаю, церковь Святого Георгия на Ганновер-сквер подойдет. Ну и обо всей суете и чепухе, которую вы, женщины, так любите. Конечно, безобразник скверно поступил, лишив тебя праздника помолвки, но мы выдадим тебя замуж как полагается, милая, не беспокойся.

Пруденс, Чарити и Фейт ошеломленно смотрели на него. Пруденс первая пришла в себя.

– Дядя, герцог Динзтейбл живет далеко на севере Шотландии. Как вы сможете завтра с ним поговорить?

Дядя Освальд усмехнулся и потер переносицу.

– Так ты ничего не знаешь, милочка? Не сомневаюсь, я испорчу этому типу романтический сюрприз. Теперь понятно, почему он нарушил свою многолетнюю привычку. Сплетницы только и делают, что обсуждают его неожиданный приезд в столицу. И даже если он не готовил романтического сюрприза, я его ему устрою! Ему не перехитрить Освальда Мерридью! – Дядя весело потер руки. – Все мамаши, у которых дочки на выданье, позеленеют, услышав эту новость. Моя маленькая скромница Пруденс – герцогиня! Разрази меня гром, мы поймаем еще парочку герцогов! – И, радостно посмеиваясь, он вышел из комнаты.

Три девушки молча переглянулись.

– Что тебя заставило сказать такую нелепость? – покачала головой Чарити. – Теперь мы окажемся в еще более затруднительном положении.

Пруденс упала в кресло и тряхнула головой.

– Сама не знаю. Я ухватилась за соломинку. Я не хотела, чтобы Филипп потерял место, а когда дядя закричал на нас, совсем как дедушка, это имя само у меня вырвалось.

– Он действительно может завтра отправиться к герцогу Динзтейблу? – помолчав, спросила Чарити.

Пруденс в отчаянии тряхнула головой.

– Но я только вчера слышала, что герцог никогда не бывает в свете, поэтому я его и назвала. Говорят, он годами не приезжает в Лондон.

– Пруденс, ты ужасно умная... – начала Хоуп.

– Ты еще смеешь разговаривать со мной? Ах ты, маленькая змея! – оборвала ее старшая сестра. – Это все из-за тебя...

– Знаю, прости меня. Но я была в отчаянии, Пруденс. Мне так хотелось поехать на бал. Я хочу танцевать вальс с молодым красавцем и влюбиться до безумия. Я скорее умру, чем вернусь к дедушке. Медлительность Филиппа нас всех погубит. Я тебя не виню, я бы тоже за него ухватилась, если бы это был мой единственный шанс...

– Я не ухватилась за Филиппа, – негодуя, перебила сестру Пруденс. – И это не было моим единственным шансом! Это был самый романтический момент в моей жизни...

– Единственный романтический момент, – уничтожающе поправила ее Хоуп. – И он случился больше четырех лет назад.

– Я все-таки не понимаю, как дядя Освальд может завтра утром отправиться с визитом к герцогу Динзтейблу, если он живет на севере Шотландии, – жалобно сказала Чарити, не обращая внимания на перепалку сестер.

Пруденс и Хоуп, вспомнив о надвигающемся несчастье, тут же забыли взаимные претензии.

– Когда дядя сказал, что герцог, возможно, готовит романтический сюрприз, он смотрел в газету, – медленно сказала Пруденс. – Вероятно...

Сестры, вырывая друг у друга газету, начали жадно просматривать страницы.

– Вот! – через несколько минут воскликнула Чарити. Глухим голосом она прочитала: – «Нашу столицу почтил своим редким присутствием герцог Динзтейбл, который, оставив шотландское уединение, прибыл в Лондон. Ходят слухи, что герцог намерен жениться».

Она испуганно посмотрела на Пруденс и передала ей ужасную страницу.

Герцог Динзтейбл в Лондоне? Он не был в столице больше десяти лет! Пруденс недоверчиво посмотрела на газету и медленно смяла ее.

– Какая неприятность! Он много лет был совершенно счастлив в своей Шотландии. Почему он теперь приехал?

Обдумывая свалившееся на нее несчастье, она со стоном добавила:

– Что он подумает, когда завтра дядя Освальд явится к нему и попытается заставить жениться на мне?

Возникла долгая пауза.

– Что ты собираешься делать, Пруденс?

Пруденс обдумывала варианты действий.

– Не важно, как я буду выглядеть, у меня нет другого выхода...

– Я понимаю. Милая, дорогая... – Слезы покатились по заалевшим щекам Чарити.

Хоуп тоже начала всхлипывать.

– Теперь он отправит нас к дедушке. Прости меня, Пруденс. Я сказала, не подумав. – Она шмыгнула носом и потянулась за платком.

Пруденс выпрямилась в кресле и удивленно посмотрела на сестер.

– О чем вы говорите? Мы не вернемся в Дерем-Корт!

– Но когда ты признаешься дяде Освальду, он... – заморгала сквозь слезы Чарити.

– Признаюсь дяде Освальду? – воскликнула Пруденс. – Я не собираюсь ему признаваться.

– А что ты еще можешь сделать?

– Разумеется, я поговорю с герцогом Динзтейблом. Другого выхода нет.

Сестры не сразу обрели дар речи.

– Но где и как ты с ним встретишься? И когда? Дядя Освальд хочет поехать к нему завтра утром!

Пруденс мрачно усмехнулась.

– Значит, Пруденс Мерридью придется отправиться к герцогу немного раньше.

– Нанести визит незнакомому мужчине! – ужаснулась Чарити. – В его собственном доме! Без приглашения и без должного представления? Пруденс, это невозможно!

Пруденс расправила плечи.

– Посмотрим!

Глава 3

Ведь деву ту – нет, верно, уж не деву!

Я принял, как корабельщик груз, погибельный для сердца моего!

Софокл[3]

– Мисс Мерридью к его светлости герцогу Динзтейблу. Высокомерный дворецкий неодобрительно взглянул на нее сверху вниз. Пруденс выпрямилась во весь рост и смотрела на его ливрею, стараясь выглядеть уверенно и беззаботно, словно она каждый день наносит визиты незнакомым мужчинам. Незнакомым герцогам. Герцогам-отшельникам.

Дворецкий перевел взгляд на взволнованную горничную Пруденс. Лили, залившись румянцем, не поднимала глаз от беломраморных ступеней лондонского особняка герцога Динзтейбла. Дворецкий снова переключил внимание на Пруденс.

– Его светлость ждет вас, мисс? – спросил дворецкий скучающим тоном.

Пруденс, в свою очередь, попыталась принять томно-усталый вид. Это далось ей не просто, поскольку ее сердце стучало как метроном, но без этой гримасы не обойтись. Приехав в Лондон, Пруденс узнала, что скука стала признаком модной утонченности и изысканности. Чем больше на ее лице будет томной скуки, тем более искушенной в последних капризах моды она будет казаться. Пруденс была уверена, что дворецкий герцога Динзтейбла распахивает двери только перед самыми изысканными модницами.

К тому же от него пахло мускусом. Как можно бояться дворецкого, от которого пахло духами? Пруденс в притворном удивлении приподняла бровь.

– Думаю, его светлость будет очень огорчен, если не встретится со мной.

Дворецкий заколебался.

– Что же вы медлите? – твердым голосом сказала Пруденс. – Идет дождь, моя горничная совсем продрогла.

Дворецкий взглянул на Лили, которая, после того как Пруденс незаметно подтолкнула ее локтем, задрожала.

– Хорошо, мисс. Прошу подождать в Зеленой гостиной, пока я доложу его светлости.

Молча указав Лили на стул в холле, он взял у Пруденс зонт, шляпку, мокрую мантилью и проводил ее в большую комнату, обставленную в египетском стиле.

– Садитесь, мисс. – Дворецкий поклонился и вышел из комнаты.

Пруденс огляделась, выбирая где присесть. Это была непростая задача. Взгляд привлекало зеленое с позолотой канапе в виде ладьи Клеопатры. Резное изголовье украшали изображения водяных лилий, дельфинов и извивающихся аспидов. Другой конец, из черного дерева с позолотой, загибался, словно носок туфли восточного владыки. Канапе опиралось на ножки в форме крокодильих лап.

На таком диване с прямой спиной не посидишь, он так и приглашает привольно раскинуться. Не может же она, развалясь, встретиться с незнакомым герцогом. Ей потребуется все имеющееся у нее достоинство и самообладание.

Осторожно присев на краешек резного кресла из черного дерева, подлокотники которого заканчивались позолоченными львиными головами, она принялась ждать.

Пруденс сидела в самой благородной позе, разгладив платье и перчатки, стараясь успокоить громко стучащее сердце. С буфета на нее бесстрастно взирали египетские боги: Анубис с головой шакала и Гор с головой сокола. Поблизости стояла скамеечка для ног. Ножками ей служили вырезанные из дерева львиные лапы, вверху превращавшиеся в скульптурные изображения весьма нескромно одетых девушек. Пруденс попыталась представить в этой комнате дедушку. Его хватил бы удар, решила она. Эта мысль приободрила ее.

Она никогда в жизни не совершала смелых поступков, кроме тайной помолвки с Филиппом. Но незамужней даме прийти без приглашения в дом к незнакомому джентльмену – это действительно требовало мужества. Даже кучер дяди Освальда был шокирован, когда она поинтересовалась адресом герцога. Девушки, очевидно, не должны интересоваться подобными вещами.

Сфинкс молча взирал на нее со стены. Ее пальцы нетерпеливо барабанили по сумочке. Это была та самая сумочка, что вызвала гнев дедушки. Она немного помялась, когда он в ярости швырнул ее на пол, но была очень дорога Пруденс. И, будучи сделанной в форме египетского саркофага и выдержанная в голубом, зеленом, черном и золотом тонах, очень соответствовала этой комнате.

Грейс была бы потрясена, увидев Зеленую гостиную. Ее маленькая сестренка увидела бы, что далеко не все считают египетский стиль языческим и греховным. Пруденс заметила, что ее пальцы судорожно сжимают сумочку, и заставила их разжаться.

Если она все устроит должным образом, Грейс никогда больше не будут бить за невинные шалости. Все зависит от того, как удастся поладить с герцогом. И дядей Освальдом.

Часы из позолоченной бронзы, украшенные грифонами, шумно тикали на каминной полке. Десятый час. Дядя Освальд, должно быть, уже выпил стакан горячей воды с яблочным уксусом и занялся яйцами-пашот. У нее есть, наверное, двадцать минут. Если дядя Освальд не приедет раньше. Но он человек твердых привычек.

Пруденс в сотый раз расправила на коленях юбки. Она думала о том, как заманчиво быть отважной и безрассудно-смелой, вместо того чтобы всегда стараться казаться незаметной, чтобы не привлекать внимания дедушки. Но чем дольше она ждала, тем больше тревожилась, и смелость ее постепенно таяла.

Она велела себе успокоиться. Ничего плохого не случится, Лили рядом. Кроме того, другого выхода у нее нет.

Часы беспощадно отсчитывали время. Сфинкс бесстрастно смотрел в пространство. Львиные морды оскалились в безмолвном крике.

Где этот чертов герцог? Дядя Освальд будет здесь с минуты на минуту!

– Что тут у нас, Бартлетт?

Пруденс подпрыгнула. В дверях стоял высокий темноволосый джентльмен довольно беспутного вида. Пруденс растерянно заморгала. Она уже видела в Лондоне нескольких герцогов. Этот выглядел совсем не так как подобает обладателю этого титула. Его одежда, хотя и отменного качества, помята. Сюртук накинут кое-как и не застегнут. Небрежно завязанный галстук съехал набок, подчеркивая безупречную модную сорочку. К тому же он, кажется, небрит, красиво очерченный подбородок покрыт темной щетиной.

Она ожидала, что герцог, пусть даже герцог-отшельник, окажется более опрятным. Только герцоги королевской крови могли позволить себе не считаться с приличиями. Но на то он и отшельник. А может быть, она вытащила его из постели? От этой мысли Пруденс покраснела.

Не знай она, кто он, она бы тревожилась, оставшись с ним наедине, поскольку он определенно выглядел мрачным и опасным. Блеску в его глазах не следует доверять ни одной девушке, герцог он или нет, решила про себя Пруденс. Его темные глаза прищурились. Казалось, что он посмеивается над незваной гостьей.

Пруденс выпрямилась на жестком стуле и прижала сумочку к груди.

– Бартлетт? – снова обратился он к стоявшему на пороге дворецкому. – Кто наша очаровательная гостья?

Герцог не спеша прошел в комнату, не спуская глаз с Пруденс. Дворецкий последовал за ним, распространяя запах мускуса.

– Эта молодая особа, сэр, появилась сегодня ранним утром, выразив твердую решимость поговорить с герцогом Динзтейблом. В холле есть еще одна дама, сопровождавшая эту юную особу.

Пруденс возмущенно вскочила.

– Как вы смеете говорить обо мне в таком тоне! Я не молодая особа – я молодая леди! И я не появилась ранним утром, было вполне подходящее время...

Высокий джентльмен насмешливо вскинул бровь, и Пруденс, вспыхнув, поправила себя, припомнив, что, вероятно, вытащила его из постели. К тому же она намеревалась быть скучающей утонченной леди, привыкшей наносить визиты джентльменам.

– Возможно, для некоторых это немного рано, но, когда вы услышите, что я скажу, ваша светлость, я уверена, вы поймете.

– Но... – начал было дворецкий.

– Хватит, Бартлетт, – прервал его высокий джентльмен.

Дворецкий замялся, с сомнением переводя взгляд с герцога на Пруденс.

Выражение его лица привело Пруденс в негодование.

– Ваш хозяин будет со мной в полной безопасности, – дерзко заявила она. – Я не причиню ему вреда!

Высокий джентльмен усмехнулся:

– Ты слышал, что сказала леди, Бартлетт? Я в полной безопасности. Можешь идти.

Дворецкий вышел.

– Какой противный тип! – выпалила Пруденс. – Хотя, полагаю, вы ему именно за это платите.

