Владимир Ленский
Странники между мирами

Пролог

Никому, даже самому себе, господин Тандернак не хотел бы признаваться в постыдном – но очевидном – обстоятельстве: ему было страшно.

Он не привык испытывать страх. С юных лет предоставленный самому себе, Тандернак испытал и перепробовал, кажется, все: бедность и одиночество, тяжелый труд и обман; он предпринял десяток афер сомнительной прибыльности, пережил несколько более-менее позорных разоблачений, после которых неожиданно повалила удача...

И теперь, когда ему минуло тридцать с небольшим, он Достиг, кажется, всего, на что только мог рассчитывать пятнадцать лет назад, выходя на поединок с миром: собственный дом в столице, шесть постоялых дворов, купленных в разное время и приносящих хороший доход. Чуть меньше года назад ее величество правящая королева удовлетворила наконец его прошение и дозволила приобрести две деревеньки – а вместе с ними и дворянское достоинство.

И никогда, за все эти годы, что бы ни случилось, Тандернак ничего не боялся.

Сейчас же он сидел у себя в доме, спиной к окну, на третьем этаже, и его знобило от холодного пота. Еще полчаса назад не было в Королевстве человека более спокойного, более уверенного в самом себе и в своей будущей судьбе, нежели господин Тандернак. И вот в единый миг всё переменилось.

Мелочь. Пустяк. Собираясь отойти ко сну, он глянул по привычке в большое медное зеркало, висевшее на стене.

Обычно Тандернаку чрезвычайно нравилось то, что отражалось в зеркале: высокий мужчина в расцвете лет, худощавый, с удлиненным лицом и красивыми зеленоватыми глазами. Он носил длинные волосы и иногда позволял себе вплетать в тонкие пряди у висков серебряные нити. Такая прическа придавала темной шевелюре исключительно благородный оттенок. Плечи у него были узковаты, однако в целом это не портило общего впечатления.

Любил Тандернак и свое зеркало – как, впрочем, любую вещь в этом доме. Наверное, следовало бы заменить медное на стеклянное – больно уж расплывчатым было отражение. Но в том, что касалось неодушевленных предметов, Тандернак проявлял исключительную сентиментальность – в отличие от его отношения к людям. Поэтому зеркало оставалось на прежнем месте, там, где оно висело в тот день, когда Тандернак впервые вошел в свой новый дом как хозяин.

И вот сегодня зеркало его предало. Потому что за спиной Тандернака в том же медном блестящем овале, среди мерцающих огоньков трех вечерних ламп, неожиданно показалась вторая фигура.

Тот, второй, тоже был мужчиной. Тандернак не мог бы определить его возраста: незнакомец явно вышел из отроческих лет, но не достиг старости. Ошеломленный хозяин дома не понял даже, как тот одет. Просто мелькнувшее видение.

У Тандернака упало сердце, и тотчас первая холодная волна прошла по всему телу: Тандернак привык доверять собственному сердцу, и уж коль скоро оно бьется как сумасшедшее, значит, видение не ложно: в зеркале действительно кто-то был.

Тандернак сел на постель. Ночное одеяние из белой тонкой полотняной ткани неожиданно впилось ему в горло, и Тандернак рванул застежки ворота. Стало чуть легче.

Теперь зеркало пустовало. Оно слепо мигало тремя размазанными световыми пятнами – лампы. Затем одна из ламп погасла. Ничего особенного в этом не было. Такое случалось сплошь и рядом, если он забывал подлить масла, поэтому Тандернак заставил себя встать и поправить фитиль. Однако по пути не удержался и украдкой бросил торопливый взгляд в сторону зеркала.

Незнакомец снова был там. Смотрел на Тандернака, улыбаясь во весь рот. Улыбка делалась все шире, все злее, все ужасней. Затем чужак несколько раз беззвучно лязгнул челюстью и пропал.

Онемение расползлось по всему телу Тандернака. Он застыл возле погасшей лампы. Затем медленно перевел взгляд на шнур. Для того, чтобы дернуть и вызвать слугу, придется пересечь комнату. А он не в силах был сейчас даже руку поднять.

Прошло несколько тягостных минут. Тандернака начал бить озноб. Он был суеверен, как многие простолюдины, особенно уроженцы севера, и, даже выбившись в верхи, не сумел перебороть наследие своего детского невежества. Да, Тандернак читал книги и умел вести разговор на любую тему – и тем не менее опасался темноты и гнездящихся в ней чудищ. Он открыто презирал неучей, буде таковые набивались ему в собеседники, а сам следовал целому набору сложных примет, дурных и благоприятных.

Людей Тандернак не боялся. С людьми у него был разговор короткий. Другое дело – призраки...

Ему хотелось крикнуть, но горло перехватило. Спустя миг Тандернак возблагодарил свое тело за такую острую реакцию: не хватало еще всполошить прислугу и показать ей спои слабости! Хозяин считался человеком без уязвимых мест.

Краем глаза он вновь уловил движение: тень проплыла в зеркале и исчезла. Ноги у Тандернака подкосились, он повалился' на пол своей спальни и погрузился в небытие...

Глава первая
НЕПРИЯТНОСТИ В ТАВЕРНЕ

Пятеро молодых людей припозднились, возвращаясь с конной прогулки. Столица Королевства уже погружалась в сон; один за другим гасли лампы возле ворот городских домов, и только на перекрестках оставались пылать большие масляные светильники, установленные на высоких шестах.

Город был довольно молод и все же за века своего существования успел обрасти несколькими слоями крепостных стен, возведенных в разные эпохи: концентрические кольца опоясывали жилые кварталы, создавая несколько городов внутри города. Шестая стена, самая древняя и первая по времени возникновения, отделяла от мира простых смертных королевский дворец, сады, жилища приближенной к правящей королеве знати, а также малый королевский двор, владение наследника. Ворота в этой стене закрывались сразу после захода солнца и не отворялись ни под каким предлогом.

Все прочие стены также имели охраняемые ворота, но стража стояла там более для порядка, и в любой час суток запоздалый гуляка мог найти возможность возвратиться домой.

Поскольку пятеро юных всадников принадлежали как раз к числу тех избранных, чье жилье находилось в пределах шестой стены, вопрос о ночлеге оказался для них отнюдь не праздным.

Старший из них – коренастый, с широким лицом и чересчур рельефно очерченными скулами – приостановил лошадь и обратился к остальным:

– Нет смысла гнать дальше коней – ворота уже заперты. Остановимся здесь.

Они находились на окраине, между второй и третьей стенами. На самом деле это место давно уже перестало быть окраиной в собственном смысле слова: дома все новых и новых горожан стремительно нарастали вокруг второй стены и потребовали возведения еще одной – среди горожан она именовалась «Новой», или «первой»; за Новой стеной тянулись густо застроенные домами предместья, а чуть дальше бежала, извиваясь, тонкая веселая речка.

Вот уже много лет Королевство не вело крупных войн, во время которых военные действия могли бы угрожать столице. Кочевники иногда тревожили границы страны, но столица не видела неприятеля несколько поколений. Поэтому стены служили не столько для защиты горожан, сколько для обозначения их социального статуса и утверждения престижа: перебраться из кварталов первой стены в кварталы второй означало немалое преуспеяние, а уж собственный дом за четвертой стеной был знаком истинного процветания.

И тем не менее старая окраина продолжала оставаться таковой. Уже давно исчезли жалкие глинобитные хижины, что прилепились в поисках покровительства к каменному поясу столицы; здешние улицы, мощенные круглым булыжником, ничем не напоминали былые – с наполовину сгнившим деревянным покрытием вдоль домов и потоками грязи и нечистот в самом центре.

Ремесленники держали здесь мастерские и лавки; поблизости размещалось здание городского архива; большая часть домов принадлежала правящему королевскому дому и сдавалась внаем людям, так или иначе имеющим отношение к сложной жизни двора: посудомойщикам, уборщикам, гардеробщикам, подручным конюших. Обитали здесь и персоны более важные, вроде церемониймейстера или виночерпия – эти владели собственным жильем. Словом, места считались вполне «приличными».

И все же не определяемый словами, но отчетливо ощущаемый дух окраины сохранялся здесь в неприкосновенности. Земля, по которой ступали кони молодых людей, никогда не забывала о том, какой она была несколько поколений назад. Так кухонная девушка, одетая в платье госпожи, продолжает сохранять повадки прислуги, как бы она ни тужилась подражать горделивым манерам знатной особы.

Старшему из всадников было чуть больше двадцати; младшему – немногим меньше семнадцати. Все пятеро были одеты богато и вместе с тем небрежно: сочетания цветов подобраны как попало, тонкие кружева на манжетах оборваны или запачканы, плащи из очень хорошей шерстяной ткани обильно забрызганы грязью – хотя во время обычной прогулки явно не было никакой необходимости мчаться сломя голову по бездорожью.

С тем же благодушным безразличием отнеслись молодые бездельники и к предложению заночевать за второй стеной, на каком-нибудь постоялом дворе старой окраины. Они двинулись по улице, местами узкой, застроенной пузатыми домами с удивительно благонамеренными физиономиями, а местами неожиданно раздающейся в стороны – однако не с обдуманной щедростью, как это в обычае у блестящих, по-настоящему богатых улиц столичного центра, но попросту неряшливо: то, что в исполнении знатной дамы выглядит как изысканная эксцентричность, неизбежно прилепит к простушке обидное прозвище «распустеха».

Постоялый двор «Стражник и бочка» представлял собой истинное наследие былой окраины: он размещался неподалеку от старых ворот, теперь замурованных и заросших плющом с такими темными и плотными листьями, что их можно было принять за кожаные.

Когда-то там останавливались путники в ожидании досмотра, проводимого возле ворот четвертой стены; туда же заходили стражники пропустить после смены кружку.

– Ну вот мы и дома, – удовлетворенно промолвил старший из всадников.

Двое других рассмеялись.

Самый юный из всех выехал вперед, задрал голову, осматривая заведение – очень старое, с облупленным, когда-то белым фасадом: местами штукатурка отвалилась и проглядывали бревна и тряпки, пропитанные раствором, которыми конопатили щели. Вывеска с изображением солдата, сидящего верхом на бочке, точно на коне, чуть поскрипывала на ночном ветру. Над нею тускло чадил фонарь с закопченными стеклами.

В сумрачном, прыгающем свете запрокинутое лицо юноши выглядело странным: что-то звериное проступало в его облике, в почти неестественной худобе, в чуть раскосых глазах, окруженных пляшущими тенями, в извилистых губах с глубокими ямками в углах. Влажные зубы жадно поблескивали. Он не носил ни капюшона, ни головного убора. Тонкие темные пряди в беспорядке падали на лоб, на плечи, и две или три из них резкими, уверенными линиями наискось перечеркивали лицо, точно отрицая самую возможность его существования.

Молодой человек перевел взгляд с вывески на своих спутников. Тени быстро побежали по его скулам и нашли себе новое прибежище, разместившись вокруг подбородка. Теперь лицо превратилось в бледный узкий треугольник.

– Агилон займется лошадьми, – распорядился юноша, – Мегинхар поговорит с хозяином. Я хочу отдельную комнату, остальные – как хотите...

Он спешился и бросил поводья, уверенный в том, что их подберут. Не оглядываясь, шагнул на порог и толкнул дверь. Его спутники обменялись у него за спиной быстрыми взглядами.

– Я с его высочеством, – сказал один из них и тоже спешился.

Остальные промолчали.

Народу в питейном зале «Стражника» собралось не то чтобы много, но, во всяком случае, достаточно для недурной выручки. Самого хозяина в зале не было; гостями занимались служанки, и по одной только их деловитой нелюбезности можно было судить о процветании заведения.

Юноша чуть помедлил у входа. Уловив рядом с собой движение, скосил глаза и заметил второго.

– А, Эмери... – небрежно бросил он. – Не надоело еще?

– Что именно? – спросил тот, кого назвали «Эмери».

– Сам знаешь... Шпионить за мной, вот что.

Принц Талиессин открыто не жаловал никого из своих придворных – тех молодых людей, с которыми имел обыкновение проводить время; но никому так не доставалось от него, как Эмери. Талиессин всерьез подозревал, что этого Эмери подсунула ему мать – и именно с целью следовать за наследником по пятам, куда бы тот ни направился, наблюдать за его поведением, докладывать о каждом его шаге, о каждом взгляде.

И неизвестно, что вызвало у королевы-матери большее опасение. Ее одинаково настораживало все: и обыкновение принца в любую погоду совершать долгие прогулки, и внезапные вспышки интереса к истории, когда он по целым дням просиживал в холодных комнатах архива, и отсутствие у него интереса к женщинам, и возможность увлечения какой-нибудь простой девушкой. Но больше всего она боялась того, что на жизнь ее сына может быть совершено покушение. И если все прочие страхи королева так или иначе высказывала наследнику, пытаясь взывать к его благоразумию, то об этом последнем говорила лишь с самыми доверенными людьми. Считалось, что здесь, в самом сердце Королевства, жизнь наследника в полной безопасности. Будь иначе – чего бы стоила, в таком случае, королевская власть!

Кое в чем Талиессин не ошибался: мать действительно время от времени вызывала к себе этого придворного и расспрашивала его о принце – неизменно в присутствии своего главного конюшего Адобекка, человека преданного и опытного. Адобекк приходился Эмери дядей и хорошо понимал молодого человека. Ее величество не хотела бы сделать ошибку в столь важном разговоре, и Адобекк охотно согласился участвовать в этих беседах.

– Всех моих родственников отличает весьма необычный способ связывать понятия, – задумчиво молвил он. – И Ренье в этом смысле – не исключение, хотя он, пожалуй, самый простой из всех нас...

Ренье. Не Эмери. Эмери, старший из двух братьев, ушел из столицы полгода назад – ушел тайно, в полном соответствии с дядиным планом; а Ренье остался с принцем и теперь живет у всех на виду, при малом дворе, куролесит и чудит наравне с остальными, попадает в истории и дерется на дуэлях. И его называют «Эмери» – чтобы никому и.: тайных врагов королевы и в голову не пришло разыскивать настоящего Эмери. Так что старший брат может спокойно заниматься поручением ее величества, покуда младший изображает его – и заодно охраняет особу принца.

Круглолицый, кареглазый, Ренье обладал веселым нравом и умел нравиться, ничего особенного для этого не делая. За свою не слишком долгую жизнь он разбаловался – привык к тому, что все начинают его любить, едва лишь сведя с ним знакомство. Тем сильнее ранило его недоверие Талиессина и тем больнее были злые уколы, которыми принц разбрасывался походя.

От Талиессина доставалось всем его приближенным. Когда Ренье впервые встретился с принцем, тот затеял фехтовальный поединок во славу своей дамы, объявив таковой большую куклу с фарфоровым лицом и тряпичным телом. В тот раз Агилон и Мегинхар поддались царственному противнику и проиграли ему бой: попробовали бы они поступить иначе – и принц дулся бы несколько дней, угощая окружающих ядовитыми замечаниями и заставляя их участвовать в своих дерзких, неприятных выходках.

Одержав свою весьма сомнительную победу – и хорошо догадываясь о ее причинах, – Талиессин заставил молодых людей поцеловать руку своей «дамы»; после чего наследник отправился на урок, а его придворные сорвали досаду на кукле.

Ренье, поддавшись странному порыву, вступился за нее, и принц стал тому свидетелем. Но искренней дружбы так и не возникло. Разумеется, Талиессин охотно согласился оставить при себе юного аристократа, только что представленного ко двору. Разумеется, «Эмери» стал его спутником – как и остальные. И разумеется, все чаще принц бросал на него злые, подозрительные взгляды.

Талиессин не боялся покушений на свою жизнь. Он вообще не был уверен в том, что дорожит своей жизнью. И чем дольше он жил, тем меньше нравилось ему то, что с ним происходило.

После нескольких неудачных попыток Ренье оставил всякую надежду сделаться принцу другом. Теперь он просто оберегал Талиессина. Настойчиво, терпеливо, необидчиво. «Скоро я сделаюсь похож на Элизахара, – жаловался Ренье дяде. – На того солдата, телохранителя слепой девушки...»

Дядя Адобекк в ответ только пожимал плечами. «Не обольщайся. Из таких аристократов, как ты, получаются отвратительные солдаты... В крайнем случае ты можешь стать полководцем. В самом крайнем случае! Надеюсь, до такого не дойдет».

Постоялый двор «Стражник и бочка» был не лучше и не хуже любого другого места, где принц пускался в приключения. По крайней мере, здесь сравнительно чисто и в большом камине горит огонь.

Длинные столы были установлены вдоль трех стен, разрываясь на середине, возле камина, и поперек зала. Окраина диктует приверженность – не столько даже к традиционному, сколько к устаревшему; и здесь соблюдалось старое правило – никаких отдельных столиков, никакого уединения. Все должны быть на виду. Честному человеку скрывать ведь нечего, не так ли?

Талиессин уверенно пересек зал и плюхнулся на скамью: он вознамерился занять средний стол ближе к камину. Общий разговор на мгновение затих. Несколько торопливых взглядов на вновь прибывшего – и суждение о нем было вынесено, не слишком лестное для новичка. Двое или трое откровенно поморщились и отвернулись, один ухмыльнулся, а ближайший к Талиессину сосед отодвинулся на скамье подальше.

Ренье появился минутой спустя. На него уже не обратили внимания: просто еще один такой же. Тоже чумазый и растрепанный, тоже не бережет добротной одежды. Разве что на лицо более приятный.

Принц все время вертелся, глядел по сторонам, рассматривал висящие на стенах украшения – аляповатые деревянные полускульптуры, раскрашенные синим и зеленым и изображающие птиц с непомерно большими крыльями и несуществующие плоды. То и дело Талиессин принимался ерзать на скамье, жевал пряди своих волос, если те случайно попадали ему в рот, а после, очнувшись от задумчивости, резко выплевывал их. Наконец он вытащил нож и начал чистить ногти.

Ренье сидел напротив и молча смотрел на этого юнца. Ему казалось странным, что тот когда-нибудь сделается королем целой страны. Будет принимать важные решения, подписывать оправдательные или смертные приговоры, раздавать земельные наделы. Вот этими самыми смуглыми руками в цыпках от вечной возни с лошадьми и собаками.

Иногда Ренье пытался представить себе, какая кровь течет в жилах наследника. Крохотная капля эльфийского наследия растворена в обычном красном месиве, унаследованном от человечьих предков. Насколько сильна эта капля? Какой окажется она, когда впервые будет явлена на алтаре, во время ежегодного возобновления брачного союза королевского правящего дома с землей Королевства?

Ренье стеснялся этих мыслей. Он догадывался, что нечто подобное посещает и другие умы Королевства. Более изощренные, нежели ум обычного молодого дворянина, – и уж конечно более испорченные. Королева почти совершенно утратила волшебные свойства своих предков – и все же оставалась истинно эльфийской дамой, стройной, с темными розами, вспыхивающими на щеках в минуты волнения.

Но сколько ни вглядывался Ренье в Талиессина, он никогда не видел, чтобы у того на коже проступали эти потаенные огненные розы. Ничего. Обычный юноша. Разве что менее привлекательный, чем обычно бывают молодые люди этого возраста.

– Ну, где же Мегинхар? – выговорил наконец Талиессин и убрал нож. – Я уже всю грязь выковырял, а он до сих пор договаривается...

Действительно, никто из прочих спутников принца до сих пор не появлялся.

– Нужно еще лошадей устроить, – напомнил Ренье. – Сейчас все придут.

Но Талиессин не желал больше ждать. Он резко обернулся и закричал на весь зал:

– Эй, ты! Ты, толстая! Иди сюда!

Служанка обратила к кричащему сдобное лицо и пожала плечами.

Талиессин вскочил:

– Толстуха! Я тебя зову!

Служанка снова пожала плечами и боком двинулась к столу. Талиессин наблюдал за ней, улыбаясь все более удивленно.

Ренье опередил принца – он поднялся и проговорил отчетливо, резко:

– Ужин для пятерых.

– Я вижу только двоих, – протянула служанка, окидывая мутным взором потолок.

– Я заплачу за пятерых, – сказал Ренье.

– Ну тогда ладно, – сказала служанка и так же боком двинулась в сторону кухни. По дороге она несколько раз оглядывалась на Ренье и его спутника с самым подозрительным видом, точно всякое мгновение ожидала от них подвоха.

Талиессин снова уселся, развалился на скамье, сощурился. Теперь лицо принца, как казалось, состояло из нескольких резких черт, углубленных и выделенных тенями: две полоски на лбу – брови, под ними две узкие щели – сомкнутые глаза с прямыми, опущенными на щеку ресницами, дальше – зигзаги тонко вырезанных ноздрей, извилистая верхняя губа и прямая нижняя – и под нею глубокая ямка на подбородке. Маска гротескная, на опасной грани безобразия и неотразимой притягательности.

Ренье знал, что в очередной раз вызвал у принца раздражение. В таких ситуациях Ренье частенько припоминал, как студенты в Академии задирали Элизахара. Тот неизменно ухитрялся поставить нахалов на место. Железный человек. У Ренье никогда так не получится. С другой стороны, Элизахар никогда не имел дела с принцем.

Служанка преступно медлила с заказом, и Ренье не на шутку досадовал: обильный ужин мог бы отвлечь принца и предотвратить очевидно приближающиеся неприятности.

Разговоры, притихшие было с появлением чужаков, возобновились. Обычные вечерние пересуды лавочников. Они почти не достигали слуха двоих молодых людей. Было скучно. Талиессин уронил голову на стол, улегшись щекой на ладонь, и не мигая уставился на ближайшего соседа. Еще одна его неприятная игра: ждать, пока человек почувствует на себе тяжелый взгляд раскосых зеленоватых глаз и начнет ежиться.

Однако лавочник оказался крепким орешком – даже не дрогнул. Отказался даже от искушения повернуться и посмотреть на того, кто столь нахально на него таращится.

Прошло еще несколько минут, прежде чем Ренье понял: дело вовсе не в предполагаемой силе духа их соседа – того слишком захватила тема разговора, который незаметно отошел от последних местных сплетен и перетек в совершенно иное русло: теперь обсуждались слухи, добравшиеся до окраины из предместий.

– Думаете, нам расскажут? – говорил, пригибаясь к столу, какой-то человек с неприятно звучным голосом. – Думаете, она позволит говорить об этом всенародно? Ничего подобного! Хоть сколько прошений на ее имя присылай – бесполезно.

– Она ведь может и не знать, – перебил другой, с острым носом, верткий. – У нее полно советников.

Третий устремил на него презрительный взгляд:

– Да? И сколько же?

– Достаточно, чтобы держать ее в неведении! – горячо заявил остроносый.

Обладатель звучного голоса демонстративно расхохотался.

– Говорю вам, ничего никогда – и никто – не узнает. Их попросту удавят в подземелье. Не они первые, кстати. Уже случалось такое, чтобы люди исчезали. А что? Пропадают без следа, и некого спросить...

– Но ведь эти все-таки виновны... – проговорил, медленно жуя, четвертый собеседник, моложе прочих, но такой же основательный и солидный. – Они ведь забили женщину камнями.

– Позвольте! – возразил зычный. – Эта женщина – отвратительная убийца, а они застали ее на месте преступления.

– Какого? – вступил в беседу еще один, с пышными усами, должно быть – возчик. Он отставил пивную кружку, рыгнул в кулак и обезоруживающе улыбнулся. – Я прослушал начало...

Остальные дружно уставились на него. Обладатель могучего голоса снисходительным тоном объяснил:

– Она заживо закопала своего новорожденного ребенка...

– Да, ужасно, – согласился возчик и снова взялся за пиво.

Тощий, с острым носом, упрямо качал головой.

– Я совершенно не согласен. Она поступила так, как любой нормальный человек на ее месте, если бы увидел, что выродил на белый свет противоестественного урода...

– А подробнее? – опять заинтересовался возчик.

– Две головы! – шепотом сказал пятый собеседник. Это был очень громкий шепот. – Представляете? Ребенок с двумя головами! Настоящий кошмар. Мать перепугалась – и...

– В любом случае, она не должна была принимать решение единолично, – упрямо гнул свое зычный голос. – Напротив, ей следовало бы сохранить этого ребенка. Нам нужны доказательства того, что земля наша производит ядовитые злаки. Что эльфийская кровь отравляет почву и проникает даже в семя наших мужчин, коль скоро женщины производят на свет таких чудищ.

– Я вот чего не понимаю, – произнес молодой, – как именно происходит это отравление. Положим, в былые времена, когда кровь эльфов была густой, – тогда все ясно. В ней была сила. Но теперь-то! Вот, положим, мой дядя – он виноторговец – всегда спрашивает: «После какой кружки воды вино перестает быть марочным и превращается в обыкновенное пойло? Когда ты начнешь это потрохами чувствовать – тогда, считай, превратился в специалиста». А кровь Эльсион Лакар? То же самое. Умные люди давно подсчитали соотношение – в смысле разбавленности. Она – практически такой же человек, как и мы, только порода попорчена. Вот таково мое мнение.

