Ричард С. Пратер
Эффект Эмбера

Глава 1

Поверите ли вы мне, если я скажу, что в тот сентябрьский полдень, в четверг, я распахнул дверь своего номера и моему взору предстала незнакомка с умопомрачительной фигурой и шапкой рыжих, отливающих бронзой кудрей, к тому же совершенно голая? Прямо в коридоре второго этажа пансионата «Спартанец» в Голливуде, где я, Шелдон Скотт, проживаю. И что эта восхитительная незнакомка назвала меня по имени и попросила разрешения войти.

Наверное, не поверите.

Как не поверите и в то, что последовало дальше. Но все же попробуйте. А я в связи с этим поведаю вам, для вашего же блага, разумеется, истину, известную еще древним мудрецам. А именно: "Если искренне верить, что с вами может случиться нечто хорошее, то, скорее всего, оно непременно случится".

К счастью, на протяжении половины, нет, больше половины прожитых мною тридцати лет я верил, что встречу немало роскошных голых красавиц. Так вот, прошло долгих тридцать лет, прежде чем я сподобился открыть однажды дверь своей берлоги и обнаружить стоящую передо мной ослепительную голую красотку, испуганно лепетавшую:

– О! Разрешите войти! Ведь вы – мистер Скотт? Детектив? О, конечно же, я не ошиблась. Впустите меня скорее! Пожалуйста!

Я был абсолютно уверен, что никогда прежде не встречал этого очаровательного создания, иначе непременно вспомнил бы, где и при каких обстоятельствах мог ее видеть. Как она здесь очутилась? И почему голая? Откуда ей известно, кто я и как меня зовут? Почему она так отчаянно барабанила в мою дверь, время от времени жалобно взывая о помощи?

Все эти вопросы возникли у меня несколько позже.

А в тот момент я сразу же подумал вот о чем: работая в криминогенной зоне Лос-Анджелес – Голливуд – Сан-Андреас, я упрятал за решетку немало преступников. Так не пытаются ли таким образом достать меня те многочисленные мои "друзья", которые еще гуляют на свободе? Самые изобретательные среди них, вероятно, понимали, что лучше всего застигнуть меня врасплох и сыграть на моей слабости. Да, да. На той самой слабости, которая присуща всем мужчинам. Естественно, поэтому я решил, что это какая-то хитрая уловка, с помощью которой они намерены препроводить меня на ближайшее кладбище. И надо признать, уловка весьма удачная.

Поэтому я насторожился, но, как следует действовать дальше, пока не знал.

– Это уловка? – спросил я, однако освобождая ей проход.

Она боком протиснулась в маленькую прихожую и поспешно захлопнула за собой дверь. Обессиленно прислонилась к ней спиной, слегка качнув копной волос цвета земляничного пюре, смешанного с небольшой порцией сливок и большой – бренди. Ее ярко-синие глаза с пляшущими в них огоньками широко распахнулись, нежные алые губы слегка раскрылись, высокая упругая грудь с розовыми бутончиками сосков вздымалась и опускалась в такт ее прерывистому дыханию. Она еще раз выдохнула свое восхитительно-прелестное "О" и выпалила:

– Вы должны помочь мне, мистер Скотт, непременно должны... Я не знала, что делать, потом вспомнила, что вы живете рядом, и поэтому сразу бросилась к вам, как только представилась возможность... Вы мне поможете... правда?

Несомненно, против меня затевалась какая-то коварная игра.

Последняя фраза была произнесена более проникновенно, мягким, тихим, мелодичным голосом, теплым и сладким, как медовое мороженое, только на несколько сот градусов теплее. При этом она то и дело взмахивала длиннющими ресницами, которыми парень, подобный мне, мог бы расчесывать свой непокорный белобрысый "ежик", подобный плотному строю солдат, застывших по стойке "смирно".

Ее последняя фраза прозвучала как приглашение к массовой оргии. Эта ее соблазнительно-сладостная интонация и сам голос невольно наводили на мысль, что она отрабатывала их часами в бурлящей ароматной ванне на пару с Тарзаном – Повелителем Обезьян.

– Ну хорошо, – растаял я, – конечно.

– О, как славно! Я знала, что вы, именно вы, поможете мне. Как хорошо, что я вспомнила о вас!

– Угу. Так в чем же дело?

– У меня в номере мужчина.

– Неудивительно.

– Он только что пытался меня убить.

– Неужели? Ах да... – Я незаметно снова окинул ее взглядом. – И каким же образом?

– Понимаете, в тот момент, когда я его там увидела, у него в руке был пистолет.

– Давайте по порядку, мисс. Где это "там"? Где на вас могли...

– Потом он сказал, что не будет в меня стрелять, так как это наделает много шуму. Все должно выглядеть как несчастный случай. Тут он решил изнасиловать меня и сделал эту ужасную...

– Минуточку. Вы все это выдумываете прямо на ходу, не так ли? Требуется что-нибудь более убедительное, чтобы я мог поверить...

– Я не знаю, как лучше это описать, знаю только, что все это было ужасно. Вдруг он издал смешной хрюкающий звук, похожий на х-р-р-р, и повалился на пол. Он так и лежит там. Думаю – мертвый.

– Видимо, я чего-то не усек. Где этот мужчина?

– В моем номере. Лежит в холле.

– Вы хотите сказать здесь, в "Спартанце"? В таком же холле, как этот?

– Ну конечно. Иначе как бы я прибежала к вам в таком виде? О Господи! Я и забыла, что на мне... Вы, наверное, подумали, что я – чокнутая!

– Нет, нет. Я так не думаю. Теперь давайте об этом мертвеце...

– У вас не найдется чего-нибудь накинуть? Ну, какого-нибудь халата или рубашки?

– Конечно, найдется. Итак, этот мужчина скончался, говорите?

– Судя по всему, да. Он выглядит абсолютно мертвым, но я не очень разбираюсь в этом. Вы-то, наверное, сразу поймете, да?

– Да, конечно. Итак, сейчас он лежит мертвый, или просто вырубившийся, в вашем номере. Правильно?

– Да, но я почти уверена, что он умер до того, как упал, или в момент падения. Потому что, лежа на полу, он, по-моему, не ворочался, не шевелился, даже не дышал. Просто лежал там голый.

– Голый? Поначалу вы умолчали об этом.

– Разве?

– Ну, а если говорили, то я, должно быть, пропустил это мимо ушей.

– Ну да, голый. Это-то меня больше всего и напугало. Я не знала, что делать. А потом вспомнила о вас, мистер Скотт.

– Вполне логично. Зовите меня просто Шелл, угу? Ну что же, сейчас, наверное, следует взглянуть на вашего визитера, проверить, не обнаруживает ли он каких-либо признаков жизни...

– Так вы дадите мне халат, мистер Скотт?

– О да! Конечно. Зовите меня Шелл. Понимаете, я – не полицейский, а всего лишь частный сыщик. Но если бы я был полицейским, то непременно счел бы несколько странным тот факт, что этот джентльмен появился в вашей квартире голым, да и вы сами... э... извините...

– Все очень просто, мистер... Шелл. Я как раз принимала ванну, а когда вышла, обернутая полотенцем, – нате вам, он тут как тут! В гостиной, я хочу сказать. Я уже говорила вам, что он мне заявил, что собирается меня убить, и все такое прочее. Он и в самом деле намеревался это сделать! Я страшно испугалась, стала метаться по комнате, вот тогда-то полотенце и упало. И он решил изнасиловать меня.

– Именно в этот момент, вы говорите?

– Он сказан, что раз уж мне все равно суждено умереть, то какая разница? И если я не буду противиться – подумать только – не буду противиться! – то моя жизнь продлится чуть дольше. Он скинул с себя одежду и некоторое время стоял, уставившись на меня, разинув рот. Совсем как вы сейчас.

– А? Н... да. Продолжайте, пожалуйста.

– Это все. Потом он издал странное "х-р-р-р" и вдруг упал. Пожалуйста, дайте мне халат или что-нибудь еще, мистер Ск... Шелл. У меня до сих пор перед глазами этот страшный мужчина с выпученными глазами и перекошенным ртом...

– О да! Конечно! Одну минутку.

Я бросился в спальню – самую дальнюю из трех комнат. Однако не затем, чтобы искать халат для моей непрошеной гостьи. Вместо этого я прошел по черному ковру к огромной кровати и присел на край. Некоторое время я сидел так, качая головой взад и вперед подобно безмолвному колоколу.

Ничего подобного я не слышал за всю свою жизнь. Мертвец. Голый. Хрюкнул разок – и рухнул на пол.

Ладно. Сделаю то, о чем просит эта леди. Осмотрю ее номер и скоропостижно откинувшегося насильника. Скорее всего там вообще никого нет, трупа, во всяком случае. Вполне возможно, что там меня поджидают трое верзил с пушками и дубинками, не очень-то задумывающиеся об уязвимых свойствах моей натуры.

Но, черт побери, кто бы они ни были, они выбрали самый очаровательный таран, чтобы пробить брешь в моей обороне. Эта незнакомка – самая красивая, самая изысканная из всех женщин, встречавшихся на моем пути когда-либо. Пожалуй, некоторые из моих бывших подруг могли бы сравниться с ней красотой, но только ей одной было присуще такое гармоничное сочетание красивого лица, безупречной фигуры, призывного взгляда, сладострастных губ и чарующего мелодичного голоса.

"Как было бы здорово, – думал я, – если бы все, что она рассказала, оказалось правдой, и я кинулся бы ей на помощь и завоевал ее признательность и все, что к ней прилагается..." Но, даже отбросив все явно сомнительные моменты, сегодня мне следует быть предельно осторожным, так как день уже сам по себе выдался необычный.

Причина, по которой я оказался в четверг дома, а не работал в городе и не просиживал штаны в моем офисе с громким названием "Шелдон Скотт, Частный Сыск" на первом этаже Гамильтон-Билдинг, расположенного в конце Бродвея Лос-Анджелеса, заключалась в том, что часом раньше я посетил здание лос-анджелесской полиции, где капитан, начальник Отдела по расследованию убийств, устроил мне громкий разнос.

Мой лучший друг в Лос-Анджелесе – Фил Сэмсон, который и есть тот самый капитан. Будучи хорошим другом, он остается образцовым полицейским, строго приверженным закону, и ему почему-то кажется, что я не проявляю должного рвения в этом отношении. Вот и сегодня – уже в который раз! – он весьма красноречиво пенял мне за непослушание.

Стоило мне вспомнить об этом, и перед моим мысленным взором всплывал разъяренный Фил Сэмсон с незажженной сигарой в зубах. Его колючие карие глаза, казалось, пронзали меня насквозь, а из обрушенного на мою голову потока слов можно было понять, что я совершил тяжелое уголовное преступление.

Сам я – бывший морской пехотинец, ростом метр восемьдесят восемь и весом девяносто три с половиной килограмма. Однако, выйдя из кабинета Сэма в лос-анджелесском полицейском управлении, по крайней мере в первые минуты, я ощущал себя ниже сантиметра на три и легче кило на десять. Что-что, а стружку Сэм умел снимать.

Однако, как он заявил мне, это было всего лишь предупреждение – последнее предупреждение, и от меня требовалось только одно: утихомириться на время и не нарываться на неприятности. А самое главное – не докучать своей активностью добропорядочным гражданам города, особенно если они ни в чем не виноваты. Только тогда капитан почувствует себя счастливым. Но мне и в нормальные-то дни было нелегко это сделать. К тому же я знал, что Сэм должен подбить концы в предвидении долгожданного отпуска, который начнется со следующей недели, и поэтому посчитал, что будет не лишним предостеречь меня от опрометчивых поступков, а тем самым обезопасить и себя от отзыва из отпуска. Хотя бы на ближайшие две недели.

Я отбросил мысли о суровом Сэмсоне и предался куда более приятным размышлениям о моей прелестной незнакомке.

Наконец я встал и направился к стенному шкафу. На мне были брюки канареечного цвета, мягкие туфли без каблуков и белая трикотажная безрукавка, поэтому я достал белую спортивную куртку и подошел к трюмо, на котором лежала моя наплечная кобура с кольтом калибра 0,38 специальной полицейской конструкции. Я вытащил револьвер из кобуры и, положив его в правый карман куртки, вновь подошел к шкафу. Через несколько секунд я вышел из спальни с синим халатом из тонкой ткани, пояс от которого я где-то посеял.

Вернувшись в гостиную, я застал ее сидящей на большом кожаном пуфе спиной ко мне, лицом к темно-коричневому дивану по левую сторону от меня. Я с удовлетворением отметил про себя, что она не вперила взгляда в висящий над газовым камином женский портрет, написанный маслом.

"Амелия" – весьма колоритная голая красотка, пожалуй, излишне тучная, с явной печатью порока. Некоторые из моих подруг приходили от нее в восторг. Но сегодняшняя гостья с явным интересом разглядывала экзотических рыбок в двух аквариумах, стоящих в углу гостиной.

Это, несомненно, прибавило пару очков в ее пользу, равно как и ее вполне естественная реакция, когда я протянул ей халат. Со словами "Спасибо, Шелл" она проворно вскочила с пуфика и с врожденным изяществом накинула халат так, как если бы под ним на ней были блузка, свитер и джинсы.

– Ну... теперь мы можем отправляться к тебе в гости. Между прочим, ты так и не представилась. Ну, и как тебя зовут?

– Аралия. Аралия Филдс.

– Великолепно. В каком номере ты обитаешь?

– В двести восемнадцатом.

Поскольку у меня – двести двенадцатый, это совсем рядом, через три двери от меня.

– Думаю, не заблужусь, – улыбнулся я, давая тем самым понять, что сам черт мне не страшен.