– Вовсе нет – у него это получается само собой, – сказал герцог. – Хотя должен признаться, что временами я нахожу его... отпугивающие манеры весьма полезными. – Он уселся на канапе в виде ладьи, закинул ногу на ногу и с веселым любопытством уставился на нее. – Чем могу служить, мисс...

Она окинула его критическим взглядом, заметив, что он привольно расположился на канапе.

– Мисс Мерридью. Пруденс Мерридью, – как могла сдержанно сказала она. Взгляд герцога приводил ее в замешательство. – У меня четыре сестры. Я самая старшая.

– В самом деле? – вежливо поинтересовался он.

– Да, и в этом вся проблема, – сказала Пруденс. – Одна из нас должна выйти замуж. – Она нахмурилась, сообразив, что неверно начала свою речь.

Она репетировала ее ночь напролет, пока не выучила наизусть. Но от того, как этот темноглазый мужчина смотрел на нее, все слова вылетели у нее из головы.

– Понятно. И вы воображаете, что это имеет какое-то отношение к герцогу Динзтейблу?

Его слова были абсолютно лишены хоть какой-нибудь вежливости, а в тоне появилась явная резкость. Темные глаза пристально смотрели на нее, и Пруденс почувствовала, что ее нервозность усиливается.

– Да. Нет. Не в прямом смысле. Это моя ошибка. – Она замолчала, сообразив, что не может собраться с мыслями. На нее это не похоже. – Простите. Я заварила ужасную путаницу. Мне очень неловко.

Она встала и прошлась по комнате, чтобы остудить вдруг полыхнувшие жаром щеки. Его взгляд выбивал ее из колеи. Она несколько раз глубоко вдохнула, успокаивая дыхание, и решила, как лучше объяснить. Он прав в своих подозрениях. Она объявила, что помолвлена с ним. Ему вот-вот предстоит встреча с разгневанным дядей Освальдом. Пруденс крепче прижала к груди сумочку, посмотрела на часы и заставила себя продолжить:

– Я должна извиниться, ваша светлость, это все из-за меня. Я действительно не намеревалась впутывать вас в эту историю, только... – Она вздохнула. – Это запутанная история, но я постараюсь сократить ее и изложить голую правду.

Он улыбнулся.

– Отлично. Я предпочитаю голую.

Он ухитрился сказать это с... озорством. Пруденс быстро заморгала и пожалела, что у нее нет веера, за который можно спрятаться. Здесь действительно очень тепло.

– Понимаете, одна из нас должна быстро найти себе мужа. Но только не я.

Темная бровь приподнялась в язвительном вопросе. Пруденс торопливо продолжила:

– Это должна быть одна из моих сестер. Только мой дядюшка решил, что нам нельзя выезжать, пока я не выйду замуж.

– Ясно.

Она вспыхнула и почувствовала, что не может назвать ему причину дядюшкиного решения.

– Да. Поэтому я солгала ему...и... прозвучало ваше имя... простите. Я очень сожалею, правда. Я думала, что это не создаст никаких проблем, поскольку считала, что вы на севере Шотландии! Понимаете, я рассчитывала получить отсрочку. Письма все время теряются.

Его подвижный рот дрогнул, твердый взгляд сменился насмешливым блеском.

– Да, с моей стороны весьма беспечно появиться в Лондоне. Это ставит вас в весьма затруднительное положение. – Он медленно улыбнулся, от чего на время все здравые мысли вылетели у нее из головы.

– Ох, н-нет... – запнулась она. – Вы не могли знать. Но я была потрясена, узнав, что вы здесь. Вы ведь почти не бываете в обществе?

– Нет, – сказал он извиняющимся тоном, – там мало интересных людей.

Часы пробили полчаса, вызвонив мрачно-тревожную мелодию. Пруденс подпрыгнула.

– Не может быть... половина десятого. Уже! – Она снова зашагала по комнате.

– Согласен, нелепое время. – Он зевнул.

Нелепое? Пруденс изумленно уставилась на него. Он явно не понимает безотлагательности ситуации. Если бы он перестал смотреть на нее так – как веселый сатир, она бы ему все четко объяснила.

– Дело в том, ваша светлость, что дядя Освальд сейчас приедет поговорить с вами. В любую минуту. Чтобы потребовать объяснений.

– Так дядя Освальд тоже сердится, что я не остался в Шотландии?

– Ох, да нет! – в полном смятении выпалила Пруденс. – Он, конечно, в восторге, что вы здесь. – Она вспыхнула и, проглотив ком в горле, попыталась собраться с мыслями. – По некоторым довольно сложным причинам, но из альтруистических соображений я позволила дяде сделать определенные умозаключения относительно вас. И меня, – путано объяснила Пруденс.

Она почувствовала, что ее лицо горит огнем. На нее это совсем не похоже, но ситуация просто фантастическая, и то, как этот мужчина окидывает ее взглядом, очень смущает. Он приводит ее в крайнее волнение.

– Определенные умозаключения?

Пруденс бросила на него умоляющий взгляд, снова оттягивая момент признания.

– Поверьте мне, ваша светлость, я никому не хотела доставить неприятности.

– Нет, конечно, нет.

Она заметила, что в его глазах заплясали веселые огоньки. Как он мог смеяться в такую минуту!

Он поднялся, пересек комнату и дернул за висящий у камина шнурок. В ту же минуту дверь отворилась. И на пороге появился дворецкий.

– Пожалуйста, бренди, Бартлетт. И что-нибудь для леди. Ликер? Чай?

Пруденс была изумлена:

– Как можно пить ликер в такую рань?!

Герцог кивнул Бартлетту:

– Чай для мисс Мерридью и бренди для меня. Бартлетт, принеси графин.

– Но вы не можете встретить дядю Освальда с бокалом бренди в руках!

– Милая девушка, боюсь, иначе я его не встречу. Видите ли, для меня сейчас не утро, а конец долгой утомительной ночи. И если мне придется вести трудный разговор, не подкрепившись бренди, я не отвечаю за последствия.

От его слов Пруденс охватило чувство вины. Она вновь собралась с мыслями. Ее ситуацию весьма трудно втолковать и трезвому герцогу.

– Но дядя Освальд питает отвращение к ликерам!

– Тогда предложим ему чаю.

– Пожалуйста, будьте серьезным. Вы себе представить не можете, что сейчас произойдет!

Он рассмеялся, и густой гортанный смех наполнил комнату.

– Я не имею об этом ни малейшего понятия.

Появился Бартлетт с подносом, на котором стояли чайник, блюдо с бисквитами, чашка, сахарница, стакан из толстого хрусталя и высокий хрустальный графин, наполненный медового цвета напитком. Как только он поставил поднос на стол, громом с ясного неба прозвучал стук дверного молотка.

– Не может быть! Он здесь! Дядя Освальд! – вскрикнула Пруденс.

– Бартлетт, я думаю, это стучит родственник этой леди, – сказал герцог. – Проводи его сюда, пожалуйста.

Дворецкий поджал губы и, поклонившись, вышел из комнаты.

– Суть в том, – быстро сказала Пруденс, – что по причине, о которой сейчас нет времени говорить, я сказала ему, что мы с вами тайно обручились...

Его улыбка мгновенно исчезла.

– Обручились!

– Да, простите меня. Это все, что я могла сделать, чтобы заставить его вывозить в свет Чарити и двойняшек Фейт и Хоуп. Это нужно было срочно сделать, хотя я не могу сейчас объяснять вам почему. Но дядя Освальд не позволял им выезжать со мной...

– Как я вижу, у него для этого была веская причина, – с иронией заметил герцог.

– Да. Потому что... – Она залилась краской. – Причина не имеет значения. Значение имеет то, что они не могли вращаться в свете, пока я буду стоять у них на пути. И я подумала, что вы вполне подходите для моей цели, поскольку вы знаменитый отшельник...

– Вы говорите серьезно? – с интересом перебил ее герцог.

– Что? – смутилась Пруденс.

– Знаменитый отшельник.

– Да не я, а вы! Хватит шутить, – возмутилась она. – О Господи! Прошу простить – у меня нервы на пределе! Это вы знаменитый отшельник! Но вы покинули свое убежище, а какой-то несносный сплетник напечатал об этом в газете, и теперь дядя Освальд явился сюда требовать, чтобы вы женились на мне. Немедленно!

– Что?!

Пруденс с удовлетворением заметила, что от его улыбки не осталось и следа.

– Я говорила вам, что это серьезно, ваша светлость. На его лице появилось выражение порочного ликования.

– Да уж, вижу. – Он усмехнулся. – Мне определенно нужно выпить бренди. – Он подошел к столу. – Не желаете чаю, мисс Мерридью?

Из-за двери доносился шум. Дядя Освальд требовал встречи с герцогом Динзтейблом. Пруденс поспешно подошла к герцогу и, успокаивая, положила ладонь на его руку.

– Не бойтесь, – торопливо прошептала она. – Это недоразумение, а не ловушка. Если вы дадите моему дяде понять, что у нас есть взаимопонимание, даю вам честное слово, что постараюсь как можно скорее расторгнуть нашу помолвку. Пожалуйста. Умоляю вас, слушайтесь меня. Доверьтесь мне, ваша светлость. Я не причиню вам вреда.

Он опустил глаза на ее кисть, успокаивающе похлопывающую его по руке.

– Довериться вам?

Он долго смотрел ей в глаза, и Пруденс вдруг показалось, что произошло нечто важное. Он шевельнулся и снова насмешливо посмотрел на нее, словно мгновения внезапно возникшей связи не существовало.

– Что ж, выпускайте своего дракона, милое дитя, – сказал он, поднося к губам бокал.

Пруденс тревожно всматривалась в его лицо. Оно было непроницаемым. На какую-то секунду его долгий взгляд подбодрил ее, словно она могла на него рассчитывать. А мгновение спустя он, казалось, находил эту историю весьма забавной, и визит дяди Освальда его совершенно не беспокоил. Может быть, он считал себя в полной безопасности из-за своего титула?

Она сделала глубокий вдох и собрала все свое мужество в ожидании надвигающейся сцены.

Гидеон искоса с интересом наблюдал за ней. Она привлекательная малышка, решил он, не красавица в традиционном смысле этого слова, но решительная и милая. Простое бледно-зеленое платье подчеркивало ее густые сияющие волосы, светлую кожу и большие серые глаза. Ее строгий стиль и прямой взгляд действовали освежающе.

Но в ее поведении не было ничего аскетичного, как и в его интересе к ней, вынужден был признаться он. Этот маленький упрямый подбородок вскинут навстречу проблемам. Кажется, сунув своей выдумкой незнакомого герцога в жерло кипящего вулкана, эта малышка теперь полна решимости защитить его.

Его это развлекало. Он отхлебнул коньяк и заключил с собой маленькое пари, как далеко она позволит зайти шутке, прежде чем во всем признаться. Конечно, она может оказаться шантажисткой. Но он так не думал. Он слишком хорошо знал женщин подобного сорта.

– Значит, вы защитите меня от своего дяди? – мягко сказал он.

Она быстро повернулась к нему. Широко распахнутые глаза смотрели искренне.

– Конечно.

Это было не только ново, это было неодолимо, и Гидеон не мог с этим ничего поделать. Не раздумывая, он отставил стакан. Схватил незнакомку в объятия и поцеловал. Он думал, что это будет быстрый легкий поцелуй, своеобразная благодарность за озорную шутку, но вместо этого погрузился в неожиданные глубины. У нее был удивительно сладкий и невинный вкус, но она не удержалась от инстинктивного ответа. Совсем не аскетка, подумал он весело и продолжил поцелуй.

Она дурманила ему голову. Он позволил инстинкту руководить собой и сильнее прижал ее к себе, наслаждаясь изгибами ее тела. Ее скованность постепенно прошла, и, когда он почувствовал ее первый неуверенный ответ, его охватил собственнический инстинкт.

Шум за дверью привел его в себя. Гидеон неохотно отпустил девушку, она отпрянула. Вскинув на него глаза и моргая, девушка выглядела просто прелестно и восхитительно. У него возникло большое искушение поцеловать ее снова.

В ее взгляде сквозили неодобрение и настороженность.

– Вам не следовало этого делать.

– Если вы будете так на меня смотреть, я сделаю это снова, – тут же ответил он.

– Вы не посмеете! – с вызовом посмотрела на него Пруденс.

Он спрятал улыбку. Даже ее возмущение было притягательным. Победив желание снова поцеловать ее, он взял бокал и сделал глоток бренди. Дверь с грохотом распахнулась. Пруденс подпрыгнула и схватила Гидеона за руку. Он не сомневался, что она сделала это бессознательно.

– Боже милостивый! – Изысканно одетый пожилой человек замер на пороге, оцепенело глядя на них. – Пруденс! Как ты здесь оказалась?

Несомненно, Это дядя Освальд. Гидеон неторопливо допил бренди, прекрасно сознавая, что пожилой джентльмен сопит и фыркает от возмущения, но, подчиняясь правилам приличия, вынужден ждать, пока хозяин заметит его присутствие. Гидеон позволил себе немного затянуть это ожидание. Мисс Мерридью все еще цеплялась за его руку – бессознательно, предполагал он, хотя не был в этом уверен. Он ждал, когда дядя Освальд заметит ее жест. Это не заняло много времени.

– Какое бесстыдство! – Лицо пожилого джентльмена потемнело, белые брови сердито сошлись на переносице.

Не упуская подвернувшейся возможности, Гидеон обнял Пруденс за талию. Восхитительная талия, решил он, такая соблазнительная, с влекущими изгибами вверху и внизу. Пруденс застыла под его рукой.

– Не смейте прикасаться к моей внучатой племяннице, вы, небритый нахал! – взревел дядя Освальд.

Небритый нахал, не обращая на него внимания, крепче обнял Пруденс за талию и искоса бросил на нее озорной взгляд. Дядя Освальд злобно заворчал, словно рассерженный индюк. Вспыхнув, Пруденс высвободилась из объятий Гидеона и, запинаясь, представила:

– Дядя Освальд, рада представить тебе герцога Динзтейбла. – Она бросила на Гидеона угрожающий взгляд. – Ваша светлость, это мой двоюродный дедушка Освальд Мерридью.