Он откинулся к стене и неспешно обвел окружающих глазами, избегая, впрочем, задевать взглядом новеньких, не принимавших участия в общей беседе.

Ренье похолодел. Говорили о королеве-матери. При наследнике. Как долго будет Талиессин слушать, не вмешиваясь? И в каком расположении духа он вернется во дворец? Ренье хотел было предложить принцу уйти, не дожидаясь ужина и бросив на произвол судьбы остальных. Побродить по ночной столице, поболтать, найти каких-нибудь девчонок посговорчивее. Но один только взгляд в сторону Талиессина отбил у Ренье всякую охоту заговаривать с ним. Только не сейчас.

– Она, во всяком случае, хоть похожа на женщину, – продолжал разглагольствовать зычный, – а вот сынок... Настоящее отродье!

– Ты его видел? – заинтересовался возчик.

Тот, к кому он обращался, пренебрежительно махнул рукой.

– Раз или два... издалека. Да люди же говорят!

– Всегда нужно посмотреть собственными глазами, – рассудительно молвил возчик.

– Что смотреть! – Зычный сжал кулак и пошевелил стиснутыми пальцами, как будто пытался выжать из чего-то невидимого все соки. – Ну вот на что глядеть! Умные люди все за нас посмотрели. Вот он, – взмах в сторону виноторговца, – все верно рассудил. Разбавлено! А в разбавленном виде эта кровь, может быть, как раз и ядовита!

– Нет, все дело в накоплении, – сказал молчавший доселе человек с рябым плоским лицом. – Я точно знаю. У меня самого земля. В земле накапливается.

– В любом случае, скоро все переменится, – уверенным тоном проговорил зычный. – Потому как наследии ков у наследника уже не будет.

Племянник виноторговца чуть вжал голову в плечи. Зычный заметил это и усмехнулся:

– Боишься?

Тот еле заметно кивнул, чем вызвал презрительную усмешку у собеседника.

– И напрасно! Мы дурного не делаем. Да у нее и рук не хватит всех, кто об этом говорит, задавить по подземным тюрьмам. Вот послушайте, – он опять навалился широкой мясистой грудью на стол, – я вам скажу. Наследник – извращенец. Порченый. Вконец порченный. Играет в куклы, переодевается женщиной. А сам – ничего не может.

– В каком смысле? – ужаснулся племянник виноторговца.

– В том... что не может с женщиной! Он не мужчина. И не человек почти. Так, – щелчок пальцами, – что-то ироде насекомого... Да и с виду таков.

– А ты его видел? – неожиданно подал голос Талиессин.

Зычный повернулся в его сторону с крайне удивленным видом. Несколько секунд он рассматривал принца в упор, как бы удивляясь тому, что тот вступил в беседу. Затем на лице всезнайки проступила снисходительная улыбка.

– Я уже говорил, что видеть – не обязательно. Кому надо, те видели.

– А! – коротко бросил принц. И снова принялся ковырять ногти кинжалом.

Почему-то это рассердило солидного возчика.

– Вот вы, юноша, совершенно напрасно говорите «а!» человеку, который и старше вас, и опытней, и разбирается в вопросах! – назидательно проговорил он.

Талиессин вонзил кинжал в крышку стола.

– В каких вопросах? – осведомился он.

– Что? – опешил возчик.

– В каких вопросах он разбирается?

– Э... – Возчик сердито приложился к своей кружке. Он был сбит с толку, и ему это не понравилось.

Зычный сказал:

– А вот в таких, что нами правят выродки!

Одним гибким прыжком Талиессин вскочил на стол, ударом ноги опрокинул кувшин с пивом, другим ударил зычного в подбородок и мгновенно переместился на другой край стола. Со стороны казалось, что он танцует.

Ренье пришлось неловко пробираться по скамье, тесно придвинутой к столу. Он спешил. Прочим завсегдатаям «Стражника и бочки» определенно не понравится молодой нахал, который затевает здесь драки на ночь глядя. Закончится все тем, что Талиессина свалят на пол и изобьют, а после вышвырнут вон.

Талиессин перепрыгнул с одного стола на другой, попал ногой в блюдо с обглоданными костями, и объедки разлетелись в стороны. Странно искривляя рот, принц смеялся, но смеха этого слышно не было: все заглушал грохот падающей посуды, шумные проклятия и топот ног. Несколько человек уже носились по залу в попытках схватить дебошира. Один из этих преследователей очень удачно споткнулся о ногу Ренье и упал, но другой тотчас нанес молодому человеку удар кулаком в лицо.

Ренье пошатнулся и повалился спиной на стол. Мгновение он созерцал закопченный потолок и несколько коптящих масляных светильников, привешенных к поперечной балке. Один был особенно старый, в виде бьющего хвостом морского дива. Затем потолок исчез из поля зрения Ренье, и молодой человек увидел чьи-то сапоги.

«Где же остальные? – тупо подумал Ренье. – Где Мегинхар, Агилон? Где Госелин?»

Принц смеялся – пронзительно, резко, и этот звук, прорезающий общий шум и вопли, странным образом напоминал призывный свист болотной птицы. Ренье поднялся на ноги. Талиессин спрыгнул со стола, ловко увернулся от нескольких ударов и очутился возле Ренье. Тот ощутил прикосновение острого, очень горячего плеча – мимолетное, мгновенно прерванное – и вздрогнул. Обычно Талиессин избегал любых прикосновений. Он даже запрещал целовать себе руку, хотя придворный церемониал иногда требовал этого.

Ренье отбивался от наседающих врагов: каждый миг он видел перед собой новое лицо, и это новое лицо требовало к себе полного внимания; в конце концов Ренье устал от этой бесплодной сосредоточенности и тут же понял, что у него болят руки, болит лицо, особенно губы и висок. Он пошатнулся и упал бы, если бы не навалился спиной на какую-то опору. Эта опора, впрочем, оказалась весьма ненадежной: она постоянно содрогалась, вертелась и колола его острыми углами, которые то появлялись, то исчезали по непонятному произволению.

– Бей их, Эмери! – заверещал прямо над ухом знакомый голос– Очнись! Бей!

«Талиессин, – смутно подумал Ренье. – Если он отойдет, я упаду».

Он качнулся вперед и ухватился рукой за край стола. Кто-то вцепился ему в волосы и несколько раз дернул в разных направлениях. Сипло закричав, Ренье пнул наугад ногой и, видимо, попал: его отпустили.

Новая волна криков влилась в растревоженный зал, зазвенело оружие, и тотчас кругом все улеглось и затихло. Только в ушах продолжало звенеть, и дыхание никак не могло успокоиться, все билось и клокотало в горле.

Ренье силился разглядеть – кто же остановил потасовку, но сквозь дрожащую темно-серую дымку ничего не было видно. Перед глазами как будто плавала назойливая копоть. Он тряхнул головой, разгоняя ненужное видение, но стало еще хуже: к темноте добавились извилистые золотистые полосы.

Его схватили за руку и потащили. Он бежал, не видя, куда ступает, и все повторял: «Талиессин, Талиессин...» Ренье казалось, что зовет очень громко, и он продолжал так считать, пока Агилон не рявкнул прямо ему в ухо:

– Что ты сипишь?

Прохлада спасительно плеснула в лицо – они выбрались на улицу. Ренье с трудом перевел дух и наконец сумел спросить:

– Где Талиессин?

– Я здесь, – раздался голос принца.

Ренье сухо всхлипнул. Ему хотелось пожаловаться на усталость, на боль в голове, но вместо этого он сказал:

– Делать нечего – едем к моему дяде. Сдадимся на его милость.

– То-то бравый старикан обрадуется! – проговорил Талиессин. И оглянулся на пустую улицу: – Где Агилон?

– Отправился вызволять наших лошадей, – объяснил Мегинхар. – Мы ведь устроили их в конюшне.

– Ясно...

Талиессин привалился плечом к стене, еще раз посмотрел на вывеску. Стражник верхом на бочке недружелюбно скалился из темноты, и теперь было очевидно, что он только притворяется пьяным. На самом деле он был не по-хорошему весел: в таком настроении отправляются громить винные магазины и чинить самосуд.

Агилон привел лошадей. Тронулись; Ренье – впереди.

Утопленные в темноте дома были наполнены спящими людьми, и пятеро всадников пробирались мимо окон, точно чужие сновидения.

* * *

Адобекк встретил вторжение достойно. Когда в запертую дверь его дома постучали, королевский конюший никак не отозвался. Стали стучать настойчивее, и тогда из окна верхнего этажа, без всякого предупреждения, излилось содержимое ночного горшка. Оно попало на голову Мегинхару и забрызгало лошадь Агилона.

Ренье заметил мелькнувшую в окне фигуру и закричал:

– Дядя! Это я!

Окно на миг затворилось, а затем вновь появилась рука – на сей раз она держала тазик для умывания. Ренье полагал, что дядя намерен окатить ночных гуляк водой из тазика, но ошибся: Адобекк с силой метнул сам тазик, явно целясь в голову своему племяннику.

Лошадь Ренье шарахнулась, так что «снаряд» угодил в пену соседнего дома, набатно прозвенел, отскочил и еще несколько раз подпрыгнул на мостовой.

– Дядя! – завопил Ренье срывающимся голосом.

Наконец из окошка высунулся и сам Адобекк, растрепанный, с мятым лицом. Ренье с ужасом заметил, что дядя Держит небольшую масляную лампу.

– Дядя, не надо! – вскрикнул он.

– Что не надо? – осведомился Адобекк совершенно бодрым голосом: полная противоположность заспанному виду.

– Жечь... нас... – пробормотал Ренье, сразу успокаиваясь.

– Ничего не слышу, ничего не понимаю, – заявил Адобекк, намереваясь закрыть окно.

Ренье встрепенулся:

– Дядя, впустите нас!

– Так бы и сказал... – пробурчал королевский конюший и скрылся в глубине дома.

Агилон насмешливо посмотрел на Ренье:

– Ты уверен, что этот кошмарный старик – твой родственник?

– Он не старик... и мой родственник, – ответил с вызовом Ренье. – Он всегда такой.

– Ну, ну, – фыркнул Мегинхар.

Ренье криво пожал плечом:

– А что тебе не нравится?

– Оставь, – вмешался Госелин. – Не у всякого найдется влиятельный дядя, да еще такой, чтоб имел и придворную должность, и хороший дом в столице.

– Что дурного в том, чтобы иметь хороший дом в столице? – спросил Ренье.

– Ничего, – ответил Госелин с двусмысленной улыбкой. – Я только сказал, что такая благодать имеется не у всех и что нам не к лицу привередничать.

Все это время Талиессин молчал. Он вообще редко вмешивался в разговоры между своими приближенными. Только переводил взгляд с одного спорщика на другого и как будто удивлялся все больше и больше.

Наконец дверь отворилась. Дядя Адобекк предстал перед ночными гостями в длинных просторных одеждах, в каких имел обыкновение разгуливать по дому. Он поднял лампу повыше, прищурился, силясь разглядеть лица всадников, но ничего толком не увидел и сердито позвал:

– Который из вас мой племянник?

Ренье молча выехал вперед.

– Слезай, – распорядился дядя. – Остальные – вон отсюда. Здесь вам не постоялый двор.

Ренье медленно спустился на землю.

– С нами принц, дядя, – тихо сказал он.

– А? – Адобекк качнул лампой. – Кто?

– Принц, – повторил Ренье чуть громче.

– Один из этих лоботрясов – его высочество? – Адобекк быстро подошел к остальным. Полы его одежды развевались, свет лампы скользил по золотым и серебряным нитям вышивки.

Талиессин все так же молча спешился и забрал у Адобекка лампу. Повернувшись к своим спутникам, принц проговорил:

– Мегинхар отведет лошадей в конюшню. Где у вас конюшня, любезный?

Вопрос был обращен к Адобекку. Тот чрезвычайно вежливо ответил:

– За четвертой стеной, ваше высочество.

– Вот и хорошо, – сказал Талиессин равнодушным юном. – Чем дальше от нас будет Мегинхар, тем лучше – учитывая обстоятельства. Ничего, прогуляешься. Проветришь одежду. Привяжи лошадей.... и оставайся на конюшне. Если лошади согласятся тебя терпеть, разумеется. Полагаю, там найдется какая-нибудь вода... – Принц сморщил нос.

Мегинхар машинально провел рукой по своим влажным волосам. Поднес ладонь к лицу, понюхал, содрогнулся и пробормотал тихое проклятие, адресуя его хозяину дома.

Талиессин, впрочем, явил обычное свое безразличие к бедам, постигшим его приближенного. Как ни в чем не бывало он обратился к Адобекку, который изо всех сил хмурил брови:

– Господин королевский конюший, прошу предоставить нам ночлег.

– Ладно уж, – проворчал Адобекк. – Но учтите, я потребую объяснений!

– Да как хотите, – равнодушно ответил принц. – Можете требовать, на здоровье...

И первым вошел в дом.

Адобекк устроил его высочество в комнате, которая некогда принадлежала Эмери. Впервые в жизни Эмери отправился в путь, оставив свои клавикорды дома. Старший брат не представлял себе жизни без музыки. Громоздкий инструмент всегда сопровождал его, куда бы он ни направился. Теперь клавикорды дремали в комнате, и казалось, что Эмери совсем недавно вышел за дверь – и скоро вернется.

Принц быстро оглядел комнату, поставил лампу на стол и принялся срывать с себя одежду – торопливыми, лихорадочными движениями. Бросив ее на пол, метнулся к чашке для умывания. Плеснул себе в лицо воды, несколько раз резко вдохнул и выдохнул, после чего вскочил на кровать, завернулся в одеяло и упал как подкошенный.

Следовало заснуть как можно скорее, чтобы эта ночь осталась позади. Утром многое разрешится. Утром он, по крайней мере, сможет увидеть глаза своих спутников. И хриплые голоса сплетников с окраины перестанут эхом отдаваться в его ушах.

* * *

Свиту принца Адобекк устроил в кухне, где только сегодня утром постелили на пол свежую солому. Молодые люди не возражали. Лишь бы передохнуть до утра, а там можно будет вернуться во дворец и привести себя в порядок. К тому же спорить с Адобекком было небезопасно.

Ренье решил ночевать с остальными. Ему не хотелось сейчас объясняться с дядюшкой. И тем более – демонстрировать ему свои синяки и шишки. Быть бесславно побитым в трактирной драке – увольте!

Огонь в кухонном очаге едва теплился: прислуга всегда оставляла на ночь горячие угли, чтобы можно было в любое мгновение раздуть их и согреть для господина Адобекка воду или молоко: у королевского конюшего случались самые неожиданные капризы.

В неверном теплом свете Ренье увидел своих товарищей: Госелин сидел, подтянув колени к подбородку, а Агилон почти совсем закопался в солому, подгребая ее себе под бок. При появлении Ренье они оба дружно уставились на него.

– Удобно вам? – спросил Ренье.

– А что, твой дядя и тебя сюда изгнал? – осведомился Агилон. – Я уж думал, ты будешь ночевать у себя в детской.

Ренье махнул рукой.

– Не хотел с ним объясняться. Он странный человек.

– Вот уж точно, – проворчал Госелин.

– Устроил принца – и ладно, – добавил Ренье, усаживаясь рядом с Агилоном.

– Кстати о принце, – заговорил Госелин, – мне кажется, я пропустил что-то важное. Что случилось на постоялом дворе?

– Обычная драка. – Ренье махнул рукой и показал на распухший висок. – Лично мне досталось. Ему – еще не знаю, не имел возможности рассматривать.

Все трое помрачнели, переглянулись. Агилон высказался:

– Если у его высочества хотя бы вполовину так распухла рожа – королева продаст нас в рудники своему родичу герцогу.

– Полагаю, до этого не дойдет, – с самым серьезным видом возразил Госелин. – В намерения ее величества не входит усиление северного герцогства.

– Откуда такая уверенность в своих силах? – возразил Агилон. – Нам хоть какое дело поручи – что угодно развалим, не то что рудники.

– Следить за принцем – труднее, чем долбить кайлом скалы, – заявил Госелин.

– Вот и попробуем сравнить, – заключил Агилон с видом полной покорности судьбе. И обратил взор на Ренье: – Из-за чего там все случилось?

– Нет, это лучше вы мне скажите, где вас так долго носило? – взорвался Ренье.

– Неважно... Мы ведь успели вовремя, – махнул рукой Агилон. – Кто начал драку?

– Разумеется, принц, – ответил Ренье.

– Ну разумеется! – Агилон вложил в эти слова столько иронии, сколько сумел в себе отыскать.

– Нет, в самом деле! – сказал Госелин. – Почему он разозлился?

– Потому что болтуны и сплетники назвали наследника престола ублюдком и выродком, – ответил Ренье. – Они говорили о том, что кровь Эльсион Лакар – отрава, а сами Эльсион Лакар и особенно их отдаленные потомки – неполноценные существа.

Госелин молча отвернулся, Агилон, напротив, слушал жадно: ему всегда нравились сплетни, и чем грязнее, тем приятнее они щекотали воображение. Он поднял брови с нескрываемой насмешкой:

– И что же во всем этом так возмутило принца?

– Не знаю... – признался Ренье. – Все. Возможно, то, что они говорили о его матери.

– А что они говорили о ней? – тотчас спросил Агилон.

Ренье покачал головой.

– Не могу повторить. Неважно. И еще – что принц не мужчина... и не женщина... вообще – никто. Извращенец.

Он поднял глаза на Агилона почти робко – не сомневаясь в том, что тот хотя бы покраснеет. И уж в любом случае признает за принцем право на негодование.

Но ничего подобного не случилось. С лица Агилона так и не сошла ироническая улыбка.

– А разве это неправда? – осведомился он как ни в чем не бывало.

Ренье тихо переспросил:

– Что – неправда?

– Что принц – извращенец, что он не может иметь близости с женщиной... Это же правда.

Ренье чуть раздул ноздри; у него разом онемели скулы и губы – он не мог выговорить ни слова. Агилон заметил это.

– Что ты фыркаешь? – повторил он. – Говорю тебе, это чистая правда. Он потому и издевается над нами... Мы – полноценные мужчины, мы – люди, а он даже не Эльсион Лакар. Ты же видел его кровь!

Ренье машинально кивнул. Талиессину не раз доводилось пораниться на глазах у своих придворных, и каждый раз они, не в силах побороть любопытства, смотрели, как кровь вытекает из рассеченной кожи: ярко-красная, чуть более жидкая, чем у обычных людей. И каждый раз им приходилось прикладывать усилие, чтобы не поддаться искушению, не обмакнуть в эту кровь палец, не облизать ее, не подобрать в платок, чтобы потом закопать у себя в саду и проверить – не станут ли гуще расти травы, не улучшится ли сорт садовых роз, не окажутся ли яблоки слаще или крупнее.

Ренье не сомневался в том, что Талиессин знает об этом. Не может не знать. Потому и презирает их так откровенно.

– Он сам виноват в том, что люди считают его извращенцем, – безжалостно продолжал Агилон. – Если уж довелось уродиться... таким, то, по крайней мере, мог бы делать вид...

Ренье поднялся на ноги.

– Как же вы можете служить ему, если считаете его неполноценным? – спросил он.

Агилон пожал плечами, а Госелин хмыкнул.

– Кто же отказывается от придворной должности! Ты ведь тоже не отказался.

Ренье провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Неожиданно Агилон расхохотался.

– А ведь он верит! – воскликнул он. – Верит во всю эту дребедень насчет эльфийской крови! Он же от чистого сердца...

Теперь смеялись уже оба. Ренье смотрел на них широко раскрытыми глазами, а они давились хохотом, кашляли, задыхались и снова принимались хохотать, пока их не начало тошнить.

Наконец Госелин произнес:

– Сразу видно, что ты провинциал, Эмери. Тепличное растение из академических садов. Ее величество королева – по крайней мере прекрасная женщина, и здравомыслящим людям абсолютно безразличен способ, которым она поддерживает свою власть. Но он... Ты же встречаешь его каждый день – неужели до сих пор не заметил очевидного?

Ренье медленно закрыл глаза. Сомнение вошло в его сердце, но вместо того, чтобы заполнить его, напротив, опустошило: там, где только что цвели сады, образовались бесплодные песчаные равнины. И по этой пустоте Ренье опознал тщетность и ложь своих сомнений и попытался отринуть их.

– Я не знаю, – сказал он, не желая посвящать собеседников в свои мысли.

– Ну так знай, – объявил Агилон и растянулся на соломе поудобней. – Происходящее лишено смысла. Королевству когда-нибудь понадобится другой наследник. Разумеется, – прибавил он, – это вовсе не означает, что мы намерены участвовать в каком-нибудь идиотском заговоре против правящего дома. Нет, мы будем служить ему – как умеем, честно. Только в этом все равно нет смысла. Лично я не в состоянии поверить в то, что обесценилось еще несколько поколений назад. – Он приподнял голову и дружески улыбнулся Ренье. – Ну что ты так помертвел? Ничего страшного не происходит. Просто не стоит позволять себе обольщаться, чтобы потом не впасть в разочарование.

Глава вторая
РАДИХЕНА

Радихена родился в деревне – одной из тех, что принадлежали семье королевского конюшего, господина Адобекка. Отсюда до старинного замка семьи Адобекка было не менее дня пути, если ехать верхом, постоянно подгоняя лошадь.

С высокого холма, залитые безжалостным полуденным солнцем, видны были крыши домов и бледно-зеленое, как бы подернутое дымкой, море колосьев. Во всем мире царила тишина, только высоко в небе тонко пела невидимая птица. Летний жар пробегал по полю, заставлял далекий ручей слепить глаза внезапными вспышками ртутного света.

Сразу за домами начиналась большая роща, где росли апельсиновые деревья, и сборщики урожая, приложив лестницы к стволам, осторожно брали полной горстью спелые плоды – точно прикасались к женской груди.

Большой реки возле деревни не было – только ручей; однако воды хватало, и всякий здешний колодец исправно показывал дневные звезды тем отчаянным молодчикам, что решались спуститься в ледяные влажные колодезные недра, превратив в челн разбухшую бадью для подъема воды.

Как-то раз и Радихена забирался в колодец. Он пытался добыть дневную звезду для Эйле. Он хотел, чтобы Эйле перестала наконец на него сердиться.

Радихене было восемнадцать лет, а Эйле – семнадцать. И летнему солнцу было в том году тоже не больше семнадцати лет – оно горело весело и ровно.

Родни у Радихены не было никакой, кроме дядьки, никчемного пьяницы пастуха Олона; а у того, по слухам, под нетвердой рукой ходила не только скотина, которую он выгонял на старый кочковатый луг далеко за ручей, но и несколько беглых, таких старых и никудышных, что прежние хозяева давно перестали их разыскивать. Все вместе они валялись на солнышке или, если совсем начинало припекать, под кустом в тенечке, а мальчишка приносил им поесть и добывал выпивку.

Радихена якшался с этими пропащими людьми с самого детства. Он привык к их красным рожам, клейменым лбам и долгим, причудливым речам, которые плелись и вились, но никогда ничем не заканчивались. Остановится, бывало, такой человек на полуслове, пустит по всему лицу задумчивые морщины, глотнет из мятого бурдючка и скажет в заключение: «Не помню уж, к чему все это!»

В памяти мальчика смешались обрывки длинных, странных историй и собственных снов. Слухи и сплетни, приносимые из деревни, превращались в затейливые фантазии, а солнце все ярче горело над деревней. И вот в один из таких дней, когда полдень растянулся почти на целую вечность, а воздух наполнился мерцающими видениями, Радихена увидел Эйле, дочку старосты.

Конечно, он и раньше встречал Эйле. Это происходило не менее ста раз за год. Эйле сплетала волосы в тонкие косички и закручивала их в тугую прическу, так что казалось, будто у нее вся голова обмотана витыми растрепанными бечевками. Эйле носила ветхие рубахи своих старших братьев и длинные юбки матери, подвязывая их у талии, чтобы не спотыкаться. У Эйле были тонкие, почти всегда босые ножки, а личико серенькое из-за загара, веснушек и пыли.

Такой была Эйле до тех пор, пока солнцу над ее окошком не исполнилось семнадцать лет. И тогда что-то произошло с младшей дочкой старосты, она распустила и вымыла волосы и подвязала их вышитой лентой, а вместо мальчишеских обносков надела длинное белое платье с плетеным пояском. Ее ноги налились силой и больше не скакали по земле, точно норовя уколоть ее остренькими пяточками, но приникали к ней с каждым степенным шагом.

Вот это-то и увидел Радихена, когда возвращался вечером с поля, на котором работал ради своего господина, королевского конюшего Адобекка, а Эйле отходила от колодца с полными бадьями воды.

А Эйле тоже заметила Радихену, потому что он был рыжий. К концу лета солнце съедало почти весь красный цвет, и волосы становились ярко-желтыми, в цвет соломы, но в ту пору лето еще только начиналось.

– Привет, Радихена, – сказала Эйле и, улыбаясь, пошла дальше. И бадья покачивалась на ее коромысле.