Она улыбнулась в ответ, и мы пошли.

Так, улыбаясь, мы подошли к номеру 218. Дверь его была не заперта и слегка приоткрыта. Мы осторожно вошли в номер, я – впереди, держа кольт наготове в кармане куртки.

Я огляделся по сторонам. Номер был точь-в-точь как у меня: гостиная, небольшая кухонька слева, за ней ванная, а потом – спальня. Только там, где у меня диван, здесь – широкая розовая кушетка, с пухлыми, розовыми же подушками. Все двери распахнуты настежь.

И тут, в нескольких шагах от кушетки, примерно там, где у меня стоит кожаный пуф, я увидел на полу что-то белое. Это было смятое банное полотенце. А еще чуть поодаль...

– Ну-ка, посмотрим, – сказал я. – Да, похоже, здесь и правда мертвец.

Глава 2

– Ну конечно! Я же говорила...

– Да. И перестань дрожать.

Я бегло осмотрел номер, потом вернулся в гостиную и подошел к неподвижно лежавшему на полу дюжему парню с волосатой грудью. Опустившись на одно колено, я пощупал у него на шее пульс. Да, Аралия была абсолютно права: этот тип мертв.

Он лежал на пушистом ковре совершенно голый. В нем еще сохранялось тепло, но можно было с уверенностью сказать, что это ненадолго.

– Кто этот мужчина? – спросил я Аралию. – Ты видела его раньше?

– Нет, не имею ни малейшего представления. Я впервые увидела его полчаса назад. Какой ужас – он лежит здесь и... костенеет на глазах.

– Аралия, сейчас не об этом должна идти речь. Да, вид у него, прямо скажем, не слишком презентабельный. Судя по всему, ему редко доводилось бывать на солнце. Полагаю, это его одежда?

Я кивнул в сторону вещей, разбросанных на полу.

– Точно. Он срывал одежду и швырял на пол, как будто она его жгла.

– Наверно, и в самом деле жгла... Посмотрим, может, в кармане есть бумажник или какие-нибудь еще документы. Подумать только: розовые трусы! К чему бы этому здоровенному коту розовые трусы? Впрочем, это я так. Ага, тут что-то есть.

Я выудил из внутреннего кармана пиджака изящный новенький бумажник из крокодиловой кожи. Сам пиджак был из дорогой ворсистой ткани коричневого цвета.

– Как видно, у нашего покойничка водились деньжата. Тут пачка счетов на сотни долларов и мелочь. Полусотенные купюры и двадцатники...

Я поднял с пола модные золотисто-бежевые брюки с плетеным коричневым кожаным ремнем, к которому была прицеплена набедренная кобура. Внушительного вида "магнум-357" валялся на ковре рядом с туфлей из крокодиловой же кожи.

Присев около него на корточки, я заметил:

– Похоже, у этого парня были и впрямь серьезные намерения.

– Даже очень серьезные. – В глазах Аралии снова появился страх. – Ты бы только видел его. Поверь мне, Шелл... он и в самом деле намеревался осуществить свою угрозу. Девушка это сразу чувствует.

– Да, но я говорю об этой его пушке, а не о другой.

– С пушкой он не расставался ни на минуту. Он не выпускал ее из рук, даже когда сбрасывал одежду и даже когда снимал туфли и носки. Интересно, зачем ему понадобилось снимать носки?

– Я вот тоже думаю зачем? Вероятно, он... способно ли это пролить свет на случившееся?

– Словом, и раздевшись догола, он все еще продолжал держать в руке эту мерзкую штуку – пушку. А потом вдруг швырнул ее на пол и стал приближаться ко мне. Весь его вид и напряженный взгляд безошибочно свидетельствовали о его намерении.

– Так. Ну и что же дальше?

– Ничего. Потом он как-то странно напрягся и упал. Вот так и лежит с тех пор.

– О'кей. Вернемся немного назад. Не успел ли он сказать что-нибудь существенное до того, как отдал концы?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну что-нибудь вроде "по-мо-ги-и-те" или "да-а-йте ста-а-ка-а-н во-о...".

– С тобой все в порядке, Шелл?

– Конечно. Просто я пытаюсь представить себе, как это могло быть. Ищу хоть какую-то зацепку.

– О, произнес ли он что-нибудь членораздельное до того, как умер? Нет. Просто упал навзничь и испустил дух.

– Так, так... Ты не заметила, перед тем как он вырубился, его лицо не исказилось от боли? Не стало вдруг пунцовым? Ну, знаешь, как это бывает при инфаркте или при каких-нибудь других болезненных ощущениях.

– Вообще-то что-то подобное я заметила. Но тогда мне и в голову не пришло, что он умирает. Я подумала, что он просто... ну знаешь, иногда с мужчинами происходит нечто странное, когда они видят голую девушку – а я была как раз голая. Я хочу сказать, что у них на лице появляется какая-то странная гримаса. Они начинают курлыкать и издавать звуки, которые трудно описать словами.

– Ну, хорошо. Положим, что он умер от сердечного приступа, его не отравили и не пристукнули...

– Отравили? Как его могли отравить или пристукнуть здесь, в моем...

Что она говорила дальше, я уже не слышал. Я тщательно изучал содержимое бумажника. В водительских правах, обнаруженных мною, значилось: "Эдвард Бретт, Калифорния, Голливуд, Уэст-Гиацинт-драйв, 1428. 38 лет, рост 180, вес 82, глаза карие, волосы темные, кожа светлая..."

Я поднялся с корточек и в задумчивости побарабанил пальцами по лбу.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – спросила Аралия.

– Если этот парень намеревался тебя убить, то можно с уверенностью сказать, что он добирался сюда не пешком, а приехал на автомобиле. Значит, его машина должна быть где-то неподалеку. Вполне вероятно к тому же, что он действует не в одиночку.

Аралия согласно кивнула.

– Да, конечно. Как же я раньше об этом не подумала!

Я кинулся к двери, бросив на ходу:

– Запрись и никому не открывай, пока я не вернусь.

Я спустился вниз в вестибюль. Пансионат гостиничного типа "Спартанец" обращен фасадом к Норт-Россмор и зеленым лужайкам Уилшир-Кантри-Клаба на противоположной стороне улицы. Но туда я не пошел. Я воспользовался выходом в тыльной стороне здания и быстро зашагал по аллее, ведущей к Роузвуд-авеню мимо парковочных площадок и гаража. Затем повернул налево и прошел еще немного по направлению к Россмор.

Взглянув оттуда в сторону гостиницы, я увидел всего лишь две машины, припаркованные на обочине. А на расстоянии метров ста пятидесяти – одного-единственного человека: высокого, тощего мужчину, направлявшегося в мою сторону.

День клонился к закату, о чем свидетельствовала разлившаяся в воздухе прохлада, но было еще вполне светло, так что я мог все отлично видеть. Ближайшим ко мне оказался голубой "меркурий" с содранной на переднем крыле краской. Когда я поравнялся с машиной, тощий мужчина остановился, сунул руку в карман и вытащил пачку сигарет.

Я взглянул на регистрационную карточку "меркурия". Автомобиль принадлежал некой миссис Элеоноре Вессен, проживающей неподалеку на Норт-Россмор. Салон его пропах подтекающим маслом, пудрой и духами. Когда я отошел от машины и вернулся на тротуар, тощий незнакомец продолжал шагать мне навстречу, раскачиваясь на своих длинных ногах, скрипя подошвами по асфальту.

Когда мы поравнялись, я остановился и спросил:

– Извините, это случайно не ваша машина?

Кивком головы я указал на почти новенький, отливающий стальным блеском серый "линкольн-континенталь", припаркованный в двадцати метрах от входа в гостиницу.

Незнакомец поморгал маленькими, глубоко посаженными темными глазками и, взглянув на новенький седан, произнес:

– Не отказался бы от такого.

И сдержанно улыбнулся.

– Вы живете где-то тут, неподалеку, сэр?

Его темные прямые, сведенные на переносице брови медленно поползли вверх.

– Да, в Кентербери. – Он помолчал, продолжая сверлить меня колючим взглядом. – Моя жена и я...

Кентербери представляет собой новый жилой массив, примыкающий к бульвару Беверли, на расстоянии одного квартала от Россмор. Что ж, вполне вероятно, что этот тип – владелец какого-нибудь магазина, скажем магазина дамского белья, вышедший подышать загрязненным воздухом, пока его жена разогревает ужин. Однако что-то в этом человеке меня настораживало.

На вид ему можно было дать лет сорок, плюс-минус год-два. Он был выше меня ростом, но, когда мы разговаривали, наши глаза находились на одном уровне, потому что он вдруг как бы обмяк, ссутулился, словно его плоть свободно висела на костях. К тому же, разговаривая, он как-то странно вытягивал свою тонкую шею вперед и вниз, чем напоминал мне грифа, нацелившегося на свою жертву.

Короче говоря, вид у этого типа был отнюдь не самоуверенный и тем более не воинственный. Он выглядел каким-то понурым. Левая щека казалась немного больше правой, впрочем, может, я ошибался. Просто он внушал мне неприязнь, и все.

Он жадно затягивался сигаретой, подолгу держа дым в легких, так что выдыхать ему было почти что нечего.

– А почему вы меня об этом спрашиваете? – тихо осведомился незнакомец.

– Да я тут должен был встретиться с одним парнем. Подумал, что это, может быть, вы.

– Как его зовут?

– Пока не знаю.

Очевидно, мой ответ не показался ему странным. Во всяком случае, он никак не отреагировал.

– Не скажете ли вы мне, куда направляетесь? – продолжал я.

Если бы кто-то задал мне подобный вопрос, я бы послал его подальше. Он же просто ответил:

– Выгуливаю собачку.

Я невольно оглянулся в поисках собаки и снова увидел едва заметную, невыразительную улыбку на его лице.

– Ах да, конечно, – весело ответил я. – Кажется, сейчас она обмочит вам штанину.

Это был самый удачный для меня момент общения с ним, так как он автоматически посмотрел вниз на свои ботинки, но тотчас же спохватился и, подняв голову, снова уставился на меня. В этот момент с его лицом произошла странная метаморфоза: оно приняло зловещий вид. Маленькие глазки уменьшились до размера сушеных горошин, губы превратились в две тоненькие полоски, и все лицо как бы сковал лед. Казалось, достаточно, окунув палец в воду, притронуться к его щеке или лбу, даже к кончику носа, чтобы он намертво примерз к нему.

К моему глубокому удовлетворению, мне удалось вывести его из равновесия. Теперь я мог позволить себе разглядеть его получше. Он был одет в темный костюм и просторный, распахнутый спереди плащ. И снова у меня возникло ощущение некоторой асимметрии, на сей раз – в его фигуре. Мой наметанный глаз нащупал выпуклость у него под мышкой слева, где мог быть спрятан револьвер.

– Всего вам доброго, – мягко сказал он, намереваясь продолжить свой путь. Но я вдруг резко выбросил руку вперед и, указав на выпуклость под мышкой, быстро спросил:

– Что это у вас тут?

– Ничего, – ответил он спокойно, без тени замешательства и зашагал прочь, скрипя подошвами по асфальту.

Итак, был ли это и впрямь торговец дамским бельем? Так или иначе, я позволил ему уйти. Что-то подсказывало мне, что я поступил опрометчиво. Но теперь уже ничего изменить нельзя. "Линкольн" был зарегистрирован на имя некоего Гуннара Линдстрома из западного Лос-Анджелеса. Этот тип никак не походил на Лнндстрома. Я еще раз взглянул на регистрационную карточку и номерные знаки и отложил в памяти содержащуюся в них информацию.

Дверь Номера 218 распахнулась, едва я в нее постучал. Аралия встретила меня обворожительной улыбкой и выглядела еще более очаровательной, чем прежде. Оказывается, такое было возможно.

– Я – напарник твоего знакомого покойника, – дурашливо провозгласил я, нацелив на нее указательный палец правой руки. – Пришел, чтобы тебя прикончить. Ба бах! Спасибо за то, что ты так быстро открыла мне дверь, глупая доверчивая душа. Ба-ба-бах!

Она взмахнула длинными ресницами и снова улыбнулась.

– Слава Богу! А то я уже было подумала, что ты пришел меня изнасиловать. Да что тут, в конце концов! Неужели все только и думают о том, чтобы воспользоваться мною?

– Ты не умничай и не глупи, – свирепо прорычал я. – Я пришел тебя трахнуть.

– Тогда заходи, – рассмеялась она. Но, видимо, заметив мою озабоченную физиономию, она тоже посерьезнела и сказала: – Понимаю, почему ты сердишься, Шелл. Я просто не подумала. Я просто не могу привыкнуть к мысли, что кто-то действительно хочет меня убить.

Я молча кивнул и прикрыл за собой дверь. Все случившееся было настолько необычным и странным, что требовало глубокого логического осмысления. Я отметил про себя, что в мое отсутствие Аралия накрыла мертвое тело одеялом.

– Давай, – сказал я, – проанализируем все, что с тобой произошло, с самого начала. Только теперь по порядку, соблюдая установленную процедуру. Это означает, что нам необходимо вызвать полицию.

Я подошел к телефону, стоящему на маленьком столике в углу, набрал хорошо известный мне номер, представился дежурному офицеру и коротко сообщил ему о случившемся. Затем рассказал о встрече со злобным "грифом", дал описание обеих машин, припаркованных возле "Спартанца" на Россмор, и положил трубку.

Когда я вернулся к Аралии, она спросила:

– Ты кого-то встретил на улице?