Оставив манеры низкого соблазнителя, Гидеон учтиво поклонился:

– Ваш покорный слуга, сэр Освальд.

– Вы... Ваша светлость... – нечленораздельно пролепетал дядя Освальд. – Значит, это правда. Но... вы определенно не можете быть тем негодяем, который сбил мою племянницу с истинного пути!

– Увы, это я, – смиренно произнес Гидеон. – Вы думаете, я затеял недоброе? Мне это в голову никогда не приходило. «Негодяй» – это уж слишком сильно сказано. Плут, даже бездельник, это я еще могу принять, не говоря уже о небритом нахале, поскольку меня всю ночь не было дома. – Он удрученно провел рукой по покрытой щетиной щеке. – Но негодяй? Определенно нет!

В ответ на эту откровенную провокацию дядя Освальд снова заворчал:

– Какого дьявола моя внучатая племянница метит на вас, сэр?

Почувствовав, что мисс Мерридью затаила дыхание, Гидеон заколебался, потом бросил на нее томный взгляд.

– Не могу сказать, – честно ответил он.

В конце концов, он ничего не знал о ней, кроме того, что ее губы слаще меда. Услышав, что у нее вырвался вздох облегчения, он улыбнулся. Неужели девушка думала, что он ее выдаст? Давно он так не развлекался.

– Вы отрицаете, что силой вырвали у нее обещание?

– Я мог бы это отрицать, но боюсь, вы мне не поверите, – печально вздохнул он.

– Позор! Особенно для человека вашего положения. Вы должны были знать, что девушка слишком юна, чтобы давать подобные клятвы втайне от своего опекуна!

Гидеон взглянул на Пруденс и пожал плечами.

– Мне она не кажется слишком юной.

– Черт побери! Шестнадцать лет – более чем юный возраст!

Гидеон изумленно посмотрел на Пруденс.

– Не может быть, что только шестнадцать! Поверить не могу. Вы выглядите... э-э... более взрослой. – Он окинул взглядом изгибы фигуры, свидетельствующие о зрелости.

– Не увиливайте, молодой человек! Я говорю о том, что произошло четыре с половиной года назад, и вы это прекрасно знаете!

– Четыре с половиной года назад? – беспомощно повторил Гидеон.

Пруденс, заметив заминку, бросилась ему на выручку:

– Конечно, когда мы обручились. Ты должен знать, что в то время мне было шестнадцать.

– Должен? – Он усмехнулся. – Откуда?

– Мы это обсуждали. – Она вновь обрела самообладание. – Ты забыл.

– Должно быть, я тогда думал о другом, – согласился он и мягко добавил: – Так, значит, сейчас тебе... четыре с половиной и шестнадцать... больше двадцати? Опасный возраст. Неудивительно, что дядя Освальд отчаянно стремится пристроить тебя. Ты почти на грани.

Она, прищурившись, посмотрела на него и сжала руки в кулаки, борясь с желанием надрать ему уши. Она просто восхитительна, решил довольный собой Гидеон.

– Но вы, герцог! – гремел дядя Освальд. – Почему вы ждали четыре года, если так хотели девушку?

– Действительно, почему? – Гидеон снова наполнил бокал. – Не желаете выпить, сэр Освальд?

– Травить себя бренди? В столь ранний час? Позор! – Сэр Освальд побагровел.

– Да, мисс Мерридью меня предупреждала. Тогда, может быть, чаю? – Он указал рукой на столик. – Я велю подать свежий.

Сэр Освальд с видимым трудом справился со своим гневом и голосом.

– Нет. Никаких напитков, спасибо. Я пытаюсь понять, – сказал он, – почему нужны были эти тайны, к чему было ходить вокруг да около?

Гидеон поднял брови.

– Разве я ходил вокруг да около? – с опаской спросил он Пруденс. – С моей стороны это большая странность.

Хоть Пруденс и напустила на себя строгий вид, играющие на щеках ямочки выдали ее. Она была обворожительна, разрываясь между озорством и возмущением.

– Черт побери, вы понимаете, о чем я говорю! – стоял на своем дядя Освальд. – Если вы ждали девушку, то должны были одеться подобающим образом. Хоть вы и герцог, но одеты как распутник!

Гидеон, казалось, был глубоко оскорблен.

– Распутник? – Он взглянул на свою помятую одежду, вздохнул и печально посмотрел на Пруденс. – Я ходил вокруг да около и одеваюсь как распутник. Вы все еще хотите выйти за меня, дорогая?

– Нет, совсем нет! – раздраженно отрезала Пруденс. Разговор пошел совсем не так, как она планировала.

Ей следовало бы лучше контролировать направление беседы, но после поцелуя ее мозг, казалось, отказывался мыслить здраво. Вместо того чтобы взять себя в руки и сосредоточиться на деле, она все время возвращалась к скандальному поцелую. Казалось, даже губы еще покалывает от необычных ощущений.

Теперь она пришла в себя, но ситуация уже вырвалась из-под контроля и развивалась непредсказуемо. Если бы этот чертов герцог перестал нести чепуху и дал ей сыграть роль, которую она полночи репетировала, уже все было бы улажено. Вместо этого он, казалось, решил хорошенько повеселиться.

– Хватит уверток! – бушевал дядя Освальд. – Я требую немедленного ответа. Почему вы не поговорили с ее опекуном, как честный человек?

Пруденс открыла было рот, чтобы объяснить.

– Молчать! Я хочу услышать это от него. Черт возьми! Он и так слишком долго увиливал от ответа! – Дядя Освальд повернулся к герцогу: – Ну, сударь, объяснитесь! Почему вы открыто не попросили ее руки – как порядочный мужчина?

Возникла пауза. Герцог искал подходящий ответ. Пруденс затаила дыхание.

– Я стеснялся, – застенчиво сказал двухметровый гигант и заворчал, когда острый женский локоть незаметно толкнул его в ребра. – Грубиянка, – прошептал герцог.

– Грубиян! – воскликнула она, мастерски изображая дрожь в голосе. – Как я ошиблась в его характере! В шестнадцать я была глупа, но сейчас я взрослая...

– И красавица, – прошептал он ей на ухо.

– И не могу выйти замуж за человека, который не отважился встретиться с тобой, дядя, или с дедушкой.

– Особенно с дедушкой! – театрально простонал герцог. – Боже, какой я отвратительный трус!

– Да, – сурово согласилась она. – Теперь слишком поздно, когда дедушка лежит...

– Упокой, Господи, его душу, – благочестиво провозгласил негодник.

– Бедный дедушка лежит больной! – поправила его Пруденс. – И сейчас не в состоянии вести подобные разговоры. – Она решительно посмотрела на дядю Освальда. – Во всяком случае, теперь пелена спала с моих глаз, и я отчетливо вижу недостатки характера его светлости...

– Думаю, на этот раз вам лучше закрыть глаза на недостатки, – тихо пробормотал неугомонный герцог. – Не говорите, что вы их не заметили. Вы меня обидели, так обидели!

Пруденс, давясь смехом, сжала губы, потом продолжила:

– Я не могу выйти замуж за такого труса.

– Я вовсе не трус. А очень жизнерадостный...

– ...который, – она взглянула на него, пытаясь утихомирить, – продемонстрировал столь легкомысленное отношение к жизненно важному делу.

– Вы про дядю Освальда? – пробормотал Гидеон. – Он пугающе серьезен. На мой взгляд, он мог бы быть повеселее.

Пруденс снова охватил приступ смеха.

– Дядя Освальд, – быстро проговорила она, – поразмыслив, я пришла к выводу, что этот человек мне совершенно не подходит, не говоря уже о том, что он... – Она отчаянно старалась придумать финал, подходящую причину, чтобы расторгнуть помолвку.

– Одевается как распутник? Небритый нахал? – тихо подсказал ей герцог.

Она не обращала на него внимания.

– Пьет по утрам бренди? – продолжал Гидеон.

Пруденс ухватилась за эту мысль.

– Я не смогу жить с человеком, который пьет бренди в столь ранний час.

Дядя Освальд, нахмурившись, обдумывал ее слова.

– Очень хорошо. Я разделяю твою точку зрения.

Сэр Освальд посмотрел на герцога, который немедленно принял сокрушенный вид. Он смотрел так жалостно, что Пруденс вновь захотелось рассмеяться. Негодник подмигнул ей.

– Не смейте подмигивать моей внучатой племяннице, прохвост вы этакий! – завопил дядя Освальд. – Она не какая-нибудь распущенная девица, чтобы ей подмигивали такие, как вы... – Сэр Освальд внезапно вспомнил, что этот небритый, небрежно одетый нахал – герцог, и добавил: – Не важно, герцог вы или нет.

– Я вам не помешаю? – послушался от двери мягкий голос.

Пруденс и сэр Освальд удивленно оглянулись. На пороге стоял изящно одетый человек среднего роста. Он – полная противоположность герцогу, подумала Пруденс. Герцог был высок, строен и растрепан. Вошедший мужчина был плотным, коренастым и собранным. Герцог небрит и небрежно одет. Незнакомец опрятен, свежевыбрит, волосы безупречно причесаны, свежая накрахмаленная сорочка просто похрустывает. На вид ему около тридцати.

– Доброе утро, Эдуард, – улыбнулся герцог.

– Здравствуй, Гидеон, – ответил вошедший джентльмен. – Из этой комнаты доносится такой шум. Могу я попросить у тебя объяснений?

– Это частное дело, сэр, – начал дядя Освальд. – Но я благодарю вас...

– Гидеон, – повторил джентльмен, не обращая внимания на Освальда Мерридью.

– Довольно, сэр! – разбушевался дядя Освальд. – Кто, к дьяволу, вы такой, чтобы требовать объяснений, когда я только что сказал, что это наше частное дело!

Джентльмен надменно взглянул на него.

– Кто, к дьяволу, я такой? Я, сэр, Эдуард Пентейт, герцог Динзтейбл, и дом этот мой. А вы кто?

Глава 4

Она упряма, как аллегория на берегах Нила.

Р. Шеридан[4]

Сказанные спокойным тоном слова грянули как гром среди ясного неба.

Дядя Освальд разинул рот, потом взвизгнул:

– Что?! Какого дьявола вы заявляете, что вы герцог Динзтейбл?

Аккуратно одетый джентльмен едва заметно приподнял бровь. Такое движение можно было унаследовать только от многих поколений надменных предков. Дяде Освальду не требовалось дополнительных доказательств.

– Тогда кто, черт возьми, этот растрепанный мошенник? – сердито потребовал он ответа.

Герцог снова приподнял бровь.

– Позвольте представить. Мой кузен лорд Каррадайс. А вы?

– Лорд Каррадайс! – в ужасе воскликнул дядя Освальд. – Лорд Каррадайс? Как?! Я... я наслышан о вас!

Лорд Каррадайс поклонился. Учтивый поклон, подумала сбитая с толку Пруденс, хотя в нем были насмешка, безразличие, забава. Как он смеет так кланяться ее дяде! Она хмуро посмотрела на него.

– Приятно познакомиться...

– Приятно, куда уж там, сударь, – перебил его дядя Освальд. – Я много о вас слышал. Вы – повеса! Прохвост! Бездельник!

– Вы действительно обо мне слышали, – с явным удовольствием пробормотал лорд Каррадайс и снова поклонился.

Пруденс развеселило такое поведение. Едва сдерживая смех, она снова посмотрела на него.

– Как вы смели ввести меня в заблуждение?! – Освальд Мерридью повернулся к герцогу. – Понимаете, ваша светлость, этот... этот...

– Прохвост, – услужливо подсказал лорд Каррадайс. – Распутник. Небритый нахал. Грубиян. Растрепанный мошенник.

– Этот законченный нечестивец, – с достоинством продолжил дядя Освальд, – имел дерзость представиться мне здесь – в этой самой комнате! – вашим именем и титулом.

Герцог вопросительно взглянул на кузена.

– На самом деле я этого не делал, – вежливо сказал лорд Каррадайс.

– Но... – начал сэр Освальд. Лорд Каррадайс поднял руку.

– Возможно, это и не по-джентльменски, но должен напомнить, что меня представила вам ваша внучатая племянница. – Он повернулся к Пруденс. – Мисс Мерридью, слово за вами. – Он насмешливо взглянул на нее, его взгляд выдавал дерзкий, горячий нрав.

Негодяй! Пруденс крепче сжала сумочку. Ему явно доставляет удовольствие ее смущение. Он водил ее за нос и теперь с явным удовольствием наблюдает ее затруднительное положение. Тот факт, что она это заслужила, не уменьшил ее досады. Ей так хотелось запустить чем-нибудь в его красивое лицо.

Неудивительно, что он нисколько не взволновался, когда она сообщила ему о фальшивой помолвке. Он знал, что ему это ничем не грозит – ведь он не герцог Динзтейбл. Он знал, что она будет выглядеть совершеннейшей простофилей. Вот злодей! Он мог бы предупредить ее, объяснить, но нет! Своим молчанием он только усугублял ее ошибку.

В игру играют двое, милорд. Как его назвал герцог? Кажется, Гидеон. Да, его имя Гидеон.

Она невинным взглядом посмотрела на лорда Каррадайса и с недоумением сказала:

– Гидеон, дорогой, я ничего не понимаю. Значит, настоящий герцог не вы, а этот джентльмен? – Она в замешательстве перевела взгляд на настоящего герцога и жалобно улыбнулась. – Но почему вы... – Ее голос артистично сорвался.

Все присутствующие молча обдумывали смысл ее слов. Пруденс с опозданием сообразила, что ее вспыльчивый характер только ухудшил ситуацию.

Дядя Освальд вскочил с кресла.

– Низкий обманщик! Как вы смели так подло обмануть невинную девушку? Воспользоваться чужим именем? Трусливый самозванец! Какой обман! Пытаться ослепить наивное дитя чужим титулом...

– Дитя? – перебил его лорд Динзтейбл.

– Ей было шестнадцать, когда этот мошенник попытался сбить ее с истинного пути. Шестнадцать!

Герцог посмотрел на Гидеона.