«Лучше бы она взяла нож и ударила меня в сердце», – сказал себе Радихена, и ему стало так весело, что он позабыл и вечер, и голод, и усталость и побежал прочь, за холмы, за ручей, на пастушье поле, где спали, напившись краденым вином, беглые крепостные чужого господина.

Услыхав в неурочный час чьи-то быстрые шаги, пьяницы проснулись и засуетились, забарахтались под своим кустом.

– Да кому вы нужны! – сказал Радихена, хохоча.

– А, это ты, – пробормотали они. – Что ты скачешь, как козел? Сущий ты дурак.

Радихена улегся рядом с ними, уставился на звезды, прикрывая то один глаз, то другой. Небо забавно изменялось, повинуясь его подмаргиванию, и в конце концов у Радихены закружилась голова. Он стал думать о том, об этом и наконец заснул.

Через несколько дней пропали краски, которые Эйле растирала сама для своего рукоделия. Многие женщины в деревне умели делать одежду, но занимались этим только зимой, когда не было работ в поле. Но староста, господин Калюппа, берег свою младшенькую дочку, в поле ее не выгонял – пусть шьет и вышивает вволю. У господина Калюппы имелись собственные тайные мысли насчет Эйле, о которых никто не знал, пока не настало время.

Когда пропали краски, зеленая, красная и желтая, Эйле промолчала, потому что. не хотела, чтобы кого-нибудь нашли и наказали. Она просто пошла в лес и собрала там подходящие травы, чтобы выдавить из них сок и сделать себе новые краски. А Радихена был в поле и видел, как Эйле идет в лес. И по ее походке он понял, что она сохранила случившееся в тайне, и от этого ему сделалось жарко.

Пастух был пьянее обычного и оттого не заметил странности. А точнее сказать, заметил, но решил, что ему привиделось. Того же мнения были о себе и его друзья. Те лишь время от времени жмурились и трясли головами, но ничего не говорили, боясь, как бы их не сочли сумасшедшими. А Радихена помалкивал и посмеивался.

И только сама коза, выкрашенная в три цвета, имела вид одновременно смущенный и вызывающий. Она хорошо понимала, что с ней что-то не так, но рассчитывала на уважение со стороны хозяев. Стояла у ворот дома старосты, мекала, трясла бородой и глядела не мигая желтыми бесстыдными глазами.

Господин Калюппа только ахнул, его жена отказалась доить поганую тварь, и кроткая Эйле, краснея, сама паялась за это дело. Коза в полутьме сарая коротко мекала, как будто хихикала. Эйле убрала подойник, погладила твердый, жесткий козий лоб. Наступила темнота, и в душу Эйле тихо вошло теплое, спокойное ожидание. Она осталась в сарае.

– Эйле! – прошептал голос от маленького оконца.

Эйле подбежала, выглянула и едва не столкнулась с Радихеной. Он стоял у сарая и улыбался. Звездный свет плясал на его волосах.

– Ты что? – спросила она.

Коза опять захихикала и лягнула что-то невидимое.

– Смешно? – поинтересовался он.

Она хотела сказать что-нибудь рассудительное, например: «Тебя накажут» или «Мой отец рассердился», но вместо этого вдруг прыснула и ответила:

– Очень!

– Иди сюда, – позвал Радихена.

Девушка выбралась из сарая и тотчас оказалась в объятиях юноши. Она не стала ничего говорить, просто прижалась к его груди и завздыхала.

– Пошли гулять! – сказал Радихена.

И они добрели до ручья и зашли еще дальше, за самый далекий холм, возле которого уже начинался лес.

– Давай убежим, – предложил Радихена. – Подальше от всех.

Она затрясла головой:

– Нас поймают!

– Не поймают, – засмеялся Радихена. – У моего дядьки двое беглых живут, их никто не ловит.

– Сравнил, – сказала девушка. – Кому они нужны?

– Мы тоже никому не нужны.

– Нет, – отозвалась Эйле, качая головой, – отец от меня никогда не отступится. Он хочет, чтобы у меня была хорошая жизнь.

– У тебя будет жизнь – самая лучшая на свете, – обещал Радихена.

Эйле прижалась к его плечу головой и больше не проронила ни слова. И утром она была дома, а о ночной прогулке никто не узнал.

Не прошло и недели, как Радихену нашли в колодце, где он ловил дневные звезды. Тут уж ему сильно влетело. Господин Калюппа лично проследил за тем, чтобы мальчишка отмыл бадью и вычерпал воду, в которой полоскал спои грязные ноги.

За день колодец наполнится свежей водой, и о происшествии можно будет забыть. И после возвращения с поля Радихена таскал воду и выливал ее на землю, устроив посреди деревенской улицы страшенное болото.

А посреди глубокой ночи Эйле вдруг проснулась и увидела, что на ее окне лежит крохотная звездочка. Яркие ласковые лучи бегали по комнатке и прикасались к вещам Эйле – корзинке с окрашенными нитками, кувшинам с красками, стопкам холстов, отложенных для работы, и каждая вышивальная иголочка светилась тоненько, серебряным светом.

Эйле засмеялась и опять заснула, и во сне она продолжала смеяться, становясь все легче и легче, так что под утро она уже летала над просторной, напоенной солнцем землей.

* * *

Господский управляющий, господин Трагвилан, прибыл в деревню ближе к концу лета. Трагвилан был мужчина видный, но скучный: высокий, плотный, без болезней и физических недостатков, застрявший в сорокалетнем возрасте на долгие годы.

Он все понимал, во все вникал, схватывал ситуацию на лету, никогда не изображал начальственного «непонимания» и не заставлял подчиненных объяснять одно и то же по нескольку раз. Решения он принимал быстро, и, как правило, все его решения оказывались верными.

Людей господин Трагвилан не любил и не уважал, но безошибочно умел ими пользоваться. Его господин, королевский конюший, виделся с ним два раза в год, когда получал отчеты и подати.

По обыкновению, Трагвилан остановился в доме старосты, и Калюппа долго вился вокруг него с подношениями, разговорами и доносами. Трагвилан слушал с неподвижным лицом, однако Калюппа знал, что управляющий все запоминает и делает соответствующие выводы.

Затем, когда с делами было покончено, Калюппа выставил на стол сладкие пироги с лесной ягодой и кувшин мутного пива домашней варки. Трагвилан отведал угощения и нашел его приятным.

– Нам ведь для вашей милости не жалко, – сказал Калюппа, улыбаясь и засматривая управляющему в глаза. – Я вот день и ночь думаю, как бы угодить нашему господину.

Трагвилан чуть шевельнул лицом, как бы сомневаясь в истинности сказанного, но больше ничем своих чувств не выразил.

– Скажем, женщины, – продолжал Калюппа. – Иные годятся для одного, иные – для другого, но есть ведь такие, что на вес золота.

– Совершенно верно, – сказал Трагвилан безразличным тоном. Было очевидно, что женщины его не интересуют.

– Взять мою дочь, – сказал Калюппа. – Семнадцать лет, а как вышивает! Красивая, скромная и очень трудолюбивая.

– Говори прямо, – зевнул Трагвилан. – Я устал.

– Говорю прямо, – засуетился Калюппа. – Я ведь ей добра желаю. Я отец ее, а она у меня младшенькая, самая красивая, самая ласковая доченька. Обидно, если такая достанется в жены крепостному дураку. Что ждет ее? Отцовское сердце изболелось...

– Прямо говори, без обиняков и «отцовских сердец», – повторил Трагвилан. – Говорю тебе, устал я.

– Дочка моя – рукодельница. Ей семнадцать лет. Вот бы господин Адобекк, положим, купил ее за хорошие деньги, а потом преподнес в дар кому-нибудь при дворе... Хоть бы и самой... – Тут деревенский староста понизил голос, дурея от собственной дерзости: – Хоть бы и ее величеству королеве! Говорят, королева ценит хорошую вышивку...

– По-твоему, мужланка стоит того? – спросил Трагвилан, зевая так, что челюсти хрустнули.

Калюппа быстро придвинул к нему толстую глиняную кружку с пивом.

– Я покажу ее работы, – предложил он. – Если ей поучиться у хороших мастериц, да не домашними нитками работать – она такие вещи начнет делать! Я ведь ее берег от тяжелой работы, у нее пальчики тонкие, ловкие...

Он захлебнулся и замолчал. Молчал и Трагвилан. Наконец управляющий сказал:

– Я спать буду. Завтра все покажешь. И работы, и девицу. Там и решим. Если ты не врешь, получишь хорошие деньги. А если врешь, – тут он допил пиво и потер ладонями усталое лицо, – то ничего не получишь.

И улегся на хозяйскую постель, где сразу же провалился в сон. А Калюппа с женой всю ночь просидели за столом, строили планы и мечтали.

Эйле ни о чем не подозревала. Она была счастлива и потому слепа. Когда отец велел ей принести свои вышивки и показать их господину управляющему, она охотно подчинилась. И похвала ей была приятна, а к тому же она думала, что отец хочет продать несколько поясов и полотенец.

Трагвилан осматривал вышивки очень внимательно, тёр их пальцами, слюнил – пробовал на прочность краски, изучал изнаночную сторону – аккуратно ли сделана, а после перевел взгляд и на саму мастерицу. Девушка стояла перед ним, мило краснея, перебирала ногами – волновалась.

Трагвилан поднял руку, взял ее за волосы. Густые, здоровые, с ярким блеском.

– Покажи пальцы, – приказал он.

Девушка протянула к нему ладонь. Он бегло осмотрел ее. Да, и пальцы такие, как говорил староста, – ровные, гибкие.

– Шестьдесят золотых, – сказал Трагвилан Калюппе.

Тот даже задохнулся. Поднес руки к горлу, выпучил глаза. Слезы брызнули на загорелые щеки деревенского старосты. Так много!

Жена переглянулась с ним. Ее глаза дико блестели, в них мелькал то страх, то восторг: их девочка будет жить при дворе самой королевы! Сбылось!

А Эйле еще ничего не поняла. Спокойно улыбаясь, она проговорила:

– Господин, вы слишком дорого оценили мою работу. Это простая деревенская вышивка.

– Не работу, – коротко бросил Трагвилан, – тебя. Собирайся. Поедешь со мной.

Эйле чуть отступила назад.

– Куда я поеду? – удивленно спросила она.

– Со мной, – повторил Трагвилан. – Бери только корзинку с нитками, иглы и краски. Твои кувшины запечатываются? Пусть отец даст воска.

– Сейчас, – заспешил Калюппа. – Будет воск.

Эйле повернулась к нему и спросила недоумевая, почти спокойно, потому что так и не поверила в услышанное:

– Ты что, продал меня?

– Да, да, – сказал Калюппа сердито. – Продал. За шестьдесят золотых. Ты же слышала господина. Иди, собирайся.

Эйле закричала и выскочила из комнаты.

– Что там? – нервно спросила мать.

– А, ничего, – ответил Трагвилан. – Пусть себе побегает. К вечеру утихомирится. Приготовь-ка мне обед посытнее и собери в дорогу перекусить.

Но Эйле не успокоилась и домой не вернулась. К середине дня, когда девушка так и не появилась, Трагвилан сказал:

– Собери погоню. Если к ночи ее не доставишь, накажу.

И опять улегся отдыхать на хозяйской кровати, а Калюппа побежал отрывать мужчин от работы и направлять их на поиски своей непослушной дочери.

* * *

Деревенские видели, как Эйле, захлебываясь от слез и быстрого бега, хватает Радихену за руки и что-то торопливо говорит ему, и как бледнеет Радихена, и как он, ни слова не проронив, бежит прочь с поля, а Эйле торопится за ним.

Конечно, все кругом знали, что этот парень крутится возле старостиной дочки, только, полагали мужчины, без толку это. Староста никогда не отдаст Эйле за пастушьего племянника. Радихена – нищий, живет в хибаре, работает без любви к земле, просто чтобы прокормиться. На господском поле его другие заставляют, а на своем еле-еле ковыряется.

Поначалу решили, что молодые люди повздорили и теперь сладко мирятся. У Радихены еще будет разговор с прочими за то, что бросил работу. Еще и бока ему намнут. Так решили крестьяне и вернулись к своим делам.

Но спустя пару часов прискакал сам господин Калюппа и начал кричать, что дочку его похитили, украли, присвоить захотели, а господин Трагвилан ждет, пока ее вернут домой, и обещает хорошо заплатить за помощь. Тут многое сразу прояснилось, и сразу же нашлись охотники разыскивать беглецов.

Радихена и Эйле бежали, не останавливаясь, пока Эйле не заплакала от усталости и не повалилась на землю. Давно остались позади и ручей, и выпас, и даже лес на соседнем холме.

– Нельзя отдыхать, Эйле, – говорил ей Радихена, беспомощно топчась возле девушки. – Нас с тобой сейчас уже ловят.

Она только посмотрела на него и не ответила. Тогда Радихена взял ее на руки и понес дальше. Она обнимала его за шею и всхлипывала, и он чувствовал прикосновение ее тоненького горячего тела.

А потом кругом захрапели лошади, и чьи-то руки стали отрывать от него спящую Эйле, а самого Радихену, которому без Эйле стало очень холодно, бросили на землю и начали топтать и бить. Только он этого уже не чувствовал. И когда он пришел в себя, стояла холодная ночь без звезд, и Эйле нигде не было.

Радихена вернулся в деревню под утро, стуча зубами и трясясь. На него никто не смотрел. Он подошел под окна дома деревенского старосты и начал сипло орать:

– Калюппа! Калюппа!

Проснулись псы и забрехали по всей округе, а Радихена все кричал и звал отца Эйле. Наконец в доме открылись ставни, и показалась мать.

– Что тебе? – спросила она. – Почему ты кричишь?

– Ты, потаскуха, – сказал ей Радихена. – Где твоя дочь?

– Сейчас ты увидишь моих сыновей, – пригрозила женщина. – Убирайся отсюда.

– Я не уйду, – сказал Радихена. – Где Эйле?

Мать Эйле закрыла ставни, а Радихена все стоял и стучал кулаком в стену дома. Тогда из сеней выскочили двое здоровенных парней, братьев проданной Эйле, и сноровисто избили Радихену, чтобы он замолчал. Но он и под их кулаками продолжал кричать – звать деревенского старосту и требовать, чтобы ему отдали Эйле.

А потом он заснул и проснулся совсем другим человеком.

Этот человек перестал быть рыжим. Его волосы сделались как мятая кора, сорванная с дерева и пожеванная козой. У него изменилась походка. Работать он стал еще хуже, и теперь ни один мужлан не скупился на зуботычины, если Радихена ронял мешок или медленно, по их мнению, шевелил вилами. А он в ответ на все это только молчал и только иногда встряхивал головой, если затрещина оказывалась слишком крепкой.

Чуть позднее, к концу осени, Радихена начал пить. Сперва он морщился и несколько раз его выворачивало, но дядя пастух всегда оставался рядом, неприятно ласковый, понимающий.

Один из беглых посреди зимы умер, и Радихена с дядей, пошатываясь и время от времени принимаясь глупо хохотать, закопали его на дальнем холме; а второй все жил себе да жил, и небо над ним делалось все более мутным.

Этот второй непревзойденно умел воровать выпивку, и зимними ночами в кривой хибаре Радихены им было тепло и даже иногда весело.

Случалось, Радихена видел во сне какую-то девушку. Она сидела в башне у окна и разбирала стеклянный бисер или набирала разноцветными нитками причудливые узоры. Рядом неизменно горел камин, и во сне Радихена радовался тому, что этой девушке тепло, но потом начинало шуметь платье, и в комнаты входила королева.

Тогда Радихена принимался дрожать от ненависти. Он знал, что это ее эльфийское величество заперло юную белошвейку в башне. Из-за королевы она сидит там, не разгибая спины, и портит себе глаза, чтобы творить украшения для стареющей женщины, для этой нелюди – ибо в мыслях и снах Радихены королева никак не могла считаться полноценным человеком.

Под утро Радихена просыпался, сильно стуча зубами от холода, и всякий раз обнаруживал на своих щеках засохшие соленые потеки.

Глава третья
УРОКИ ДЯДИ АДОБЕККА

Адобекк смотрел на Ренье с нескрываемым отвращением. Молодой человек вздыхал и ежился: с дядей надлежит постоянно держать ухо востро. Сейчас, когда оба они занимали посты при дворе, Адобекк перестал быть для Ренье источником постоянных развлечений и послаблений в строгом воспитании; он сделался брюзглив и требователен. А ведь поначалу все представлялось таким безоблачным.

Получив приглашение от дяди явиться к нему на вяленых перепелов, Ренье возликовал: любой визит к Адобекку превращался для него в праздник. Ну, если не считать того последнего случая, когда молодой человек сопровождал принца и остальных – после трактирной драки.

Дядя Адобекк – крупный, мясистый, с толстыми губами и широким («как стол», говаривал он обычно) подбородком – ждал племянника в самой большой комнате. Ренье вошел и остановился, пораженный: он не узнавал ни комнаты, ни собственного дяди.

Стены были затянуты темно-красной тканью, перевязанной шнурами и скомканной, – «драпировкой» назвать это было нельзя. Кое-где имелись рисунки: чья-то кисть с непонятной яростью оставляла на багровой поверхности изображения оторванных голов и конечностей, принадлежащих как животным, так и человеческим существам.

Потолок, также скрытый тканью, представлял собой зловещий аналог ночного неба: темно-фиолетовый с кровавыми звездами. На скрученных просмоленных веревках висели тушки перепелов. В этой обстановке они показались Ренье умерщвленными младенцами.

Дядя Адобекк в белоснежном парчовом одеянии, с меховой оторочкой, с женским золотым украшением в волосах стоял посреди комнаты, широко расставив ноги, и ухмылялся.

Ренье замер.

– Дядя...

– Нравится? – Адобекк обвел комнату рукой. Задел несколько тушек, они качнулись, и с потолка донесся еле слышный жалобный скрип: то веревки терлись о крюки.

От этого звука мороз пробежал у Ренье по коже, внутри все нестерпимо защекотало – как будто кто-то провел острием ножа по костям, прямо под мышцами. Адобекк, внимательно наблюдавший за племянником, фыркнул.

– Ты что, не любишь перепелов?

– Что это значит? – пробормотал Ренье.

– По-твоему, я должен давать тебе отчет в своих действиях, а? – Адобекк подбоченился. Диадема блеснула в его темных седеющих волосах. По растерянному лицу Ренье пробежал блик, неизвестно откуда взявшийся: здесь не было ни одного яркого источника света, только под самым потолком мерцали слабые лампы.

– Дядя! – взмолился Ренье. – Я на колени стану! Что вы делаете, а?

– Хочу с тобой поговорить... Можешь не вставать на колени. Впрочем, погоди: интересно, как это выглядит.

– Что? – растерялся Ренье.

– Как ты стоишь на коленях.

Ренье пожал плечами и криво опустился на колени: сперва на одно, потом на другое. Постоял. Встал.

– Нравится?

– Нет, – хмуро ответил Адобекк. – Ни достоинства, ни грации. Кто тебя воспитывал, болван?

– Да вы и воспитывали, дядюшка! – взорвался Ренье. Он схватил одного из перепелов, сорвал с веревки и принялся грызть. Птица оказалась приготовленной на славу, сочной и ароматной.

– Прекрати жевать! – заорал Адобекк.

– И не подумаю, – отозвался Ренье с набитым ртом. И искоса поглядел на дядю поверх тушки.

– Да? – Адобекк вдруг успокоился. – Ну и хорошо.

Он сбросил белоснежную мантию и оказался в другой, красной с золотом. Безжалостно пачкая рукава, подхватил другую тушку, качнул ее, точно маятник. Она задела соседнюю, та – еще одну, и скоро вокруг дяди с племянником раскачивался целый лес. Все кругом поскрипывало, по красным звездам бегали блики от потревоженного в лампах огня, запах копчености плавал в воздухе. И сам Адобекк, в пламенных одеждах, казался чем-то нереальным, созданным искусственно, с какой-то непонятной яростью по отношению ко всему остальному миру.

Ренье молчал – ждал. Он всегда считал, что вулканические выходки дяди Адобекка могут быть направлены на кого угодно, только не на его любимцев, племянников. Оказалось – ошибся. Никто в этом мире не может считать себя в безопасности от Адобекка, королевского конюшего. Никто. Возможно, даже королева.

Адобекк начал раскачиваться в такт подвешенным птицам. Его неподвижное лицо то ныряло в тень, то выскакивало на поверхность, и постепенно оно начало представляться Ренье плоской маской.

Неожиданно Адобекк нарушил молчание:

– Тебе нравится принц?

Ренье не сразу понял, что следует отвечать на вопрос, так заворожила его дядина игра. Но брови на маске сердито сдвинулись, и юноша проговорил:

– И да, и нет.

– Неужели ты испытываешь противоречивые чувства? – ухмыльнулся Адобекк.

– Что-то вроде этого.

– Я недоволен тобой! – взревел Адобекк и перестал раскачиваться. Он сделал несколько шагов вперед и надвинулся на племянника массивной тушей. Королевский конюший умел, когда хотел, быть на удивление громоздким, хотя в других случаях двигался ловко и изящно и производил впечатление человека весьма скупо размещенного в пространстве.

– Я тобой недоволен! – кричал Адобекк, ярясь все больше. – Ты ходишь как сонная муха! Тебя поместили при дворе принца не для того, чтобы ты там скучал и был недоволен жизнью! Чем ты занят целыми днями? Чем вы все там заняты? Брюзжите как старые бабы! Моя плоть и кровь!

– Я его защищаю... – самым жалким образом пробормотал Ренье.

– Брось ты! – презрительно покривился Адобекк. – От чего ты его защищаешь, хотелось бы слышать?

– Ну, от неприятностей...

– От каких неприятностей? – наседал Адобекк.

– Во время драки...

– Слышал уж. – Губы Адобекка дергались, точно пытались согнать севшую на них муху. – Ничего более позорного не случалось в нашем роду на протяжении... – Он запрокинул голову и уставился в потолок, как будто пытался прочитать там историю своего рода и отыскать сходный эпизод. – Словом, никогда!

– Ну дядя! – взмолился Ренье. – Что я должен делать?

– Ты? – Адобекк уставился прямо ему в глаза, впервые за все это время. Маленькие пронзительные глазки королевского конюшего смотрели прямо в сердце молодого человека и злобно сверлили там глубокие скважины, кровоточащие и ужасные. – Что ты должен делать, болван? – Одним гибким прыжком Адобекк подскочил к племяннику и схватил его за плечи. – Ты должен стать для него настоящим другом, вот что ты должен делать! Ты не смеешь относиться к нему снисходительно, как к уроду, который заслуживает лучшей доли!

– Я вовсе не думаю, что он...

– Молчать! Он молод, ему нужен постоянный праздник, а его окружают унылые кретины! Кто ты для него? Друг?

– Я...

– Нет, ты ему не друг!

– Дядя! – умоляюще закричал Ренье. – Но я лучший из всех, кто его окружает! Вы бы слышали, что они говорят о нем... Они ведь тоже считают его нечеловеком. Никем.

– Что значит – «тоже»? – нахмурился Адобекк.

– На постоялом дворе об этом говорили...

– Кто?

– Просто люди. Самые обычные.

– Ты внимательно слушал? – Адобекк тряхнул Ренье за плечи. – Кто из них говорил громче других? Ну, вспомни – должен был быть подстрекатель. Главный распространитель слухов.

– Откуда вам известно?

– Потому что так бывает всегда. У слухов есть автор. Это неправда, что «разговоры» рождаются в народе, что у них нет источника. Есть! И этому источнику всегда можно укоротить язык.

Ренье задумался. Адобекк пристально следил за ним.

Наконец молодой человек вымолвил:

– Действительно, там один был всезнайка. Обо всем составил понятие. И все время ссылался на «умных людей». Дескать, умные люди давно уже подсчитали, что принц – не человек и не может иметь потомства...

– Ты сумеешь узнать его во второй раз? – спросил Адобекк.

Ренье кивнул. Дядя выпустил его. Ренье потер плечо.

– А те, остальные, и Мегинхар, и Агилон, и Госелин, и прочие наверняка – тоже... Они все в душе согласны с тем всезнайкой, – пожаловался Ренье.

– Ты наверняка тоже, – проворчал Адобекк. – Только скрываешь.

– Я не знаю... Мне бывает его жаль.

– Принца?

– Да.

– В корне неправильное чувство, – сказал Адобекк и вздохнул.

– Дядя, – осторожно спросил Ренье, – но почему королева позволяет этим людям составлять окружение своего сына? Ведь это она подбирает ему придворных.

– Королева ищет человека, который оказался бы полезен наследнику. Она не вполне понимает, каким должен быть такой человек. И не прекращает поиски. И каждый, кого она направляет в «малый двор», разочаровывает ее. И ты – в том числе. Что не может не печалить одного королевского конюшего.

Ренье опустил голову, покусал губу. Он понимал, что запутался. Жалеть принца нельзя – Талиессин не в этом нуждается. Свести с ним сердечную дружбу – не получилось. Но что же делать?