– Да, довольно странного субъекта. Но пока еще рано привязывать его к этому делу лишь на том основании, что он выглядит как вурдалак. Вполне возможно, я обидел его необоснованными подозрениями и на самом деле он всего лишь бедолага, скрывающийся от уплаты налогов. Не ровен час, слухи о том, как я терроризирую невинных граждан, достигнут моего старого приятеля Сэмсона, который не далее как сегодня устроил мне весьма суровый разнос именно по этому поводу.

– Сэмсон? А кто такой Сэмсон?

– Фил Сэмсон – это капитан, начальник Отдела по расследованию убийств лос-анджелесской полиции. Вообще-то он мой друг, однако в последнее время он мною слегка недоволен, но то, что для Сэма "слегка", для меня более чем достаточно.

– И чем же ты провинился?

– Да в общем-то пустяки... Некий здоровенный ублюдок-уголовник здорово отделал моего клиента. Да так, что тот попал в больницу. Я выследил этого ублюдка и шел за ним по пятам до дома на углу Флетчер-драйв и Виста-стрит. Как только захлопнулась за ним дверь, я ворвался туда с пушкой наготове, оскалив зубы и сжав кулаки, как положено. Как выяснилось позже, тот ублюдок оказался в соседнем доме, а не в этом.

– Боже правый! Ну и что же было потом?

– О, это было ужасно! Добропорядочная супружеская пара, обитавшая в этом доме, в тот вечер пригласила гостей – четверых таких же стареньких друзей, недавно перенесших инфаркт. И вдруг я вламываюсь в дверь разъяренный – а надо сказать, что в гневе я страшен, – в тот момент, когда меня никак не ожидают. Естественно, мое появление отнюдь не соответствовало обстановке умиротворенности и тихого веселья, царившей за вегетарианским столом гурманов, пробавлявшихся самбуком. Не иначе как они приняли меня за инопланетянина.

– Ты, должно быть, преувеличиваешь.

– Да, возможно. Иногда такое случается со мной. Но на этот раз все обстояло именно так. Представь себе, все шестеро – и сообща и каждый в отдельности – направили жалобы в полицию с копиями окружному прокурору, Обществу по охране прав человека и НАСА.

– Не может быть!

– Что они обратились в полицию, по крайней мере я точно знаю.

– Господи! И что они тебе сказали?

– Полицейские-то? Сначала ничего, поскольку к моменту их прибытия я уже вломился в соседний дом. Тебе будет приятно узнать, что на сей раз я не ошибся – поймал и арестовал преступника.

– Надеюсь, на этот раз ты действовал строго по закону?

– Н-не совсем. Конечно, я могу надеть наручники на гражданина нашей страны, но процедура ареста в настоящее время чересчур усложнена, необходимо соблюдение множества формальностей. И я их соблюдал. Объяснил подонку его конституционные права, извинился за причиненные неудобства, пообещал пенсию по достижении шестидесяти пяти лет, хотел даже помочь ему привести себя в порядок. К сожалению, в то время он находился без сознания.

– О-о...

– Кроме того, у этого типа обнаружились телесные повреждения весьма подозрительного свойства. И ко всему прочему была сломана нога.

– Он сломал себе ногу?

– Это я ему сломал. Понимаешь, он сбил меня с ног и принялся бить тяжелым башмаком по голове, ну и... Э, да хватит об этом.

– Понимаю. Тем самым ты навлек на себя гнев твоего друга.

– Не то слово.

– Могу себе представить.

– Поверь мне, теперь, если я ненароком побеспокою невинного гражданина – и даже отпетого преступника, – я окажусь в более неприглядном положении, нежели они.

Я помолчал, потом встряхнул головой и сказал:

– Тебе не мешало бы, Аралия, переодеться во что-нибудь... более подходящее, поскольку наверняка нам предстоит ехать в полицейский участок.

– Да? Они что, заберут меня?

– Да, нам предстоит сделать заявление, скрепить его подписью, ответить на многочисленные вопросы – словом, пройти через множество формальностей.

– Хороша. – Она быстро поднялась со словами: – Я сейчас.

– Да, поторопись. Нам еще надо кое-что обсудить до прибытия полиции. Было бы неплохо, если бы ты надела что-нибудь совсем простое, даже вовсе невзрачное. Понимаешь, некоторые из моих знакомых полицейских, особенно из голливудского подразделения, всегда рады случаю меня уязвить. Сейчас я не стану вдаваться в подробности. Но порой это приводит меня в бешенство. Особенно если первым явится этот сержант... Коваский...

Как раз в этот момент раздался громкий настойчивый стук в дверь.

– Интересно, кто бы это мог быть? – с любопытством спросила Аралия.

– А ты как думаешь? – глянул я на дрожавшую под напором грубой мужской силы дверь. – Это ты, Коваский?

То, что я назвал его по имени, было моей ошибкой. Он узнал меня по голосу и расценил мой вопрос как приглашение. Дверь была не заперта, и он немедленно вломился в номер, горя желанием взглянуть на свеженький труп. За ним последовал напарник, тоже в полицейской форме.

Аралия принялась поправлять свой и без того безупречный "земляничный коктейль". И почему это женщины всегда начинают прихорашиваться при появлении мужчин? Не спрашивайте меня, впрочем, и сами женщины вряд ли знают.

Факт тот, что женщины всегда делают этот непроизвольный жест при виде любого мужчины, будь им хоть сам бостонский маньяк. Излишне описывать, какое зрелище предстало изумленным взорам полицейских, когда Аралия воздела руки, распахнув при этом мой синий халат без пояса.

Коваский ввалился в комнату всей своей стопятидесятикилограммовой массой и, озарив меня ехидной ухмылкой, спросил:

– Ну, что у тебя стряслось на сей раз, Шелл?

Строго говоря, имени моего, следовавшего после слов "на сей раз", он так и не произнес – его заклинило на первой букве. Дело в том, что в этот момент взгляд его остановился на прихорашивавшейся Аралии, и – я готов поклясться на тысяче священных Библий – он совершенно ошалел, так что у него попросту отвисла челюсть.

– Да ничего особенного, – ответил я. – Где вы были, сержант, когда я вам звонил? Наверное, подкреплялись в офицерском буфете? Вы не могли сдержаться и не поднимать шумихи по поводу моего звонка, сержант?

Аралия направилась наконец в спальню, обронив на ходу:

– Пойду надену что-нибудь...

– Давай, – ответил я мрачным, бесцветным голосом.

Она вышла, а Коваский, все еще не оправившийся от только что пережитого шока, подступил ко мне с расспросами:

– Ну, и что ты думаешь обо всем этом?

– О чем именно? Если ты имеешь в виду труп, так он там, под одеялом.

– Мне ясно только одно: налицо голый труп. Это она его укокошила?

– Не городи вздор! Его просто хватил удар, и он свалился замертво. Возможно, остановка сердца. Скорее всего именно так. Его звали Эдвард Бретт.

– Бретт? Ты опознал его?

– Нет, я его вижу впервые. В бумажнике были его права...

– Скотт, надеюсь, ты не...

– Да брось ты... Я действовал предельно осторожно. Просто я не мог побороть профессиональный интерес.

Сержант укоризненно покачал массивной головой и подошел к покрытому одеялом трупу.

– Бретт... Эдвард, говоришь? Неужели это действительно тот отпетый ублюдок, сутенер, бывший заключенный, дважды бежавший из тюрьмы, известный под кличкой Малыш Бретт?

– Невероятно! Ты знал Малыша Бретта?

Коваский приподнял край одежды и утвердительно кивнул:

– Да, это он.

Глава 3

Я подошел к склонившемуся над трупом Коваскому.

– У него большой "послужной список"?

– Еще какой! Полдюжины арестов, главным образом за разбойные нападения с применением оружия. Надо будет уточнить кое-что. Год или два назад вышел из Q[1], если мне не изменяет память.

– Проверь, не замешан ли еще кто-нибудь в этой истории.

Я описал ему человека, которого встретил на улице неподалеку от "Спартанца".

– Тебе это ни о чем не говорит?

Коваский покачал головой.

– Мы никого не видели, когда подъехали. На Россмор была припаркована только одна машина. Мы как раз патрулировали Беверли, поэтому оказались здесь довольно быстро.

– Да, очень быстро. Держу пари: восемь против пяти, что это не "линкольн".

Сержант согласно кивнул.

Появилась Аралия в простом белом платье в красно-голубую полоску. Излишне говорить, что выглядела она совершенно неотразимой. Вскоре после этого прибыли детективы, и вслед за ними – эксперты из Центрального отделения полиции. После осмотра места происшествия и предварительного опроса мы с Аралией и двое детективов отправились в полицейский участок. Я сел в свой новенький небесно-голубой "кадиллак", Аралия же поехала с детективами в полицейском автомобиле без опознавательных знаков. Когда мы выходили из гостиницы, я заметил, что Аралия слегка приуныла, а морщинка на переносице между прелестными глазами выдавала ее озабоченность и тревогу.

Когда они уезжали, я стоял на тротуаре возле "Спартанца". Аралия сидел а на заднем сиденье в напряженной позе и жалобно взирала на меня. По-прежнему очаровательная и все-таки иная. Оцепеневшая от страха. И все время, пока не тронулся их автомобиль, ее взгляд был прикован ко мне.

Итак, до нее начало доходить. Что ж, иначе и быть не может.

Она будет снова и снова вспоминать это коченеющее тело, распростертое на полу в ее номере, и то, что предшествовало этому. И если все, что она мне рассказала, – правда, а у меня не было оснований не верить ей, сейчас она, должно быть, осознала, что сама могла вот так же лежать в собственной квартире...

Наверняка именно об этом думала Аралия. И я тоже.

* * *

В семь часов вечера, намотавшись за день, я сел анализировать собранную информацию. Днем я провел минут двадцать, проверяя некоторые досье в Регистрационном отделе и переговорив кое с кем из сотрудников Отдела по сбору информации о преступном мире. Встретился также со знакомыми офицерами из Отдела по расследованию убийств. Снова наведываться к Сэмсону я не собирался, но он знал, что я нахожусь в Отделе, и мне осторожно намекнули, что капитан «надеется», что я загляну к нему хотя бы только для того, чтобы поздороваться. Похоже, ничего лучшего мне в этом году не светило. Поэтому, прихватив не очень презентабельные снимки трех отпетых преступников, которые мне удалось выклянчить в Регистрационно-информационном отделе, я поднялся на третий этаж в комнату 314. Это был один из тех редких случаев, когда просторное помещение Отдела по расследованию убийств было практически пустым. Ни офицеров, потягивающих горький кофе из бумажных стаканчиков, ни хотя бы одного усталого детектива, составляющего отчет о работе за день.

Дверь в кабинет начальника Отдела была открыта, и я с напускной серьезностью крикнул:

– Привет, Сэм! Все еще бездельничаешь на деньги бедных налогоплательщиков? Ну, как сегодня чувствует себя наш вождь, бельсенское чудовище?

– Шелл, черт тебя подери! Сколько раз я тебе говорил...

При всей своей тучности Сэмсон двигался удивительно быстро. Мгновение – и его громоздкая фигура заполнила весь дверной проем. Его обычно розовое, тщательно выбритое лицо мрачнело, свидетельствуя о надвигающейся буре. Однако, заметив, что никого из подчиненных поблизости нет, он продолжал:

– ...чтобы ты не открывал своего проклятого рта. Входи.

И прежде чем я успел исполнить его приказание, он уже снова сидел за своим столом. Когда я приблизился к его столу, он уже улыбался. В его крепких зубах, как обычно, была зажата очередная незажженная сигара. Однако адресованная мне улыбка оказалась по крайней мере наполовину эфемерной.

Я усмехнулся и во второй раз за день поприветствовал Сэма. Капитана Фила Сэмсона, детектива, большого, толстого, но вместе с тем проворного и сильного, в чем не раз убеждались самые крутые ребята преступного мира, испробовавшие на собственной шкуре его молниеносную реакцию и силу скрытых под слоем жира мускулов. Его портрет дополняли жесткие, как металлическая щетка, седые волосы, широкий рот с толстыми губами, нависающий над квадратной челюстью, похожей на ковш экскаватора.

Я взял мой любимый стул, придвинул его к столу Сэма и сел на него верхом, положив руки на спинку.

– Мне сегодня о тебе все уши прожужжали, – ворчливо начал Сэм. – Коваский уже представил свой доклад. А теперь выкладывай свою версию случившегося ты. Да побыстрее! Через десять минут у меня встреча с шефом. – Он помолчал, перекатывая сигару из одного угла рта в другой. – Не по поводу тебя, к счастью, на сей раз.

– Да пока что у меня нет полной картины, Сэм.

Я рассказал ему о происшествии в "Спартанце", а потом, листая свои записи, изложил всю информацию, которую мне удалось собрать за сегодняшний день в лос-анджелесском отделении полиции.

– Этот Эдвард Бретт по кличке Малыш, ныне покойный, был настоящим денди. Более десятка арестов – кражи со взломом, разбойные нападения, нанесение увечий, сутенерство. Последний раз попался два года назад, отсидел полтора года в Сан-Квентине. Недавно освободился.

– В феврале, – уточнил Сэм, откинувшись в своем вращающемся кресле, заглядывая в свой перекидной блокнот. – Семь месяцев назад.

– Точно. Его близкими дружками как до ареста, так и во время последней отсидки были: Элвин Хоук, более известный как Эл Молчок; Элрой Верзен по кличке Паровоз и Уолли Вильсон – Клюв. Последний недавно отправился к праотцам из-за небольшой ранки в затылке, заканчивающейся здоровенной дырой в том месте, где прежде был знаменитый нос...

– Мертвецов можешь не упоминать. И, пожалуйста, избавь меня от чрезмерного, вызывающего раздражение красноречия.