Гидеон беззаботно вытащил из кармана тонкую пачку бумаг и принялся просматривать их, не обращая внимания на происходящее. Роль похитителя сердец ему явно нравилась. Он никогда не флиртовал с невинными девицами, это было его правило. К тому же он сомневался, что разбил чье-нибудь сердце. Те особы, с которыми у него случались романы, явно им не обладали.

Он бросил быстрый взгляд на мисс Мерридью, и его удовольствие усилилось. Какая необычная женщина. Хорошего происхождения и действительно невинная, подумал он, несмотря на ее беззастенчивое вторжение в дом к незнакомому мужчине и сообщение о тайной помолвке. А может быть, именно поэтому. Искушенная в жизни женщина не отважилась бы на такой безрассудно-смелый поступок. Гидеон понятия не имел, что за причудливую игру она ведет, но все это его весьма забавляло.

– Вы воспользовались чужим титулом, чтобы вырвать невинное сердце из нежной девичьей груди! – пафосно воскликнул сэр Освальд и в ярости указал на него пальцем.

Гидеон беззаботно бросил пачку бумаг в стоявший у камина ящик для угля и принялся с интересом рассматривать нежную девичью грудь. Ее изгибы тут же были прикрыты парой воинственно скрещенных рук. Он поднял глаза и встретился с пристальным взглядом Пруденс. Ее щеки полыхали огнем, грудь тяжело вздымалась от негодования под зеленым муслином. Маленькая ножка сердито притопывала по паркету. Гидеон фыркнул от смеха.

С Пруденс было довольно. Как он смеет так на нее смотреть? От ярости у нее даже дыхание перехватило. Пора заканчивать эту игру.

– Значит, вы обманули меня! – воскликнула она. Не в состоянии вызвать настоящие слезы, она вытащила из сумочки кружевной платок и прижала его к сухим глазам. – Все это время вы вливали в мои уши ложь! – Она подалась вперед и с беспредельным достоинством произнесла: – Я больше этого не вынесу! У вас нет стыда! Я не могу выйти замуж за человека с таким характером!

Лорд Каррадайс, обладавший не меньшими артистическими способностями, трагически прижал руку к сердцу и отпрянул назад, безмолвно изображая раненые чувства.

Сэр Освальд, нахмурившись, наблюдал эту патетическую сцену. Пруденс оглянулась, отчаянно подыскивая, чем закончить эту историю. И тут ее осенило!

Она выхватила бумаги из угольного ящика.

– Мои письма, – объяснила она сэру Освальду, потрясая бумагами перед носом лорда Каррадайса. – Вы так бессердечны, что сделали это на моих глазах! Так небрежно обойтись с ними! Все кончено, лорд Каррадайс! Я не желаю вас больше видеть! – Она театрально бросила бумаги в огонь. – Как же я была глупа! Отдать свое сердце повесе!

Едва тлевший огонь вдруг ярко вспыхнул, рыжие языки пламени заплясали на корчившихся листках бумаги.

– О, нет, только не это, мои billetsdoux!– с пафосом по-французски воскликнул лорд Каррадайс. – Мои любовные письма.

Гидеон бросился к камину, тщетно пытаясь выхватить из огня обуглившиеся листки. Он обжег пальцы и пробормотал проклятие, когда листок рассыпался в его руках, превратившись в хлопья пепла.

Ошеломленная Пруденс не сводила с него глаз. Листки рассыпались на маленькие искорки и, взлетая над языками пламени, остывали, превращаясь в грустные серые снежинки. Не может быть, чтобы он говорил всерьез. Неужели она сожгла настоящую любовную переписку? Он ведь без всякого интереса взглянул на письма и бросил их в угольный ящик. Все, что летит туда, предназначено огню. Разве не так?

Но он так растерян, огорчен. Чувство вины жгло ей грудь.

Что, если это действительно была любовная переписка? И угольный ящик был уловкой? Он бросил письма туда, чтобы позднее забрать их. Она сама использовала всяческие хитрости и окольные пути, чтобы спрятать от любопытных глаз редкие письма Филиппа. Кроме одного письма, которым она дорожила, письма Филиппа не были романтическими. Слог его весьма прозаичен, и письма всегда представляли собой краткий отчет о его жизни. Но она никогда бы не бросила даже самое скучное его письмо в угольный ящик.

Пруденс закусила губу. Лорд Каррадайс смотрел на догорающие письма. Казалось, он был в полном отчаянии. Даже его выразительные глаза больше не смеялись.

Она внутренне застонала. Почему ей в голову пришла такая безумная идея? Сначала она показалась Пруденс весьма удачной. Должно быть, умопомешательство у них в роду. Дедушка определенно очень... эксцентричен. Но даже он никогда не врывался к незнакомым герцогам с несусветными заявлениями и, уж конечно, не сжигал чужую любовную переписку.

Кто знает, может быть, автору этих писем удалось бы перевоспитать повесу. Она слышала, что любовь на это способна.

Она подумала о дорогом ей письме Филиппа. «Ты – единственная мечта, которая держит меня в живых в этой дыре на краю земли».

В любую минуту лорд Каррадайс может в гневе оставить игру и расскажет о ее дерзкой выходке дяде Освальду и герцогу. Тогда ей придется во всем признаться. Она знала, что за этим последует: ее с позором отправят в Норфолк. И ни ей, ни сестрам больше никогда не удастся сбежать.

Пруденс почувствовала приступ дурноты. Она считала, что придумала очень умный план, но оказалось, что она все погубила.

Лорд Каррадайс тяжело вздохнул. Глаза всех тут же обратились к нему.

– Стоило попытаться, – не обращая ни на кого внимания, печально сказал он.

Пруденс со стыдом вспомнила, что он обжег пальцы. Даже обуглившийся клочок письма возлюбленной лучше, чем ничего.

– Что ж, обман в конце концов должен был раскрыться, – добавил он. – Правда всегда выходит наружу. – Он печально посмотрел на Пруденс.

Обман! Он собирается выдать ее. Пруденс глубоко вздохнула и приготовилась к худшему.

– Простите, что ввел вас в заблуждение, мисс Мерридью.

Пруденс от неожиданности заморгала.

– Ты хочешь сказать, что действительно ввел в заблуждение эту юную леди, Гидеон? – Герцог был удивлен.

Лорд Каррадайс повел плечом и застенчиво потупился.

– Ты же знаешь, Эдуард, обо мне идет слава никудышного бездельника. На девушек твой титул производит гораздо большее впечатление, чем мой.

Герцог прищурился, но ничего не сказал. Пруденс едва дышала.

– Вы, сударь, позорите свое имя! – нарушил тишину дядя Освальд. – Наговорить девушке романтических историй – это одно, а представиться герцогом и тайно обручиться – совсем другое! И это бедное доверчивое дитя ждало, когда вы поговорите с ее дедушкой или со мной – как подобает мужчине – почти четыре с половиной года!

– Четыре с половиной года, четыре с половиной месяца, четыре с половиной минуты... – Лорд Каррадайс томно посмотрел на Пруденс. – Когда любишь, время не имеет значения.

Герцог нахмурился, пристально посмотрел на кузена, потом перевел взгляд на Пруденс.

Пруденс не знала, что делать: то ли расцеловать лорда Каррадайса, то ли придушить! Конечно, она была благодарна ему за то, что он не выдал ее. Но его разговоры о любви могут все испортить. Она разорвала несуществующую помолвку, и он свободен. Если он будет вести себя тихо, она сможет уйти. Дядя Освальд, конечно, разозлился, но это не то несчастье, которое страшило ее минуту назад.

– Пойдемте, дядя Освальд, – тихим голосом произнесла Пруденс. – Я не желаю, чтобы мой безрассудный поступок публично обсуждали. Помолвка расторгнута без ущерба для всех, и я буду вам очень признательна, если мы сейчас же покинем этот дом.

Она взяла пожилого человека за руку и потянула к двери, но сэр Освальд не сдвинулся с места. Он переводил взгляд с лорда Каррадайса на герцога и обратно.

– Значит, так?

Ответа на краткий вопрос Освальда Мерридью не последовало. Пруденс напрасно тянула его за рукав.

– Вы тайно обручились с моей племянницей, прикрываясь чужим титулом, и больше четырех лет морочили ей голову. Она прибежала к вам на тайную встречу, одна, без сопровождения.

– Нет! Со мной Лили! – вмешалась Пруденс.

– Она в холле. Это не в счет, – отмахнулся сэр Освальд.

– Тут был дворецкий. Он был с нами почти все время.

– Фи! Дворецкого можно подкупить.

Из-за двери послышалось сердитое ворчание.

Лорд Каррадайс усмехнулся:

– Подкупить Бартлетта? Это слишком дорого обойдется.

– Как бы то ни было, – сказал дядя Освальд, – девушка достаточно скомпрометирована...

– Нет-нет! – вскрикнула Пруденс, сообразив, что дядя сейчас начнет настаивать на женитьбе. – Никаких компромиссов. Я решительно отказываюсь. Помолвка расторгнута. Я не могу выйти замуж за человека, такого... такого... такого, как этот!

Не в состоянии придумать подходящего эпитета, она с отвращением указала на лорда Каррадайса и сердито посмотрела на него в надежде, что он подыграет ей.

Лорд Каррадайс открыл рот, собираясь высказаться. У Пруденс немного отлегло от сердца.

– А что, если я побреюсь? – услышала она. – Бритый я выгляжу гораздо лучше, – продолжал лорд Каррадайс. – Мой кузен может это подтвердить. Когда я побрит, то почти красавец, правда, Эдуард? – Не ожидая ответа герцога, он повернулся к Пруденс: – Вы сможете выйти за меня, если я побреюсь?

Герцог нахмурился и пристально посмотрел на лорда Каррадайса. Кузен не обращал на него никакого внимания.

Этот человек просто невозможен! Пруденс в упор посмотрела на него.

– Нет! – отрезала она. – Я не выйду за вас, даже если на всем свете, кроме вас, не останется ни одного мужчины! Вы совершенный... отъявленный...

Она сокрушенно развела руками, не находя подходящего слова. Единственное, что приходило ей на ум, – это дядины эпитеты: распутник, прохвост, небритый нахал, растрепанный мошенник. Но она знала, что стоит ей употребить эти слова, и она погибла.

Это невозможно. Вся история вырвалась из-под контроля. Пруденс перепробовала все и теперь видела только один выход из затруднительного положения.

Она упала в обморок.

Для первой в жизни попытки незапланированный обморок вышел вполне неплохо, решила Пруденс. Он определенно положит конец разговору о ее помолвке с лордом Каррадайсом. Единственная проблема состояла в том, что надо было подать сигнал о надвигающемся обмороке дяде Освальду – вздохнуть или отчаянно всхлипнуть. Пожилые мужчины явно не любят, когда на них неожиданно обрушиваются потерявшие сознание дамы.

Дядя Освальд пошатнулся под ее весом и задохнулся. Казалось, он вот-вот уронит ее на пол. С ее стороны было просчетом обрушиться на дядю, вместо того чтобы изящно лишиться чувств на ладье Клеопатры. Пруденс чувствовала, что дядя не удержит ее. Ей понадобилось все самообладание, чтобы продолжать изображать обморок.

Вдруг пара мускулистых рук спасла ее от неминуемого падения. Ей пришлось приложить усилия, чтобы не взвизгнуть, когда ее подхватили над полом и прижали к широкой мужской груди.

Это был не дядя Освальд. И не герцог. Пруденс очень надеялась, что ее спас дворецкий Бартлетт, но он более пухлый. Пруденс осторожно потянула носом – ни намека на запах мускуса. Она снова принюхалась и уловила слабый запах алкоголя, табака, душистого мыла и... какой-то интригующий аромат... Ей трудно было в этом себе признаться, но он был так притягателен. Может быть, это аромат... повесы?

Пруденс неохотно смирилась с тем, что ее тело в отличие от разума мгновенно нашло ответ. Это лорд Каррадайс держит ее. Это у его груди она уютно устроилась. Надо признаться, на очень широкой и удобной груди. Ее ошеломило желание навсегда прильнуть к нему, хотя для этого не было никаких причин. В этой груди бьется бесчувственное сердце.

Дядя Освальд назвал его знаменитым – нет, имеющим дурную славу – повесой, проходимцем и распутником. И лорд Каррадайс этого не отрицал. Казалось, он даже гордился своей ужасной репутацией. И весьма убедительно подтверждал ее.

Пруденс своими глазами видела, что он ничего не воспринимает всерьез. Его не шокировала ее самоуверенная навязчивость. Вместо этого он впутал их обоих в дальнейший обман, добавив к ее вымыслу о помолвке новые сложности и явно не думая о последствиях.

Она не отрицала своей роли, но ею по крайней мере руководило отчаяние. А он участвовал во всем этом для... забавы! Он даже воспользовался ее затруднительным положением, чтобы украсть поцелуй. Больше того, поцелуй не только поверг ее в изумление, но подорвал ее представления о том, как должна вести себя леди.

Пруденс не могла отделаться от мысли, что сильнее прижимается к нему. К чему отрицать, что ощущение – хоть и шокирующее – было восхитительным. Прошло несколько мгновений, прежде чем она попыталась оттолкнуть его.

Всякий раз, когда он смотрел на нее, его темные насмешливые глаза говорили ей, что он понимает ее чувства. Это совсем не по-джентльменски.

Казалось, он имеет весьма слабые понятия о том, как должен вести себя джентльмен. Она предполагала, что повесы должны это знать, а иначе как они будут повесами? Дамы не желают, чтобы их репутация была погублена. Значит, нужно использовать хитрость и обман. Разве не так?

Пруденс вздохнула. Чувствуя призывную силу держащих ее рук, она поняла, как добродетельная леди может желать падения.

Она ждала, когда он отпустит ее, вспомнив, что она «не газель, а пони» и что любому мужчине будет тяжело ее держать. Поэтому она затаила дыхание и ждала... ждала... но он не выказал ни малейшего желания сделать это. Пруденс никогда в жизни не чувствовала себя столь изящной и женственной. Она знала, что на самом деле это не так, но ощущение было неописуемым.