– Стать праздником, – услышал он голос дяди. – Это же так просто... и так весело! Я тебя научу.

* * *

Ренье дал клятву слушаться Адобекка во всем, но в глубине души сомневался в том, что затея дяди будет иметь успех. Молодому человеку она представлялась довольно примитивной. И к тому же она отдавала дурным вкусом. Но Адобекк и слышать не хотел никаких возражений.

– Первая шалость и должна быть простенькой, такой, чтобы пронять самого тупого из придворных! После перейдем к более утонченным выходкам.

Ежемесячный бал должен был состояться в дворцовом саду, среди фонтанов и специально подстриженных к этому случаю кустов. На газонах расстелили ковры, для музыкантов устроили специальные беседки, где имелись скамьи для отдыха и столики с напитками.

Бал, как правило, выплескивался за стены дворца: танцевали в этот вечер – и всю ночь – и за второй, и за третьей стенами столицы. Те музыканты, которых на этот раз не пригласили играть для королевы и ее приближенных, развлекали публику попроще. Некоторые придворные также выходили в город, находя, что там веселье проще и шумнее. Многие искали любовных приключений с горожанками, поскольку – как объяснял Адобекк подобные вылазки – «число королевских фрейлин ограничено».

Адобекк решил вывести Ренье переодетым в женский костюм, наброшенный поверх мужского – для верховой езды.

– Ты будешь неотразим, и никто не поймет, кто ты на самом деле, – уверял Адобекк.

– Можно подумать, дядя, что мое лицо еще не примелькалось при дворе, – возражал Ренье.

– Представь себе! – смеялся Адобекк. – Мы перекрасим твои волосы, высветлим брови, добавим румян и изменим цвет губ... Люди ужасно ненаблюдательны. Сомневаюсь, чтобы тебя узнали.

– Почему мне кажется, что это развлечение вы устраиваете исключительно для себя? – осведомился Ренье, когда дядя самолично принялся накладывать краску на его волосы.

– Ну, предположим, потому, что ты – трусоватый зануда, – сказал дядя.

Ренье подумал немного над услышанным.

– Никогда не предполагал, что ко мне подходит это определение.

– В таком случае, измени мое мнение о тебе, – заявил Адобекк.

И Ренье сдался.

Он позволил конюшему сделать с собой все, что тому заблагорассудилось. Он стал темно-рыжим, его губы покрылись розовой помадой, неестественно черная полоска оттенила ресницы, а слишком светлые брови почти исчезли на загорелом лбу. Просторная женская одежда с множеством кружев и лент обвила его плечи, полупрозрачные перчатки обтянули руки, развевающаяся вуаль пала на волосы, прикрепленная у висков двумя блестящими зажимами.

Из зеркала на Ренье смотрела женщина странной, почти неотразимой притягательности. Она ничем не напоминала молодого человека, которого знал Ренье. Ее тайну не раскрыл бы даже Эмери. Ренье неуверенно улыбнулся, и женщина в зеркале ответила ему вызывающей усмешкой. Ничего в ней не соответствовало юноше, младшему племяннику Адобекка.

Конюший любовался собственным творением.

– Нравится?

– Не знаю... Не могу определить. Странное ощущение.

– Всегда любопытно перестать быть собой и сделаться кем-то еще... – заметил Адобекк. – А ты мог бы в такую влюбиться?

Ренье пожал плечами.

– Я не могу влюбиться в самого себя.

– Заявление опрометчивое и в высшей степени банальное! – отрезал Адобекк. – Именно этого мы и должны избегать в первую очередь! Ты должен превратиться в фонтан парадоксов. Ты знаешь хотя бы один парадокс? На первый случай пригодятся и чужие, а потом научишься сочинять собственные.

Ренье пожал плечами.

– Я не вполне понимаю, дядя, какой смысл вы вкладываете в понятие парадокса. В Академии...

Адобекк потемнел лицом.

– Только не нужно здесь всех этих академических... – Он пожевал губами. – Не могу подобрать пристойного слова.

– Диспутов, – подсказал Ренье.

Дядя махнул рукой, как бы отметая Академию и вообще мир точных определений в сторону, туда, где находятся все выгребные ямы мира.

– Ты видел когда-нибудь, как бьет струя фонтана? А вокруг беснуются огни, скачут люди, летают шутихи? Вот таким ты должен быть. Иначе – грош тебе цена. Ты здесь не только для того, чтобы отвлекать внимание, – он понизил голос, – врагов королевы от Эмери. Ты здесь для того, чтобы Талиессин был счастлив. И я искренне надеялся на то, что ты справишься с такой несложной задачей.

Он взмахнул рукой и сделал сложное движение пальцами – вероятно, долженствующее изображать крученую, развеселую струю фонтана.

И все равно Ренье смущался и втайне не переставал опасаться.

Появление незнакомки было встречено, однако, наилучшим образом: переодетого юношу угощали сладостями, приглашали танцевать и нашептывали ему любезности. Он не знал, как быть: от двусмысленности положения у него кружилась голова, было и неловко, и сладостно.

Никогда прежде такого с ним не случалось. Ренье нередко заводил мимолетные интрижки с женщинами в Коммарши. Горожанки охотно проводили время со студентами, особенно с богатыми, но не гнушались и бедных: молодые посетители Академии умели развлекать. К услугам парочек были все простенькие соблазны небольшого городка: прогулки по рынку, скомканные постели на чердаке или в уютной комнатке, уставленной вышивками в резных рамочках, а поутру – кислое вино, купленное накануне в лавочке внизу, и остывшие пирожки того же происхождения.

Эта близость была чисто телесной, она не затрагивала сердца, не касалась глубин естества. В этом смысле она была абсолютно чистой – как чисты бывают молодые животные, которых влечет друг к другу простой, ясный инстинкт.

Сейчас же Ренье погрузился в совершенно иную стихию: он тонул в море чувственности, окруженный желанием, которому не суждено будет осуществиться и цель которого – не реализация, но лишь усиление. Своего рода искусство для искусства. Влечение ради еще большего влечения. И Ренье одновременно испытывал это влечение и являлся его объектом. И еще, он понял это, принадлежность к мужскому или женскому полу не имела в данном случае никакого значения.

«Никогда не знал, что жажда плотской близости может быть бескорыстна, – думал он, изгибая талию под рукой очередного кавалера, увлекающего его в танце, – и что это бескорыстие может быть таким нечистым, таким... волнующим и одновременно с тем пачкающим мысли... Адобекк – развратник!»

Свет плясал по всему саду. На высоких шестах, установленных среди газонов и над кустами, пылали разноцветные шары. Пятна – красноватые, желтоватые, синеватые – плавали среди танцующих, они то сливались, то расходились в стороны – в зависимости от направления ветра. И точно так же то громче, то тише звучала музыка, так что казалось, будто истинным распорядителем на этом балу является его величество капризный ветер.

И в какой-то миг Адобекк выскочил перед своим племянником из полумрака. Его лицо было вызолочено, вокруг глаз нарисованы ярко-синие круги, губы перечеркивала в середине ярко-красная вертикальная полоса.

– Позвольте, госпожа! – заорал он, хватая Ренье, точно куклу. Он встряхнул племянника и вдруг удивительно ловким движением распустил завязки его одежды. Платье упало к ногам молодого человека грудой бесполезного шелкового хлама, и явился на свет юный мужчина в тугих штанах, в обтягивающей рубашке, с поясом из металлических пластин на тонкой талии.

Адобекк сделал несколько странных па и скрылся за кустами, которые чуть шелестели на ветру, точно противореча общему безумию и преувеличенности: это был тихий, совершенно естественный ночной звук – звук живой, спокойно шевелящейся листвы.

А на Ренье набросились женщины. Одна за другой они появлялись перед ним, и каждая готова была продолжить игру в несуществующую и неосуществимую любовь. Некоторое время Ренье ждал, чтобы они начали зазывать его на танцы, но затем вдруг осознал: пассивная роль закончена.

Он раскинул руки в стороны и пустился в пляс в одиночестве: в этом танце не было места партнеру. Ни мужчина, ни женщина не были нужны этому юному телу, полному жизненных сил, переливающихся через край и готовых расплескаться повсюду, докуда только способны долететь капли, и пасть на любые раскрытые в ожидании губы.

Он мчался по поляне и кричал, задевая распростертыми руками то одного, то другого – и не замечая никого, пока неожиданно не споткнулся и не увидел королеву.

Ее величество усмешливо наблюдала за бесчинствами юного придворного. Ренье покачнулся, растерянно оглянулся в поисках опоры – и растянулся прямо под ноги ее величеству.

Он увидел длинные ступни, пальцы с кольцом на мизинце. Королева была босая! Ренье зажмурился на миг, слезы потекли из его глаз – он был переполнен.

– Встаньте, – послышался женский голос, самый желанный, самый волнующий из всех возможных на свете.

Ренье кое-как поднялся. По его щекам ползли разноцветные потеки – косметика размазалась.

– Не угодно ли вам танцевать со мной? – продолжал голос.

Ренье позволил себе осторожно подсмотреть за королевой – и увидел ясно очерченный контур темной розы на гладкой щеке. При сиянии золотистого фонаря, под которым они стояли, роза чуть заметно мерцала.

Теплая рука сжала его пальцы, вторая властно положила ладонь Ренье себе на талию. Ренье чуть помедлил, сбрасывая с ног туфли, а затем потянул королеву на себя и с изумлением ощутил, как она с готовностью подчиняется ему. Медленно, а затем все быстрее они закружили посреди поляны. Ее величество была очень чуткой. Она идеально слушалась партнера и всегда угадывала каждую новую фигуру танца, изобретаемого на ходу.

Вокруг вертелись другие пары, чуть поодаль взрывались шутихи, и неожиданно Ренье увидел прямо перед собой высокий фонтан. Мощная струя лупила прямо в ночное небо, и внутри спрессованной воды плясали многоцветные огни, плененные стихией и вполне счастливые своей участью. С веселой яростью яркие краски переливались в воде, рассыпались брызгами и еще какое-то время, угасая, мерцали в траве – пока их не растаптывали ноги танцующих; прыгали на их одежду, на волосы, на перстни, стекали по лицам.

Повинуясь странному порыву, Ренье покрепче сжал талию эльфийской королевы и вместе с нею прыгнул в фонтан. Высоко над их головами взметнулась струя, чтобы миг спустя обрушиться и утопить обоих в пестром море раздробленных капель и осыпавшихся звезд.

* * *

Подобные знаки внимания имели бы чрезвычайно далеко идущие последствия, будь они оказаны молодому человеку какой-нибудь другой дамой, не королевой. Но коль скоро речь шла о королеве, они значили очень немногое: таков был ее способ испытывать людей. Тем не менее сделалось очевидно, что ее величество нашла нового придворного из окружения Талиессина интересным.

Ренье не мог поверить случившемуся. Как у него хватило нахальства танцевать с королевой да еще затащить ее в фонтан? Как он решился на переодевание в женский наряд? Но самым удивительным было то, что дядя Адобекк оказался прав – ему все это простили, более того, сочли подобное поведение не только допустимым, но и естественным – едва ли не рекомендуемым.

Один только Адобекк не выказывал удовлетворения.

– Слабоватое начало, – подытожил он, когда они возвратились в дом конюшего и устроились на просторной кухне в ожидании, пока прислуга устроит для них умывание и подготовит свежую одежду.

Адобекк развалился на скамейке, под тазами и сковородами, висящими на стене. Медная посуда была начищена и сверкала, и почти такого же цвета было круглое лицо королевского конюшего: разгоряченное, блестящее от пота, побагровевшее в тепле после целой ночи беготни, танцев и манящей близости женщин.

Ренье стоял перед ним, машинально теребя края рукавов. Он не понимал, чем так недоволен дядя.

– Я сделал все, как вы велели, – напомнил молодой человек.

– Ты был растерян! – фыркал Адобекк. – Не ты владел костюмом, но костюм вел тебя – а это недопустимо! Или ты хочешь, чтобы обстоятельства взяли над тобой верх? Ты должен в точности сознавать, чего желаешь добиться, коль скоро вздумал облачиться женщиной!

– Я вздумал? – пробормотал Ренье, сбитый с толку.

– Ну а кто же? – Адобекк уставился на него с негодованием. – По-твоему, это была моя идея? Даже и думать о таком забудь. Отныне все идеи – только твои, даже те, которые были моими...

Ренье уселся рядом. Адобекк покосился на него и чуть отодвинулся.

– В целом недурно, – заключил конюший, – хоть в этом и нет твоей заслуги. В другой раз отнесись к таким вещам посерьезнее.

Талиессин, хоть и не был на этом балу (он далеко не всегда принимал участие в развлечениях «большого двора»), отлично знал о случившемся. Несколько дней он, впрочем, помалкивал, лишь время от времени бросал на Ренье удивленно-насмешливые взгляды, и молодой человек уж думал, что принц никак не выскажется по поводу галантной дерзости своего приближенного. Однако Ренье плохо знал Талиессина, если надеялся на то, что ухаживание за королевой сойдет ему с рук.

Дождавшись, чтобы в саду «малого двора» оказалось как можно больше людей – все четверо «спутников принца» (таков был их официальный статус), двое учителей, а также по случаю несколько слуг, – Талиессин подозвал к себе Ренье и торжественно преподнес ему куклу.

– А это – вам, мой верный защитник! – провозгласил Талиессин.

Разговоры в саду поутихли – всем хотелось послушать, что еще скажет принц и что ответит ему Ренье. По мнению Мегинхара, этот Ренье слишком зазнавался. «Не у всех, к несчастью, имеются влиятельные родственники при большом дворе... Что поделаешь! У одних дядя – королевский конюший и бывший возлюбленный ее величества, а у других вообще нет дяди... В нашем мире, а тем более при царственных особах нельзя ожидать справедливости».

Ренье молча смотрел на куклу. Он знал, что Талиессин дорожит этой безделушкой: она много лет украшала его покои, и принца совершенно очевидно забавляло то, как фарфоровое личико с розовыми щечками и удивленными голубыми глазами выглядит рядом с другими предметами, расположенными в той же комнате: шпагами, кинжалами, метательными ножами и полудоспехом для турниров.

Улыбаясь безрадостно и недобро – «мертво», как определял это Ренье, – Талиессин совал ему куклу. Мягкие тряпичные руки в кружевных рукавах тряслись, ножки в меховых туфельках болтались.

– Однажды вы изволили вступиться за мою даму, так примите же ее под свое покровительство! – продолжал Талиессин. – Клянусь, вам она нужнее, чем мне.

Ренье осторожно взял игрушку. Он не вполне понимал, как следует вести себя. Он даже не поблагодарил за подарок.

Талиессин обтер ладони об одежду и воскликнул с деланой веселостью:

– Вот и превосходно! Теперь вы составите прекрасную пару с моей матерью, раз уж взялись развлекать ее... Она тоже обожает играть с тряпичными куклами. – Талиессин сделал неуловимое, гибкое движение и приблизил лицо с дикими, раскосыми глазами почти вплотную к лицу Ренье. – Учитесь! Учитесь у моей куклы, каково это – быть игрушкой, слышите? Иначе вы пропали!

Ренье зажмурился, боясь, что сейчас случится непоправимое и он расплачется – при слугах, при жадно наблюдающих «спутниках принца», при самом Талиессине. Принц представлялся ему сейчас подросшим детенышем опасного хищника, который начал проверять – получится ли у него убить тех, кого он еще вчера уважал и побаивался.

Неожиданно Ренье вспомнил музыку брата. Когда они с Эмери впервые оказались при дворе и увидели Талиессина, Эмери уловил здесь некую музыкальную тему. Вечером того же дня Эмери сыграл для Ренье новую пьесу и добавил: «Если будешь сомневаться – напевай эту мелодию. Почувствуешь дребезжание, фальшь – знай: что-то происходит не так».

Звенящая, с причудливыми неправильностями и неожиданными переходами тема Талиессина внезапно зазвучала в ушах Ренье. Он почти въяве слышал ее – такой, какой она была призвана в мир впервые клавикордами старшего брата.

Она совершенно не походила на того Талиессина, которого знал до сих пор Ренье. Она была чистой, юношеской, в ней уверенным здоровым пульсом билась готовность любить. Принц же с его резкими выходками и манерой нарочито уродовать себя неприятными гримасами и гротескными жестами ничуть не походил на персонажа этой музыкальной темы.

Сопоставляя музыку и человека, Ренье не слышал дребезжания: эта музыка и этот человек были вообще несопоставимы. Следовательно... Либо Эмери ошибся, либо Ренье слеп и не видит очевидного. В обоих случаях вывод один: его задача гораздо сложнее, чем представлялось на первый взгляд. И для того, чтобы выполнить ее – уберечь принца от грозящей ему опасности, – лучше всего, пожалуй, будет просто слушаться дядю Адобекка.

Так Ренье и поступил.

Он прижал куклу к груди, глянул на принца с благодарностью и просто сказал:

– Я буду заботиться о ней.

Талиессин криво махнул рукой.

– А мне-то что? Хоть в печке ее сожгите...

Он повернулся и побежал прочь. Ренье остался стоять посреди садовой дорожки с куклой на руках.

Первым поздравил его Агилон:

– Кажется, у вас появилась подруга. Какой чудный знак внимания со стороны его высочества!

Госелин подхватил:

– Прекрасная награда! А это правда, что вы развлекали ее королевское величество?

– Насколько ей самой было угодно развлечься, – буркнул Ренье.

– А вот мы развлекали принца, – сказал Агилон.

– Кажется, он сидел в библиотеке, – огрызнулся Ренье. – Так что, полагаю, вы развлекали сами себя в первом попавшемся кабаке.

– Не в таком уж и первом попавшемся, – сказал Агилон многозначительно. – Кстати, напрасно вас там не было. И выпивка, и обслуживание – превосходны. Особенно обслуживание. Не знаю уж, где хозяин находит таких податливых...

Ренье показал на куклу:

– Умоляю вас! Не при дамах!

* * *

Ренье устроил куклу в гостиной дядиного дома, и Адобекк, увидев ее, немедленно нахмурился:

– Это еще что такое? Собираешься сделать меня дедушкой? В таком случае, ты не с того края начал. Сперва обзаводятся женщиной, потом – детьми, а уж после всего, особенно если ребенок оказывается писклявой девицей, покупают подобные игрушки. Я думал, в Академии этому учат.

– Чему только не учат в Академии... – вздохнул Ренье. – Впрочем, последовательность и логическая связь событий исследуются лишь на последних курсах, а мы с Эмери закончили только два...

– Полагаю, это не упрек? – Дядя устремил на племянника свирепый взгляд. Он хорошо знал, что молодые люди не закончили курс в силу совершенно внешних обстоятельств и что именно ему, Адобекку, принадлежала идея использовать их двойничество в интересах королевского дома. Но укорять себя за то, что он так властно распорядился их судьбой, Адобекк не позволит.

Ренье пожал плечами.

– Не уверен, что хочу обзаводиться постоянной женщиной и уж тем более – отпрысками... Довольствуюсь пока куклой. Тем более что это подарок.

– От королевы?

– От Талиессина.

Адобекк призадумался.

– Не знаю, что бы это могло означать... – признался он наконец.

– У принца сложный характер, – оправдываясь, сказал Ренье.

Адобекк взорвался:

– Сложный? Не вижу ничего сложного! Обычный юнец с обычными для юнцов переживаниями! И пока он не начнет видеть в тебе друга, мы все будем терпеть его выходки.

– А что изменится, если он увидит во мне... ну, друга? – Ренье немного смущался, произнося такое.

– Многое. – Адобекк пожевал губами. – По крайней мере, он начнет прислушиваться к моим советам.

Глава четвертая
РУСАЛОЧЬЯ ЗАВОДЬ

Всадник оглядывался по сторонам, щурясь с чуть пренебрежительным видом. Открывшаяся с невысокого холма картина представлялась ему довольно убогой: деревенька, как бы утопленная в леске. Да и лесок не из богатых – сплошь низины.

Он не вполне понимал, как ему удастся реквизировать здесь десять подвод с зерном. «Богатая мельница», – сообщили ему. Богатая! Он невольно фыркнул, вспоминая наставления своего командира. Как будто что-то в этой местности может быть по-настоящему богатым!

Эгрей прослужил в армии Ларренса достаточно долго, чтобы понять: здесь возражать не принято. Сказано: привезти для солдат десять подвод зерна – значит, нужно их добыть. Любой ценой. Даже если у здешнего владельца их не окажется. Придется ограбить кого-нибудь из соседей, только и всего.

На груди Эгрея, под плотной стеганой курткой, – предписание о реквизиции, подписанное Ларренсом и снабженное королевской печатью.

Ситуация чрезвычайно серьезна, объяснили солдатам. Давно уже кочевники не предпринимали таких активных действий на границах. Говорят, сейчас у них появился новый вождь, молодой, полный сил и злобы. Даже Ларренс, который, кажется, знает всех крупных вождей пустыни, ничего определенного о нем сказать не может.

Эгрей тронул лошадь. Сперва следует отыскать владельца этих земель и хорошенько потолковать с ним.

Эгрей входил в отряд, который занимался сбором припасов и фуража для небольшой армии Ларренса. С тех пор как в Изиохоне он повстречал Гальена и Аббану, своих бывших сокурсников по Академии, и уговорил их вступить в армию, прошло больше полугода. С некоторых пор они служили в разных частях. Точнее, с тех самых, когда Эгрей был включен в отряд провиантмейстера.

Эгрей, следует заметить, об этой разлуке не слишком горевал: его смешили, а порой и раздражали бывшие однокашники. Для них армейская жизнь: бесконечные переходы, запыленная одежда, долгие тренировки с оружием, пренебрежение ко всему «изящному» (как пренебрежительно назывались между солдатами любые достижения культуры), ощущение принадлежности к определенной касте – все это было чистой романтикой.

Им нравилось чувствовать себя особенными. Не такими, как их былые друзья, которые согласились довольствоваться скучной жизнью на одном месте. Стать управляющими в чьем-нибудь поместье. Выйти замуж за землевладельца или преуспевающего торговца. Подцепить богатенькую дочку и вообще до конца дней своих носу из дому не казать, разве что прогуливаться до ближайшей пивной.

Ну не скука ли?

Гальен с Аббаной откровенно презирали подобный жизненный «идеал». Им нравилось смотреть, как чужая оседлость минует их, как остаются позади люди, погруженные в повседневность и заботы.

Жизнь солдата представала перед ними сплошным праздником.

Эгрей смотрел на вещи гораздо более трезво. Ни мгновения он не поддавался восторгам. Просто – другая работа, вот и все. Странствия и опасности воспринимались им не как возможность окунуться в мир приключений, в мир, где необязательны моральные нормы и где тебя всегда ждут неожиданности, взлеты и падения. Вовсе нет.

Эгрей был человеком будничным. Любое дело делал как умел – отнюдь не на пределе своих возможностей («выкладываться» вообще было не в его духе), без радости, равнодушно.

В Академии у него имелась цель. Сперва – жениться на Фейнне. Ему даже удалось немного вскружить ей голову. Но хорошо развитое чутье подсказывало Эгрею: даже забеременев от него, Фейнне не захочет связать с ним всю жизнь, потому что на самом деле не любит его.

И цель Эгрея изменилась. Ему сказали, что некий богатый землевладелец подыскивает себе управляющего. И что лучше всего для этой роли подходит он, Эгрей. Впрочем, у него есть соперник. Точнее, соперница. Некая девица по имени Софена. Она тоже претендует на это место.

Эгрею стоило немалых трудов устроить дуэль с нахалкой Софеной – да так, чтобы убить ее на вполне законных основаниях. После печальной истории ему пришлось покинуть Академию, о чем он, впрочем, не печалился: прямиком отправился к своему будущему нанимателю.

И... никакого управляющего там не ждали. И никакого запроса в Академию не посылали. Вообще – обо всей этой истории в поместье услышали впервые от самого Эгрея. Господин граф к нему даже не соизволил выйти, все разговоры вел камердинер.

И Эгрей, потоптавшись возле узорных ворот (внутрь его не пустили), отправился восвояси.

С удивлением он понял, что ему даже не досадно. Напротив, он поймал себя на том, что улыбается. О, он вполне оценил шутку! Им попросту воспользовались. И воспользовались именно для того, чтобы устранить Софену.

«Ай да магистр Даланн! – думал Эгрей, вспоминая даму-профессора, которая сообщила ему о вакансии и о конкурентке. – Ловко она это сделала! Остается, правда, еще один странный вопрос: для чего ей это понадобилось? Чем могла так навредить ей Софена?»

Да, вот это был вопрос.

Софена, которую Эгрей отправил в Серые миры недрогнувшей рукой, не представляла собой, по мнению большинства студентов, ровным счетом ничего интересного. Немного мужеподобная, но в целом – привлекательная особа. Мозги как у курицы. Самомнение размером со слона.

Она воображала себя «особенной», «избранной». В голове у нее постоянно шел «театр для себя». И в этом театре Софена, разумеется, играла главную роль – никем не признанной героини, которая, дайте только срок, покажет себя! Да так покажет, что мир содрогнется!