– Сэм, кончай слепое следование уставу. Пора начать мыслить творчески!.. Я продолжаю. Есть еще некий Верджил Ковик, в прошлом – профессиональный футболист. Играл за "Рэмз" линейным. Сейчас он, видимо, профессиональный гангстер. За последние два года особых прегрешений не допускал. И, наконец, Чарльз Э. Эллисон, гравер, мастер по изготовлению всяких фальшивок, возможно, фальшивомонетчик. Как тебе компания?

– Редкое сборище ублюдков.

– Когда Бретт отсиживал свой последний срок, его соседями по камере в течение первых нескольких месяцев были первак по имени Норман Эмбер – изобретатель, ученый-физик, как сказано в досье, залетевший по глупости, и некий Фред Лунц, дважды судимый. Так вот, интересующий нас Бретт более года сидел вместе с вышеупомянутым Паровозом Верзеном. – Я выдержал паузу. – Заведомая нелепица! Двух закадычных дружков вдруг сажают в одну камеру. А может, такая привилегия им была предоставлена вполне сознательно?

Сэм оставил без внимания мою последнюю фразу и бросил свой желтый блокнот на стол.

– Давай закругляйся. Знаю я эту твою глупую ухмылку.

Я достал из кармана три фотографии и разложил их перед Сэмом.

– Я тщательно проверил досье на Бретта, Хоука и Верзена. Похоже, последние двое не порвали связи после выхода Паровоза из тюрьмы четыре месяца назад, в середине мая. На первой фотографии изображен Элвин Хоук – парень, которого я встретил на Норт-Россмор сразу после осмотра трупа Эдварда Бретта.

Сэмсон оживился, видимо, заинтересовавшись наконец моей информацией.

– Ты уверен? – И схватился за телефон.

Он позвонил в Информационный отдел и приказал срочно выяснить адрес Хоука. Потом положил трубку и проворчал:

– Надеюсь, ты уже это сделал.

– А как же? Я только что из Регистрационно-информационного отдела. Именно там я узнал, что его кличка Молчок. Насколько я могу судить по первому впечатлению, весьма несловоохотливый мужик. Ни дать ни взять – замороженная рыба. Мы заметали его раз пять-шесть по подозрению в различных преступлениях и ни разу не смогли выудить из него ни слова.

– Неохотно идет на контакт?

– Весьма неохотно. Из него не вытянешь ни единого слова. Молчит – и все! Даже "здрасьте" не скажет. Каждый раз, как полагается, ему предлагали адвоката, но он неизменно отказывался от его услуг. Зачем ему адвокат, если он никогда не открывает своего проклятого рта.

– Крепкий орешек, говоришь? Ну уж если тебе не удалось его расколоть!..

– Мои парни с ним работали, да что толку? Лет шесть тому назад он попал в лапы очень крутых ребят, которым страсть как хотелось узнать нечто весьма важное для них. Уж чего только они с ним не делали! И зажимали пальцы в тиски, и лупили палками по пяткам – ты представляешь себе, что это такое?

– Ну, примерно все равно что ступать босыми ногами по битому стеклу. Однажды мне довелось испробовать это на себе. Если бы не счастливый случай, положивший конец этой пытке, я просто-напросто отдал бы концы.

– Только не он. В преступном мире Южной Калифорнии все знают и уважают Эла по кличке Молчок. Он пользуется среди гангстеров непререкаемым авторитетом. С виду такой тщедушный, на самом деле он необычайно крепок и вынослив. – Сэм задумчиво пожевал свою сигару. – Ну ладно! Что ты планируешь предпринять в ближайшие дни и часы? В отношении Малыша Бретта, я имею в виду.

– Ну, понюхаю там-сям, попытаюсь что-нибудь раскопать.

– Хорошо, поставим вопрос по-другому. Эта дама, мисс Филдс, – твоя клиентка?

– Разумеется. Правда, мы еще не договорились о гонораре, но да, она – моя клиентка. А что?

– Я должен с прискорбием отметить, что ты частенько поступаешь опрометчиво и даже неразумно. Когда дело касается твоих молоденьких и смазливых клиенток. Особенно если у них пара таких...

– Сэм, если я не ошибаюсь, несколько минут назад тебе нужно было явиться к шефу. О какой такой моей опрометчивости ты говоришь?

– Как давно ты знаешь эту девицу? А что, если у нее криминальное прошлое? Ее-то ты наверняка не проверял по картотеке. Была ли она прежде знакома с Эдвардом Бреттом? А вдруг он свалился замертво, переусердствовав в постели с твоей маленькой мисс Филдс, а потом она, перепугавшись, сама же каким-то образом перетащила его из спальни в гостиную? Как долго она проживает в "Спартанце", заведении, где ты...

– Сэм, меня тошнит от подобных речей. Однако сознаюсь, я пока не использовал все эти соблазнительные возможности. Вероятно, я займусь этим, если наконец выберусь отсюда. Какой смысл тратить время на всякую чепуху, вместо того чтобы заняться серьезным делом?

– Думаешь, то, о чем я только что говорил, пустяки?

– Для полицейского, безусловно, все это не пустяки. Но это так скучно! Ладно, ладно, считай, я пошутил... Аралия... то есть мисс Филдс рассказала мне, как все случилось, и, я думаю, достаточно правдиво. Во-первых, у нее благородная внешность, не считая многого другого, что говорит в ее пользу.

Неожиданно меня осенило.

– Послушай, старик, у тебя возникли совершенно безумные предположения. Уж не хочешь ли ты сказать, что Аралия была знакома с Бреттом?

– Я не могу ничего утверждать с уверенностью. Однако такое вполне возможно. Если тебе, Шелл, не напомнить о такой вполне очевидной возможности, то, боюсь, тебе и в голову не придет заняться ее проверкой.

– Уж не хочешь ли ты сделать из меня полицейского?

– Боже упаси! – Он воздел глаза к потолку, потом взглянул на часы. – Выметайся отсюда. И захвати вот это. – Сэм протянул мне несколько желтоватых листков. – Я не стану повторять все, что говорил тебе утром. Надеюсь, ты все хорошо усвоил?

– Можешь быть спокоен на этот счет. – Я поставил стул на прежнее место. – Ну, как там моя подопечная? Я имею в виду мисс Филдс. Ребята отвезли ее в гостиницу?

– Она закончила давать показания и ответила на все вопросы полчаса назад. Но ехать домой отказалась. Сейчас, наверное, сидит в коридоре и грызет ногти от нетерпения. Ждет.

– И кого же она ждет?

– Тебя. Как мне доложили, она не могла позволить себе уехать, не повидав мистера Скотта и не поблагодарив его. За такую неоценимую помощь, поддержку, участие и так далее и тому подобное.

Эти слова, совершенно не свойственные Сэму, казалось, слетали с кончика его сигары.

– Знаю тебя, хитрюга, – сказал я с грустной усмешкой. – Ты говоришь все это, только чтобы подсластить мне пилюлю.

Когда я уходил, он уже снова что-то рычал в телефонную трубку.

* * *

Аралия действительно ожидала меня в коридоре, и я отвез ее в гостиницу. Мы поболтали с ней немного и даже немного выпили в моем номере. Но это все, чем мы там занимались. Равно как и в ее номере.

Непринужденно беседуя о событиях прошедшего дня, я все же выудил из нее несколько ценных сведений, которых либо не знал, либо смутно о них догадывался. К примеру, о том, что ей двадцать пять лет, рост ее 166, а вес 57 кг, при прочих данных 96 – 58 – 91.

Эти сведения выглядели весьма убедительно, что же касается Малыша, то Аралия категорически отрицала, что когда-либо слышала о нем или тем более видела его. Она также совершенно не могла себе представить, почему ему вдруг вздумалось убить ее.

Мы сидели на шоколадно-коричневом диване в моей гостиной, и я сказал:

– Может, он забрел к тебе по ошибке? Принял тебя за кого-то другого? Она покачала головой.

– Нет, он назвал меня по имени. Аралия. Просто невероятно, он знал, кто я... И это самое удивительное.

– Сколько времени уже ты живешь здесь, в "Спартанце"?

– Всего три недели. Мне только вчера поставили телефон. Он мне необходим для контактов с салонами мод.

– Ты – фотомодель? Я так и не успел спросить тебя, чем ты занимаешься.

– Да так... иногда участвую в показах.

Аралия рассказала, что окончила курсы секретарей, и заверила, что виртуозно печатает на машинке под диктовку. Кстати, "виртуозно" было ее любимым словечком. Но секретаршей ей довелось проработать недолго, так как шесть месяцев назад небольшое рекламное агентство, где она демонстрировала свою виртуозность, обанкротилось. Возможно, крах фирмы не имел ничего общего с тем фактом, что ее глава вкладывал почти все средства в сомнительное предприятие – печатание рекламных объявлений на туалетной бумаге "Нежное прикосновение" А может быть, и имел.

С тех пор Аралия жила на свои скромные сбережения и на весьма неплохие, хотя и нерегулярные гонорары за участие в демонстрации мод и за рекламу различных товаров. К тому же недавно она завоевала "приз", к которому прилагалась некая сумма денег. Правда, за что ей был присужден этот "приз", она так и не сказала, а все мои предположения решительно отвергла.

Она надеялась продолжить работу в качестве фотомодели и попытаться найти какую-нибудь секретарскую работу, только на этот раз не в таком "бездарном рекламном агентстве". А может быть, она выиграет еще какой-нибудь приз, если ей "страшно повезет". Кроме того, она, как все девушки до сорока девяти лет, считала себя прирожденной актрисой. Но пока ее талант не реализовался.

– Все это прекрасно, – поддакнул я, приканчивая свой бурбон с водой. – Хочешь еще выпить?

– Только не сегодня, Шелл. Я здорово устала.

– После такого суматошного дня это неудивительно. Но в полицейском участке все прошло нормально?

– О да! Просто я никогда раньше не имела дела с полицией и была немного напугана. Но эти полицейские оказались такими милыми.

– Угу... прямо-таки милашки.

– А что?

– Да нет, ничего. Это я так. Ты живешь в Лос-Анджелесе одна? Я имею в виду без семьи? Где твои родители?

– Я и правда не знаю. Да это меня как-то мало интересует. – Видимо, заметив удивление на моем лице, она поспешно добавила: – Возможно, это звучит несколько странно, Шелл, но мой отец умер еще до моего рождения, родной отец, я хочу сказать. Мама снова вышла замуж: за человека по имени Чарльз Филдс, но он сбежал от нас, когда мне было два или три года, так что его я тоже толком не знала. Потом, спустя девять лет, из дома убежала и я. Тогда мне было шестнадцать. Сколько я себя помню, мы всегда жили втроем: мама, я и мой брат Питти, который на год старше меня. Не скажу, что наша семья была самой счастливой в округе. Последние семь лет я ничего не знаю о них.

Она рассказывала об этом без горечи и сожаления, как о самых обыденных жизненных неприятностях, не касавшихся ее лично. Помолчав немного, она продолжила:

– Судя по последним сведениям, которыми я располагаю, мама с Питти живут в Бербанке, но не уверена, что это так. Ну, мне пора.

Аралия поднялась, и я не особенно настраивал, чтобы она посидела со мной еще. Она действительно выглядела очень усталой. Однако с радостью согласилась, когда я вызвался проводить ее и проверить, не прячется ли в ее номере какой-нибудь подозрительный тир. Тщательно осмотрев все помещение и посетовав на то, что мне не удалось никого обнаружить даже под кроватью, я вернулся в свой номер.

Приняв душ, я залез в постель и еще раз просмотрел желтые машинописные страницы, врученные мне капитаном Сэмсоном, особенно те из них, где упоминался покойный Малыш Бретт. Итак, "линкольн-континенталь", который я видел на улице Россмор, числился в списке пропавших – он исчез незадолго до шести вечера. Во всяком случае, владелец заявил о его пропаже без пяти шесть. Им, естественно, оказался Гуннар Линдстром, чье имя значилось на регистрационной карточке.

Сам Линдстром, судя по имеющейся информации, не только "вне подозрений" у полиции, но и является законопослушным, добропорядочным и уважаемым гражданином, пользующимся высокой репутацией в научных кругах. Ему принадлежит более восьмидесяти патентов на изобретения, а научные открытия в области математики и технологии многократно отмечены почетными наградами. Это было уже интересно. Второй ученый-изобретатель, на которого я натыкаюсь сегодня. Кто первый? Эмбер? Точно, Норман Эмбер.

Слипающимися глазами я пробежал дополнительный параграф о научных заслугах Линдстрома – главы престижной компании "Линдстром Лэбереториз", расположенной на Олимпик-бульваре, здесь, в Лос-Анджелесе. В нем содержался длинный перечень почетных званий и наград, присвоенных ему за последние двадцать лет, и прочие скучные данные.

Засыпая, я перебирал в памяти события прошедшего дня, и перед моим мысленным взором возникали то мерзкий, хитроумный Эл Хоук и его сообщники-рецидивисты, с которыми я пока не был знаком и с которыми мне только еще предстояло познакомиться, то Сэмсон, то даже гангстер, которому я сломал ногу, и, наконец, Аралия.

На Аралии я задержал свое внимание, мысленно любуясь неотразимой красотой ее лица, живыми глазами, теплыми губами, нежной улыбкой, безупречной фигурой... Ее образ еще некоторое время блуждал на грани сознания, потом растворился в сладком сне.

Глава 4

Утром, очнувшись от сна, я некоторое время понежился в постели, а потом, как обычно, решительно открыл глаза, приветствуя новый день. Почмокал губами, зажмурился, потом снова слегка приоткрыл глаза и выпустил из себя весь воздух вместе с остатками сна. Несомненно, где-то уже буйствовал рассвет, но только не в моем номере. Независимо от времени суток или года, я всегда просыпаюсь так, словно сейчас полночь праздника Всех Святых. Конечно, позже я прихожу в себя, и энергия во мне бьет ключом, но такое состояние приходит не сразу, и, чтобы обрести его, требуется время.