Очень хорошо, что не принято носить дам на руках, иначе в мире было бы гораздо больше греха, решила она.

Крепко зажмурившись, она прижалась к его груди в абсолютной уверенности, что он удержит ее. Если она поднимет веки, то увидит перед собой пару темных смеющихся глаз. И это окажется фатальным.

Пруденс безвольно повисла в его руках, прислушиваясь к шуму в комнате. Бартлетт, судя по всему, раздобыл перья и теперь хотел зажечь их у нее под носом.

Лорд Каррадайс возражал, заявив, что у жженых перьев отвратительный запах.

Бартлетт говорил, что в этом весь смысл.

Лорд Каррадайс ответил, что не желает, чтобы это ужасное событие усугублялось отвратительным запахом. Бартлетт его очень обяжет, если унесет перья, а вместо них принесет стакан воды.

Бартлетт фыркнул. Запах мускуса растаял, и Пруденс решила, что дворецкий отправился за водой.

Дядя Освальд рылся в сумочке Пруденс, причитая, что женщины вечно расстраивают своим недомоганием мужчин – очень расстраивают! Почему, черт возьми, она не взяла с собой нюхательную соль?

Герцог – настоящий герцог, – судя по всему, нашел горничную Пруденс и пытался выяснить, может ли Лили чем-нибудь помочь. Но Лили, совершенно ошеломленная знатной компанией, в которой оказалась, снова и снова повторяла герцогу, путая титулы:

– Я не знаю, ваше высочество. С ней раньше такого не было.

Пруденс снова стал разбирать смех. Она шевельнулась и тут же почувствовала, что ее сжали сильнее.

– Если вы засмеетесь, я брошу вас в камин, вслед за счетами от моего портного, – прошептал лорд Каррадайс, почти прижавшись ртом к ее уху. – Вы прекрасно разыграли обморок. Но если засмеетесь, то все погубите.

Он знал, что она притворяется. И продолжал поразительно интимно держать ее. Пруденс напряглась от возмущения. Вдруг до нее дошел смысл его слов.

Счета его портного? Любовная переписка, которую он с душераздирающим видом пытался спасти из огня, была счетами портного? Она сильнее сжала подрагивающие губы. Он настоящий дьявол. А она-то переживала, что сожгла бумаги. Счета от портного!

– Отпустите меня сейчас же, – прошипела она сквозь сжатые губы.

Лорд Каррадайс и не подумал подчиниться. Вместо этого он встряхнул ее самым провоцирующим образом.

– Отпустите ее сейчас же! – неожиданно громким эхом повторил ее слова дядя Освальд.

– Не беспокойтесь, я ее не уроню, – беззаботно сказал лорд Каррадайс и снова встряхнул Пруденс. – Я просто хочу, чтобы в ее легкие попало больше воздуха. Но если вы настаиваете, я положу ее на диван.

Пруденс почувствовала, что ее опускают на что-то мягкое. Ладья Клеопатры, подумала она. Когда его руки покинули ее, она вздохнула. С облегчением, сказала себе Пруденс.

– Может быть, найти карету и отправить ее домой? – послышался мягкий голос герцога Динзтейбла.

– Да-да! – с явным облегчением воскликнул дядя Освальд. – Ее сестры знают, что делать. Оставим дамские недомогания дамам. Ты, девушка, как там тебя! – обратился он к Лили. – Присмотри за своей хозяйкой, пока... Черт! Я отослал карету домой. Думал, что долго здесь пробуду. – Он повернулся к герцогу. – Может быть, можно найти коляску? Только пусть ваш человек ее сначала осмотрит. А то мне недавно попалась коляска, которая провоняла луком! И пусть проверит сиденья, на тот случай если моей племяннице придется прилечь. Нет, я все сам проверю. После этой суматохи мне просто необходимо выйти на свежий воздух. – Он повернулся к Лили и грозно рявкнул: – Не оставляй ее ни на минуту!

– Да, сэр Освальд, – испуганно пролепетала девушка.

Пруденс знала, что Лили присела в реверансе. Она услышала, что дядя Освальд и герцог вышли из комнаты. Наступила тишина. Она осталась одна. То есть с лордом Каррадайсом и Лили. Это... из ряда вон.

Не двигаясь, едва дыша, прикрыв глаза, Пруденс обдумывала решение. Ладья Клеопатры была удивительно удобной. Она все-таки развалилась на ней, вдруг сообразила Пруденс и с трудом удержалась от смеха.

– Лили, так кажется? – обратился к горничной лорд Каррадайс. – Могу я попросить тебя сбегать на кухню к миссис Хендерсон, экономке, и попросить у нее флакон с нюхательной солью?

– Да, сэр, конечно, но... – Она замялась.

Лорд Каррадайс усмехнулся.

– Ты же не думаешь, что я обижу твою хозяйку, Лили? – вкрадчиво спросил он.

Пруденс пошевелилась. Ни одна женщина не сможет устоять перед таким голосом, что уж говорить о Лили, простой деревенской девушке. Пруденс решила дать Лили повод остаться и тихо застонала, словно вот-вот придет в себя.

– Видите? – же сказал лорд Каррадайс. – Она сейчас очнется. Скорее бегите за солью, милая девушка.

– Но сэр Освальд сказал... Мне нельзя остаться?

– А что, если она снова потеряет сознание, Лили? Ты такая маленькая и хрупкая, ты ее не удержишь. Думаю, остаться лучше мне.

«Маленькая и хрупкая», – возмутилась про себя Пруденс. В Лили добрых девяносто килограммов, как-то она одним ударом свалила с ног нахального лакея. Лорд Каррадайс действительно повеса! Олицетворение зла. Ни слова правды!

– Слушаюсь, сэр, – с обожанием в голосе пролепетала потрясенная Лили. – Так будет лучше. Я сейчас принесу соль, не беспокойтесь.

– И сердечные капли, – заботливым тоном добавил лорд Каррадайс. – Миссис Хендерсон знает какие.

В комнате стало тихо. Пруденс вдруг ногами ощутила тепло. Он имел дерзость сесть на диван рядом с ней! Так близко, что она даже сквозь юбки чувствовала жар его тела. Она осторожно приподняла веки и тут же встретилась взглядом с самыми темными и самыми живыми глазами, какие ей только доводилось видеть. Лорд Каррадайс наклонился к ней, держась рукой за золоченое резное изголовье канапе, не касаясь Пруденс, но поймав ее в ловушку.

– Вам лучше? – улыбнулся он.

«Такие улыбки нужно запретить законом», – подумала ошеломленная Пруденс. Но он, без сомнения, столь же ласково улыбался ее впечатлительной горничной.

– Вы прекрасно знаете, что я не теряла сознания. В сущности, вы должны быть мне благодарны за этот спектакль.

– О, я вам правда очень благодарен, – сказал он, не переставая улыбаться, и она почему-то сразу поняла, что он вспомнил, как баюкал ее на руках.

Пруденс, вжавшись в подушки, пыталась отстраниться от него. Она едва дышала. Он с пониманием улыбнулся ей, словно прочитал ее тайные мысли и желания. Если бы он знал, как они противоречат ее принципам! Защищаясь, она перевела взгляд на его рот. Очень красивый рот. Красиво очерчен и создан для улыбок. И для поцелуев.

– Убирайтесь! – Она уперлась рукой в широкую грудь. – Отпустите меня.

– Не нужно так на меня смотреть, – мягко сказал он. – Слишком поздно пытаться бежать.

И с этими словами он накрыл ее рот поцелуем.

Глава 5

Я... в полном смятении... что может быть соблазнительнее такой сцены...

У. Конгрив[5]

Этот поцелуй был совсем не похож на первый. От того быстрого, украденного поцелуя из ее головы изгладились все мысли, а губы долго покалывало.

Этот был более... более... Вот именно! Более.

Ее и раньше целовали, но так – никогда. Его твердые, уверенные губы лишили ее воли. Такова власть наслаждения. Его горячий бархатистый язык ласкал ее.

Она чувствовала его вкус. Вкус недавно выпитого бренди, но кроме этого, что-то жаркое, дурманящее... неодолимо соблазнительное.

Помимо своей воли она подалась ему навстречу. Ее пальцы запутались в его волосах.

Нужно остановить его... но как это сделать, если от его действий она лишилась здравомыслия... всяких принципов... решимости. Это было волшебно... Должно быть, это грех. Это так... Пруденс была не в состоянии думать. Она могла только держаться за него, беспомощная... завороженная... очарованная захлестнувшими ее ощущениями.

Его язык двигался в медленном неумолимом ритме. Лихорадочный прилив наслаждения захлестнул ее. Она никогда не испытывала ничего подобного. Ее рот и тело были одержимы жаром и наваждением.

Мгновение спустя она поняла, что поцелуй кончился. Она попыталась собраться с мыслями, но лишь моргая смотрела на его рот и удивлялась сумбуру, который он вызвал в ее душе... и еще вызывает. Кто мог подумать, что губы способны сотворить такое? И язык. Ее снова обдало жаром, и она вспыхнула.

Пруденс старалась выровнять дыхание, обрести самообладание, но жаркий взгляд лорда Каррадайса опалял ее сознание. Она не смела поднять на него глаз. Она в состоянии смотреть только на его сбившийся галстук. Но не могла отвести взгляда от его рта.

Она не представляла, что мужской рот может быть таким мужественным и в то же время красивым. Она думала о том, как эти губы привели ее в состояние восторга, и на мгновение прикрыла глаза. Его запах дразнил ей ноздри. Она сможет когда-нибудь это забыть? Слабый запах бренди, одеколона, мужчины, страсти.

Лорд Каррадайс отрезал ей путь к бегству. Везде, где соприкасались их тела, ее будто жгло огнем. Его рука с длинными пальцами покоилась на ее плече, другая так близко от ее левой щеки, что она чувствовала ее жар. Если она чуть повернет голову, ее лицо окажется в его ладони. Он склонился над ней, его грудь всего в дюйме от нее, он дышит тяжело и хрипло, словно после долгого бега. При каждом вздохе его жилет задевает ее грудь. От этого легкого прикосновения незнакомая дрожь пронзает все тело.

Пруденс затаила дыхание и закрыла глаза. У нее не было желания убежать. Она знала, что должна это сделать, но чувствовала сладкую истому... жар, волнение и предвкушение чего-то неведомого.

Она открыла глаза и заставила себя посмотреть на него. Ей нужно его видеть, нужно понять, о чем он думает. Лорд Каррадайс смотрел на нее, и на этот раз в его темных глазах не было насмешки. Он казался... почти потрясенным. Между бровями залегла тонкая морщинка. Он смотрел на нее напряженно и немного озадаченно, словно она была какой-то загадкой, тайной.

– Черт побери, кто вы, мисс Пруденс Мерридью? – пробормотал он.

Этот вопрос подействовал на нее как ушат холодной воды. Пруденс пришла в себя.

– Простите, лорд Каррадайс, я не хотела создавать проблем, – сказала она дрожащим голосом, едва удерживаясь от слез. – Я лгала, чтобы защитить своего настоящего жениха. Он младший сын со скромными перспективами и целиком зависящий от доброй воли моего деда.

– Я не это имел в виду. – Вибрации его голоса отдались в ее теле.

У нее вдруг перехватило горло, и она резко втянула в себя воздух. Ошеломленная вихрем чувств, она пыталась обрести спокойствие. Проглотив ком в горле, Пруденс облизала пересохшие губы. Ошиблась, тут же решила она, когда его взгляд стал жарким, а красивые насмешливые губы изогнулись, выражая незнакомую ей эмоцию. И не успела она слова вымолвить, как он снова поцеловал ее.

Пруденс чувствовала, как ее тело выгибается навстречу ему, рот приоткрылся в ожидании. Ее снова затянуло в темный водоворот, в омут неведомых ощущений. Холодные металлические пуговицы его жилета впивались в тонкую ткань, облегающую ее грудь. Жар и мощь его тела волнами расходились сквозь одежду. Пруденс снова задрожала.

Вдруг его рука легла ей на грудь, лаская и дразня, и от этой незнакомой ласки в ней запульсировала каждая жилка. Пруденс затрепетала и вздохнула. С его губ сорвался какой-то звук.

Он образумил Пруденс – она услышала в этом звуке мурлыканье самодовольного кота. Крайне самодовольного. Было в этом звуке что-то глубокое, обольстительное и... грешное. Она с ужасом сообразила, что делает. Она в доме незнакомого мужчины – незнакомого герцога! Разлеглась на манер падшей женщины на этой странной козетке в египетском стиле и позволяет мужчине, с которым только что познакомилась, ужасные вольности. Более того, знаменитому повесе. Мужчине, которого – она могла судить по тому, как он обошелся с ней, – совершенно не волнуют правила приличия и хорошего тона. Он ведь знает, что она помолвлена.

Боже милостивый! Что она ему позволяет? Она его даже не знает. А того, что ей известно, достаточно, чтобы остерегаться его. Он ввел ее в заблуждение относительно своего имени и титула, насмехался над дядей Освальдом. Он растрепан и небрежно одет. Его подбородок покрыт щетиной...

Пруденс старалась не думать о том, как сладостно эта щетина щекотала ей кожу.

Он всю ночь кутил. Он по утрам пьет бренди. Привкус алкоголя до сих пор у нее во рту. Она почувствовала, как при этой мысли кровь прилила к ее щекам. Он всем известный повеса... и она, Пруденс Мерридью, едва познакомившись с ним, позволила ему невообразимое.

Даже теперь он гладит ее по бедру. Другая рука ласкает грудь. И хуже всего...

Хуже всего не то, что она это позволяет, а то, что ей это нравится. Более чем нравится.

«Женщина, всего лишь не заслуживающий доверия сосуд зла, раба своих низменных инстинктов», – эхом прозвучал в ее голове голос дедушки. Пруденс похолодела. Она всю жизнь боролась с ужасными воззрениями деда. Она не сосуд зла, не беспомощная женщина. Она никогда не была ничьим рабом. Она очень собой гордилась за это.

И вот посмотрите на нее! Беспомощно раскинулась под мужчиной весьма свободных правил и ждет большего!