Она любила принимать воинственные позы и обожала ходить с оружием – никогда не пропускала уроков фехтования. Хотя фехтовала на удивление плохо. За такой-то срок могла бы и научиться.

Судебное разбирательство по поводу смерти Софены, которое проводили власти Коммарши, ни к чему не пришло. Постановили – несчастный случай.

И все в это, кажется, поверили.

Кроме разве что Элизахара. У того, разумеется, имелось собственное мнение насчет всего случившегося. И вот еще одна странность, над которой следовало бы хорошенько поразмыслить на досуге: почему-то Элизахар не поделился своими подозрениями ни с властями, которые его допрашивали как свидетеля дуэли, ни с остальными студентами. Спрашивается – почему? Не из симпатии к Эгрею – это уж точно.

Эгрей нашел себе работу в армии. И теперь выполнял ее. Ничего особенного. Никакой романтики. Чуть больше беготни, чем хотелось бы, но это можно пережить. И компания немного более шумная, чем мыслилось в идеале. Опять же, ничего страшного.

Он въехал в лес и тотчас стал добычей кровососущих насекомых. Они пробирались под воротник, жалили за ушами, находили малейшие зазоры в одежде и проникали туда. Лошадь непрерывно махала хвостом и трясла гривой.

Дорога спустилась к ручью, через который был переброшен старый, почерневший от времени и непогоды мостик. Гуденье насекомых сделалось просто оглушительным, а духота сгустилась так, что воздух, казалось, можно было резать здесь ножом.

Эгрей хмыкнул.

– Романтики – полная пазуха, – сказал он себе, убивая на шее сразу нескольких кровососов. – Аббану бы сюда. С ее дурацкими восторгами. Такое впечатление, что Гальен плохо удовлетворяет ее в постели. Не станет удовлетворенная женщина так визжать и подпрыгивать по каждому, самому ничтожному поводу.

На миг он задумался об Аббане, но сама мысль о том, чтобы очутиться в объятиях этой дамы, вызвала у него отвращение.

Наконец дорога пошла вверх, густой кустарник сменился более прозрачным лесом, и скоро Эгрей выбрался к господской усадьбе. Как он и ожидал, это был обширный старый дом, выстроенный в давние годы, когда семья наверняка была гораздо больше, нежели теперь.

Каждое поколение что-то добавляло к родительскому гнезду: кто лепил сбоку пристройку, кто устраивал в саду беседку (теперь почти совершенно развалившуюся), кто пытался разбить регулярный парк и даже возвел пару фонтанов (забитых сгнившими листьями и всяким мусором). Таким образом, дом одновременно и строился, и разваливался, и имел достаточно неприглядный вид.

И все же Эгрей остановился, чувствуя странную тоску, сосущую его сердце. Давным-давно он забыл о подобных эмоциях. Давным-давно он не испытывал ничего похожего.

Он понял, что ему хочется жить в этом доме.

Более того: ему страстно, почти до крика захотелось, чтобы именно в этом доме прошло его детство. Здесь имелось все, что необходимо ребенку: таинственные уголки, место для мечтаний и место для игр. Наверняка – старые слуги, знающие множество историй, большая часть из которых страшные. Наверняка – псарня, где большинство собак в силу избалованности и испорченности породы ни на что не годятся, только для того, чтобы играть с детьми. А еще здесь была – а может, и есть до сих пор – голубятня. И лошади. И простор, чтобы кататься. И речка для купания.

Быть свободным. Быть ребенком в этой усадьбе. Освободиться от запятнанности – ибо здесь, перед лицом этой дряхлой невинности, Эгрей обостренно ощущал себя испачканным в крови Софены. Избавиться от своих неинтересных мыслей. О чем он обычно думает? Выстраивает в строгую последовательность дела, которые ему предстоит совершить в ближайшее время, не более того. Никаких мечтаний – только планы.

Ему стоило больших усилий избавиться от внезапного потока чувств. Нет смысла думать о несбыточном. В определенной мере это бывает опасно. Стоит ослабить внимание – и внешний мир тотчас воспользуется твоей ошибкой.

Софена позволила себе жить в мире собственных фантазий – и поплатилась за это жизнью.

Эгрей отворил ворота – они не были заперты, – и его лошадь ступила на мощеную, наполовину заросшую травой дорожку старого тенистого сада.

* * *

Хозяин усадьбы звался Роол. Это был типичный мелкопоместный дворянин, спокойный и явно очень хорошо осознающий свое место. А место это было не из последних, хотя и далеко не из первых. Он не требовал, чтобы к нему обращались как к высокородному господину, но свое дворянство, несомненно, уважал – и не спустил бы неуважения никому, кем бы тот ни был.

Высокий, светловолосый, в простой одежде домашней выделки, он встретил посетителя на пороге.

– Меня предупреждали о вашем приезде, – заговорил он, делая приветственный жест. – Не могу утверждать, что я слишком рад этому, но тут уж ничего не поделаешь. Ее величество оговаривала со мной подобные армейские поставки, когда освобождала от большинства налогов.

Вот так. Он лично общался с правящей королевой. Обсуждал с ней армейские поставки и свои налоги. И ее величество милостиво согласилась не брать с него податей в обмен на готовность оказать помощь солдатам – в любой момент, когда это будет необходимо...

Дворянин. Не чета какому-то Эгрею, отец которого – будем смотреть правде прямо в ее бесстыжие глаза – был слугой.

Между тем хозяин пригласил его в дом. Не дальше кабинета на первом этаже, где на столе были заранее разложены документы, требовавшие подписи.

В доме угадывалось присутствие ребенка, женщины, тех самых старых слуг, о которых грезил Эгрей, подъезжая к усадьбе, но они оставались вне поле зрения визитера. Единственным особым проявлением гостеприимства стало домашнее пиво, также загодя выставленное на особом столике.

Эгрей уселся за стол, привычно поправил ножны, чтобы удобнее было разместиться на стуле. Роол поглядывал на него со спокойным, доброжелательным интересом, но с разговорами не лез, позволял внимательно ознакомиться со всеми бумагами.

Это были счета и сметы; некоторые следовало подписать, и Эгрей быстро начертил на них свое имя и название воинской части.

Роол взял у него один лист, пробежал глазами еще раз и вдруг еле заметно вздрогнул. Поднял на своего посетителя глаза:

– Ваше имя – Эгрей?

– Да, – ответил тот и усмехнулся. – Не думаю, чтобы вы его когда-либо слышали. Наш род не слишком знаменит.

– Наш тоже, – сказал Роол. Но теперь он держался немного иначе. Эта перемена в поведении была едва уловимой, и все же Эгрей почувствовал ее.

Он с любопытством глянул на хозяина усадьбы. Забавный человек, оказывается. А с виду – не скажешь. Обычный землевладелец очень средней руки. Даже, если будет позволено подобное выражение, мелкой руки. Но и у него есть какая-то тайна.

Собственная. Очень маленькая.

Интересно, допустимо ли такое выражение – «тайна средней руки»?

Эгрей устало улыбнулся, и Роол тотчас чутко отозвался на эту улыбку:

– Вы, должно быть, утомлены.

– Не хотелось признаваться в этом перед штатским, но... вы правы! – Эгрей засмеялся, однако смех его прозвучал через силу.

Он и вправду сильно вымотался за последнюю неделю. Обстановка в этой усадьбе расслабляющая. Будь здесь так же, как и везде, Эгрей, возможно, не заметил бы, что растратил почти все свои силы.

– В любом случае, подводы будут готовы только завтра, – хлопотал Роол. Его внезапная заботливость выглядела неестественной, однако Эгрей не дал себе труда задуматься над этим странным обстоятельством. Он знал, что в присутствии военных многие люди начинают вести себя странно – иногда вызывающе, иногда запанибратски, чаще всего – заискивающе; так почему же Роол должен быть исключением?

– Если уж мне предстоит остаться здесь на ночлег, то будьте настолько добры и подскажите, у кого лучше остановиться, – сказал Эгрей вялым тоном.

– Разумеется, у нас! – Роол энергично взмахнул рукой, словно в восторге от того, что ему выпало такое счастье: приютить у себя провиантмейстера армии Ларренса. – Неужто вы полагаете, что я вас вот так запросто отпущу? Отдам на растерзание местным бабенкам? Нет и нет! Вы даже не представляете себе, какой ужас – наши провинциальные красотки. Если не считать того, что они страшно глупы...

Эгрей ухмыльнулся.

– А вы представить себе не можете, до какой степени я равнодушен к красоткам, что провинциальным, что к столичным, – отозвался он. – Сам иногда удивляюсь. Солдату положено гоняться за курами и девками, а я только и делаю, что проверяю сметы, подписываю счета и прикладываю печать ее величества к бумагам о поставках в армию...

– Вероятно, чернила так действуют, – согласился Роол. – А от одного вида печати должно, по идее, пропадать всякое желание бежать на сеновал и валяться там с пышногрудым созданием...

– По идее, – сказал Эгрей. – Вопрос теперь только в том, по чьей идее. – Он зевнул, запоздало прикрыл рот ладонью и засмеялся. – Ведите меня на свой сеновал! – попросил он. – Иначе я засну прямо в вашем кабинете.

* * *

Комнату, предоставленную ему Роолом, Эгрей как следует рассмотрел только на следующее утро. Это был небольшой покойчик на втором этаже – в стороне от помещений, занимаемых семьей (теперь Эгрей отчетливо слышал женский голос и детский лепет, однако ни жену Роола, ни его ребенка – или детей – так и не увидел). Окна покойчика выходили на восток, и Эгрея разбудило веселое раннее солнце.

Он открыл глаза, не спеша покидать постель. Почему-то ему подумалось, что прежде эта комната принадлежала ребенку. Не теперешнему – нет, какому-то давнему. Ребенку, которым никогда не был Эгрей.

Здесь даже сохранилось нечто от детской. Обычное дело – вот уж чему Эгрей ничуть не удивился. Комната, которая когда-то служила детской, навсегда сохраняет некую особенную атмосферу. Ни война, ни вдруг наступившая нищета, ни – о ужас! – зрелые лета ее нынешнего обитателя не в состоянии убить неповторимый аромат невинности.

Вставать и начинать новый день не хотелось. В кои-то веки выдалась возможность украсть у жизни хоть полчаса. Поваляться под ветхим шелковым одеялом, особенно нежным в прикосновении к коже, последить за тем, как солнечный луч начал свое потаенное путешествие по стене.

В отличие от очень многих Эгрей превосходно чувствовал «потолок» собственных возможностей. Его угнетало это. Слишком низко. Как будто некто злой – судьба, наследственность, унизительная бедность и зависимое положение, отравившие ему детство и раннюю юность, – поставил ограничитель: выше, Эгрей, тебе не прыгнуть, даже и не пытайся – только понапрасну голову расшибешь!

Счастливые люди этой планки над своей макушкой попросту не ощущают. Рвутся куда-то, лезут. Некоторым даже удается, хотя бы на время. Неведение – большая сила. Эгрей со своим ясным взглядом на вещи был лишен даже слабенького утешения, которое иные черпают в иллюзиях.

В такие минуты, как эта, он ненавидел своего отца, бедняка, неудачника, покорного адепта учения «Будь-Честным-И-Много-Много-Много...-Много-Трудись!»

Не был бы таким занудой, давно бы добился своего нынешнего положения – управляющего в крупном поместье. Всего-то и требовалось – кое-где кое-что вовремя сказать, кое на что намекнуть, кое на что удачно закрыть глаза...

Слишком поздно.

Теперь и Эгрей выбьется в люди только к сорокалетнему возрасту. Если, конечно, не погибнет на войне.

Разумеется, героическая гибель на поле брани совершенно не входила в планы Эгрея. Но нельзя исключать глупых случайностей. На то они и глупые, что вмешиваются в точные расчеты умных людей. В этом их непобедимая сила.

Эгрей потянулся, чувствуя не без досады, как разрушается хрупкое, блаженное состояние беззаботного утра. Несколько украденных минут чужого детства миновали.

Пора было вставать и приниматься за дела.

Когда он заканчивал одеваться, к нему явился хозяин дома. По-прежнему предупредительный и как-то особенно заинтересованный в Эгрее. «Должно быть, хочет, чтобы я предоставил герцогу Ларренсу положительный отзыв о нем, – подумал Эгрей, искоса поглядывая на Роола. – Что ж, вероятно, у него на то имеются собственные причины. Мне они, по правде говоря, абсолютно неинтересны».

– Вижу, вы готовы, – вместо приветствия произнес Роол.

– Вы ведь ранняя пташка? – отозвался Эгрей.

– Как все скромные сельские жители, – молвил Роол.

– Нам, бедным горожанам, выбирать не приходится. Наш удел – подстраиваться, – сказал Эгрей.

– Не прибедняйтесь! – засмеялся Роол.

– Скажите, – неожиданно для самого себя спросил Эгрей, – чья это комната? Это ведь детская?

– Угадали. – Роол улыбнулся чуть печально и в то же время со странным удовлетворением. – Когда-то это была детская. А потом, если позволительно подобное выражение, – «подростковая».

– Ваша?

– Нет, – покачал головой Роол. – Моей сестры. Видите рисунки на стенах?

Эгрей подошел к нескольким картинкам в тонких деревянных рамках – явно самодельных – и всмотрелся повнимательнее. Их создала рука совсем юного существа, обладавшего живым воображением, но совершенно лишенного навыков рисования. Талантик – так себе, определил Эгрей. Вот у Фейнне – талант настоящий. При том, что она тоже толком не училась живописи. Не говоря уж о том, что она не видит.

Сестра Роола изображала преимущественно один и тот же сюжет: некая красавица с огромными глазами и булавочным ртом поражает шпагой то монстра, то сурового воина. И всегда она за кого-то вступается: за эльфа, за другую девушку, за ребенка, за собачку или птичку. Спасенный наблюдает за спасительницей также огромными, широко распахнутыми глазами.

Нарисованная девушка носила мужской костюм, резко подчеркивавший ее пышную грудь и очень тонкую талию. Способ изображения схематичного лица, видимо, оттачивался годами.

– Она любила рисовать, – сказал Роол, внимательно следивший за своим гостем.

– Любила? Почему вы говорите о ней в прошедшем времени? – Эгрей повернулся к Роолу, глянул на него с любопытством и некоторым сочувствием.

Роол сказал просто:

– Потому что она умерла. Вы готовы? Идемте. Я провожу вас на мельницу. Там уже готовят подводы. Нужно проследить за всем. Кроме того, мне понадобится ваша последняя подпись...

– Умерла, – проговорил Эгрей, пытаясь отыскать в своей пустой душе хотя бы слабое сочувствие к горю, которое, как казалось, до сих пор не утихло. – Печально.

– Смерть – наша общая участь, – сказал Роол.

– Да, но когда умирают молодые...

Эгрей пожал плечами. На самом деле в глубине души он ощущал некую правильность этой смерти. Комната, хранившая в себе призрак ребенка, обрела завершенность. Ребенок умер. Навсегда остался ребенком. Девочкой-подростком, которая в грезах видела себя странствующей воительницей, спасающей слабых от напастей.

– Идемте, – выговорил наконец Эгрей. – Боюсь, наш дом действует на меня расслабляюще. Еще немного, и я попытаюсь дезертировать, дабы окончить свои дни в глуши. Глубоким старцем.

Роол глянул на него искоса и вышел. Эгрей бодро зашагал следом.

Они миновали сад, и уже за оградой Эгрей спросил:

– Там, на одном рисунке, было изображено странное существо.

– Русалка, – не оборачиваясь, произнес Роол.

– Русалка? Она верила в русалок, ваша покойная сестра?

– В наших краях трудно не верить в русалок, поскольку одна обитает здесь неподалеку.

Эгрей остановился, и тотчас насекомые набросились на него с удвоенной силой. Беспощадно хлопая себя ладонями по шее и плечам, Эгрей все-таки спросил:

– Вы хотите сказать, что возле вашего дома живет чудовище и девочка его видела?

– Не только девочка. Почти все в округе. Это очень старая русалка. Огромная. Они рождаются маленькими, как рыбки, и за годы вырастают больше обычного человека. Вы не знали?

Эгрей улыбнулся.

– Послушайте, Роол, вы ведь меня разыгрываете?

– Нет, – сказал Роол. – Вы сами можете убедиться.

– Что, собственными глазами увижу? Ее самое или только следы?

– Ее самое, – с самым серьезным видом подтвердил Роол. – Вам интересно?

– Пожалуй... да, – кивнул Эгрей. – Учтите, я вам не верю.

– Это уж ваше дело. Можете не верить. Нам придется немного свернуть с дороги. К мельнице выйдем приблизительно на час позднее – вы не торопитесь?

– Не настолько, чтобы пренебречь такой возможностью, – сказал Эгрей. Он и сам не знал, чего ему хочется больше: увидеть русалку или поймать Роола на вранье и тем самым поставить этого дворянина в неудобное положение.

Роол между тем уже шагнул в сторону и начал ломиться сквозь заросли. Эгрей отметил про себя, что по этой чащобе давно уже никто не ходил. Однако чуть позднее началась довольно хорошо утоптанная тропинка. Лес снова сделался светлым и прозрачным; кустарник и папоротники в человеческий рост совершенно исчезли. Местность поднималась.

Эгрей шел и глядел то по сторонам, то на спину идущего впереди Роола. Все-таки странный человек. Про таких говорят – себе на уме. И никакой цели у него, по-видимому, нет. Одна только привычка всегда настоять на своем – особенно у себя дома. Чтобы хоть в маленьком своем имении, а ощущать себя истинным властелином.

Роол же, пользуясь тем, что сейчас Эгрей не видел его лица, яростно кусал себе губы. Когда после смерти Софены Роол приехал за телом сестры, он не встречался с ее убийцей. Эгрей покинул Академию ровно за сутки до появления Роола, так что они не знали друг друга в лицо.

Зато Роол знал имя.

Знал он и другое: этот невзрачный человек со стертой внешностью и отстраненной, немного усталой манерой держаться – опасен. Так сказал убитому горем старшему брату Софены Элизахар. А мнению Элизахара Роол поверил безоговорочно.

«Постарайтесь убить эту ядовитую гадину, – сказал тогда Элизахар, старательно избегая всяких эмоций, ровным, почти равнодушным тоном, каким обычно дают последние наставления участникам какого-нибудь похода. – Не пренебрегайте никакими методами, в том числе и грязными. Всегда помните: этот человек убил вашу младшую сестренку. Убил хладнокровно, расчетливо – и ради каком-то собственной выгоды. Они даже не были в ссоре».

Что-то вроде этого.

Здесь, в имении, все было до сих пор наполнено воспоминаниями о Софене. О ее детстве, о ее нежной привязанности к брату. Роол нарочно уложил убийцу спать в ее комнате. Ему хотелось набраться ярости. Сам того не зная, Эгрей совершил осквернение памяти Софены. Он спал в ее постели, смотрел на ее рисунки – смотрел равнодушными, холодными глазами постороннего, а ведь там Софена изобразила все свои мечты! Такая беззащитная, такая искренняя, вся – порыв...

И этот негодяй убил ее просто ради собственной выгоды...

Роол настоял на том, чтобы жена и дочка не встречались с гостем. «Надеюсь, он скоро уедет, – объяснил хозяин усадьбы. – Неинтересный тип. Солдафон, да и дело у него неприятное. В любом случае – не годится для женского общества».

«В таком случае, мы отправляемся на прогулку, – решила жена. – Устроим настоящую вылазку. Возьмем припасы в корзине, мою служанку – вернемся домой к вечеру».

Роол мрачно улыбнулся, вспоминая этот диалог. Почти идиллия. Когда-то Софена утверждала, что всякая идиллия содержит в себе нечто зловещее. «Не может быть все так хорошо, – говорила сестра. – Безоблачная атмосфера всегда несет в себе угрозу. Как и любое "слишком". Если муж и жена не ссорятся, значит, скоро один из них умрет... или сбежит с заезжим красавчиком. Или, на худой конец, начнется война – и все сгорит».

У Софены был своеобразный, романтический взгляд на вещи. Постоянное ожидание беды – обычная тональность ее настроения – Роол приписывал крайней юности сестры. И еще – тому, что она выросла без сверстниц, со старшим братом, в глуши, где основные впечатления девушка черпала из книг, рассказов и собственных фантазий.

Но в том, что касалось нынешнего утра, Софена была совершенно права. Чрезмерная идилличность утреннего разговора Роола с женой таила нечто зловещее.

Везде Софена! Что ни случится, все напоминает Роолу о потере! Он вздохнул. Он понял вдруг, что устал от этой пылающей скорби. Возможно, после смерти Эгрея что-нибудь изменится, и душа сестры наконец отойдет в мир тишины и покоя, перестанет беспокоить его на каждом шагу.

Могут ведь воспоминания быть прозрачными, приятными, ласкающими сердце? Не обязательно ведь им жечь тебя, точно раскаленным железом?

– Скоро будем у Русалочьей заводи, – обернувшись к своему спутнику, проговорил Роол. – Будьте внимательны. Здесь встречаются настоящие провалы.

– Провалы куда? – улыбнулся Эгрей.

– В никуда. Они опасны тем, что не видны – прикрыты травой. Здешнее болото очень коварно.

Болото началось сразу за холмом. Возвышенность, на которую они поднялись, обрывалась почти отвесно, и дальше до самой лесной гряды тянулась низина, густо заросшая осокой. Между высокими острыми стрелами болотной травы то тут, то там вспыхивали ослепительные искры: там была вода.

– Странно, – заметил Роол, – ручей здесь совсем небольшой, однако вон какую долину себе прогрыз и сколько сырости развел. – Он перевел взгляд на Эгрея и усмехнулся. – Знаете, мой отец иногда любил приводить самые неожиданные сравнения. Его присказкой, когда он впадал в настроение пофилософствовать, было: «Вот так и человек». Расколет, к примеру, орех: скорлупа красивая, а внутри гниль, – и сразу приговаривает: «Вот так и человек. Снаружи хорош, а душа гнилая». Или вот этот ручей. Такой незначительный... Его и на картах-то нет. А вон что учинил...

– Ваш батюшка, должно быть, оригинальная личность, – заметил Эгрей.

И снова эта проклятая тоска по небывшему! Отец Эгрея с его скучными наставлениями... Ни слова просто так не скажет, все только с каким-нибудь нравоучительным смыслом. Простодушные философствования рооловского родителя представились Эгрею верхом мудрости. Не столько даже сами философствования, сколько то, что им сопутствовало: вот они вместе с сыном грызут орехи, вот они вместе с сыном бродят по болоту...

– А русалку тоже ваш отец первым выследил? – спросил Эгрей.

– Нет, русалку обнаружил я, – скромно признался Роол. – Я стараюсь не тревожить ее. Только иногда любуюсь ею – издали. Вообще-то она жутковатая.

– А разговаривать с нею не пробовали?

– Разговаривать? – Роол засмеялся. – Она ведь не обладает разумом и речью! Нечто вроде очень крупного тритона. По-своему красива, как всякое живое существо, но не более того.

Они спустились в низину и двинулись вперед. Вокруг них шелестела осока, этот звук заглушал все остальные, кроме разве что чавкания шагов. Неожиданно Роол остановился и отвел рукой высокую траву.

– Смотрите.

Эгрей подошел и встал рядом.

Впереди, примяв осоку, лежало странное создание, со сморщенным коричневым торсом, похожим на женский, и огромным хвостом.

– Подойдите чуть ближе, – сказал Роол. – Она это позволяет.

Эгрей, не веря собственным глазам, сделал несколько шагов вперед по направлению к русалке. Она чуть повернула крошечную голову, приподнялась, опираясь о траву руками, оскалила рот, полный сереньких остреньких зубов, а затем быстро поползла к ручью.

Как завороженный, Эгрей двинулся следом. Ноги существа, сросшиеся и заканчивавшиеся подобием рыбьего плавника, сильно ударяли по сырой траве.

Внезапно Эгрей провалился сразу по пояс. Он попытался вытащить ногу, но ему это не удалось. Внизу, под собой, он ощущал бездну – тот самый провал в «никуда», о котором предупреждал Роол.

– Проклятье! – вымолвил Эгрей. – Роол! Помогите мне!

Но никто не отзывался, только шелестела трава да доносились шлепки русалочьего хвоста о землю, теперь уже издалека.

– Роол! – погромче позвал Эгрей. – Да где же вы? Помогите мне! Я провалился!

Ни слуху ни духу хозяина усадьбы.

Эгрей постарался успокоиться. «Я не выберусь, если буду трепыхаться, – сказал он себе. – Проклятье, что происходит? Куда он подевался? Нужно попробовать осторожно...»

Он ухватился руками за осоку и сразу же разрезал ладонь. Русалка вдруг остановилась – шлепки хвоста затихли. А затем быстро поползла обратно.

«Почуяла кровь, – догадался Эгрей. – Кажется, она все-таки может быть опасна...»

Не обращая внимания на порезы, он начал тянуть на себя осоку изо всех сил, однако тщетно – бездна засосала его уже больше чем наполовину и ни за что не желала отдавать добычу.