Набравшись духу, я отважно сел на край кровати, поскреб свою волосатую грудь, до отказа высунул язык, потом медленно втянул его обратно. Закончив таким образом утреннюю зарядку, я поплелся в ванную, не забыв на ходу включить кофеварку.

Вскоре жизнь вновь станет вполне приятной штукой. Вскоре, но не сейчас.

* * *

Погода в тот день была необычной для Южной Калифорнии. Легкие серые облака, сквозь которые просвечивала нежная голубизна неба, время от времени затмевали утреннее солнце, но на душе у меня было легко и радостно. Я мчался в своем «кадиллаке» по Уилшир-бульвару, обдуваемый прохладным сентябрьским ветерком. У меня и впрямь были все основания для оптимизма. Я заметно продвинулся в своем расследовании, несмотря на пять неприятных минут, проведенных с Берни Хутеном.

После трех чашек крепчайшего кофе, пары ложек комковатой овсяной каши – я так и не научился готовить ее без комков – и четырех сигарет мне наконец удалось выбраться из "Спартанца", не забыв при этом натянуть штаны. Последующие два часа я посвятил встречам с далеко не благочинной публикой. Приступая к очередному расследованию, я первым делом выявлял связи подозреваемых мною лиц и объяснял своим надежным помощникам, что меня интересует и на что им следует обратить внимание.

Обычно, если удается выявить те или иные связи лица, подозреваемого в преступлении, я никогда сразу не обнаруживаю этого и приступаю к разработке своей версии спустя несколько часов или дней, поскольку только тогда появляется надежда выловить что-то стоящее. На этот раз мне было некогда расставлять сети. Пришлось действовать с ходу, потому что от вышедшего в тираж боксера Берни Хутена я узнал нечто такое, что могло иметь отношение к Аралии, Малышу Бретту и его скоропостижной кончине, хотя в общем-то шанс был невелик – один из десяти.

Я разыскал Хутена в третьеразрядном баре на Шестой улице, где редкие клиенты заказывали главным образом пиво или дешевое вино и потягивали его в одиночестве за маленькими круглыми столами, покрытыми облупившейся клеенкой. Я знал, что Хутен приходит сюда по утрам похмеляться. Он обычно разбавлял пиво джином или ромом, а потом проглатывал этот адский коктейль, что я находил даже менее аппетитным, чем комки в моей овсяной каше.

Я заказал ему порцию "Былого Времени" и стал рассказывать свою сказочку, на которую он отреагировал красноречивым:

– Не знаю. Балдеж. Может быть.

– Что "может быть", Берни?

Он приподнял стакан над кружкой и некоторое время с удовольствием наблюдал, как золотистый бурбон растворяется в светлом пиве.

– Не знаю, кто хотел ее укокошить, Скотт. Или по чьему заказу. Но я слышал, что кто-то здесь, в Лос-Анджелесе, вызвал профессионального убийцу с востока, чтобы тот кого-то пришил. Разговор об этом шел то ли вчера вечером, то ли сегодня утром.

– Но, может быть, все это брехня? – заметил я.

Он наконец перелил виски в пиво и спросил:

– Что ты имеешь в виду?

– Ну... насчет профессионального убийцы.

– Речь идет об одном из самых известных убийц, насколько я понимаю. Вообще-то это не по моему профилю, Скотт, ты знаешь. Я никогда не был мокрушником, ни разу не брал в руки нож, даже для того чтобы открыть консервы. Так что мало смыслю в этих делах. Об этом рассказал мне мой более сведущий приятель. За что купил, за то и продаю.

– Ты сказал, он откуда-то с востока. Откуда именно, Берни?

Он продолжал молчать, а я терпеливо ждал. Наконец он заговорил снова:

– Этот парень, профи, о котором я тебе говорю, может быть, уже здесь. Его доставили сюда срочно, потому что дело не терпит отлагательства. Я был бы рад сообщить тебе еще что-нибудь, Скотт, но это все, что мне известно. И еще его кличка, и откуда он явился.

Он проглотил добрых полкружки своего пойла и почмокал губами.

Я опять вздохнул. Разговор с Хутеном всегда удручал меня. Из него все приходится вытягивать клещами. А мне до зарезу нужно узнать, во-первых, имя или кличку этого типа и, во-вторых, откуда он. Всю информацию он хранит на дне своей ненасытной утробы. Я поймал взгляд бармена и показал ему два пальца.

Тот понимающе кивнул, похлопал себя по необъятному животу, пару раз рыгнул, закашлялся, тронул пальцами нос и вытер их о штанину.

– Ну, а как же его зовут, Берни?

– Имени его я не знаю, только прозвище. – Он огляделся по сторонам, увидел, что бармен снова ему наливает, проговорил: – Один Выстрел.

Я сначала не понял, что он имеет в виду, и на всякий случай сказал:

– Сейчас Толстый Майкл принесет тебе двойную порцию, Берни.

– Я знал, что на тебя можно положиться, Скотт, хотя я имел в виду не это. Просто Один Выстрел – его кличка. А поскольку его профессия – приканчивать людей выстрелом в голову, и делает он это превосходно, то, надо полагать, автоматом он не пользуется...

– О'кей, давай начнем с другого конца. Откуда, ты говоришь, этот парень выплыл?

Берни кивнул и снова умолк. Молчал и я. Я уже не мог выносить запаха прокисшего пива.

Толстый Майкл принес еще одну кружку пива и два стакана с "Былым Временем" и поставил все это перед Хутеном. Тот допил свой первый коктейль, отставил пустую кружку в сторону, потом придвинул к себе новую и, взяв в каждую руку по стакану, стал готовить очередную порцию своего адского коктейля.

– Из Джерси.

Дальше смотреть на его манипуляции мне было недосуг. Я встал и направился к выходу, в то время как Хутен священнодействовал над кружкой с пивом, радостно улыбаясь при этом. А вдогонку мне неслось тихое позвякивание стаканов о края кружки. Я вышел из вонючего бара и окунулся в свежий смог раннего калифорнийского утра.

* * *

Мне потребовалось некоторое время, чтобы снова обрести хорошее настроение, чему в значительной мере способствовал мой краткосрочный визит в лос-анджелесское отделение полиции. Там, в офицерской столовой, я умял полный завтрак, состоявший из стейка с яичницей и кофе, потом со смаком выкурил сигарету.

В прекрасном расположении духа я ехал по Уилшир-бульвару, и, когда примерно около двух часов дня поравнялся с Вейр-Билдинг, что на углу Уилшир-бульвара и Уитчерли-драйв, я вдруг краем глаза заметил смутно знакомую сутулую фигуру.

Секунду-другую узнавание крутилось где-то на краю моей памяти, но, когда я повернул голову в сторону входа в Вейр-Билдинг, я безошибочно узнал высокую, согбенную фигуру и характерный профиль стервятника. Несомненно, это был Хоук. Элвин Хоук, или Эл Молчок, – очаровашка, разгуливавший прошлой ночью по Норт-Россмор с подозрительно топырящейся грудью.

Хоук был не один.

Он стоял в нескольких метрах от массивных входных дверей из стекла и нержавеющей стали вместе с тремя другими, незнакомыми мне мужчинами. Один из них, невысокий, коренастый, в этот момент как раз направился к входу в Вейр-Билдинг, и Хоук устремился вслед за ним, на мгновение загородив коренастого детину, лицо которого мне не удалось рассмотреть.

Правда, одного из двоих, продолжавших стоять на прежнем месте, я знал: по фотографии, лежавшей во внутреннем кармане моего пиджака. Несомненно, это был Элрой Верзен по кличке Паровоз. Высокий, бритый наголо, краснорожий детина, в течение года деливший в Сан-Квентине камеру с покойным Эдвардом Бреттом – Малышом.

Когда коренастый и Хоук исчезли за стеклянными дверями, Верзен Паровоз и его спутник отошли от входа и принялись с безразличным видом прогуливаться по улице. Как раз в этот момент я проезжал мимо них в густом потоке автомашин. Четвертого я не знал. Ему на вид было лет пятьдесят. При росте в сто восемьдесят три – восемьдесят пять сантиметров он весил не менее девяноста килограммов, причем большая часть его массы была сосредоточена в области талии, если можно так выразиться.

Я быстро сориентировался, как мне вынырнуть из потока машин, слегка притормозил свой "кадиллак" и, проехав еще немного вверх по Уилшир, остановился в разрешенном для стоянки месте. Я подумал, не податься ли мне за Хоуком и его спутником, но тут же отказался от этой мысли. В Вейр-Билдинг было двенадцать этажей, сотни различных офисов и апартаментов. Кроме того, в данный момент мне было гораздо важнее не потерять след бывшего сокамерника Малыша Бретта.

К несчастью, я поставил свой "кадиллак" таким образом, что загородил въезд и выезд на стоянку. Двум машинам пришлось меня объезжать, и один из парней за рулем отчаянно сигналил, при этом испепеляя меня презрительным взглядом. Тем временем интересующая меня парочка уселась в черный "мерседес", припаркованный на обочине дороги вплотную к трем другим машинам, выстроившимся параллельно моему "кадди" и таким образом перекрывшим мне выезд.

Я снял ногу с тормоза, подал немного назад и махнул рукой водителям машин, стоявших сбоку от меня, показывая, что путь свободен. Двое из них немедленно последовали моему приглашению. Я выждал, пока черный "мерседес" тронется с места и вольется в общий поток, и тоже поехал. Я оказался впереди "мерседеса", полагая, что так или иначе смогу держать его в поле зрения, пока мне не удастся пропустить его вперед. Разумеется, я потерял их из виду у следующего же светофора. Когда загорелся зеленый свет, я ринулся вперед, но тут заметил в зеркале заднего вида, как "мерседес" круто повернул влево. Я нажал на тормоза, высунулся из окна, пытаясь разглядеть номер, но не успел. Черный седан скрылся из виду.

Я повернул налево, доехал до перекрестка и еще раз повернул налево. К сожалению, я не мог разглядеть весь номер целиком, мне удалось запомнить лишь последние три буквы: то ли КДГ, то ли КОТ. Средняя буква, пожалуй, была все-таки "О". Не густо, но лучше, чем ничего.

Спустя десять минут я оставил надежду догнать "мерседес", поэтому припарковал машину на ближайшей стоянке и позвонил в ЛАОП[2]. Поскольку я не вхожу в его штат, мне пришлось звонить не напрямую в узел связи, а через одного моего приятеля, работавшего в Отделе розыска угнанных автомобилей. Таким образом, я попросил сержанта Гейдже-рона проверить принадлежность черного «мерседеса» с частичным номерным знаком КДГ или КОТ.

– Для этого потребуется время, – ответил он. – Уж слишком скудная информация.

– Конечно, Гейдж, я перезвоню тебе позже. Но у меня к тебе еще одна просьба. Мне необходимо знать с точностью до минуты, когда мистер Линдстром заявил вчера о пропаже своего авто. Я считаю, что это произошло за несколько минут до шести. И еще я хотел бы уточнить, когда последовал мой звонок с просьбой провести соответствующую проверку. Я боюсь, что могу ошибиться.

– О'кей, подожди минутку. Кстати, этот "континенталь" был брошен в километре от твоей берлоги, в полуквартале от Беверли. Эксперты исследовали отпечатки пальцев, но ничего существенного не обнаружили. Они принадлежат хозяину машины.

– Оперативно. Должно быть, Линдстром был счастлив заполучить ее обратно.

– Не могу сказать, я при этом не присутствовал. Ну ладно, я сейчас. – Через несколько минут он четко доложил: – Ты прав, Скотт. Линдстром позвонил в пять пятьдесят восемь вечера, а ты – в пять пятьдесят.

– Угу... Спасибо.

– Это тебе поможет, Скотт?

– Трудно сказать. В любом случае хронометраж очень важен, ты же знаешь.

Сообщение об угоне автомобиля было принято полицией через восемь минут после того, как позвонил я. К этому следует добавить четыре-пять минут, которые потребовались мне для осмотра "линкольна", потом я поднялся в номер Аралии и немного поболтал с ней.

– Получается, Гейдж, владелец сообщил о пропаже своих "колес" не более чем через пятнадцать минут после того, как я столкнулся с Элом Хоуком около "Спартанца". Что-то смутно начинает вырисовываться, но что именно – пока неясно.

– Заранее ничего нельзя сказать. Да, возможно, Скотт, тебя заинтересует еще один фактик, поскольку ты взял на мушку этого парня. Года четыре, а может быть, пять назад Линдстром уже обращался к нам. Об этом напомнил мне сегодня утром лейтенант Френч, так что подробности можешь узнать у него. Ну так вот тогда он заявил, что у него пропал сын, и он опасается, что мальчик либо похищен, либо попал под машину. На следующий день он позвонил снова и сообщил, что сын нашелся. Он просто-напросто убежал из дому, а когда проголодался, явился домой обедать. Вот такую историю нам поведал тогда в замешательстве твой мистер Линдстром.

К сказанному Гейдж добавил, что к тому времени Линдстром уже два года был вдовцом и что его единственному сыну, Свену, было двенадцать лет. Я поблагодарил Гейджа за информацию и отложил ее в памяти, где-то рядом с ненужными данными. Впрочем, эта информация может мне пригодиться в беседе с Гуннаром Линдстромом, которая состоится минут через двадцать, поскольку "Линдстром Лэбереториз" находится на Олимпик-бульваре в каких-нибудь десяти минутах езды от того места, где я оставил свой "кадди".