Хотя она и помолвлена... Как может порядочная помолвленная девушка наслаждаться недозволенными заигрываниями незнакомца? Все ее принципы и убеждения превратились в дым, побежденные обычными уловками повесы.

Лорд Каррадайс наклонился и снова поцеловал ее. Его язык пытался проникнуть сквозь ее сомкнутые губы. Гидеон нежно покусывал ее нижнюю губу, требуя впустить его. Ее тело стремилось открыться ему и позволить все, что он хочет.

«...раба своих низменных инстинктов...»

Это не было для нее первым зовом инстинкта, но она не будет ничьей рабыней. Ее застали врасплох, но она женщина с твердыми принципами. Или пытается ею быть. Пруденс оттолкнула его.

– Отпустите, меня, сэр, – резко сказала она. – Я хочу встать.

К несчастью, ее слова прозвучали слабо, почти мечтательно и совершенно неубедительно. Она ужаснулась, что еще держит в своих ладонях его лицо. Как она могла это допустить?

Гидеон посмотрел на нее, и его взгляд взял ее в плен. Но выражение его глаз вдруг изменилось, в них снова появилась насмешка. Он чуть отодвинулся, глубоко вздохнул и совершенно непростительно рассмеялся.

– Сомневаюсь, что вы можете встать. – В его глазах блеснула уверенность и самодовольная мужская гордость. И чувство собственника.

Он думает, что она в его власти.

Эта мысль, как ничто другое, воскресила ее решимость. Может быть, он повеса, но Пруденс Мерридью не падшая женщина! Даже если она вела себя подобным образом одно или два мгновения. Или три.

Силы небесные! В любую минуту в комнату могут войти Лили или этот отвратительный камердинер – не говоря уже о герцоге или дяде Освальде – и застать ее развалившейся на канапе рядом со знаменитым повесой! Да она скорее умрет.

– Я сказала, отпустите меня, сэр!

На этот раз ее голос прозвучал внушительнее, с удовлетворением заметила Пруденс. Даже если ее тело еще во власти истомы и сладкой дрожи.

Лорд Каррадайс улыбнулся, с вызовом тряхнул головой и сильнее сжал ее в объятиях. Он наклонился, явно собираясь снова поцеловать ее. Она не могла этого допустить. Даже одного поцелуя, хотя ее тело молило об этом. Нужно вырваться из его власти. Чем дольше длится этот интимный контакт, тем слабее ее решимость. И сильнее желание снова испытать прикосновение его рта к ее губам...

Пруденс запаниковала.

– Дайте мне встать! Хватит с меня ваших грубостей, сударь.

Она заметила, что машинально копирует тон дяди Освальда, но это лучшее, что она могла сделать. Лорд Каррадайс вопросительно поднял бровь.

– Грубостей?

– Я хочу встать, сэр, – вспыхнула Пруденс. – Я уже вполне здорова.

– Но это было так восхитительно – привести вас в чувство подобным образом, – дерзко протянул он.

Так вот оно что! Он играет в свои игры! Решительность Пруденс мгновенно ожила.

– Отпустите меня, сэр! – Она подняла руку, чтобы оттолкнуть его. Сумочка по-прежнему болталась у нее на запястье.

– Нет, – улыбнулся он. – Думаю, вас нужно еще немного оживить.

– Пожалуйста, отпустите меня!

Он покачал головой.

– Ну если вы не хотите по-хорошему... – Пруденс ударила его сумочкой по голове.

Раздался стук. Грейс использовала для подарка первоклассный картон и, украсив его египетскими божествами, основательно покрыла сумочку лаком.

– Ой! Черт побери, что...

Она попыталась оттолкнуть его, но он крепко ее держал. Тогда она ударила его снова.

– Проклятие! – Гидеон поднял руку, чтобы перехватить ее сумку, и его объятия ослабли.

Пруденс, воспользовавшись возможностью, неуклюже соскользнула на пол. Она вскочила на ноги, колени у нее дрожали. Поэтому она спряталась за инкрустированным письменным столом из черного дерева, незаметно опираясь на него.

– Как вы смели на меня так наброситься?!

– Наброситься? – Он потер голову. – И у вас хватает духу обвинять меня, после того как вы атаковали меня этой ужасной сумкой? Какого дьявола?

Пруденс не обращала на него внимания.

– Я не такая, как вы, лорд Каррадайс!

Он перестал потирать ушибленный лоб и, взглянув на нее, с насмешливым упреком сказал:

– Думаю, Пруденс, теперь нам обоим понятно, что вам нравятся такие, как я.

И улыбнулся возмутительно притягательной улыбкой. Пруденс игнорировала притягательность и сосредоточилась на возмущении.

– Вы ошибаетесь. Мне решительно не нравятся такие, как вы! – весьма убедительно, по ее мнению, произнесла она.

Его глаза блеснули. И он потихоньку подкрался к ней.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь. Думаю, нам нужно снова проверить эту теорию.

Господи! Он снова собирается ее поцеловать. Его глаза вспыхнули жарким огнем, который она уже научилась распознавать. Она не может позволить ему прикоснуться к себе. Пруденс спряталась за стол.

– Прекратите сейчас же! Я не для вас, лорд Каррадайс.

На его лице появилось напускное сокрушенное выражение.

– Ах, но ведь нас просто влечет друг к другу...

– Я сказала вам, что помолвлена! – в отчаянии воскликнула Пруденс.

– Ах да, я совсем забыл, – улыбнулся лорд Каррадайс, снова потирая голову. – Вы помолвлены с герцогом Динзтейблом, или со мной, или с младшим сыном без особых перспектив. Я забыл, с кем именно.

– Вы прекрасно знаете, что я не помолвлена ни с вами, ни с герцогом, – отрезала Пруденс. – Я объяснила, что это была ошибка.

– Ошибкой было оставить у вас в руках этот чертов ридикюль, – удрученно сказал лорд Каррадайс. – Из чего, скажите на милость, он сделан? Из дерева?

– Из картона! Не понимаю, почему вас это интересует, это не ваша забота...

– Именно моя, потому что меня стукнули им по голове! У этой сумки дюжина острых углов, она тяжелая как свинец. И к тому же она просто уродливая. Почему вы носите с собой сумку, которая весит тонну и, на мой взгляд, абсолютно не подходит к вашей обуви?

– Причина, по-моему, ясна даже вам, – язвительно заметила Пруденс. – Девушке в Лондоне просто необходимо иметь под рукой увесистую сумку, разве не так? Особенно когда девушка наносит визиты. Кроме того, она совсем не уродливая. Это подарок, дело рук моей младшей сестренки, поэтому для меня она более ценная, чем вся ужасная и дорогая мебель в этой комнате.

– Я совершенно с вами согласен.

Пруденс взглянула на него, прищурив глаза. Она ни на йоту не верила его словам.

В его улыбке не было и намека на раскаяние.

– Эта мебель действительно просто ужасна. Мать Эдуарда намеревалась лет семь-восемь назад дать обед в стиле фараонов, ожидая, что сын вступит в светское общество. Однако по причинам, которые мы не станем сейчас обсуждать, это оказалось напрасным. И дом теперь наполнен вышедшей из моды мебелью. Самое скверное, что Эдуард совершенно не интересуется мебелью, он оставил все как есть, и это оскорбляет вкус чувствительных людей. Вас по крайней мере извиняет то, что эту отвратительную сумку навязала вам малютка.

– Грейс не малютка, и она мне ничего не навязывала. По счастью, меня очень любят... – Она умолкла и сделала глубокий вдох, стараясь обуздать свой нрав. – Хватит обсуждать мою сумку, – с достоинством сказала она. – Она не имеет никакого значения.

– Посмотрите только на оставленные ею синяки. Пруденс не смогла удержаться и взглянула на его лоб.

Там действительно виднелось несколько слабых красных отметин. Она виновато посмотрела ему в глаза и увидела там насмешливые искорки. В этом повесе нет ни тени раскаяния.

Она сотрет с его лица эту самоуверенную улыбку. Пруденс открыла было рот, как от двери послышалось:

– Я вижу, вы совершенно оправились. – На пороге стоял герцог.

Пруденс задалась вопросом, как долго он здесь стоит. Судя по выражению его лица, по едва заметной улыбке, он довольно давно наблюдал ее общение с лордом Каррадайсом, А она совсем не хотела, чтобы этому были свидетели. Краска смущения залила ей щеки.

– Да, ваша бледность совсем прошла, – произнес герцог таким вкрадчивым голосом, что это только усилило ее подозрения. – Сэр Освальд наконец сумел выбрать подходящую коляску, а ваша горничная ждет вас в холле с нюхательной солью.

– А ваш нареченный проводит вас до двери, – учтиво добавил лорд Каррадайс, – если вы проинформируете, кто из нас им является. – Он протянул ей руку, словно насмехаясь над светскими манерами.

Этот человек просто невыносим.

– Вы прекрасно знаете, что я ни с кем из вас не помолвлена! – Пруденс вскинула подбородок и собралась уйти.

Лорд Каррадайс положил ладонь на ее руку.

– Но если вы тосковали по мне четыре с половиной года, думаю, вы заслуживаете жениха.

– Тосковала? – оскорбилась Пруденс. – Никогда не находила удовольствия в таком бессмысленном занятии! А если такое и случалось, я тосковала не по вам, лорд Каррадайс!

– Но теперь вы лучше меня узнали, – подмигнул он. – Вы будете тосковать по мне, Пруденс. Будете.

Это были оскорбительные слова. Особенно сейчас, когда она еще чувствовала на своих губах отпечаток его рта. И помнила вкус его поцелуев. Пруденс перевела взгляд от искрящихся весельем глаз на сильную руку.

Он совершенно неисправим. И невероятно очарователен. Но она не поддастся этому очарованию, не позабавит легкомысленного повесу.

– Отпустите меня! – сердито сказала она.

– Никогда, любовь моя. Я никогда не расстанусь со своей возлюбленной, – томно возразил он.

– Прекратите! Я сказала вам правду! – воскликнула Пруденс, безуспешно пытаясь выдернуть руку. Она повернулась к герцогу и торопливо объяснила: – Прошу извинить меня за обман, ваша светлость. Последние четыре с половиной года я действительно была помолвлена с человеком по имени Филипп Оттербери. И лорду Каррадайсу известно, почему я не могла открыть это своему дяде! – Она снова попыталась высвободить руку. – А теперь отпустите меня! – И Пруденс в четвертый раз нацелилась сумочкой в голову лорда.

На этот раз Гидеон оказался проворнее. Отпустив ее руку, он пригнулся, и злосчастная сумочка, не причинив никакого вреда, угодила ему в плечо. Рассмеявшись, он посмотрел на Пруденс и увидел, что она не оглядываясь выбежала вон из комнаты. Мгновение спустя хлопнула входная дверь.

– Какая необыкновенная молодая леди, – задумчиво сказал герцог.

– Да уж, – состроил унылую гримасу Гидеон.

– Не думал, что когда-нибудь увижу женщину, которая так решительно тебя отвергнет.

– Я нахожу это довольно пикантным.

– Разумеется. Упрямство всегда было отличительной чертой Пентейтов. – Герцог рассеянно улыбнулся. – Как я понял, несмотря на чепуху, которую наболтал ее пожилой родственник, ваше знакомство с ней весьма недавнее.

Гидеон усмехнулся и посмотрел на стоявшие на каминной полке часы.

– Недавнее – точное слово. Могу сказать, что знаком с Пруденс Мерридью около сорока минут.

Герцог приподнял бровь:

– Она не одна из... твоих...

Гидеон снова рассмеялся:

– Боже правый! Конечно, она не из «моих». Следовало бы лучше разбираться в этом, Эдуард. У меня весьма разнообразные подружки, но среди них нет юных невинных созданий, а мисс Мерридью, без сомнения, юна и невинна. Кроме того, ни одна уважающая себя особа даже в страшном сне не разыграла бы такую абсурдную сцену.

– Да, я заметил, что она не в твоем обычном стиле, – кивнул герцог. – А ты... ты заинтересовался ею, Гидеон.

Гидеон смутился, задумался, но ничего не ответил. Потом беспечно пожал плечами:

– Ты же знаешь, я не интересуюсь невинными крошками.

– Что ж, тогда я, пожалуй, продолжу знакомство с мисс Мерридью.

– Боже милостивый, зачем?

– Ты так быстро забыл цель моего визита в Лондон?

Гидеон нахмурился, закинул ногу на ногу и тщательно разгладил ткань панталон.

– Разумеется, нет. Ты покинул дорогие твоему сердцу горы и пустоши с абсурдной целью сунуть голову в петлю брака.

– Если я сделаю правильный выбор, петли не будет, – мягко улыбнулся Эдуард.

Гидеон фыркнул:

– Правильный выбор? Как ты узнаешь, что он правильный? Как вообще кто-нибудь – не важно, мужчина или женщина – может сделать верный выбор? Мы же с тобой понимаем, что супружество ни для женщины, ни для мужчины не является лучшим выбором?

– Да, но...

– Вступая в брак, никто не знает, что его ждет. Это одна из отвратительных шуток судьбы.

– Вероятно, ты прав, но это должно быть сделано. Я ношу древнюю фамилию, кузен. С этим, как и с титулом, приходится считаться. Мои собственные желания и страхи – ничто по сравнению с этим. Жениться – это мой долг. Как и твой, хотя я знаю, что ты решительно настроен против этого.

– Долг, – снова фыркнул Гидеон.

– Поскольку выбор жены дело не простое, – продолжал герцог, – я тщательно все продумал. И, следуя своему плану, могу свести риск к минимуму. Естественно, мне не нужна красивая жена – мы оба знаем почему. Мне подойдет скромная девушка, с.которой мы станем друзьями. Если с обеих сторон не будет сильных эмоций, риск окажется минимальным. Кроме того, красивые женщины меня нервируют.

– Да, я знаю, – нахмурился Гидеон. – Тогда почему ты говоришь о мисс Мерридью?

Герцог удивленно посмотрел на кузена.

– Во всяком случае, она не красавица.

– Что? – Гидеон выпрямился в кресле. – Согласен, она не банальная светская красотка, а...