И тут трава расступилась, и перед Эгреем появилось совершенно неожиданное существо.

Девочка.

Ей было года три, может быть, чуть больше. Белые волосики, распущенные и схваченные на лбу мягкой ленточкой, нежно светились на солнце. Светлые глаза ребенка с любопытством смотрели на провалившегося в болото человека.

«Откуда здесь ребенок? – смятенно подумал Эгрей. – Кто она такая? Может, русалочья дочь? Тьфу, какая глупость в голову лезет! Становлюсь суеверным... Впрочем, в такой глуши как не стать суеверным? И куда все-таки подевался Роол?»

В какой-то миг ему стало ясно, что Роол ушел и больше не придет. Разом ожили все подозрения – и мгновенно превратились в уверенность: и ничем не объяснимая любезность хозяина, и его разговоры о русалке, и та комната, детская... Все имело смысл, до поры скрытый от Эгрея. И сейчас этот смысл наконец будет явлен.

– Девочка, – позвал Эгрей ласково, – девочка, кто ты такая? Откуда ты здесь взялась?

Девочка молча рассматривала его. Она подошла довольно близко – и все же не настолько, чтобы он мог до нее дотянуться.

– Что ты делаешь одна на болоте? – продолжал допытываться Эгрей. – Ты попала в беду? Давай позовем на помощь, хорошо? Тут поблизости должен быть взрослый человек, мужчина. Поищи его. Только будь осторожна... Ты меня понимаешь?

– Да, – важно проговорила девочка. – Я не одна. Я с мамой.

«С Мамой! Точно – русалкина дочь! – в ужасе мелькнуло у Эгрея, однако он тотчас устыдился собственной глупости. – Я просто испуган, – признал он. – Ничего особенного. Если эта малышка найдет Роола, то... Нет, она не станет его искать. А если и отыщет, он не придет. Нужно выбираться без Роола».

– Позови маму, – попросил Эгрей. – Пусть принесет какую-нибудь большую ветку.

– Нет, – сказала девочка.

– Маленькая, послушай меня, я умру, если ты не позовешь ее...

Девочка промолчала. Эгрей вдруг испугался: а если она уйдет? Одиночество показалось ему невыносимым. Он решил задержать ее разговором, хотя бы ненадолго. Может быть, мать хватится дочки и все-таки придет сюда.

Русалка опять затихла. Должно быть, выжидала, пока уйдет ребенок.

– Как тебя зовут, малышка? – спросил Эгрей самым ласковым тоном.

– Софена, – сказала девочка.

Это имя словно взорвалось в его голове, сперва ослепив, а затем разом озарив и сведя воедино все разрозненные впечатления и мысли, которые посещали Эгрея за все время его визита в усадьбу.

Софена!

У нее был старший брат. Она рассказывала о нем. Правда, старший брат повествований Софены совершенно не походил на Роола: в ее изображении он выглядел гигантом, человеком яростных страстей и невероятной мощи. Но главное осталось неизменным. Роол – старший брат Софены, заменивший ей и отца, и мать. Беловолосая малышка – его дочка. Он назвал ее в честь сестры.

Роол, конечно, знает, что Эгрей убил Софену не случайно. Эгрей не сумел сдержать смешка. Ну конечно! Он вспомнил, как хозяин усадьбы вчера вздрогнул, когда увидел имя провиантмейстера на документах. «Так ваше имя – Эгрей?» – кажется, он задал вопрос именно в этих выражениях. А Эгрей – вот дурак! – решил отшутиться: «Наш род не слишком знаменит!»

Да уж, не знаменит. Но это – как для кого. Для Роола – достаточно знаменит. Достаточно для того, чтобы завести одного из Эгреев на болота и бросить, едва он попадет в ловушку.

Существовал один-единственный человек, который мог открыть Роолу глаза на подлинные обстоятельства дуэли. Элизахар. Но теперь этот вывод был для Эгрея бесполезен. Как, впрочем, и все остальные выводы. Никто в этой глуши не найдет его, никто не придет на помощь.

Он поднял голову и очень далеко увидел небо.

– Софена, – вкрадчиво проговорил Эгрей, – позови маму. Помоги мне.

– Нет, – сказала девочка.

– Но почему?

– Так надо, – объяснила девочка.

– Софена, Софена, – заклинал Эгрей.

Она, не слушая, ходила вокруг, то отходила полюбоваться русалкой, то снова появлялась в поле зрения – собирала какие-то палочки и листики.

– Скажи, Софена, – заговорил после долгой паузы Эгрей, – а ты не боишься русалки? У нее вон какие зубы!

– Нет, – сказала маленькая Софена, – совсем не боюсь.

– Почему?

– Она кушает только дохлых, – объяснила малышка. – А я не дохлая.

Издалека донесся женский голос:

– Софе-ена!

Девочка встрепенулась.

– Ну ладно, мне пора! – дружески сказала она Эгрею. И убежала.

Стало очень тихо. Эгрей медленно погружался в болото, слушая, как приближаются шлепки русалочьего хвоста. Затем осока неожиданно раздвинулась, и прямо перед ним вынырнуло крохотное личико с широко раскрытым оскаленным ртом.

* * *

«Ваше сиятельство,

многочтимый герцог Ларренс!

Согласно давнему обязательству, взятому мною на себя и подтвержденному при ее величестве правящей королеве, почитаю для себя за честь поставить армии десять подвод зерна. С глубочайшим моим прискорбием вынужден сообщить о странном исчезновении провиантмейстера. Предполагаю, что он решил утром прогуляться и погиб на болотах. Это не первая жертва наших болот – и, к несчастью, не последняя. О любых сведениях касательно судьбы этого господина, какие только будут мне доступны, я немедленно сообщу Вам в штаб армии.

Человека, который пригонит подводы, прошу вернуть мне.

С искренним почтением

Роол, владелец Русалочьей заводи».

Глава пятая
ЭЛИЗАХАР

Когда господин Одгар, владелец процветающей ткацкой мануфактуры в Мизене, оплатил для своей слепой дочери Фейнне курс обучения в Академии, мать девушки пришла в самый настоящий ужас.

– Вы хотите, господин мой, погубить нашу дочь?

– А вы предпочли бы, чтобы она выросла невеждой и и конце концов однажды уверилась в собственном убожестве?

Госпожа Фаста побледнела. Втайне она считала себя виноватой в том, что девочка родилась незрячей: во время беременности Фаста не береглась и однажды настояла на том, чтобы выехать вместе с мужем в соседний город, на торговую ярмарку. На другой день она захворала. Болезнь оказалась тяжелой, опасались даже за жизнь госпожи, но Фаста выздоровела и обо всем забыла – до тех пор, пока не оказалось, что новорожденная дочь ничего не видит.

Одгар ни разу не упрекнул жену – по правде говоря, он не видел прямой связи между ее легкомысленным поведением на ярмарке и недугом дочери. Но Фаста обвиняла себя во всем. Она сделалась скрытной, отдалилась от мужа и поклялась не иметь больше детей, чтобы целиком и полностью посвятить себя бедняжке Фейнне.

Одного она, впрочем, не учла: Фейнне вовсе не была бедняжкой. Дочь была крепкой девочкой, веселой, с хорошей памятью. Она с первого раза запоминала то, что ей читали вслух, жадно слушала рассказы об окружающем и очень рано начала рисовать воображаемый мир.

Идея подарить ей кисти и краски принадлежала отцу. Фаста поначалу противилась, поскольку в глубине души не сомневалась: затея обернется для нее новым страданием – Фейнне никогда не создаст полноценной картины, и придется, глядя на убогую мазню, расхваливать творения дочери, а после втайне глотать слезы. Одгар не обращал ни малейшего внимания на кислое лицо жены: он тоже поклялся себе, что будет жить для дочери; однако, в отличие от Фасты, не стал превращать себя в ненужную жертву.

Краски для Фейнне изготовили по особому заказу: в коробке имелось множество оттенков, и каждый обладал собственным запахом. Кроме того, при накладывании на картон они обретали выпуклую фактуру, так что девочка могла ощупывать их пальцами.

Результаты превзошли все ожидания. У Фейнне было сильно развито ощущение пространства. Она умела ходить по знакомым комнатам без провожатых, не касаясь стен и не шаря в воздухе руками в поисках дверных проемов; безошибочно брала вещи, если точно знала, где те должны находиться. Ее картины сияли чистой красотой: в них все лучилось светом. Животные, деревья, цветы выглядели у Фейнне немного не такими, какими видят их зрячие люди, но эта фантастичность лишь прибавляла образам выразительности.

Мысль отправить Фейнне в Академию господин Одгар вынашивал несколько лет. Он обдумал за это время почти все: и несомненную пользу, которую принесет дочке образование, и отличную возможность для нее обзавестись друзьями, равными ей по положению в обществе. Не учел он только одного – как тяжело будет ему расставаться со своей девочкой.

Фаста же восприняла решение мужа с открытым негодованием.

– Как она поедет – одна, без нас? Кто приглядит за нею?

– Я все обдумал, – ответил муж. – С ней отправится нянюшка. Королева уже подписала прошение. Нашу дочь зачислили на курс. Она начнет слушать лекции сразу, как только мы сочтем возможным отправить ее в Коммарши.

– Вы проделали все это за моей спиной! – возмущалась Фаста.

Одгар пожал плечами.

– Вы никогда бы не согласились, дорогая.

– Кстати, могли бы спросить саму Фейнне – хочется ли ей забивать свою память академическими науками?

– Я уже спрашивал, – ответил Одгар. – В любом случае для нее это предпочтительнее сидения дома среди нудных кумушек, для которых она – богатенькая калека с хорошим характером, и не более того.

– Вы напрасно внушаете ей... – начала было Фаста, но Одгар предупреждающе поднял руку:

– Молчите! Наша Фейнне – каким бы хорошим ни был ее характер и каким бы большим ни было ее наследство – нечто большее, нежели просто... калека.

– Только не делайте вид, будто понимаете ее картины. – прошипела Фаста.

– Возможно, я не все в них понимаю, – не стал отпираться Одгар, – но одно вижу определенно: ее дарование превосходит нашу с вами способность воспринимать...

Фаста сдалась.

– Одно условие, – сказала она. – Вы наймете для неё охранника. Надежного, как бревно. И неглупого.

– Довольно оригинальное сочетание, – заметил Одгар, но Фаста уже удалилась. Последнее слово осталось всё-таки за нею.

Несколько месяцев было потрачено на поиски нужного человека. «Где вы только находите этих громил?» – шипела Фаста, когда муж представлял ей очередного кандидата. Одгару они и самому не слишком нравились. Идеальный охранник для Фейнне представлялся ему человеком, способным не только защитить девушку от прямой угрозы, но и понять ее – уберечь от угрозы неявной, от обид, случайных и намеренных, от сплетен и ненужных увлечений, которые могут впоследствии ранить так сильно.

Помог, как часто бывает в подобных делах, случай, причем неприятный. Возвращаясь в Мизену с партией сырья для своей мануфактуры, Одгар попал в затруднительное положение. Из-за ранних и обильных дождей река Или – последняя переправа перед Мизеной, – разлилась. У парома скопилось множество народу. Постоялые дворы были переполнены, и местные крестьяне пускали к себе путников на ночлег только за большие деньги. Большинство спало прямо на земле, забившись под телеги или спрятавшись под деревьями.

Одгар тревожился и спешил: дожди не прекращались, шерсть, предназначенная для пряжи, могла отсыреть и испортиться. Паромщик отказывался перевозить людей в такую погоду и для убедительности запил.

Среди отчаявшихся путников начали ходить слухи о каком-то броде, существование которого хранится в строжайшей тайне: мол, это стратегическое знание, необходимое на случай войны. С незапамятных времен, дескать, эльфийские короли поручили здешним жителям охранять свой брод и ни в коем случае не показывать его чужакам.

Поначалу Одгар сильно сомневался в самой возможности подобного брода: уж мизенцы-то знали бы о нем! Сколько тут хожено-перехожено, в низовьях реки Или, – и никогда прежде ни о каком броде не слыхивали...

Правота Одгара подтвердилась на пятый день ожидания, когда мутные воды реки пронесли мимо лагеря, разбитого на берегу, несколько утопленников. Эти люди, несомненно, утонули при попытке перейти реку выше по течению.

Наступил шестой день, седьмой – дожди не прекращались. Река вышла из берегов и начала подбираться к телегам. Лошади беспокоились – настроение людей передавалось животным.

На восьмой день к Одгару подошел коренастый человек, закутанный в плотный, пропитанный овечьим жиром плащ, не пропускающий воду.

– Вы представляетесь мне разумным господином, – начал он.

– К делу, – перебил Одгар. Он был раздражен до крайности и всяко не расположен к длинным разговорам, а уж тем паче – к намекам.

– Ладно. – Человек в плаще чуть пожал плечами. – К делу так к делу. Сколько вы заплатите за переправу?

– Десять золотых.

– Мало.

– Пятнадцать.

– Двадцать золотых – и лодка берет вас и ваши тюки. Завтра будете в Мизене.

Одгар задумался. С ним отправились еще четверо – его обычные помощники в подобных путешествиях. Их придется оставить в ожидании, пока река перестанет дурить и утихомирится, а паромщик придет в себя и отвезет людей. Разумеется, Одгар даст им денег. Да и за лошадьми должен кто-то приглядывать.

Шерсть больше ждать не может. Хоть мешки и обработаны водонепроницаемым составом – почти таким же, как плащ незнакомца, – но вода рано или поздно просочится сквозь покрытие. Оказавшись на мизенском берегу реки Или, Одгар наймет телегу и доберется до мануфактуры меньше чем за пару дней.

И он согласился.

Разумеется, сохранить дело в тайне от остальных путников не удалось: едва люди увидели, что один из их собратьев по несчастью перетаскивает свой груз куда-то выше по течению, как десятки разъяренных мужчин и женщин устремились следом. Лодочник предвидел подобный поворот событий и принял меры: человек шесть его товарищей, вооруженных кольями, окружили телегу Одгара и принялись отгонять наседающих людей. Со всех сторон к Одгару тянулись руки, ему кричали: «Почему ты? Всегда богатеям дорога, а как же мы? Возьми меня с собой!»

– Можно подумать, на том берегу их ожидает какая-то новая жизнь, – хмыкнул лодочник, обращаясь к Одгару.

Тот отмолчался. Он знал, что многие из тех, кого непогода застигла у переправы, уже начинают голодать. Иные повернули назад, но большинство упорно сидели на берегу в ожидании перемен к лучшему. Крестьяне заламывали огромные цены на продукты. В ближайшей деревне поймали вора, набивавшего мешок съестным, и жестоко избили, хотя он клялся, что берет для больной сестры. Ни в какую сестру хозяева припасов, естественно, не поверили.

Что ж, каждый устраивается как может. Одгар с остервенением оттолкнул какого-то особенно напористого мужичка, который бежал за телегой и уже ухватился за бортик, намереваясь вскочить на нее. Мужичок упал и остался лежать на раскисшей дороге, глядя вслед Одгару полными ненависти глазами.

«Удивительно быстро мы звереем, – подумал Одгар с запоздалым раскаянием. – И все ради чего? Не жизнь ведь здесь решается...»

Лодка ждала на берегу под охраной двух конных копейщиков. Большая посудина, обшитая серым тесом, она почти сливалась с водой: рассеянный свет скользил по бортам, по воде, по смятой траве на берегу, сливая их в единое пятно. Если долго рассматривать картину, пытаясь выделить ее составляющие – лодку, пучки травы, комья мокрого песка, вздутые животы волн, – то в глазах начнет рябить, а в глубине зрачков зародится боль.

Одгару бы задуматься, откуда здесь взялись все эти копейщики и где они так хорошо изучили свое ремесло, но он был слишком заворожен возможностью скоро очутиться на противоположном берегу и благополучно завершить начатое дело. Последние преследователи отстали, едва завидели конников.

Одгар слез с телеги, и лодочник распорядился, чтобы копейщики помогли ему погрузить тюки. Сам он забрался в лодку и сел у руля; трое устроились на веслах. Лодочник подал руку Одгару и помог ему устроиться среди тюков.

– Не слишком удобно, но это ненадолго, – проговорил лодочник, усмехаясь.

Лодка сразу вышла на середину реки, и теперь Одгар чувствовал себя в полной власти стихии. Может быть, впервые в жизни он понял, в каком мире живет его дочь: в мире полного подчинения другим людям. Ничто не зависело больше от владельца мануфактуры: ни река, ни лодка, ни дождь, ни его спутники не станут слушаться его.

Низко плыло небо, и непрерывный дождь приближал его, казалось, с каждым мгновением, так что Одгар поневоле вжимал голову в плечи. Беловатое брюхо облаков шевелилось, как расчесанная шерсть; чуть выше тянулась плотная громада влаги.

Лодка шла низко в воде; волны плескали в борта, но внутрь не проникали. Гребцы напрягались на веслах. Лодку сносило по течению, однако она упорно пробивалась к берегу. Миновали лагерь и паром; оттуда что-то кричали и размахивали руками, но ветер относил голоса еще дальше, туда, где они будут растрачены бесследно, так и не достигнув ничьего слуха.

В толще воды дремали и охотились неведомые чуда; Одгару жутко было думать о них. Странно, какой хрупкой оказалась деревянная скорлупка – ведь на берегу она производила впечатление полной надежности. Каждое мгновение Одгар ожидал, что лодка осядет еще глубже и медленно погрузится на дно, и мимо его лица проплывут синеватые водоросли с длинными листьями, а затем – золотые монеты рыб и у самого дна – розоватые щупальца и круглая пасть с мириадами крохотных, острых зубов.

Но ничего подобного не происходило. Лодка по-прежнему вгрызалась в воду носом, и противоположный берег вдруг сделался ясно различим даже сквозь пелену дождя и тумана: они были близки к цели!

Неожиданно гребцы опустили весла. Одгар недоумевающе глянул на них. Лодочник улыбался, крепко держа руль.

– Раздевайся! – сказал он Одгару.

– Что?

– Тебе помогут. Раздевайся!

Один из гребцов, сидевший ближе других, приподнялся и взял Одгара за плечо, другой начал расстегивать на нем куртку и пояс.

– Что вы делаете?

– В одежде неудобно плавать...

Он пробовал отбиваться, но лодка качалась, а лодочник, чье лицо постоянно маячило перед глазами Одгара, все улыбался и улыбался.

– Ты ведь не хочешь получить по голове? Будешь без сознания – утонешь сразу, а в воде столько всего интересного! Неужели ты не хочешь увидеть?

И Одгар послушно подумал о синих водорослях и золотых монетках рыб...

Вода оказалась холоднее, чем он предполагал. Он вынырнул и увидел, что лодка ушла очень далеко: в прыгающих волнах едва-едва мелькала корма. И берег, казавшийся близким, когда Одгар сидел в лодке, снова отодвинулся и сделался недостижимым.

Отец Фейнне не сдавался. Некоторое время он боролся с течением, а затем его настигло бревно, плывшее куда-то своей дорогой, и Одгар схватился за него. Река понесла его дальше, то захлестывая с головой, то подбрасывая на гребне.

Затем Или разделилась на два рукава, и берег снова приблизился. В какое-то мгновение Одгар заметил силуэт всадника, но затем он снова погрузился в воду, а когда вынырнул, всадника уже не было. Спустя короткое время, однако, он обнаружил в воде лошадиную голову с вытаращенными глазами и раздутыми ноздрями. Рядом с лошадиной головой плыла человеческая, и сиплый голос выкрикнул:

– Держись!

Одгар едва не рассмеялся: а чем еще он здесь занимается? Лошадь подплыла ближе; всадник, хватавшийся за ее гриву, протянул руку Одгару. Он с трудом разжал окоченевшие пальцы. Бревно, освободившись от своей ноши, качнулось на волнах – как почудилось Одгару, весело – и скрылось из виду.

Прикосновение теплой руки незнакомца оказалось для Одгара целительным. Лошадь фыркала и трясла головой, грива ее полоскалась в воде.

На берег они выбрались, едва дыша. Незнакомец отплевывался и сердито обтирал ладонями лицо и волосы. Одгар, совершенно раздетый, просто лежал на берегу. Песок под ним раскачивался, капли дождя представлялись Одгару менее мокрыми, нежели волны, и куда более теплыми. Он поднялся на четвереньки и обнаружил, что его тошнит.

Видимо, незнакомец догадался об этом, потому что со стоном выругался и отошел в сторону, крикнув:

– Когда будешь в норме – приходи!

Одгару понадобилось немало времени для этого. Во всяком случае, достаточно, чтобы незнакомец успел разложить костер и устроиться с некоторыми удобствами. Правда, еды у него не имелось. Как он разжег огонь при такой погоде – также оставалось загадкой, пока незнакомец не смилостивился и не показал водонепроницаемый мешок с хворостом, который возил вместе с провизией в седельной сумке.

– Теперь у меня и хворост закончился, – сообщил он под конец.

Одгар уселся поближе к костру. Незнакомец глянул искоса и фыркнул:

– Не хотите одеться, добрый господин? Ваше синюшное тело вызывает у меня дурные мысли.

Одгар неожиданно расхохотался. Он повалился на землю и начал бить по ней ладонями, он стукался головой о песок, катался по траве и выл... Незнакомец сердито бросил в него камушком:

– Я просил вас вернуться сюда только после того, как вы окончательно придете в себя...

– Простите... – Одгар вытер слезы. – С удовольствием оденусь.

– Так-то лучше. – Незнакомец встал, снял с себя плащ и куртку, подержал эти вещи на руках и наконец вручил Одгару плащ. – Эта штука лучше вас закутает, – пояснил он, – и мне не придется расставаться со штанами. К тому же он уже старый, так что не жалко.

Одгар завернулся в плащ.

– Кто вы? – спросил незнакомец, задумчиво глядя на огонь.

– Мое имя Одгар из Мизены, я владелец ткацкой мануфактуры...

– Наконец-то мне повезло, – так же спокойно, почти равнодушно проговорил незнакомец, – и я оказал услугу богатому человеку... А то сплошь какие-то голодранцы. Да ведь когда вы голые – кто вас разберет!

– Что вы имеете в виду? – удивился Одгар.

Незнакомец поднял голову и встретился с ним глазами.

– С началом непогоды здесь появилось несколько крайне неприятных людей, – пояснил он. – Вы четвертый, кого я вытаскиваю из воды. – Кивком подбородка он указал на берег. – Там я закопал одного, чуть дальше – другого. Третий был жив, но оказался сущей скотиной: едва пришел в себя, как начал рассказывать мне о своей бедности, о десяти золотушных детях, коих он зачем-то произвел на свет и теперь обязан кормить... Словом, я сказал ему, чтобы он убирался к своим золотушным детям. Вряд ли они будут рады видеть его, но тут уж ничего не поделаешь: родителей не выбирают, да и мой папаша тоже был не сахар.

– Он ушел голый?

– Прикрыл задницу водорослями, кажется... Не много мне дела до его задницы! – ответил незнакомец.

Одгар обхватил себя руками, пытаясь сохранить тепло под плащом.

– Я не бедный человек, – наконец сказал он, – и с удовольствием отблагодарю вас, когда окажусь в Мизене.

– Вот и превосходно, – сказал незнакомец и вдруг зевнул. – Давайте спать.

Одгар улегся возле костра, натянул плащ на голову, поджал ноги. Под плащом он чувствовал себя как будто отгороженным от всего остального мира. Где-то очень далеко фыркала лошадь, то вставал, то садился, а после и захрапел незнакомец, потрескивали догорающие поленья, шелестел затихающий дождь и грозно, немолчно бурлила река. Затем все эти звуки исчезли, и Одгар погрузился в сон.

Наутро ни лошади, ни незнакомца он не обнаружил; костер давно погас, и гора пепла отсырела; в луже плавала головешка. Одгар поднялся на ноги и зашагал вдоль берега в сторону Мизены.

* * *

Госпожа Фаста не столько обрадовалась чудесному спасению мужа, сколько сокрушалась по поводу понесенных убытков. От Фейнне происшествие скрыли; ей просто сообщили, что отец возвратился и что он очень устал. Девушка то и дело вбегала в его комнату, чтобы рассказать какую-нибудь новость: столько всего случилось во время его отсутствия!

О незнакомце Одгар сообщил супруге весьма скупо. Ей не хотелось, чтобы Фаста начала рассуждать о всяких «проходимцах». Довольно и ее причитаний по поводу мужниной глупости.

Дней через пять возвратились и помощники Одгара: дожди наконец прекратились, и река вошла в обычное русло. А еще через десять дней в Мизену доставили шайку разбойников, промышлявших грабежами на обоих берегах реки Или, преимущественно возле парома. Их поместили в подвалах городской ратуши и держали там до тех пор, пока из столицы не приехал представитель ее величества – для того, чтобы судить негодяев.

Допросы велись недолго: устанавливалось число жертв. Грабители уверяли, что никого нарочно не губили – напротив, заставляли человека снять с себя всю одежду прежде, чем бросить его за борт. «И мы уверены, что он никаких денег от нас не утаил, и ему удобнее плыть», – пояснял главарь, уверенно улыбаясь в глаза судье.