Резервные десять минут я потратил на посещение Вейр-Билдинг, где без труда удержался от искушения потратить денек-другой на осмотр всех двенадцати этажей. Я удовлетворился беглым знакомством с перечнем размещающихся в здании контор и именами их владельцев по висевшему в вестибюле табло. Врачи, юристы, бизнесмены – сотни имен, но среди них не было тех, что интересовали меня. Тем не менее для верности я прочитал весь длинный список дважды и только потом отправился на Олимпик.

Глава 5

«Линдстром Лэбереториз» располагалась на Олимпик-бульваре в солидном двухэтажном здании, занимавшем полквартала. Его стены из глянцевых белых цементных блоков были расчерчены серыми линиями швов на ровные квадраты подобно шахматной доске. Фасад здания без окон напоминал крепостную ограду.

Припарковав машину на обочине улицы, я направился к массивным деревянным дверям. Над ними висела табличка с названием улицы и номером дома. Однако название учреждения или фамилия домовладельца нигде не значились. И я мог с уверенностью сказать, что коврика для ног с выбитым на нем "Добро пожаловать" я тоже здесь не найду.

По крайней мере справа от входа был звонок с маленькой табличкой "Звоните", что я и сделал. Прошла минута, другая. Затем дверь слегка приоткрылась, и моему взору предстал уродливый коротышка лет сорока пяти. Я представился и сказал, что хотел бы видеть мистера Линдстрома. Коротышка ответил, что это невозможно, коль скоро его босс не назначал мне аудиенции. Я объяснил, что хочу поговорить с мистером Линдстромом по поводу его украденного автомобиля. Он смерил меня злобным взглядом и захлопнул дверь. Я подождал еще. Через несколько минут коротышка появился снова и коротко бросил: "Следуйте за мной".

Я пошел за ним вдоль тускло освещенного коридора, неслышно ступая по толстому ковровому покрытию, мимо череды закрытых дверей с именными табличками. Из некоторых комнат доносились какие-то весьма необычные звуки. Необычные по крайней мере для меня. Тихий металлический звон, тиканье, глухая дробь, подобная звуку падающего на мокрую лужайку крупного града, и, наконец, оглушительная дробь, словно дюжина тяжелых мячей одновременно выстреливалась в фанерный щит с повтором через определенный интервал. Проходя мимо очередной комнаты, я услышал странный душераздирающий звук, диссонирующее тремоло, как будто циклоп водил телеграфным столбом по бас-скрипке величиной с баржу. От этих звуков у меня волосы встали дыбом, по коже забегали мурашки, спину сковал холод, и у меня было такое чувство, словно кто-то сунул мне за шиворот пригоршню колючего льда или из меня наружу вылезают крошечные, наполовину замерзшие червяки.

Кошмарные звуки все еще стояли у меня в ушах, когда я вошел в кабинет Гуннара Линдстрома. Этот человек с первого взгляда вызвал у меня определенную симпатию несмотря на то, что являлся хозяином этого необычного заведения. И даже притом, что он взирал на меня таким пронзительным взглядом, который, казалось, был способен прожечь дыры в шариках для пинг-понга.

Итак, дойдя до середины коридора, мы остановились перед распахнутой дверью. В глубине комнаты я увидел человека невысокого роста, благородной наружности, с копной торчащих во все стороны светлых, тронутых сединой волос. Он стоял, сложив на груди руки у серого письменного стола, заваленного бумагами и какими-то деталями, похожими на составные части трехмерной картинки-загадки[3], пронзая нас, а точнее, меня, своим острым взглядом.

– Входите, мистер Скотт, – сказал Линдстром.

Голос его звучал мягко, даже нежно, но тем не менее он показался мне чем-то сродни той душераздирающей музыке, которая все еще звучала у меня в ушах. Сопровождавший меня коротышка бесшумно удалился, а я вошел в комнату.

– Я – Гуннар Линдстром. Вы хотели поговорить со мной об угнанной машине?

– Д-да... И об этом тоже.

– Ах вот как? Интересно, о чем же еще? Вы из полиции?

– Нет, я частный детектив.

– Ясно. Ну что же. Могу уделить вам не более трех минут.

Линдстром уселся в черное кожаное, крутящееся кресло, я – в такое же – напротив. Он придвинул к себе какую-то деревянную вещицу со стеклянной колбой внутри и, перевернув ее вверх дном, снова поставил на стол. Вещица походила на песочные часы.

– Что это? – спросил я, кивнув в сторону часов.

– Прибор для варки яиц всмятку. Требуется ровно три минуты для того, чтобы в силу гравитации песок пересыпался из верхней колбы в нижнюю через маленькое соединительное отверстие.

– Ровно три минуты... А... понимаю.

– Я бы удивился, если бы вы этого не поняли.

Прошло еще несколько секунд, и мне стало совершенно ясно, что этот человек не очень-то склонен к беседе и вряд ли мне поможет. Во всяком случае, от него не приходилось ждать фраз типа: "Чем могу быть полезен?" или "В чем у вас трудности, мистер Скотт?". Или даже предупреждающей ремарки: "В вашем распоряжении еще две минуты".

Поэтому я с ходу сказал:

– Ваша машина – седан "линкольн-континенталь" серого цвета. Вчера вечером я говорил с человеком, прогуливавшимся неподалеку от нее по Норт-Россмор, и спросил, не его ли это машина. Он ответил отрицательно, но у меня есть основания полагать, что вскоре он уехал именно в ней. Может быть, это и не важно, но для меня представляет определенный интерес тот факт, что примерно минут через двенадцать – тринадцать после моего разговора с этим человеком вы позвонили в полицию, а именно – в пять пятьдесят восемь, и заявили об угоне вашего автомобиля. Знаете ли вы кого-либо из этих людей, мистер Линдстром?

Я извлек из кармана фотографии троих гангстеров и разложил их перед ним на столе.

Прежде чем взглянуть на них, Линдстром спросил:

– Как я понимаю, вы акцентируете внимание на этих двенадцати – тринадцати минутах, прошедших с момента вашей... э... встречи с тем бродягой и моим сообщением в полицию. Не хотите ли вы сказать, что существует какая-то связь между этой встречей и моим звонком в полицию?

– Пока я не делаю никаких заключений. А что, вы усмотрели здесь какую-то связь?

– Да нет, просто вы не вполне логичны. А может быть, не очень точно выразились. О... – Линдстром взглянул на фотографию. – Да, вот этот джентльмен работает в "Линдстром Лэбереториз". Я несколько раз видел его в обществе вот этого джентльмена. Что касается третьего снимка, то этого человека я не знаю.

Он ткнул пальцем сначала в фото Элроя Верзена, затем – Элвина Хоука. Человеком, с которым он, по его словам, не был знаком, оказался Малыш Бретт. Я спрятал фотографии в карман и заметил:

– Не хочу показаться снобом, но эти две темные личности далеко не джентльмены. Так, говорите, Верзен Паровоз работает у вас?

– Паровоз?

– Я имею в виду Элроя Верзена. Паровоз – его кличка. Оба эти, как вы выразились, "джентльмена" имеют длинный список арестов, а Верзен отбывал срок в тюрьме Сан-Квентин.

– Мне известно, что мистер Верзен был судим. Надеюсь, вы согласитесь, что гораздо лучше, когда бывший преступник честно трудится на благо общества, а не продолжает свою преступную деятельность.

– Это как сказать.

– А что тут можно сказать?

– Многое. Ну, например, можно предположить, что после честного трудового дня или по уик-эндам ваш праведник промышляет тем, что занимает у людей деньги, подстерегая их с дубинкой в темном переулке. Однако мне не хотелось бы тратить мои бесценные три минуты на подобную дискуссию.

– Ах да.

Линдстром глянул на песочные часы, но потом снова перевернул их. Я расценил это как обнадеживающий фактор и продолжал:

– Из того немногого, что мне известно, не говоря уже о непостижимых для меня звуках, которые мне довелось здесь услышать, я могу предположить, что у вас работает множество башковитых людей, способствующих прогрессу науки и техники...

– Не стоит разговаривать со мной, мистер Скотт, как с несмышленышем, хотя бы потому, что в научных кругах я слыву гением.

В его словах прозвучал неприкрытый сарказм, но они сопровождались такой задорной, ребячливой улыбкой, сделавшей его сразу лет на двадцать моложе, что его сарказм можно было легко принять за легкую иронию умного интеллигентного человека.

– Да, пожалуй, вы правы, – улыбнулся я в ответ. – Просто у меня такая дурная привычка. Порой, разговаривая с гангстерами, я сам сбиваюсь на гангстерский тон, а беседуя с ученым, похожу на провинциального ветеринара. Просто я хотел сказать, что люди типа Верзена Паровоза, наверное, не очень-то вписываются в вашу ученую среду, и поэтому...

– Я ждал этого вопроса. Естественно, мистер Верзен вряд ли изобретет новую электронную плату, но он человек большой физической силы и к тому же прекрасный механик.

– А, понимаю. Вы используете его на физических работах. Подержать тут, подвернуть здесь... Я правильно вас понял?

– Приблизительно. Заведение, подобное нашему, постоянно нуждается в ремонтных работах, не требующих особых инженерных талантов. Мистер Верзен прекрасно ремонтирует электроприборы, сооружает столы и стеллажи, избавляя нас от необходимости держать штат плотников, но в области сантехники он просто гений. Нам очень повезло.

– Повезло?

Линдстром снова улыбнулся.

– В этом здании, мистер Скотт, шестнадцать туалетов. Благодаря мистеру Верзену по крайней мере пятнадцать из них действуют исправно. Исправные туалеты – одна из предпосылок успешного функционирования "Линдстром Лэбереториз". Мы используем простую истину, а именно: сидеть сложа руки на своем рабочем месте – не означает "работать". Так что мистер Верзен – своего рода новатор в области сантехники.

– Вот уж никогда не подумал бы. Надеюсь, его содержание не разорительно для вас?

– Не стану отрицать, использование такого многопрофильного специалиста весьма выгодно, чего также не следует сбрасывать со счетов. Видите ли, мистер Скотт, "Линдстром Лэбереториз", в отличие от государственных научно-исследовательских учреждений, освобождаемых от уплаты налогов, является частной компанией и как таковая сама должна зарабатывать деньги. Чем более эффективно мы работаем, тем выше прибыли наших акционеров. Кстати, все сотрудники "Линдстром Лэбереториз" – держатели акций, что является наилучшим стимулом в работе и в жизни.

– Согласен. Но вернемся к нашему канализационному гению. Вы сказали, что несколько раз видели его с Элвином Хоуком?

– Вернемся к кому, вы сказали?

– Паровозу Верзену – злейшему врагу запоров... Я хочу сказать, как часто вы его видели вместе вот с этим субчиком. – Я вновь извлек из кармана фото Хоука и по слогам произнес его имя.

Линдстром взмахнул львиной гривой.

– Я не знал, как его зовут. Но несколько раз точно видел.

– Здесь, в лаборатории?

– Да. Мистер Верзен не водит автомобиля, во всяком случае, у него нет своей автомашины. Обычно он приезжает на работу с мистером Коллетом, нашим главным бухгалтером, и вместе с ним уезжает. Несколько раз я видел, как его подвозил и увозил этот ваш мистер Хоук.

– А вы не помните, в какой машине ездит Хоук?

Линдстром запустил руку в шевелюру и прикрыл глаза, пытаясь вспомнить.

– Да, точно! "Крайслер-кордоба", зеленый двухтонный седан последней модели.

– Не могли бы вы описать вашего главного бухгалтера, мистера Коллета? Меня интересуют все приятели Паровоза.

Он дат мне краткое, но очень точное описание внешности человека, удивительно похожего на пятидесятилетнего, коренастого мужчину, которого я видел с Паровозом перед входом в Вейр-Билдинг.

– Интересно, не водит ли Коллет "Мерседес-Бенц" прошлогоднего выпуска с номерным знаком, оканчивающимся на КДГ или КОТ?

– Вполне возможно, мистер Скотт. Я не имею ни малейшего понятия о том, какой номерной знак у его машины, но то, что она – черный "мерседес", это точно. Четырехдверный седан.

– А как его имя?

– Джеймс. Джеймс М. Коллет. Это вам о чем-нибудь говорит?

– Возможно. О'кей, могу я воспользоваться вашим телефоном? Надеюсь – это телефон?

Это действительно оказалось телефоном. Сначала я подумал, что замысловатое приспособление в виде кисти человеческой руки, покоящейся на круглой пластмассовой подставке, является одним из его оригинальных изобретений в области коммуникации, но когда он пододвинул это устройство ко мне, оказалось, что это обыкновенный телефон с наборным циферблатом посередине "ладони".

Я набрал номер ЛАОП и попросил к телефону сержанта Гейджерона из Отдела по розыску пропавших автомобилей. Сказал, что у меня есть дополнительная информация об интересующем меня автомобиле и что, возможно, он зарегистрирован на имя Джеймса М. Коллета. Ожидая, пока Гейдж внесет уточнения в соответствующий журнал, я кивком головы указал на странный, причудливой конфигурации металлический предмет на столе Линдстрома и сказал:

– Какое интересное приспособление. Это то, над чем вы сейчас работаете? Какое-нибудь новое научное...

– Это пресс-папье.

В трубке снова послышался голос Гейджа:

– У тебя глаз-алмаз, Шелл. "Мерседес" действительно принадлежит Коллету. Полный номерной знак: 033 КДГ.

Я внимательно выслушал дополнительные данные о владельце автомобиля, описание его внешности, домашний адрес и все такое прочее. Джеймс М. – сокращенное от Медисон – Коллет в картотеке полиции не значился, если не считать пары незначительных нарушений Правил дорожного движения. Поблагодарив Гейджа, я положил трубку и спросил Линдстрома, не может ли он сообщить мне домашний адрес Коллета. Он назвал тот же самый адрес, который я только что узнал от сержанта Гейджерона.