– А совсем наоборот. Я нахожу ее весьма заурядной, и это успокаивает.

– Заурядной? – с неудовольствием повторил Гидеон. – Боже мой, да что с тобой происходит? Ты недавно сам сказал, что она необыкновенная.

– Да, конечно, – ласково пробормотал Эдуард. – Я имею в виду заурядную внешность. Весьма скромную.

– Скромную! У тебя что, с глазами не в порядке? Да в ней нет ни тени заурядности и скромности. Эти глаза, волосы, улыбка! Пруденс Мерридью от макушки до кончиков пальцев – настоящая драгоценность!

– Драгоценность, говоришь? – Герцог задумчиво посмотрел на кузена и улыбнулся. – Пусть будет так. Я неправильно выразился. Во всяком случае, она не заставляет меня нервничать.

– Тогда ты совсем глуп. – Гидеон потер голову. – Меня она чертовски волнует! Никогда не знаешь, что эта крошка сделает в следующую минуту. – Он откинулся на спинку кресла, воспоминания о недавнем событии вызвали у него слабую улыбку.

Эдуард переплел пальцы и задумчиво сказал:

– Кажется, она весьма интересуется герцогами. Не вижу причин возражать против ее интереса.

Гидеон, прищурившись, посмотрел на кузена.

– Я бы на твоем месте не обольщался. Не знаю, хочет она выйти замуж за герцога или не хочет, но тебе надо немедленно выбросить ее из головы, Эдуард.

– Да, но, если она интересуется герцогами, это счастливое совпадение. Я герцог и приехал в Лондон, чтобы познакомиться с подходящей девушкой. Если ты вспомнишь, это была твоя идея, Гидеон.

– Должно быть, тогда на меня нашло наваждение.

– Мисс Мерридью – единственная женщина, с которой я познакомился в Лондоне.

– Это легко исправить.

– И поскольку она разительно не похожа на девушек, с которыми мне доводилось встречаться прежде, завтра днем я нанесу визит ей и ее дяде.

– Очень скверная идея, – твердо сказал Гидеон.

– Почему?

Гидеон подыскивал причину, по которой его очень богатому кузену и весьма завидному жениху не следует наносить этот визит.

– Думаю, она помешанная, – наконец сказал он.

Герцог даже рот приоткрыл.

– Ты так думаешь?

Гидеон встал и прошелся по комнате.

– Конечно! Она ворвалась сюда без приглашения, на рассвете...

– В половине десятого.

– Вот именно! На рассвете! Наврала, что обручена с тобой! Потом она приняла меня за тебя, а когда появился ее дядюшка, принялась обвинять меня в вероломстве, схватила счета от моего портного и, размахивая ими перед моим носом, швырнула в камин. Наконец, чтобы выйти из положения, она разыграла обморок, а когда я попытался спасти ее от падения и привести в чувство, что она сделала? Ударила меня по уху этой отвратительной миниатюрной копией египетского саркофага, которая весит тонну, объявила, что помолвлена с кем-то еще, и бросилась вон из дома!

Оба молча вспоминали недавно разыгравшуюся сцену.

– Да, – согласился герцог, – она поразительная, невероятная девушка.

Кузены, переглянувшись, расхохотались. Герцог велел подать кофе.

Они молча наслаждались ароматным напитком, размышляя над событиями сегодняшнего утра. Гидеон не мог отделаться от мысли об украденных у мисс Пруденс Мерридью поцелуях. Или, скорее, о своей реакции на них.

На несколько секунд он почувствовал себя неопытным мальчишкой – простой поцелуй незнакомой девушки потряс его, как ничто прежде.

– Еще чашечку, Гидеон?

Гидеон с трудом возвратился к реальности.

– Нет, спасибо. – Он зевнул. – Пойду спать. Увидимся вечером. Мы пойдем... Куда же мы пойдем? – Он нахмурился. – Ах да, в «Олмак».

– Нет, в «Олмак» мы пойдем завтра вечером, – напомнил ему герцог. – У меня еще есть немного времени, прежде чем, собравшись с силами, я ступлю на эту зыбкую трясину и предстану перед очами мамаш, мечтающих пристроить дочерей.

– Прямо шекспировские страсти на рассвете, – пожал плечами Гидеон. – привычка. Если тебе интересно мое мнение, мой кузен, то не обращай на мамаш внимания.

– Можешь не ходить в «Олмак», если тебя это тревожит.

– Меня это совсем не тревожит, как ты знаешь, но нам нужно туда пойти. Ты хочешь найти подходящую молодую леди, там этого добра хоть отбавляй!

– Да, но ты же знаешь, тебе нет необходимости водить меня за руку. Я вполне способен храбро встретить ужасы ярмарки невест, хотя с твоей стороны очень мило составить мне компанию. Кроме того, в походе в «Олмак» нет большой необходимости. Я уже говорил тебе, что намерен продолжить знакомство с мисс Пруденс Мерридью.

– Мисс Пруденс Мерридью совсем тебе не подходит, – нахмурился Гидеон. – Ты говорил, что хочешь выбрать милую, скромную, спокойную, уравновешенную девушку. У нее нет ни одного из этих качеств. У нее ужасный характер. Ты бы видел, как она набросилась на меня всего лишь за критическое замечание о ее безобразной сумке, и только потому, что эту отвратительную вещь изготовила ее младшая сестра. Если бы у меня была сестра, создающая такие антихудожественные безобразия, я бы не появлялся с ними на публике и не набрасывался на безобидного человека, все преступление которого заключалось в том, что он честно высказывает свое мнение. Герцог Динзтейбл усмехнулся.

– Можешь смеяться, Эдуард, но я тебя предупредил, – серьезно сказал Гидеон, тряхнув головой. – У этой девушки, может быть, масса очарования, сладкое личико, но внутри она настоящая маленькая фурия. В «Олмаке», – Гидеон повел рукой, словно фокусник, достающий из цилиндра кролика, – ты встретишь много девушек. Большинство из них милые, спокойные и уравновешенные, некоторые смертельно скучные, если это то, что ты действительно хочешь. И поскольку ты не желаешь иметь красивую жену – за это не осуждаю! – могу тебя познакомить с полными противоположностями. И почти все девушки там скромнее, богаче и гораздо больше подходят тебе, чем мисс Пруденс Мерридью!

– Я не такой ярый приверженец своих требований, – невозмутимо улыбнулся герцог. – Мне не нужно противоядие от невест. Но мисс Пруденс Мерридью... интересная. И ты знаешь, у меня сложилось впечатление, что она хочет выйти замуж за герцога. И если я не увязну на брачном рынке...

– Она сама не знает, чего хочет! – отрезал Гидеон. – И ты – тоже. Эта женщина не для тебя, Эдуард.

– Боже мой! – всплеснул руками герцог. – Я думал, что не доживу до этого момента! Подумать только, я всегда считал Лондон скучным. Какая твердыня пала!

Гидеон возмущенно посмотрел на герцога:

– Тебе известно, что я себе жену не присматриваю. Долг это или нет, супружество совершенно меня не привлекает. Я могу позволить себе удовольствие пофлиртовать, но не более того. И ты отлично знаешь, что я не заигрываю с невинными крошками.

– Я это знаю, старина, – склонил голову герцог. – Это-то и делает историю еще более интересной.

Гидеон нахмурился, но ничего не сказал. Эдуард ошибается. Твердыня не пала. Возможно, Пруденс его немного встряхнула, но он не намерен продолжать эту историю. Ему не нужно встряски. Он этого не хочет. Он вполне доволен своей жизнью. Дальнейшее знакомство с мисс Пруденс Мерридью навлечет беду. Он слишком здравомыслящий человек для подобных приключений.

– И конечно, еще надо иметь в виду Оттербери, – добавил герцог.

– Ты ей поверил? – презрительно сказал Гидеон. – Немногим раньше она заявила, что помолвлена с герцогом Динзтейблом, а ты знаешь, насколько это соответствует истине! Это всего лишь ее очередная фантазия.

– На мой взгляд, она говорила искренне, – пожал плечами герцог.

– Чепуха! Она всего лишь постаралась поставить меня на место.

– Да, – улыбнулся герцог. – И ей это удалось, не так ли?

Сунув руки в карманы, Гидеон закинул ногу на ногу и пристально смотрел на свои начищенные до блеска гессенские сапоги. Да, черт возьми, удалось. Их маленькая стычка взбудоражила ему кровь. Ни одна женщина столь яростно не отвергала его практически сразу после поцелуя, и ему пришлось признаться, что это его заинтриговало. Раньше здравый смысл всегда удерживал его.

– Не думаю, что она назвала первое пришедшее на ум имя, – усмехнулся герцог. – Такие имена не витают в воздухе. Похоже, что... она долго хранила этот секрет. Возможно, долгих четыре года.

– Четыре с половиной.

Гидеон нахмурился и ссутулился в кресле. Вот главная суть слов кузена. Оттербери. Она швырнула ему в лицо это имя и выбежала из дома. Она действительно помолвлена с этим Оттербери? Его, разумеется, это не интересует. Просто любопытно.

Должно быть, этот Оттербери ничем не примечателен. Обычный обыватель. Но как бы то ни было, наверное, в нем есть что-то чертовски особенное, если такая девушка, как Пруденс Мерридью, ждет его четыре с половиной года...

Герцог поднялся и потрепал Гидеона по щеке.

– Сладкие грезы, кузен?!

– Черт бы тебя побрал, Эдуард, – рассеянно ответил Гидеон.

Герцог, мягко усмехнувшись, вышел. Погруженный в мысли Гидеон смотрел на свои сапоги.

Глава 6

Надеюсь, вы далеки от мысли, что мне просто хочется мужа.

У. Конгрив[6]

Карета отъехала от особняка герцога.

– А теперь, милая, я жду объяснений столь экстраординарного...

Пруденс молча указала глазами на Лили, застывшую рядом с ней с каменным лицом.

Но дядя Освальд был натурой решительной. Люди его поколения слуг в расчет не принимали.

– Ну?

– Я все объясню дома, дорогой дядя Освальд, – пробормотала Пруденс. – Я все еще не очень хорошо себя чувствую. – Ее голос сорвался, и она поднесла к носу флакон с нюхательной солью, напоминая о своем недавнем недомогании.

Освальд Мерридью хмыкнул и умолк.

Получив временную передышку, Пруденс прикрыла глаза. Нужно найти выход из этой запутанной ситуации, причем быстро. Ее маленькая хитрость обернулась большими неприятностями.

Кроме того, ее недомогание было не совсем притворным. Сейчас она едва ли могла рассуждать здраво. Ее тело сотрясала дрожь. От негодования, твердила себе Пруденс. Конечно, она расстроена. А какая женщина не огорчилась бы, если бы с ней так неучтиво обошелся... прекрасный незнакомец... идеальный повеса.

Хотя «идеальный» – неподходящее слово. В нем нет ничего идеального!

У нее все еще дрожали ноги. Тряслись руки. Даже внутренности, казалось, содрогались.

Неудивительно, твердо сказала она себе. Ей пришлось воспользоваться сумкой, чтобы защитить свою честь. Любую леди из приличной семьи подобные переживания выбили бы из колеи.

Но ее это не расстроило, а... воодушевило. Взволновало. Восхитительные ощущения волнами расходились по ней.

– Тебя лихорадит? – спросил дядя Освальд. – Без сомнения, ты заболела...

Пруденс резко открыла глаза и почувствовала, что заливается краской.

– Не всякий день девушке выпадают такие испытания, поэтому я не удивлюсь, что у тебя сердцебиение. – Дядя Освальд наклонился к Пруденс и внимательно посмотрел на нее. – Да, на щеках лихорадочный румянец. А всему виной проклятая ветчина, которую ты ела за завтраком. Красное мясо совершенно не подходит юным девицам. Оно разжигает страсть. Думаю, тебе нужно промыть желудок.

Отказываясь от комментариев, Пруденс откинула голову на кожаную подушку и закрыла глаза. Это не кусочек ветчины разжег ее страсти, это...

Нет! Нельзя думать о лорде Каррадайсе. Ее сжигает негодование, а не страсть! Ей нужно решительно выбросить его из головы. Кроме того, нужно придумать, как выпутаться из создавшегося положения. От этого зависит судьба ее сестер.

Но стоило ей закрыть глаза, она могла думать только о том, как потемнели его глаза, когда его губы коснулись ее рта...

Когда они приехали домой, дядя Освальд объявил, что у нее лихорадка, и велел немедленно отправляться в спальню. Несколько минут спустя он принес Пруденс чашку отвратительно пахнущего травяного отвара, сказав, что это прекрасное слабительное, и велел выпить все до последней капли. Пруденс не оставалось ничего другого, как подчиниться. Она покорно осушила чашку и легла в постель обдумать возникшие проблемы.

Мысли вихрем кружились в ее голове, Пруденс не находила выхода. Но ведь должен же быть какой-то способ поддержать сестер. Она обдумывала все возможные варианты. Наверное, можно устроиться экономкой или гувернанткой... но даже если ей станут хорошо платить, что сомнительно, вряд ли на эти деньги она сумеет содержать четырех сестер. Как ни крути, горькая правда заключалась в следующем: одна из сестер должна выйти замуж. Так или иначе, она должна заставить дядю Освальда изменить свое решение.

Наконец Пруденс занялась тем, что делала всякий раз, когда требовалось найти решение, – начала писать письмо Филиппу. Его долгое молчание могло иметь какое-то значение. С одной стороны, письма из Индии иногда идут годами, а то и вовсе теряются. Но с другой... Что это? Умышленное молчание или случайная задержка? Ей нужно знать свое положение, и все, что она могла сделать, – написать и спросить.

Она закончила письмо как раз перед тем, как к ней в спальню вошла служанка. Увидев, что Пруденс совершенно пришла в себя и встала, девушка присела в реверансе и сказала:

– Мисс, сэр Освальд просил сказать, что, если вы поправились, он будет рад видеть вас в Желтом салоне в четыре часа.

У Пруденс сердце упало.

– Спасибо, Лили. Пожалуйста, передай сэру Освальду, что я приду.