Судья, чрезвычайно строгий толстенький человечек, совершенно не был расположен к шуткам. По его сведениям, по крайней мере трое из ограбленных погибли в волнах.

– Мы их, кстати, ближе к берегу высаживали, – уверял другой разбойник на допросе.

Награбленного оказалось не так уж много – деньги, кое-какие товары, одежда, иногда драгоценности, по большей части перстни.

Наконец настал день вынесения окончательного приговора. По мизенскому обычаю перед ратушей был сооружен помост (обычно он в разобранном виде хранился в том же подвале). Осужденных вывели и выстроили перед горожанами так, чтобы всякий мог хорошенько рассмотреть их. Для судьи принесли высокое кресло, куда он и уселся – пузатый коротышка, не достающий ногами до пола. Впрочем, королевского судью это обстоятельство ничуть не смущало.

Площадь перегородили: перед самым помостом размещались лучшие люди города; далее тянулось специальное ограждение, за которым толпились зеваки попроще.

Одгар – один из самых уважаемых граждан Мизены – находился в первом ряду. Госпожа Фаста выказала желание прийти вместе с ним, и ее присутствие нервировало Одгара. Как всякий нормальный мужчина, он был отнюдь не в восторге от того, что супруга увидит людей, сумевших его обмануть и ограбить.

Поскольку разбойники были признаны опасными, им связали за спиной руки. Одгара поразило, с каким видом они появлялись на помосте, один за другим, после довольно длительного заключения. Их как будто ничто не могло ни испугать, ни даже просто смутить. Создавалось впечатление, будто эти люди повидали в жизни все и, если придется, расстанутся с нею без особых сожалений.

Началось чтение приговора. Перечислялись имена жертв, в том числе и погибших, назывались приблизительные суммы награбленного. Все это тянулось довольно долго, однако слушалось с напряженным вниманием: среди собравшихся на площади имелось не менее десятка людей, так или иначе пострадавших от этой шайки, а ещё больше – имели родственников среди жертв.

Госпожа Фаста рассматривала преступников с осуждающим интересом, поджимая губы и щуря глаза, и неожиданно поймала себя на том, что мысленно пытается представить: каково это – привлекательной женщине очутиться в сильных руках разбойника, например вон того, с черной бородой. Эта фантазия показалась ей настолько неуместной, что госпожа Фаста вспыхнула и гневно тряхнула головой:

– Жаль, что только одного из них осудят на смерть!

Но Одгар не слушал ее. Он вообще не замечал того, что происходило с его женой. Обычное дело. После рождения Фейнне его занимали только дела мануфактуры и здоровье дочери. Для Фасты у него внимания уже не находилось.

И сейчас он даже не обернулся в ее сторону. Шагнув вперед, Одгар громко произнес:

– Прошу дозволения говорить!

Судья недовольно повернулся в его сторону, качнул в воздухе коротенькими ножками.

– Процедура оглашения приговора еще не окончена! – произнес он слабым, чуть дребезжащим голосом. – Дайте глашатаю дочитать!

– Я и хотел бы сообщить нечто, пока приговор не дочитан, – настаивал Одгар.

Судья повернулся к одному из городских советников, что торопливо поднялся к нему на помост. Они коротко переговорили, после чего судья вновь обратил взор на Одгара.

– Поднимитесь сюда. Вам дозволено высказать свои соображения.

Одгар быстро зашагал к помосту. Фаста чувствовала себя ужасно: сейчас муж выставит себя на посмешище. Мало того что его ограбили и едва не убили, так теперь он намерен поведать подробности всей Мизене. Она по собственному опыту знала, что чужое сочувствие лишь поначалу приносит наслаждение, а потом начинает ранить, и под конец хочется вовсе закрыть глаза и уши, лишь бы не видеть сострадательных взглядов. Потому что вторым слоем в этих взглядах просматривается обычное любопытство, а третьим – плохо скрытое злорадство: слишком хорошо жили, дорогие господа, а все в жизни хорошо не бывает! Дела мануфактуры идут без перебоев – так дочка народилась калекой, вот беда так беда...

А теперь еще и это ограбление.

Одгар тем временем поднялся на помост и остановился перед судьей.

Коротышка поднял голову.

– Говорите, – скрипнул он. – Дополнительные сведения, могущие повлиять на приговор?

– Да, – кивнул Одгар. – Один из этих людей невиновен.

– Невозможно! – Низкорослый судья подскочил в своем кресле, взмахнув короткими ручками. Блеснул перстень на указательном пальце и снова погас, скрытый вялой манжетой из густых, собранных в оборку кружев.

– Ручаюсь моим добрым именем, – упорно повторил Одгар.

– Смелое заявление, – сказал судья. – Если будет доказано обратное, ваше доброе имя сильно пострадает. – Он подался вперед, держась за подлокотники, как будто боялся свалиться с кресла. – Все эти люди хорошо знают друг друга. Они связаны общим прошлым. Все они – из одного отряда наемников, некогда сражавшегося под знаменами герцога Ларренса. В одной из битв отряд был истреблен почти полностью, а оставшиеся в живых рассеялись по стране. Иные скрылись из поля зрения навсегда – полагаю, то были самые благоразумные: вероятно, они осели где-нибудь и ведут пристойный образ жизни. Но не так поступили эти негодяи, которых мы сегодня видим перед собой! – Неожиданно маленький судья сделался выше ростом, его слабый голосок зазвенел, в нем даже появился намек на громовые нотки. – Главарь будет повешен, остальные – проданы; в Королевстве достаточно тяжелой работы!

– Все они – из одного отряда? – переспросил Одгар.

– Именно это вы только что услышали, – подтвердил судья.

– Нет, невозможно, – сказал Одгар. – Один из них невиновен.

– Говорю вам, упрямец, такое невозможно. Не могу понять, что вами движет... Для чего вы вознамерились выгородить одного из этих отщепенцев? Если кто-то из них вам родня, вам будет предоставлено право внести за него выкуп во время торгов.

– Вероятно, проще было бы признать неправду и согласиться на ваше любезное предложение, господин королевский судья, – ответил Одгар, – но я буду стоять на том, что считаю правдой. Один из этих людей спас меня, когда прочие ограбили.

– Возможно, это было предусмотрено их планом, – заметил судья, щурясь. – Как справедливо указывал их главарь во время допросов, смертоубийство не было их главной целью.

– По-вашему, они нарочно усадили одного из своих на берегу, чтобы тот спасал тех, кто не сразу пошел ко дну?

Судья сплел пальцы, уткнул в них подбородок.

– Логично, – буркнул он. – Итак, вы утверждаете, что здесь присутствует человек, который вытащил вас из воды?

Одгар произнес:

– Да.

– Вы готовы указать нам его, взяв за руку?

– Да.

– Прошу.

Судья сделал короткий жест и, задрав голову, с любопытством уставился на Одгара.

Владелец мануфактуры подошел к рослому человеку, стоявшему предпоследним в ряду осужденных, и не колеблясь взял его за руку выше локтя.

– Вот он, – обратился Одгар к судье. – Он вытащил меня из воды, дал свой плащ, развел костер, чтобы я мог согреться.

– И как же его зовут? – настаивал судья. – Если вы знакомы, то должны знать его имя.

Одгар замолчал.

– А вот они отлично знали его имя. – Судья кивнул на прочих.

– Я настаиваю, господин судья. Впрочем, – тут Одгар прищурился, – возможно, вы и меня подозреваете в сговоре с разбойниками? Вероятно, я нарочно дал себя ограбить, раздеть и бросить в реку – чтобы затем у меня появилась завидная возможность оправдать хотя бы одного из этих негодяев.

Судья встал.

– Пусть с этого человека снимут веревки, – распорядился он. – Он свободен.

Стражник оттолкнул Одгара от его спасителя, сердито дернул узел и несколькими быстрыми движениями распутал веревку. Рослый человек потер запястья и впервые за все это время посмотрел на Одгара.

– Меня зовут Элизахар, – сказал он. – Вы должны мне еще денег за ваше спасение.

* * *

Госпожа Фаста не вполне понимала, как ей следует принимать этого Элизахара. Одгар пригласил его на обед. Возражать хозяйка дома не решилась, поэтому ограничилась тем, что приняла предельно кислый вид, что, по ее мнению, должно было означать хорошие манеры.

Элизахар, как всякий солдат, видывал и роскошь, и нищету, он больше не принадлежал ни к одному из сословий и потому с одинаковой легкостью общался и с крестьянами, и с аристократами. Труднее всего было для него найти общий язык с богатым горожанином, самой лакомой добычей для хищника. Но благодаря спокойной искренности Одгара обед прошел на удивление хорошо.

– Где ваша лошадь? – спросил Одгар между прочим, когда уже подали десертное вино и сладкие фрукты.

– Один из ограбленных признал ее своей и забрал. – Элизахар усмехнулся. – Что ж, глупый крестьянин будет иметь теперь дело с последствиями собственной жадности: это боевая лошадь, она не приучена к ярму, зато умеет добивать ударом копыта упавшего человека...

Когда разбойников схватили, вся имевшаяся при них добыча была выставлена в мэрии, и ограбленные могли приходить и высматривать там свои вещи.

– Как же вышло, что вас взяли вместе с ними? – Одгар наконец решился задать вопрос, который его беспокоил.

Элизахар повертел между ладонями кубок из зеленого стекла.

– Просто оказался в неудачном месте. Они разбойничали как раз там, где я имел несчастье заночевать. Нас накрыли общей сетью. А тут еще выяснилось, что ребята – из моего бывшего отряда. – Он фыркнул. – Радостная встреча!

– Неужели у них не хватило совести сказать, что вы – не с ними?

– У нас довольно своеобразное чувство юмора, – отозвался Элизахар.

Одгар отметил про себя это – «у нас»: солдат и сам не вполне отделял себя от прочих.

– Напротив, – продолжал Элизахар, – они пришли в неописуемый восторг. Особенно главарь. Ох, как он хохотал! И все повторял: «Этот тоже с нами, не забудьте, господа, этот – тоже наш, его звать Элизахар, и мы все страсть как рады его видеть рядом с нами!»

Рассказывая это, он и сам улыбался. Одгар молча покусывал палец, никак не решаясь вынести окончательное суждение об этом человеке.

Элизахар понял это и сам заговорил о том, что беспокоило Одгара:

– Нам не грозила смертная казнь. Самое большее – главарю, но он надеется на милосердие королевы. Поэтому шутка не могла даже считаться особенно злой...

– Вы на них не сердитесь?

– Говорю же вам, нет!

– А если бы вас осудили несправедливо?

Элизахар поставил бокал, чуть подался вперед:

– И что бы это изменило? Такие, как я, не слишком дорожат своей репутацией. В крайнем случае вы смогли бы выразить свою признательность, внеся за меня выкуп. В конце концов, я спас вам жизнь.

Одгар встал, прошелся по комнате. Элизахар снова налил себе вина и принялся тянуть маленькими глотками. Он не понимал, что творится с его собеседником, – да и не имел намерения особенно глубоко разбираться в чувствах господина Одгара. Понадобится – скажет все сам, Вино превосходное, обед – выше всяких похвал. Жизнь представлялась чрезвычайно уютной.

Неожиданно Одгар резко повернулся к гостю и спросил в упор:

– Вы – неудачник?

– Что? – Элизахар поперхнулся.

– Я спросил, преследуют ли вас неудачи. Встречаются такие люди, которым не везет. И люди хорошие, и намерения у них чистые, и поступки выше всяких похвал – но не везет, и все тут!

– Ну, это не про меня, – ответил Элизахар. – Напротив, я считаю себя большим счастливцем. До сих пор не было ни одной выгребной ямы, из которой я бы не выбрался.

– Но вы попадаете в них?

– С достаточной регулярностью. Как, впрочем, и любой другой смертный. Почему вас это интересует?

– Я хочу предложить вам работу. Видите ли, у меня есть дочь.

Элизахар отставил бокал.

– Вот сейчас я испуган, – сообщил он. – До смерти боюсь дочерей.

Одгар махнул рукой.

– Оставьте! Выслушайте до конца, потом будете бояться. Мне нужен охранник для моей девочки. Я хочу отправить ее учиться в Академию Коммарши.

– В первый раз слышу о том, что Академия – опасное место, – заявил Элизахар, хмурясь. Разговор перестал ему нравиться, но он еще не придумал, как отказать Одгару и попросту выпросить у него побольше денег.

– Мир – вообще опасное место, особенно для такой девушки, как моя дочка, – невозмутимо продолжал Одгар. – Я познакомлю вас с ней. Возможно, вы сочтете, что она достойна ваших забот.

– Если она красотка, то я могу влюбиться, – предупредил Элизахар.

– Влюбляйтесь, если вам от этого легче... Мне нужно, чтобы вы охраняли ее от любой беды. Если понадобится кого-нибудь убить – убейте, я сумею защитить вас от королевского правосудия, – сказал Одгар.

Элизахар покачал головой.

– Не уверен, что справлюсь с задачей. Послушайте, господин мой, я предпочитаю держаться подальше и от дочерей, и от королевского правосудия.

Пропустив все возражения мимо ушей, Одгар снова подошел к столику, взял кувшин и налил себе вина – полный бокал. Элизахар молча следил за ним.

– Вы можете уйти в любой момент, – сказал Одгар. – Я не удерживаю вас насильно.

– Ну, я бы и сам немного задержался, – возразил Элизахар. – У вас отличная кухарка и превосходное вино...

– Все это будет вам доступно – в разумных пределах, то есть почти неограниченно, если вы примете мое предложение. Вы грамотны?

– Да, если от этого зависит мое право на ваш винный погреб.

– Я спрашиваю как нельзя более серьезно.

– Да, я грамотен, – сказал Элизахар, поднимаясь. – К чему вы ведете?

– Идемте. – Одгар схватил его за руку. – Покажу вам дочку.

– Мы будем за нею подсматривать? – спросил Элизахар азартно.

Одгар на миг остановился.

– Не шутите так...

– Вы будете смеяться, но я действительно побаиваюсь юных девушек из хороших семей. Что-то в них есть неземное. И они вечно смотрят на меня так, словно прикидывают – начну я насиловать их сразу или сперва зарежу их родителей, чтобы не мешали.

Какая-то давняя обида, почти совсем стертая временем, вдруг мелькнула в голосе Элизахара, но отец Фейнне угадал ее, и потому дерзость солдата не рассердила его.

– Моя дочь не станет на вас смотреть, – заверил он просто.

* * *

Фейнне услышала шаги и подняла голову; ее глаза были устремлены не прямо на вошедших, но остановились чуть правее. Одгар приблизился к дочери и поцеловал ее в подставленный лоб.

– Кто с вами? – спросила она.

Одгар махнул Элизахару, чтобы тот подошел ближе.

Фейнне улыбнулась: девушка смотрела мимо лица гостя, но улыбка предназначалась ему, и он машинально встал так, чтобы оказаться прямо перед ней. Фейнне не подпадала под обычное определение «красотки»: круглое лицо, подбородок сердечком, небольшая склонность к полноте. Но она была невыразимо милой – Элизахар вдруг понял, что ему трудно будет расстаться с ней даже после мимолетной встречи.

– Так вы согласны охранять мою дочь? – спросил Одгар.

Он перевел взгляд с дочери на отца и молча кивнул.

Девушка вдруг расцвела:

– Я могу поехать в Коммарши?

Элизахар склонился перед ней, хотя и знал, что она не может этого видеть, а Фейнне, торопясь обнять отца, взмахнула руками и по случайности запустила обе пятерни прямо Элизахару в волосы.

– Ой, простите! – закричала она, путаясь в его плохо расчесанных волосах и дергая. – Вам больно?

Он осторожно взял ее запястья, высвободил пальчики и отпустил.

– Меня зовут Элизахар, – сказал он. – Я буду охранять вас, коль скоро это угодно вашему отцу.

– Очень неловко вышло, – завздыхала Фейнне. – Обычно у меня получается лучше... Я еще не привыкла к вам. Но я привыкну! Вы большого роста?

Элизахар сморщил нос.

– Чуть выше вашего отца, но, в общем и целом, ничего особенного.

– Скажи нянюшке, чтобы собирала вещи, – распорядился Одгар. – Нам еще предстоит переговорить с твоей мамой.

Он потянул Элизахара за рукав, и оба вышли, оставив Фейнне радостно хлопотать.

– Я мог бы помогать молодой госпоже вести записи на занятиях и готовиться к экзаменам, – сказал Элизахар. едва они с Одгаром оказались наедине. – За двойную плату, разумеется.

Глава шестая
ТАНДЕРНАК

Как и в Академии Коммарши, Ренье оставался любимцем женщин. В столице он пользовался любезностями не только легкомысленных трактирных служанок, но и степенных королевских прислужниц и даже некоторых знатных дам, которым нравился молодой человек, способный провести несколько ночей с красавицей, ничего для себя не требуя и ни намеком после не напоминая о случившемся.

Именно эта легкость нрава и готовность ко всему, что ни предложит партнерша, сделались основой репутации Ренье: одни считали его сердцеедом, другие – глупцом, а двое или трое мужчин всерьез вознамерились убить юного нахала, о чем тот до поры до времени счастливо не ведал.

Самым неприятным из всех желающих выпустить ему кишки оказался некий господин Тандернак. Они встретились во дворце, куда Тандернак явился, во-первых, изъявить преданность и благодарность ее королевскому величеству, а во-вторых, попросить ее кое о каких льготах при уплате налогов на постоялые дворы: два из них расположены так далеко от столицы, что, по скромному предположению Тавдернака, не могут быть облагаемы таким же высоким налогом., как и четыре остальных...

Ренье шатался по большому залу, то и дело оскальзываясь на паркете, и таскал за собой куклу. Он то брал её за безвольную тряпичную руку, то подхватывал за талию и вертел, то подносил к зеркалам, чтобы она могла полюбоваться собой.

Вид этого юнца, разболтанного и отвратительно женственного, был для Тандернака почти невыносим. Тем не менее приходилось его терпеть. Ренье догадывался о впечатлении, которое производит, и нарочно усиливал его. Краем глаза он рассматривал просителя, ожидавшего аудиенции у королевы. Вероятнее всего, примет его не королева, а кто-нибудь из секретарей. В любом случае, ждать ему придется долго.

Ренье усадил куклу на каминную полку, среди безделушек, вытащил из ножен свою шпагу и начал делать выпады, целясь в невидимого противника. Он вращал кистью руки так, чтобы развевались кружевные манжеты, приседал, изящно отставляя колено, перемещался взад-вперед маленькими скользящими шажками и время от времени замирал в какой-нибудь героической позе перед зеркалом.

Он ждал: в какой момент Тандернак взорвется, но тот продолжал тупо смотреть в стену, и только желваки на его скулах шевелились.

«Железный человек! – восхитился Ренье. И тут же добавил про себя: – Наверняка низкого происхождения. Только воры, крестьяне и жвачные животные бывают гак терпеливы... Даже у лакеев есть нервы. Не говоря УЖ о каком-нибудь вечнозеленом кедре...»

Ренье брал уроки фехтования у настоящего мастера, которого нашел для него Адобекк: вспыльчивого старика с перебитым носом. Сам старик почти не брал шпагу в руки, предпочитая стравливать двоих учеников или заставлять троих набрасываться на одного. Сам он прыгал вокруг, замечая малейшие огрехи, непрестанно бранился и делал различные жесты. Следует отдать должное учителю – такая методика преподавания давала хорошие плоды. Сейчас Ренье легко одолел бы любого своего академического товарища.

Наконец ему надоело кривляться, и он с размаху уселся в кресло напротив Тандернака. Заговорил развязно:

– Ждете?

Тандернак медленно перевел на него взгляд. Пустой, ничего не выражающий.

– А, – сказал Ренье. – Ну, ждите... А вы кто?

– Тандернак, – сказал Тандернак.

– Ну! – проговорил Ренье. – И каково это – быть Тандернаком?

– Жалоб нет, – отрезал проситель.

– В таком случае, что вы тут делаете? – удивился Ренье.

– Пришел выразить благодарность.

– Прислали бы свинью, – посоветовал Ренье, – зачем самому-то приходить?

Тандернак пожал плечами.

– Всегда вернее сделать лично, чем поручать кому-нибудь другому, – сказал он.

– Умно, – восхитился Ренье.

– Вы, надо полагать, из окружения принца, – заметил Тандернак.

– Угадали! – Ренье широко развел руками и одарил собеседника улыбкой.

– Это было нетрудно, – буркнул он. – Такой же извращенец, как ваш хозяин.

Ренье поднял три пальца, сразу став серьезным.

– Три ошибки, – пояснил он. – Принц не извращенец. Он мне не хозяин. И вообще не следовало говорить об этом.

Тандернак отозвался скучным тоном:

– Я буду думать и говорить, что захочу.

Ренье вскочил, схватил свою куклу с каминной полки и удалился, волоча игрушку за собой по полу.

* * *

Дядя Адобекк сказал племяннику вечером того же дня:

– Прямо не знаю, что и делать: я не привык быть настолько однообразным...

Ренье любовно полировал шпагу. Его ум был полон винтов, вольтов и всевозможных ку, коими он рассчитывал завтра снискать некоторое уважение у своих партнеров по фехтованию. Мысленно он вел поединок с самым коварным из всех, неким толстяком по имени Гэзилей: тот выглядел жирным и неуклюжим и ловко пользовался своей обманчивой наружностью. На самом деле Гэзилей умел стремительно передвигаться, уходя из-под удара, – он не ходил, а плавал по залу. Драться с ним было увлекательно и опасно: Гэзилей не всегда умел рассчитывать силу удара и мог случайно ранить противника.

Дядина реплика вторглась в устоявшееся течение мыслей племянника – как незваный гость на пирушку старых друзей.

Ренье поднял глаза:

– Что случилось, дядя?

– Это ты мне скажи, что случилось! – заорал вдруг ни с того ни с сего Адобекк. Его зычный голос разнесся по всему дому, узкому и высокому, как труба, и проник до кухни, где заставил стряпуху содрогнуться и выронить таз с подливой.

– Ну, – задумчиво протянул Ренье, – многое случилось. В народе болтают о том, что принц – неполноценный. Из-за этого случаются неприятности у людей, которые пытаются стать принцу ближе. Кстати – без всякого успеха.

– Возможно, эти люди попросту глупы, – сказал Адобекк совершенно спокойным тоном. Как будто не он только что кричал во всю мощь луженой глотки.

– Сомневаюсь, – откликнулся Ренье.

Адобекк выбил шпагу ударом ноги из рук племянника.

– Перестань прихорашиваться! Я пытаюсь беседовать с тобой!

Ренье встал.

– Ну, что случилось?

Адобекк покачал головой.

– В старину нахалов прибивали гвоздями к воротам.

– Ну да? – переспросил Ренье. Он поднял свою шпагу и опять уселся.

– Точно тебе говорю. Сразу после исчезновения короля Гиона. Можешь почитать об этом в книгах. В любой исторической хронике есть... Опекун мог распорядиться о том, чтобы нахального юнца вывели к воротам, привязали там к особым поперечным балкам и приколотили его уши гвоздями. Такое наказание считалось позорным -до тех пор, пока один юнец, который был посообразительнее других, не догадался превратить дырки в ушах в знак особенной доблести. И тихони, к которым не применяли никаких жестокостей, начали платить цирюльникам, чтобы те пробили им мочки ушей. Отсюда и обыкновение носить серьги. Если ты заметил, всякий золотой хлам таскают в ушах только самые отъявленные задиры, рубаки и наглецы.

– Стало быть, мне, по-вашему, пора обзавестись серьгой? – уточнил Ренье.

– Возможно, – сказал Адобекк. – Впрочем, вернусь к изначальной моей мысли. Я тобой недоволен.

– Я уже начинаю привыкать к тому, что вы мною недовольны, – заметил Ренье.

– Вот и я говорю, по твоей милости старый Адобекк превращается в зануду. Почему ты вчера не дождался приема у королевы?

– Потому что туда же притащился какой-то Тандернак.

– Не вижу связи.

– Поясняю. Тандернак – из новых дворян. Чванливый, гнусный, самовлюбленный...

– О ком ты говоришь?

– О Тандернаке.

– Кто он такой?

– Понятия не имею, но он меня взбесил. Не мог же я убить его прямо в королевском дворце?

Дядя Адобекк прикрыл глаза и некоторое время молча шевелил губами. Ренье с интересом наблюдал за ним. Юноше было очевидно, что Адобекк не ругается: занят более интересным делом. Наконец конюший поднял веки и устремил на племянника задумчивый взор.

– Я пытался представить себе, как бы это выглядело. Паркет там из дубовых пород, благородного оттенка, а стены, кажется, затянуты розовато-коричневатыми шпалерами с золотыми ромбами... Если уложить труп так, чтобы туловище находилось в тени, а пятно крови изящных очертаний – на ярком свету, прямо под окном, то выглядело бы неплохо.