– Не знаю, как это можно объяснить, мистер Линдстром, но сегодня утром мне сказали в отделении полиции, что детективам не удалось разыскать Элроя Верзена и Эла Хоука по их последнему месту жительства и что ваш служащий, мистер Верзен, не появлялся дома по крайней мере уже дня два-три. Более того, ранее я видел Коллета, Верзена, Хоука и еще одного, пока не идентифицированного мною человека, мило беседующими перед входом в Вейр-Билдинг. После этого Верзен и Коллет уехали в машине последнего. Хоук, напомню, вертелся вчера вечером возле вашей машины. Это вам ни о чем не говорит?

– Нет, мистер Скотт. А что, это должно о чем-то говорить?

– Не знаю.

– Вы, кажется... – Он поколебался немного, потом небрежным тоном продолжал: – Назвали Вейр-Билдинг? Тот, что на Уилшир?

– Совершенно верно. Вы кого-нибудь там знаете?

– Нет.

Я ждал, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал.

– Коллет и Верзен в отпуске? Или, может быть, отсутствуют по болезни?

– Нет, они просто не явились сегодня на работу. Вообще-то вчера их тоже не было. Не знаю почему.

– Вернемся к кратковременной пропаже вашей машины. Как вы обнаружили, что ее угнали?

– Я собрался поехать домой пообедать, чтобы потом снова вернуться и еще поработать. Машины на ее обычном месте не оказалось. Я поспрашивал кое-кого из сотрудников, оставшихся в здании, но никто ничего не знал, и тогда я позвонил в полицию. Уж если быть абсолютно точным, я не утверждал, что моя машина определенно украдена, а просто сказал, что ее не оказалось на обычном месте.

– Еще один вопрос. Не можете ли вы в свою очередь назвать мне еще каких-нибудь лиц, которые могут быть или были связаны с Верзеном и Хоуком?

– Вряд ли, но... Возможно...

– Если вы не возражаете, я назову вам несколько имен. К примеру, Верджил Ковик. Это имя вам ни о чем не говорит?

Линдстром поджал губы и покачал головой.

Я продолжал:

– Чарльз Эллисон? Аралия Филдс? Норман Эмбер? Эдвард Бретт, или Малыш Бретт?

При упоминании каждого нового имени Линдстром покачивал головой, его лицо оставалось неизменно бесстрастным. Однако, когда очередь дошла до Бретта, он перестал качать головой. Его брови сошлись у переносицы, на лбу появилась складка.

Мой список иссяк, и я умолк.

– Нет, мистер Скотт, – все так же спокойно сказал Линдстром, – эти имена ни о чем мне не говорят.

Но я готов был побиться об заклад, что по крайней мере одно из двух имен было ему знакомо. Либо Эдварда Бретта, либо Нормана Эмбера. Да и при упоминании об Аралии по его лицу скользнула мимолетная тень. Одно мне было предельно ясно – что-то смущает или сковывает Линдстрома.

– О'кей, доктор. В таком случае, все. Благодарю вас за помощь и предоставленные мне лишние три минуты.

– Не за что. – Он нерешительно помолчал, потом пожевал тонкими губами и спросил: – Поскольку я ответил на несколько ваших вопросов, мистер Скотт, не могли бы вы ответить на мой единственный?

– Пожалуйста.

– Почему вы заинтересовались всеми названными вами людьми?

Я подумал немного, а потом сказал:

– Вполне резонный вопрос, доктор.

И я вкратце поведал ему о событиях двух последних дней, начиная с неожиданного появления Аралии Филдс у дверей моего номера. На протяжении всего моего рассказа Линдстром не сводил с меня своего пронзительного взгляда. А когда я закончил, он спросил:

– Убийство? Кто-то действительно намеревался убить эту девушку?

– Вот именно, тут не может быть никаких сомнений. И не кто иной, как Малыш Бретт, о котором я упоминал, довольно тесно связанный с Элом Хоуком и остальной бандой, в которую, кстати, входит и ваш бесценный сотрудник Эл Верзен Паровоз, отбывавший срок в одной камере с покойным Бреттом.

– Я удивлен, в самом деле удивлен, мистер Скотт.

"Возможно, он говорит правду", – подумал я.

Когда я поднялся, Линдстром поиграл своим оригинальным увесистым пресс-папье, взглянул на меня, как бы раздумывая, и вдруг неожиданно предложил:

– А знаете что, мистер Скотт? Я... у меня есть еще несколько свободных минут. Вы не хотели бы взглянуть на то, чем мы здесь занимаемся?

Я кивнул:

– С удовольствием. – Но у меня сразу же возник вопрос: что же он действительно поначалу собирался сказать?

Мне показалось, что он собирался сказать что-то другое.

Как бы то ни было, последующие пятнадцать минут Линдстром водил меня из комнаты в комнату, включая и две из тех, где, как я решил, свершается нечто невероятное. Мои слова "с удовольствием" были не более чем данью вежливости, но мне действительно было интересно. Я абсолютно ничего не понимал в увиденном, но само зрелище было весьма любопытным и завораживающим.

Первым делом Линдстром повел меня в конец коридора, где находился его офис. Это было огромное помещение площадью в четверть футбольного поля, и все оно, если не считать проходов, по которым сновали сотрудники Линдстрома числом не менее дюжины, было уставлено различными приборами и механизмами, большинство из которых было не только мне неизвестно, но и недоступно моему пониманию.

Здесь были всевозможные моторы, генераторы и обычные телемониторы, а рядом с ними – гигантская, метров семь высотой, катушка Теслы. Среди поразивших меня приборов был блестящий диск с вогнутой зеркальной поверхностью и отверстием в центре. Он выглядел точно так же, как те зеркальца с маленькой дырочкой посредине, с помощью которых врачи могут таинственным образом заглянуть тебе внутрь носа, с той лишь разницей, что этот диск достигал двух метров в диаметре. Еще одна интересная штуковина стояла в центре просторной залы, ее основание представляло собой прозрачный куб с ребром в добрых два метра, заполненный голубоватой жидкостью. Из него к потолку тянулся пучок спиралевидных стеклянных трубок различного диаметра – от одного до нескольких сантиметров. По этим трубкам медленно перемещалась некая вязкая субстанция, причем в каждой трубке она была разного цвета.

– Потрясающе! – воскликнул я, указывая на многоцветное чудо. – Для чего предназначается этот аппарат?

– Пока нам и самим неясно, – чистосердечно признался Линдстром. – Пока лишь известно, какие функции он способен выполнять, согласно нашей компьютерной модели, но он и их саботирует. Сейчас мы пытаемся выяснить, в чем тут дело, а потом, вероятно, сможем заставить его делать то, для чего, по нашему мнению, он и предназначен. Может быть, он даст нам понять, что предназначен совсем для иной цели. Или так навсегда и останется никчемным сооружением. В любом случае нам еще придется долго ломать голову над его практическим использованием.

Я зажмурил глаза и с восхищением произнес:

– Здорово!

Напоследок он привел меня в ту самую комнату, из которой, как я помнил, исходили леденящие кровь звуки. Я надеялся в ней увидеть двух-трехтонного морского слона, или, на худой конец, что-нибудь вроде красочного аппарата, который мы только что осмотрели. Но, к моему огорчению, все выглядело гораздо прозаичнее, и звуки эти издавал электроток различной частоты, подаваемый на катушку вибратора, обмотки которого были похожи на разнесенные на пару метров в стороны небольшие пуговицы, торчащие из коротких металлических, а может быть, пластмассовых трубок на деревянной подставке. Одна из них была величиной с шарик из детской игры, а другая – не более горошины.

Линдстром щелкнул выключателем и немного поманипулировал с наборным диском, оживленно рассказывая Шеллу о различных уровнях вибрации, производящей звуки ниже восприятия человеческого уха; о слышимом спектре и о видимом спектре или о производных, только уже не звуковых, а световых. Несколько раз он упоминал имя Николы Теслы, а также имена других ученых, о которых я прежде никогда не слышал. Наконец он отключил прибор, и все звуки стихли разом, а вместе с тем и ушло ощущение дрожи или вибрации во мне самом.

Однако после того, как аппарат был полностью отключен, внутри у меня осталось некое подобие эха, вселявшее чувство смутной тревоги и нервного дискомфорта. Линдстром назвал это поствибрационным эффектом.

Как бы ни назывался этот чертов эффект, я все еще находился под его воздействием после того, как Линдстром проводил меня в вестибюль до тяжелых дверей и я оказался на улице. Я добрел до машины, и мне удалось окончательно избавиться от постэффекта лишь тогда, когда я отъехал от "Линдстром Лэбереториз" на несколько километров, направляясь туда, где должен был жить Джеймс М. Коллет.

Где-то здесь, на окраине Голливуда, жил Коллет, если верить полиции и заверениям его шефа Линдстрома. Но коль скоро Хоук и Верзен по указанным адресам не проживали, я не питал особых надежд застать бухгалтера дома.

Приехав по указанному адресу, я обнаружил весьма солидный коттедж на две семьи с двумя спрятанными подъездными дорожками, ведущими к капитальным боксам для машин по обе стороны коттеджа. Однако черного "мерседеса" с номерным знаком 033 КДГ нигде не было видно.

Каждая из двух частей коттеджа имела свой собственный номер. Коллет жил в дальней от меня. Я свернул на обочину и выключил мотор. Тягучая боль сковывала мой затылок. Я энергично встряхнул плечами, осторожно подвигал головой и, наконец, вылез из машины. Было только начало пятого, и я не видел причин для особой усталости, возможно, это результат экскурсии по владениям доктора Линдстрома.

Я снова подвигал плечами, подошел к входной двери и позвонил, вовсе не надеясь кого-нибудь застать дома. Как и следовало ожидать, на мой звонок никто не отозвался. Тогда я позвонил еще раз и повернул дверную ручку. Дверь приоткрылась.

Я замешкался на пороге, коря себя за опрометчивый поступок. Если бы я подумал немного, я, вероятно, ни за что не решился бы явиться в чужой дом без приглашения, тем более в дом человека, скорее всего не виновного в каких-либо противоправных действиях.

Я огляделся. Улица пуста, вокруг ни души. И мне ужасно хочется узнать, что может быть общего у Коллета с типами вроде Верзена и Хоука. К тому же, убеждал я себя, вторжение в незапертую квартиру отнюдь не означает посягательства на личную собственность. И потом, каким образом может узнать о моих действиях Коллет, не говоря уже о капитане Сэмсоне? И все-таки, сказал я себе, это чревато огромными неприятностями. Однако уйти не поспешил.

Глава 6

Прикрыв за собой дверь, я прошел в гостиную, неслышно ступая по пушистому красному ковру.

Низкий бежево-золотистый диван, большое кресло, обитое такой же тканью, и два деревянных стула с высокими прямыми спинками. У стены – передвижной книжный шкаф, в углу – бар на резиновых колесиках. А еще – телевизор и низенький столик с двумя керамическими пепельницами, полными окурков.

Вполне резонно полагая, что я здесь один, я все-таки громко крикнул:

– Хэлло! Есть кто-нибудь дома? Хэлло-о-о...

Тишина. Подойдя к двери слева, я приоткрыл ее и заглянул внутрь. Окна комнаты были скрыты тяжелыми портьерами, и там царил полумрак. Я включил свет и осмотрелся. Это была спальня, чистая и опрятная, постель заправлена, все на местах. Она выглядела нежилой, почти стерильной. Я потушил свет, вернулся в гостиную и направился к другой комнате – справа, дверь которой была открыта.

Там тоже царил полумрак, в котором с трудом различались контуры мебели. Я нащупал на стене выключатель, и в комнате вспыхнул свет. Это была вторая спальня, в которой, несомненно, кто-то жил. Не похожая на ту, другую, весьма неопрятная, разве что потолок не порос мхом. Разобранная постель со скомканными простынями и одеялом в изножье, снятая подушка, ворох газет на прикроватной тумбочке, заваленное какими-то шмотками кресло, еще один столик с кипой журналов и книжек в мягких обложках. Беспорядок на трюмо отражался в треснутом зеркале трельяжа, забрызганном чем-то белым, и... что-то еще, метнувшееся в одной из его створок.

Холодок пробежал у меня по спине, от копчика до затылка, я невольно съежился, втянув голову в плечи. В зеркале мелькнул человек, размахивающий каким-то блестящим острым предметом и явно намеревающийся ударить меня по голове. А я тем временем едва переступил порог комнаты, да так и застыл на одной ноге, не успев обрести равновесия, поэтому у меня не было физической возможности увернуться или отпрыгнуть в сторону. Я сделал единственное, что было возможно в моем положении: расслабил мышцы опорной ноги или по крайней мере попытался сделать это, но у меня подкосилось колено, и я начал падать.

Теперь напряжение в бедренной и икроножной мышцах несколько ослабло, но не совсем, недостаточно. Я чувствовал, что падаю слишком медленно, и, чтобы уберечь голову от занесенного над ней какого-то металлического предмета, попытался наклонить ее вперед и влево, непроизвольно напрягая при этом шейные мышцы. И, видимо, именно это отчасти помогло мне, но только отчасти.

Он настиг меня. Правда, ему не удалось ударить меня тем, что у него было в руках, по темечку. Скользящий удар пришелся по правой части моей головы, иначе он наверняка вырубил бы меня на несколько минут, часов, дней, а может быть, и навечно. Однако и такого удара оказалось достаточно, чтобы я на какое-то время погрузился во мрак. Удар придал мне ускорение, и я снопом рухнул на пушистый ковер, инстинктивно пытаясь откатиться в сторону. Лежа на спине и упираясь локтями в пол, я старался приподняться и сбросить темную пелену с глаз. Вдруг в комнате на какое-то мгновение стало светло, и тут левое ухо и всю левую половину головы пронзила острая боль от сокрушительного удара.