Лили повернулась к двери, но Пруденс остановила ее:

– Лили, у тебя не было неприятностей? Я имею в виду из-за того, что ты меня сопровождала. Ты должна мне сказать, чтобы я могла возместить убытки.

– Нет, мисс. Правду говоря, сэр Освальд поворчал немного, но он знает, что я всего лишь подчинилась вашему приказу.

– Так, значит, никаких неприятностей?

– Нет, мисс. Правда, старик Ниблетт отчитал меня, но это меня не волнует.

– Дворецкий? О Господи! Я с ним поговорю. Мне очень жаль, что я впутала тебя в эту историю, Лили.

– Мисс, не расстраивайтесь из-за старого Ниблетта, – улыбнулась Лили и с притворной скромностью расправила передник. – Он ворчал от ревности. Он никогда не бывал в доме настоящего герцога, а я, невежественная деревенская девушка, была! И разговаривала с герцогом! И его красавец кузен, лорд, назвал меня маленькой и хрупкой! Так что, слово даю, старик Ниблетт ревнует. – Лили подмигнула хозяйке и выбежала из комнаты.

Ровно в четыре часа Пруденс подошла к Желтому салону, сделала глубокий вдох и постучала в дверь.

– Простите, дядя Освальд, – поспешила она объясниться. – Надеюсь, вы не слишком расстроились. Я понимаю, что все произошло по моей вине. Я много думала о том, как могла совершить такую оплошность, и пришла к выводу, что лорд Каррадайс подкупил меня комплиментами, а я приняла их за нечто большее – как говорится, выстроила замок на песке. Девушки в юном возрасте всегда очень романтичны.

Лицо сэра Освальда смягчилось.

– Да, не сомневаюсь, ты к комплиментам не привыкла. Неудивительно, что этот прожигатель жизни так легко вскружил тебе голову.

Смирив гордость, Пруденс кивнула.

– Во всяком случае, я не видела его больше четырех лет, так что беспокоиться не о чем.

– Ты уверена, милая?

– Уверяю вас. Мы впервые встретились сегодня утром. По крайней мере это была правда.

– Что ж, не могу сказать, что мне это нравится. И не могу понять, почему он назвался герцогом Динзтей...

– Это тоже моя вина, – перебила его Пруденс. – Я ошиблась, а он меня не поправил.

– Но позволить тебе четыре с половиной года называть его чужим именем. – Сэр Освальд покачал головой.

Пруденс чувствовала, что краска заливает ей лицо. Доброту дяди тяжелее вынести, чем любые выговоры и окрики.

– Не нужно краснеть, моя дорогая, – хрипло сказал пожилой человек. – Думаю, дело совсем не в именах и титулах, а в любовной чепухе. Я прав?

Пруденс кивнула, ее щеки горели огнем.

– Так я и думал. У этого шалопая весьма свободные манеры! А теперь, прежде чем оставить эту тему, я спрошу тебя еще раз – возможно, в присутствии сестер ты не хотела в этом признаться – этот мошенник неучтиво с тобой обошелся? Ты понимаешь, что я имею в виду, милая?

Пруденс вспоминала, как губы «мошенника» накрыли ее рот. Как его длинные пальцы ласкали ее грудь, и от этого сладостная дрожь охватывала все ее тело, мгновенно воскресая при малейшем воспоминании. Да, она прекрасно понимала, что имеет в виду сэр Освальд. Став совершенно пунцовой, Пруденс понурила голову и тихо сказала:

– Нет, дядя Освальд, лорд Каррадайс меня и пальцем не тронул.

– Хм! Вот уж не ожидал. Такие повесы, как лорд Каррадайс, даром времени не теряют, – угрюмо сказал сэр Освальд. – Жаль.

Пруденс изумленно уставилась на него. Сэр Освальд заметил ее взгляд.

– Этот Каррадайс – лакомый кусочек. Пруденс все еще ничего не понимала.

– Я вовсе этого не одобряю, но если были бы какие-нибудь проделки, то для тебя это было бы неплохо, – объяснил дядя Освальд. – Ты устроилась бы должным образом.

– Но пожелал бы этого лорд Каррадайс? – срывающимся голосом сказала Пруденс. – С его репутацией повесы... не могу себе этого представить.

– Супружество придает повесе респектабельности. Пруденс этого не понимала. Ей казалось, что, если мужчина вступит в брак под давлением обстоятельств, у него не будет ни малейшего желания изменить свои беспутные привычки. Она считала, что в этом случае повеса будет продолжать повесничать. Она жалела женщину, которая станет женой этого повесы, поскольку та наверняка будет несчастной.

Наверняка.

Хотя будут некоторые компенсации, с легкой завистью подумала Пруденс, вспомнив восхитительные мгновения на ладье Клеопатры.

– Но поскольку он не делал попыток затеять какие-нибудь плутни, мы не можем заставить его жениться.

Пруденс возмущенно выпрямилась в кресле.

– Я никогда не позволю заставлять человека жениться на мне, флиртовал он со мной или нет. Сама мысль об этом отвратительна. Это будет просто унизительно.

– Хм! Не стоит называть такую выгодную партию унизительной, дитя мое. Не важно, как до этого дошло, но хорошая партия есть хорошая партия. И не могу отрицать: лорд Каррадайс лучше, чем я мог мечтать.

– Думаю, это было бы ужасно, – горячо возразила Пруденс. – Выйти замуж за мужчину, который не испытывает к тебе никаких чувств, только для того чтобы предотвратить маленький скандал!

– Ты вела уединенную жизнь, – просто сказал сэр Освальд, – и не понимаешь этих вещей. – Он вздохнул. – Но вопрос чисто теоретический, поскольку этот шалопай тебя и пальцем не коснулся и ничего письменно не обещал. Какая удача, что в Норфолке он не столкнулся с твоими прелестными сестрами, – фыркнул сэр Мерридью, – хотя в то время они были совсем детьми. Не могу представить ни одну из этих нежных красавиц в объятиях знаменитого повесы. Хорошо, что это оказалась ты, Пруденс, правда?

Пруденс только посмотрела на него. Даже ради того, чтобы выпутаться из затруднительного положения, она бы не призналась, что слишком невзрачна.

– Да что я говорю! – извиняющимся тоном произнес дядя Освальд. – Я совсем не хотел сказать, что это удача. Ведь он разбил твое нежное сердце. Не привыкшая к восхищению мужчин, ты встретила на своем пути лондонского повесу. Ведь твое сердечко таяло, словно воск, бедная девочка? – Дядя наклонился вперед и неуклюже похлопал Пруденс по колену. – Несколько случайных комплиментов, и ты поверила его пустым словам. Он заморочил твою юную головку.

Пруденс, стиснув зубы, помертвела от обиды. Оттого, что картина была ненастоящей, ей не легче. Лорд Каррадайс вскружил ей голову не в шестнадцать лет, а сегодня утром, когда ей вот-вот исполнится двадцать один. А она действовала не лучше своей доверчивой служанки и позволила... вольности по отношению к себе. Хуже того, она расцветала от его прикосновений.

Она не привыкла к мужским комплиментам. Дедушка относился к ним враждебно, да и Филипп был не склонен к цветистым речам. Дядя Освальд, наоборот, щедро осыпал ее комплиментами, хваля ее благородную душу, но поскольку они переплетались с комментариями по поводу ее скромной внешности, они не могли вскружить ей голову.

Наверное, обманчивые комплименты повесы подействовали на нее. Она действительно таяла как воск в его руках, мягкий податливый воск... за исключением нескольких последних минут, с горечью подумала она.

У скромной Пруденс Мерридью хватило самоуважения, чтобы в конце воспротивиться неотразимому лорду Каррадайсу.

Пруденс вздохнула, когда ее неумолимая врожденная честность напомнила о себе. Не самоуважение заставило Пруденс сопротивляться. Не благоприличие и не добродетель. Только страх, что их застанут, вернул ей здравый смысл. Не будь этого страха, она, вероятно, позволила бы ему все. И наслаждалась бы каждой минутой.

«...раба своих низменных инстинктов...»

Должно быть, это инстинкт, решила Пруденс, вспомнив, как ее тело стремилось к Гидеону помимо ее воли. Восхитительные ощущения, которые она испытала в его объятиях, не имели ничего общего ни с разумом, ни с логикой, ни с принципами, столь важными для просвещенного человечества.

– Полно, Пруденс. – Дядя Освальд снова похлопал ее по колену. – Все мы порой совершаем глупости. – Он добродушно посмотрел на нее.

Пруденс чувствовала, как в глазах закипают слезы. Сэр Освальд внешне так похож на дедушку, но между ними нет ничего общего. За шумными манерами пожилого тщеславного щеголя скрывалось доброе сердце. Почти всю свою сознательную жизнь Пруденс провела в атмосфере враждебной суровости и, как могла, сопротивлялась ей. Против доброты у нее не было защиты.

– Герцог, кажется, славный малый? – спросил сэр Освальд с налетом беспокойства в голосе. – Мне следовало быть с ним повежливее. Я не прочь отбрить такого повесу, как Каррадайс, но не думаю, что надо было дерзить герцогу.

Пруденс неопределенно кивнула. Герцоги ее не интересовали. Ее мгновенно ослепил повеса, у которого морали не больше, чем у кота, и такая улыбка, которую надо запретить законом. Она внезапно почувствовала приступ боли в животе. Дядюшкин слабительный отвар напоминал о себе. Скривив губы, Пруденс быстро поднялась, подумав о том, что хорошо, если бы существовало какое-нибудь средство против повес. Но у нее было подозрение, что лорд Каррадайс в отличие от злосчастного завтрака вряд ли покорится лекарству.

Как только она встала, дворецкий Ниблетт распахнул двери и торжественно провозгласил:

– Герцог Динзтейбл.

Пруденс в ужасе посмотрела на дядю. Почему герцог столь поспешно нанес им визит? Что он скажет? Он потребует объяснений? Что ей ответить? Сопровождает ли его кузен? Затаив дыхание она смотрела на дверь.

Герцог Динзтейбл, одетый в безукоризненный синий сюртук, желтоватые бриджи и сверкающие гессенские сапоги, неторопливо вошел в комнату.

– Добрый день, сэр Освальд. Здравствуйте, мисс Мерридью, – сказал он, учтиво поклонившись.

Слегка озадаченный неожиданным визитом, сэр Освальд, ответив на приветствие, пригласил герцога сесть. Пруденс пришлось снова занять свое место. Никто не бросается вон из комнаты, когда туда только что вошел герцог, а ее проблема не того сорта, что обсуждают в светской беседе.

– Я приехал справиться о здоровье мисс Мерридью, – сказал герцог. – Мисс Мерридью, вы уже оправились от недомогания?

Пруденс, чувствуя, что проклятый отвар дяди Освальда настойчиво напоминает о себе, торопливо заверила гостя, что совершенно поправилась.

Герцог сказал, что ему приятно это слышать. Он завел разговор о погоде и поинтересовался мнением Пруденс.

Пруденс ответила, что для этого времени года погода восхитительная. Такое яркое солнце, такой нежный ветерок, говорила она, лихорадочно соображая, как выйти из комнаты, не нанеся никому обид. Она больше никогда в рот не возьмет дядюшкиных травяных отваров.

Сэр Освальд дернул шнурок колокольчика и велел подать чай. Чай из перечной мяты и простое овсяное печенье. Герцог удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Травяной отвар, выпитый Пруденс, снова потребовал к себе внимания, и она резко поднялась. Джентльмены, соблюдая правила этикета, мгновенно встали следом за ней.

Она в отчаянии посмотрела на них.

– Я... мне нужно...

В эту минуту дверь отворилась, вошла Чарити, а следом за ней, оживленно болтая, появились Хоуп, Фейт и Грейс.

– Пруденс, милая, ты здесь, – сказала Чарити. – Мы хотели погулять в парке и искали тебя, чтобы узнать, пойдешь ли ты... ой! – Она умолкла, ошеломленно глядя на гостя.

Герцог Динзтейбл смотрел на нее с не меньшим изумлением. Остальные девушки, перестав болтать, торопливо присели в реверансе.

– О Господи, – пробормотала Хоуп, осторожно выпрямляясь. – Мы не знали, что у вас гость, дядя Освальд.

– Да, мы думали, что Пруденс одна, – добавила Фейт. – Простите, что мы вам помешали.

– Ничего страшного, дорогие мои. Позвольте представить вас нашему знатному гостю, герцогу Динзтейблу.

Девушки, приоткрыв от изумления рты, снова присели в реверансе и испуганно посмотрели на Пруденс.

Пруденс не интересовал их испуг, она была полностью поглощена эффектом, который произвел на ее организм дядюшкин отвар.

– Я... я прослежу, чтобы подали чай. Извините меня, дядя, и вы, ваша светлость, – пролепетала она и пулей вылетела из комнаты.

Сэр Освальд нахмурился.

– Не понимаю, что на нее нашло. За этим мог проследить дворецкий. Для чего тогда, по ее мнению, существуют повара, горничные и лакеи? Не понимаю! – Покачав головой, он продолжил: – Ваша светлость, позвольте представить вам остальных моих внучатых племянниц. Это мисс Чарити Мерридью, вторая по старшинству.

Герцог склонился к руке вновь присевшей в реверансе Чарити.

– М-мисс Чарити.

– А это близнецы, мисс Хоуп и мисс Фейт.

Герцог не шелохнулся. Он держал Чарити за руку, ошеломленно глядя на нее. Чарити, прелестно зарумянившись, осторожно попыталась высвободить руку.

– Мисс Хоуп и мисс Фейт, – громко повторил сэр Освальд.

Герцог вздрогнул, посмотрел на сэра Освальда, отпустил руку Чарити и пробормотал вежливое приветствие близнецам.

– А это самая маленькая, мисс Грейс Мерридью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод Мих. Зенковича

Вернуться

2

Перевод В. Бетаки

Вернуться

3

Перевод С. Шервинского

Вернуться

4

Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

Вернуться

5

Перевод Р. Померанцевой.

Вернуться

6

Перевод Р. Померанцевой.

Вернуться