Но я все же успел разглядеть нападавшего. Это был не Коллет, а Элрой. Паровоз Верзен.

Его перекошенное злобой красное лицо маячило где-то высоко-высоко надо мной. В руке у него был зажат тяжелый кольт калибра 0,45. После нанесенного мне удара его по инерции развернуло, и сейчас он стоял вполоборота ко мне.

Когда я попытался откатиться подальше влево и высвободить правую руку, Паровоз мгновенно принял устойчивую позу, бормоча проклятия сквозь стиснутые зубы.

Я уперся локтем в ковер и попытался поднять правую руку, но вдруг закашлялся. И тут же почувствовал резкую боль в области правого плеча и шеи – должно быть, именно туда пришелся удар Верзена, нацеленный мне в голову.

Паровоз перебросил пистолет из левой руки в правую, помешкал немного, а потом направил его в мою сторону и рванул спусковой крючок.

Он действовал торопливо, и пуля, просвистев у меня над головой, врезалась в стену. Звук выстрела оглушил меня, как будто пуля прошила обе мои барабанные перепонки. Если бы он действовал более хладнокровно, то смог бы разрядить в меня всю обойму. Сунув руку под пиджак, я выхватил из наплечной кобуры свой кольт и, откатившись в сторону, не целясь, выстрелил. Уверен, что Верзен выстрелил еще по крайней мере дважды, причем второй раз – себе в ногу. Помню только, что, когда я вставал, а Паровоз медленно оседал на пол, барабан моего кольта был пуст.

Как выяснилось позже, я всадил ему в грудь и живот четыре пули. Оглушенный и ослепленный, я продолжал щелкать пустым барабаном, пока не осознал, что все кончено.

Паровоз прострелил себе левую ногу и как подкошенный упал. Его падение сопровождалось двумя глухими ударами – сначала плечом об пол, затем головой. После этого последовало еще два более тихих удара. Напрягаясь из последних сил, он слегка приподнял голову, но тотчас же уронил ее снова. Он попытался проделать то же самое еще раз, и с тем же результатом.

По-видимому, тогда-то он и умер. Так и не выпустив из рук пистолета. Наверное, поэтому я продолжал стрелять в него даже после того, как у меня кончились патроны. Во всяком случае, это была одна из причин.

Я машинально пощупал пульс у него на шее, будучи уверенным, что с ним все кончено. Потом опустился на край неопрятной кровати, ловя ртом воздух и пытаясь унять сотрясавшую меня дрожь, сродни той, которую испытал утром у Линдстрома. Попытался сглотнуть, но во рту и в горле пересохло, и язык, казалось, прирос к гортани.

"Что же на самом деле произошло? Почему этот сукин сын пытался прикончить меня? – спрашивал я себя. – Он же просто мог меня вырубить, отработав ногами по голове. Сорвать на мне таким образом зло, и я бы не очень сопротивлялся.

Конечно, он знал, кто я. И не мог принять, меня за обычного вора-домушника или малого, вознамерившегося унести видеотехнику. Нет, он, безусловно, знал, что я – Шелл Скотт, и ему нужно было убить именно Шелла Скотта".

Осознание этого не улучшило моего настроения, равно как и созерцание трупа Верзена, прошитого четырьмя пулями из моего кольта. Я не имел ни малейшего представления, что же делать дальше.

Я закурил сигарету, сделал пару глубоких затяжек и выпустил дым в потолок.

Тяжко вздохнув, я отыскал в прихожей телефон и набрал номер ЛАОП. Повесив трубку, я закурил вторую сигарету и с некоторой тоской подумал о капитане Филе Сэмсоне. Я благословлял судьбу за то, что мог сообщить о случившемся лейтенанту Биллу Роулинсу, моему хорошему знакомому, а не, как обычно, самому капитану Сэмсону.

Я докурил сигарету и принялся за осмотр комнаты. В стенном шкафу я обнаружил костюм, две спортивные куртки, две пары слаксов и несколько рубашек. Не густо, но вся одежда соответствовала габаритам Верзена. На полу под кроватью оказался чемодан, в котором среди трусов, носков находилась грязная рубашка с открытым воротом и почти полная коробка патронов 45-го калибра.

Затем я прошел в соседнюю спальню и тоже осмотрел ее. Стенной шкаф был там буквально набит одеждой, причем брюки были гораздо шире в поясе, чем слаксы Паровоза, а нижняя полка была уставлена по меньшей мере полудюжиной пар обуви. В бюро я нашел несколько писем, адресованных Джеймсу или Дж.-М. Коллету и чековую книжку на его имя. Сверху на нем лежал журнал "Фролик" с очаровательной красоткой на обложке. Она позировала перед камерой, кокетливо прикрыв рукой только глаза, и ничего больше.

Я взял журнал, и он сам раскрылся где-то посередине, как это бывает, если, читая, его складывают или оставляют раскрытым на той странице, где прервано чтение. Я скользнул взглядом по раскрытой странице и уже не мог оторваться. Потому что ни в одном журнале я никогда не встречал столь умело смонтированного материала, способного заинтересовать любого нормального мужчину.

На левой стороне разворота был помещен текст, а на правой – фотографии еще трех голых красоток с подписью в одну-две строчки под ними. На верхней половине страницы была изображена поразительно фигуристая, длинноногая девушка, прижимающая к роскошной груди то ли серебряную вазу, то ли кубок.

Под верхней фотографией были помещены две четвертьстраничные фотографии, на каждой из которых красовалась юная девица, и тоже абсолютно голая.

Посередине страницы было несколько пометок, сделанных красным фломастером, а отдельные слова – обведены кружками. Кроме того, тем же фломастером на полях было записано несколько цифр, на которые я поначалу не обратил внимания, залюбовавшись обладательницей кубка. Теперь я перевел взгляд на левую страницу.

Даже предваряющий фотографии текст был весьма неординарен. Один заголовок чего стоит! Победительница конкурса "Мисс Обнаженная Калифорния". Ниже, более мелким шрифтом, было напечатано: "Одна из пятидесяти претенденток на звание "Мисс Обнаженная Америка". Финал конкурса состоится 29 сентября.

Само сообщение о конкурсе не было для меня неожиданным, но я не подозревал об общенациональном масштабе этого события и о том, что оно буквально "на носу". Сегодня пятница, 21 сентября. Следовательно, до финала оставалась всего неделя. Мне еще несколько месяцев назад было известно, что финал этого грандиозного шоу женской красоты будет проходить здесь, в Калифорнии, на "Даблесс Ранч", в нескольких километрах от Лос-Анджелеса. Этим великолепным ранчо, а также окружавшими его двумястами сорока акрами земли владела независимая кинокомпания "Даблесс Муви Продакшн", возглавляемая двумя известными кинопродюсерами с одинаковыми инициалами "С. С.".

Откровенно говоря, я заранее предвкушал удовольствие от присутствия на этих торжествах, посвященных женской красоте, а если повезет, то и на гала-приеме с выпивкой и барбекю, тоже устраивавшимися спонсорами конкурса. Потому что я проявлял живейший интерес к подобным культурным мероприятиям.

Эта новая культурная традиция, уходящая корнями в те далекие дни, когда красотки Мэка Сенне в купальных костюмах вызывали бурю восторга у трех четвертей населения и лицемерное отвращение еще одной его четверти, прошла долгий путь от первых конкурсов "Мисс Америка" к "Мисс Вселенная" и далее к "Мисс Обнаженная... то-то и то-то" в конце шестидесятых – начале семидесятых годов. Впоследствии это явление было квалифицировано как "большой прорыв в развитии американской национальной культуры".

Правда, понадобилось целых пятьдесят лет, чтобы покончить с такими элементами конкурсов красоты, как игра на цитре и стихотворные экспромты, но те, кто хоть однажды присутствовал на нынешних конкурсах, в один голос заявляют, что ради такого удовольствия согласились бы ждать и дольше.

Те первые робкие соревнования в красоте никак нельзя было назвать общенациональными или более или менее представительными, даже на уровне одного-двух штатов.

Но как бы то ни было, даже первые время от времени проводившиеся конкурсы, участницы которых выходили на помост совершенно голыми, опасливо поглядывая по сторонам, девяносто процентов мужчин находили на редкость увлекательным зрелищем.

Злобные же пророчества оставшихся в меньшинстве, начиная с умеренных заявлений о том, что подобный омерзительный эксгибиционизм долго не протянет и отомрет сам собой, до зловещих предсказаний о том, что даже не вышедших в финал конкурсанток утянут в лес чудовища в мужском обличье, оказались несостоятельными. Это еще раз подтвердило старую истину: "Идея становится всесильной, когда наступает ее время".

Время для реализации идеи "Обнаженной Мисс Америка" действительно пришло. Несмотря на то что пресса весьма скромно освещала эту тему, прошлогодний конкурс продемонстрировал настоящую организацию и солидную финансовую поддержку, помноженные на истинно американский энтузиазм, и подобные смотры-конкурсы были проведены уже в сорока двух штатах, провозгласив "Мисс Майами", "Мисс Флорида" и так далее.

В этом году впервые конкурс можно было охарактеризовать как общенациональный, в нем будут участвовать победительницы конкурсов, прошедших во всех штатах. После финальных выступлений состоится церемония вручения наград, на которой будут присутствовать звезды Голливуда и известные кинопродюсеры, репортеры радио и газет, – TV пока не решается снимать это грандиозное шоу, – и политические деятели. Откроет это мероприятие сводный оркестр из пятидесяти девушек, представительниц всех американских штатов, который исполнит "Звездно-полосатый флаг", а завершится оно гимном "Боже, Благослови Америку", который предстоит исполнить самой победительнице.

Признаться, я с нетерпением ждал этого события и поэтому кое-что читал о нем. Не так уж много, как выяснилось позже.

Я пробежал глазами статью во "Фролике", воспевающую расцвет новой культурной традиции в Америке и сообщающую о намерении редакции поместить в следующем номере полосные портреты претенденток, а также специальный вкладыш с портретом "Мисс Обнаженная Америка", который можно вставить в рамку, затем внимательнее присмотрелся к голой красавице с кубком на правой странице, как я понял, недавней победительнице промежуточного финала, проведенного в Калифорнии.

И тут впервые я перевел взгляд с восхитительных форм выше, взглянул на лицо красавицы. Серебряный кубок скрывал половину одной ее великолепной груди и часть улыбающегося лица. Вдруг меня поразило смутное узнавание и этого чудесного тела, и этого лица...

Я пригляделся повнимательнее и решительно затряс головой, не желая поверить в очевидное. Мой взгляд упал на слово под фотографией, обведенное красным. Одно-единственное слово, часть имени победительницы.

"Аралия Филдс", причем "Аралия" – в жирной красной петле.

Я еще раз взглянул на это прелестное лицо и недоуменно произнес:

– Аралия?

Глава 7

Это и впрямь была Аралия. Моя Аралия.

На полях тем же красным фломастером были написаны цифры: 555-4489. Судя по всему, номер телефона, но, поскольку ни один телефон в "Спартанце" не начинался с двух пятерок, это не мог быть номер телефона Аралии, хотя я его и не знал.

Но чтобы убедиться в этом, я хотел немедленно позвонить Аралии. С журналом в руках я вернулся в гостиную, снял трубку телефона и начал набирать номер справочной, потом остановился и вновь задумчиво посмотрел на цифры.

Если это действительно номер телефона, то можно предположить, что его записал либо Верзен, либо Коллет, прямо здесь, в этой квартире. Если бы номер был указан в телефонном справочнике, то незачем было бы его и записывать. Значит, Верзен или Коллет узнали номер в справочной службе или, может быть, у кого-нибудь из своих друзей, записав его на журнале, который оказался под рукой. Резонно также предположить, что желание выяснить телефон Аралии возникло при виде ее красочной фотографии во "Фролике", где было указано и ее имя.

Я все же дозвонился до справочной, узнал номер Аралии Филдс и позвонил ей. Как и следовало ожидать, никто не ответил, и я положил трубку с чувством смутного беспокойства.

Мне понадобилось еще несколько минут, чтобы выяснить, кому принадлежит телефонный номер 555-4489. Оказалось, что это не лос-анджелесский номер, а голливудский. Он был зарегистрирован на имя некоего Винсента Рагена по адресу: Холлихок-лейн, 1411. Я никогда не бывал в Холлихоке, но знал, где он расположен – километрах в пятнадцати к северу от Голливуда, в пустынной местности, среди лесистых холмов.

Поскольку это был междугородный разговор, мне удалось выяснить, что по номеру 555-4489 звонили из дома, в котором я сейчас находился, вечером в среду 19 сентября в 11.00, то есть всего два дня назад. С тех пор не прошло еще и сорока восьми часов.

В этот момент я услышал шум подъехавшего автомобиля, удостоверился, что это патрульная полицейская машина и открыл входную дверь. Когда полицейские вошли в дом, я как раз искал в телефонном справочнике Рагена Винсента здесь, в Лос-Анджелесе. Нашел. Но только адрес его офиса. Его домашний адрес и телефон указаны не были. Он оказался адвокатом, и его контора находилась на Уилшир-бульваре в Вейр-Билдинг, где он занимал три комнаты под номерами: 38, 40 и 42.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Сокращенное обозначение сан-квентинской тюрьмы для особо опасных рецидивистов.

Вернуться

2

Лос-анджелесское отделение полиции.

Вернуться

3

Головоломка, в которой нужно сложить мелкие кусочки картинки, чтобы получилось целое.

Вернуться