– Увы, это не пришло мне в голову, – сказал Ренье.

– Ее величество хотела знать подробности глупой трактирной истории. – Адобекк почесал щеку, сморщился. – Сейчас, когда его высочество засел в архивах, ты мог бы навещать королеву почаще.

– Все равно Талиессин узнает, – сказал Ренье.

– Узнать от кого-то – совсем не то же самое, что увидеть собственными глазами, – возразил Адобекк. – Когда ты только повзрослеешь! Я не сомневаюсь в том, что принца раздражает и, возможно, унижает твоя роль; но лучше уж тебе приглядывать за ним и сообщать королеве подробности, чем кому-нибудь другому...

– Я бы хотел прекратить эти визиты, – сказал Ренье решительно.

– Кстати, зачем ты таскаешь с собой куклу? Решил окончательно превратиться в шута?

– Должен же я выводить ее в свет.

– Ладно, – решил Адобекк, – поступим так. О драке я расскажу ее величеству сам. А ты можешь издеваться над Тандернаком, сколько тебе влезет. Оттачивай мастерство, мой мальчик! Я верю в силу происхождения. Голос крови будет нашептывать тебе полезные советы.

Ренье ухмыльнулся.

– Насчет дырок в ушах – вы ведь пошутили, дядя?

– Ничуть, – объявил Адобекк. – Это мой любимый эпизод в разделе «Обычаи при первых потомках короля Гиона». Советую, кстати, почитать.

* * *

Пара дней у Ренье ушла на то, чтобы выяснить, где находится дом Тандернака и чем занимается господин Тандернак, когда живет в столице.

Оказалось – покровительствует малоимущим, как правило, из числа разорившихся жителей предместий. Предоставляет им кров в собственном доме, на первом этаже, помогает найти работу. И, что особенно важно, не дает денег в долг, не заставляет идти в кабалу.

Кого угодно эти сведения расположили бы в пользу Тандернака, только не Ренье. Он не верил в благотворительность. Особенно в систематическую. «Больно уж физиономия у него подлая, – объяснял сам себе Ренье, прохаживаясь возле дома, на который ему указали. – С такой физиономией просто невозможно быть хорошим человеком. Как говорится, природа».

Тандернак обитал сразу за первой стеной, возле ворот. С крыши его дома, наверное, хорошо видны предместья. А также пресловутые разорившиеся жители предместий, объекты неустанных Тандернаковых забот.

Ренье принял единственно возможное для себя решение: завел разговоры со стражниками.

У внешних ворот их дежурило двое. Служба была необременительной: приглядывать за входящими и выходящими из города. Неназойливо так приглядывать, просто для сведения. Особенно если кого-нибудь убедительно попросили отыскать.

Ренье сказал, появляясь перед ними в невзрачном сером плаще:

– Привет!

Они уставились на него хмуро.

Ренье распахнул плащ, показывая шитое серебром темное одеяние придворного:

– Я поздоровался с вами, друзья мои.

Один из стражников не без иронии отвесил затейливый поклон – должно быть, по мнению солдата, то была остроумная пародия на придворный этикет. Другой ухмыльнулся.

Ренье тотчас уселся рядом с ними на каменную тумбу.

– Меня сослали, – сообщил он. – Ее величество мною недовольна. Велела пару дней прослужить с солдатами возле ворот. Набраться ума-разума.

– Вот уж чего у нас полным-полно, так это ума-разума, – хохотнул стражник. – Пить будешь?

– Конечно!

– А принес?

– Разумеется!

– Вот это дело, – обрадовался второй стражник, присоединяясь к товарищу. – Ладно, берем тебя к себе. Будешь нам подчиняться. Как тебя зовут?

– Ренье, – сказал Ренье.

– Ничего имя, – одобрил первый стражник. – Бывает хуже.

– Например, Хессицион, – согласился Ренье.

– Что это за имя такое? – нахмурился второй стражник. Он был, как заметил Ренье, более подозрительным и все пытался найти подвох в словах молодого бездельника.

– Ну, просто такое имя, – сказал Ренье. – Вспомнилось.

– А вот еще имя – Атенаконкоргардия, – припомнил первый стражник. – Так мою дочку зовут.

– Она отравит тебя, когда вырастет, – предрек Ренье, разливая вино по кружкам.

– В честь прабабушки нарекли, – вздохнул стражник. – Да нет, ей нравится. Дети любят скороговорки и головоломки. От «Атенаконкоргардии» много уменьшительных. Мне нравится – «Кора».

– Ну тогда конечно, – сказал Ренье.

– Зебеновульфус, – вдруг высказался второй стражник. И пояснил: – Имя.

– Отменно дурацкое! – восхитился Ренье.

– Угу, – сказал стражник. Вид у него сделался отрешенный.

– Это ты в том борделе слышал? – уточнил его приятель, за что удостоился уничтожающего взгляда.

– Что за бордель? – заинтересовался Ренье.

– Есть тут... – неопределенно проговорил стражник и махнул рукой. – Для любителей. Нас пускают бесплатно.

– Я не хожу, – быстро вставил женатый стражник, отец Атенаконкоргардии.

– А я бывал пару раз, – сказал второй. – Это даже не бордель – просто харчевня. Прислуживают девицы, и есть несколько мальчиков. Хочешь – просто поужинай, хочешь – останься на ночь. Они и живут там. Забавно посмотреть, какие у них комнатки... – Он возвел глаза кверху, что-то припоминая, а когда опустил взор, то обнаружил у себя в кружке новую порцию выпивки.

«Харчевня! – думал Ренье. – Постоялые дворы. Очень доходное дело. А прислугу он находит в предместьях. Помогает с работой. Вот как удачно можно устроить свою жизнь... и даже получить дворянство».

Он встал с тумбы, сделал приветственный жест своим собутыльникам.

– Пожалуй, моя смена окончена... Оставляю вам моего доброго друга – он урожая позапрошлого года, вполне выдержанный и надежный.

Те переглянулись, фыркнули.

– Учти, – сказал второй стражник в спину Ренье, – туда так просто не попадешь. Только по нашей рекомендации. Скажешь – Лагэн посоветовал заглянуть.

– Да ладно, – не оборачиваясь, отозвался Ренье, – мы с Тандернаком давние приятели... Он меня и без Лапша впустит.

Он засмеялся и зашагал быстрее.

* * *

Остаток вечера и почти всю ночь Ренье бродил по улицам. Столица была не слишком большим городом – за ночь молодой человек прошел ее несколько раз насквозь, петляя по переулкам, точно швейная игла по лабиринтам сложного узора. Первые проблески рассвета застали его возле стены дворцового квартала. Это была самая старая стена, и Ренье вдруг подумал: «В самом деле, не посмотреть ли, как устроены здесь ворота? Если дядя не придумал всю эту историю с пробитыми ушами, то здесь найдутся поперечные балки для привязывания молодых нахалов...»

Он подошел к запертым воротам и принялся водить по ним ладонями, но ни балок, ни даже их следов не обнаружил. У него вырвался смешок. Разумеется! Чего ожидать от Адобекка! Этот человек способен сочинить подробную легенду о целой эпохе, если ощутит потребность таким способом подчеркнуть свое настроение. А настроение у Адобекка было самым подходящим для издевательств над всеми, кто моложе двадцати пяти.

Ренье двинулся дальше, рассеянно ведя по стене ладонью. Скоро дворец откроют, дядя Адобекк, вероятно, сразу уйдет на королевские конюшни – у него там вечно какие-то тайные свидания с королевой, – и тогда можно будет спокойно вернуться домой. Избежать ворчания и расспросов и лечь спать.

Неожиданно рука его наткнулась на выступ. Ренье остановился, ощупал выступ пальцами: ржавая петля. Когда-то здесь тоже были ворота; теперь они заколочены и заросли плющом. Ренье развел зеленые плети в стороны и увидел почерневшие створки, сомкнутые и скрепленные толстыми металлическими полосами. И как раз на уровне головы Ренье на одной из створок была сделана толстая поперечная балка. Там даже сохранились кольца, к которым крепились, должно быть, цепи или веревки.

Ренье прислонился спиной к воротам, поднял руки, коснулся запястьями колец. Представил себе, как выставлен здесь грозным опекуном на всеобщее поношение, как подмигивает хорошеньким горожаночкам, прибежавшим поглазеть на мужество юного дворянина. Как собираются компании таких же, как он, удальцов, любителей разгромить лавку скупого торговца печеньем или выпотрошить подушку у ревнивого мужа. Кое-кто из его друзей уже щеголяет серьгой, другие выглядят смущенными: как бы их не заподозрили в трусости, как бы не приписали им избыточную благонамеренность! Вот был бы ужас!

А после придет человек в кожаном фартуке и с клещами, буркнет: «Хватит с тебя» – и вытащит гвозди, забрызгав кровью и свое лицо, и волосы осужденного.

Ренье тряхнул головой и отошел от ворот. Поправил плющ. Его переполняла благодарность к дяде. Кто еще дал бы ему такой важный, такой богатый совет! Ренье решил быть как можно более последовательным. Он повернул прочь от шестой стены и стремительно зашагал назад, к четвертой.

Искать в других кварталах, более близких ко дворцу, не имело смысла: богатые люди обычно содержат собственного парикмахера. Вывеска цирюльника обнаружилась именно там, где и рассчитывал найти ее Ренье: возле пятой стены, в уединенном переулке. Она покачивалась не над входной дверью, а над воротами: сам домик помещался в глубине небольшого двора, где тремя холмиками, неприятно похожими на могилки, курчавились различные целебные травы.

Вывеска изображала ножницы, довольно кривые и ржавые. Они были раскрыты – как бы разинули пасть, готовые поглотить все, что найдет в себе нахальство прикоснуться к их тупым лезвиям. Ренье перемахнул через ограждение и бросился бежать к дому.

Там, разумеется, спали, но это не остановило молодого человека. Он с размаху приложил оба кулака к двери и закричал:

– Цирюльник! А цирюльник!

Ответа не последовало.

Тогда Ренье начал колотить в дверь непрестанно, и руками, и ногами, и взывал при том через каждые пять дробных ударов:

– Цирюльник! А цирюльник!

Он не сразу услышал, что в доме завозились, глухо вскрикнул чей-то тонкий голос, затем упала мебель. Цирюльник вскочил, уронив по дороге креслице и опрокинув ночную вазу, и бросился к входу. Он попытался открыть дверь, но Ренье, навалившийся на нее всем телом, не позволял.

– Цирю-юльник! – надрывался он.

Дверь яростно забилась. Ощутив наконец ее удары о свои бока, Ренье отскочил в сторону, и цирюльник, в просторной рубахе, босой, без штанов, предстал перед ним – как есть, несчастный перепуганный человек, спросонок не соображающий, что произошло.

– Пожар? – спросил он непослушным голосом.

– Какой пожар? – сипло удивился Ренье. Он закашлялся, потом махнул рукой. – Нет. Ты – цирюльник?

– Я тебя убью, сволочь! – сказал цирюльник, медленно приходя в себя.

– Да я сам тебя убью! – ответил Ренье. – Храбрый нашелся! Цирюльников много – пойду потом к другому.

Цирюльник сел на ступени. Обхватил волосатые костлявые колени руками, уткнулся в них подбородком.

Ренье приблизился к нему, наклонился и сказал, глядя в неопрятную лысоватую макушку:

– Двадцать пять золотых монет.

Макушка скрылась, сменившись мятым лицом с заплывшими глазами.

– Сколько? – спросило лицо.

– Двадцать пять золотых монет.

– Я тебя убью и заберу монеты, – решило лицо.

– Не получится, – сообщил Ренье. – Монеты у меня в другом месте.

– Без денег разговора вообще не будет.

– Не обману! – сказал Ренье.

Цирюльник глубоко вздохнул и снова спрятал лицо в коленях.

– Что тебе надо, а?

– Проколоть ухо.

– Повтори.

– Я хочу проколоть ухо. И мне нужна серьга. Прямо сейчас.

Цирюльник встал.

– Кто твой отец?

– Увы, это осталось неизвестным, – охотно ответил Ренье. – Но у меня есть дядя.

– Богат?

– Служит при дворе.

– Это еще ничего не доказывает, – опять вздохнул цирюльник.

– Послушай, любезный, ты ведь уже проснулся – за чем теперь остановка?

– Ты заплатишь?

– Да.

– И твой дядя не придет сюда с бандой своих лакеев, чтобы избить меня за членовредительство?

– Полагаю, нет. А что, предстоит членовредительство? – вдруг обеспокоился Ренье.

Цирюльник зловеще улыбнулся.

– Не сомневайся, голубчик... Для начала подай-ка мне вон тот металлический стержень. Пойдем, раскалим его на огне...

Ренье устроился в кресле, впился пальцами в подлокотники. Цирюльник суетился рядом, горбясь и гоняя по стенам жуткие тени. В последний миг Ренье спросил:

– А серьги у тебя есть?

– У жены, – сказал цирюльник.

– Как это она не проснулась?

– Она глухая, – объяснил он. – Иначе не смогла бы со мной жить. Я ведь здесь и зубы рву.

КОРОЛЕВСТВО:
ВТОРОЕ ЯВЛЕНИЕ ЭЛЬФИЙСКОЙ КРОВИ

Королевство объединилось и сделалось сильным государством благодаря заботам Изиохонского властителя – Мэлгвина; но первым королем бароны провозгласили не самого Мэлгвина, но его младшего брата, Гиона. Красавца Гиона, который только тем и занимался, что бродил по лесам, пил вино с простолюдинами, ездил верхом, отпускал в небо птиц – да еще сумел заполучить в жены Ринхвивар, которая принесла в приданое кровь Эльсион Лакар и вместе с нею изобилие плодов земных.

Мэлгвин вел войны и переговоры; Мэлгвин заключал союзы и подписывал соглашения, а плоды его трудов достались Гиону. И даже когда Мэлгвин объявил о том, что добровольно отказывается от короны в пользу младшего брата, почти никто не задумался о жертве, которую тот принес. Кому дело до Мэлгвина, некрасивого, усталого, не умеющего любезничать, когда имеется младший – всеми любимый, не запятнавший себя ни развязыванием войн, ни суровостью при заключении мира?

Лишь несколько баронов поддержали Мэлгвина. Пока Гион показывал Королевству свою прекрасную беременную жену, сосуд драгоценной крови, пока наслаждался общими восторгами, Мэлгвин удалился на север.

Формально владения Мэлгвина входили в состав Королевства, и старший брат принимал их как ленное владении из рук старшего: исполненная назидания картина!

Лишь ясный, незамутненный слезой умиления взор мог тогда разглядеть во всем происходящем самое существе иное. На самом деле герцогство Вейенто никогда не подчинялось законам Королевства. Во всяком случае, главному его закону: оно не подпало под обаяние эльфийской крови. Издавна, со времен Мэлгвина, повелось так, что северными землями всегда управляли трезвые, умные, расчетливые люди. Они умели выжидать – это было главнейшим их преимуществом перед нетерпеливыми южанами. Они умели делать своими союзниками время и собственные обиды. Веселому произволу юга – произволу, где милость не по заслугам встречалась куда чаще, чем самочинные расправы над почти невиновными (ибо кто невиновен во всем? всегда какая-нибудь винишка да сыщется!), – герцоги Вейенто противопоставляли строгое соблюдение закона. Для каждого случая имелось особое предписание. Совершивший проступок человек мог рассчитывать на истинное правосудие.

Ибо законы Мэлгвина, по которым жило герцогство Вейенто, были не только точны и неизменны, они были воистину справедливы. За равный проступок человек большого достатка и бедняк карались разными штрафами: богатый платил больше. Имущественный ценз устанавливался для пяти различных разрядов; горе преступнику, который только что перешагнул черту очередного ценза – будь его достаток хоть на медяк выше планки, штраф будет наложен высокий, в точном соответствии с законом.

Помилований это законодательство не предусматривало.

Герцогство Вейенто объединило владения Мэлгвина и еще шестерых союзных ему баронов, которые добровольно подчинились старшему брату и не признали младшего в качестве своего верховного властителя.

Недальновидные южане не понимали, что северная земля богаче их любезных тучных пастбищ: здесь, в герцогстве, главным достоянием были рудоносные горы. Самоцветы, медь, немного золота, но главное – железо.

Городов в этих краях почти не строили – к отрогам гор жались только небольшие поселки горняков. Убогость здешней жизни поразила даже молодого герцога, который, казалось бы, на все насмотрелся и ко всему привык. Медленно проезжал он по разбитым дорогам области, которую решил взять себе в удел, и повсюду его встречало одно и то же: кривобокие домишки и кривобокие люди; и те и другие – неопределенного возраста, преждевременно состарившиеся от трудных условий. В воздухе висела гарь, и от нее не было избавления – уже к концу первого дня объезда владений новый герцог ощутил, как она скрипит у него на зубах.

Кочевники пустыни были близки к этим землям; время от времени их. летучие отряды появлялись здесь и производили опустошения – впрочем, разбойники были не страшнее пожаров или обвалов, которые то и дело происходили в шахтах.

Здесь люди привыкли не к страху, а к безнадежности.

Когда Мэлгвин объявил их землю своей собственностью, жители не удивились, не обрадовались и не попытались отстаивать свою независимость: они не верили в возможность перемен, ни к лучшему, ни к худшему. Веками они ковырялись в этой земле, выбирали лежащее на поверхности, ковали, как умели, плуги и прочие орудия и продавали их на юге в обмен на хлеб и мясо. Некоторые предпочитали торговать с кочевниками, но те покупали лишь наконечники для стрел и мечи, а оружие у здешних горняков получалось не слишком хорошее.

Мэлгвин был хоть и молод, но выглядел намного старше своих лет. Годы, проведенные в заботах, подточили его, вокруг глаз лежали темные круги, и морщины уже добежали по лицу; рот изогнулся, опустив углы книзу, и «тонул между двумя резкими, властными складками. Герцог был болен. Эта болезнь не отпускала его потом до самой смерти: лихорадка, которая то возвращалась и грызла своими тупыми зубами тело жертвы, то отступала в сторону, как бы желая полюбоваться на сотворенное ею. У Мэлгвина была худая рана, дурно залеченная, запущенная за нехваткой времени. Может быть, эльфийская кровь помогла бы ему избавиться от болезни, но никогда За ВСЮ свою недолгую жизнь герцог Мэлгвин не осквернял себя общением с Эльсион Лакар.

Он установил в своих владениях твердые законы, он расставил везде верных людей, помог с организацией отрядов, способных давать отпор кочевникам на границах, – и только тогда задумался о женитьбе.

Самый верный его сторонник, Арвираг, такой же суровый, беспощадный к себе и другим, такой же дальновидный и расчетливый, как и его герцог, предложил Мэлгвину в жены свою дочь.

Дочка Арвирага была синеглазой, как ее отец, но, в отличие от него, не смуглой, а беленькой, нежненькой. Она была поздним ребенком и, как многие поздние дети, отличалась странностями: она никогда не разговаривала. Эта девушка не была ни немой, ни слабоумной; просто она молчала.

Когда отец объявил ей: «Арета, тебя берет герцог Мэлгвин», она не проронила ни звука. Склонила голову в знак того, что понимает, и вышла из комнаты.

Арету облачили в тяжелое красное платье с белой меховой оторочкой. Золотые волосы ее распустили и тщательно расчесали, а после вплели в них золотые и красные ленты и накрыли прозрачным покрывалом с россыпью золотых звезд: теперь невеста Мэлгвина была точно окружена взлетающими при каждом ее движении небесными светилами.

Мэлгвин ожидал прибытия девушки, странно взволнованный. Эта свадьба сильно отличалась от того действа что явил народу нового Королевства Гион со своей эльфийской женой Ринхвивар. Ни шествия темнокожих лучников, ни возов с приданым, ни всенародного ликования на каждой площади каждого города, ни безумного танца с кинжалами, который показала собравшимся королева, – танца, закончившегося пролитием капли эльфийской крови.

Невеста Мэлгвина шествовала из отцовского замка в замок супруга степенно и чинно. Она нигде не останавливалась и только в больших поселках, встречавшихся на ее пути, раздавала щедрые дары: деньги, мешки с белой мукой, отрезы тканей. Эти сокровища везли на телегах позади невестиного поезда, и было их ровно столько, сколько ожидалось встретить городов; расчетами занимался сам Арвираг.

Мэлгвин выехал ей навстречу, чтобы воссоединиться с будущей супругой перед воротами своего замка, приземистой надежной твердыни, возведенной на самом южном рубеже герцогства, там, где имелись самые богатые горные выработки.

Завидев шествие герцога Мэлгвина, невеста остановилась, дабы позволить своему господину явить в полной мере свою любезность и свое великолепие. Этому также научил ее отец.

Мэлгвин был, как и Арета, в красном и белом. Два меча сверкали, перекрещенные, у него за спиной; все знали, что герцог умеет пользоваться обоими и на диво хорош в бою – если только не бьет его старая лихорадка. Герцогский конь ступал горделиво, попона на нем горела от золотых вышивок, а герцогская корона, украшенная самоцветами, недавно добытыми в горах, сверкала на солнце.

Жених и невеста сблизились. Все создавалось заново в мире, который будет принадлежать их потомкам: и свадебные обряды, и способ выражать чувства, и формы отношений между правителями и народом.

Понимая это, они замерли, желая немного отсрочить миг, когда окончательное решение будет принято и утвердится на века, а затем Мэлгвин приблизился к невесте вплотную, протянул к ней руки и взял к себе в седло. Она уверенно переставила ножку из своего стремени в стремя мужа, и он рывком переместил ее на своего коня. Затем снял с себя корону и возложил на ее голову, а после, громко крикнув, помчался в замок. Попоны, волосы, покрывала, плащи – все развевалось за спиной у всадников, но выше прочих взлетало прозрачное звездное покрывало, и теперь россыпи светил плясали над будущими супругами, словно бы желая благословить их союз на веки веков.

* * *

Мэлгвин знал о том, что Арета не говорит: его предупреждал об этом отец девушки. Герцога подобные мелочи не беспокоили. Девушка смотрела на своего господина ясными синими глазами, терпеливая и уверенная в себе; он сразу понял, что из этой молчаливой красавицы получится превосходная герцогиня.

Свадебный пир закончился лишь под утро, но герцог увел жену сразу после полуночи. После множества женщин, которые дарили ему ласки, Мэлгвин не знал, как подступиться к девственнице: Арета сразу разделась, забралась под меховое одеяло голая и обняла мужа, точно тряпичную куклу, с которой имела обыкновение спать в своей детской.

Только на пятую ночь Мэлгвин решился потревожить её ласками, и только на десятую она отдалась ему вполне. И сразу же понесла.

Мэлгвин и прежде часто отлучался из замка, однако с появлением Ареты эти отлучки стали для него в тягость. Замок, выстроенный совсем недавно – с подвалами, где не умер еще ни один узник, со стенами, которые ни разу еще не видели подступающего неприятеля (и за все последующие века так и не увидели!), – этот замок стал для Мэлгвина истинным домом, куда герцог стремился всей душой.

Арета встречала его безмолвными объятиями. Повсюду ощущалось ее присутствие, каждого камня, казалось, успела коснуться ее маленькая рука. Она распоряжалась немногочисленными слугами с большим толком. С тех пор, как на всей территории герцогства отменили и рабство, и крепостное право, слугам начали платить небольшое жалованье, однако Арету они баловали так, словно она по-прежнему оставалась барским ребенком, любимицей всех, кто причастен к кухонным котлам и швейной мастерской, конюшне и птичнику. На деньги, которые выдавал им раз в полгода супруг Ареты, они покупали для нее сладости и наряды.

Первым ребенком Ареты была девочка; второй родился через два года – это был мальчик. Он и унаследовал герцогство после смерти родителей.

Мэлгвин и его жена умерли в один день: во время конной прогулки по горам лошадь Ареты сорвалась в пропасть, и герцог, не задумываясь ни на мгновение, направил туда же своего коня. Останки супругов нашли на дне глубокого ущелья и там же погребли. С тех пор, как говорят, в тех горах можно слышать их голоса: хрипловатый, сорванный голос Мэлгвина и еле слышный голос Ареты. Ибо молчаливая герцогиня иногда все-таки разговаривала. Она обращалась только к своему мужу и, не умея владеть собственным горлом, тихонько шептала ему на ухо. И если влюбленная девушка, которая не побоится отправиться ночью в эти горы, услышит и разберет шепот герцогини Ареты, то будет счастлива в любви – счастлива так, как никто другой.

Второй герцог Вейенто носил имя Ирмингард; он предпочитал называть себя сыном Ареты Молчаливой. Этот герцог и сам не отличался словоохотливостью. От отца он как будто унаследовал усталый и больной вид: можно было подумать, что лихорадка не натешилась вволю прежним герцогом Вейенто и перешла ко второму в роду.

Ирмингард выдал сестру за герцога Ларра, одного из верных сторонников своего отца, и меньшая Арета оборвала род Ларра, потому что и она сама, и все ее потомки производили на свет только дочерей. Майорат – небольшой замок и три деревни вокруг него – был выделен меньшой Арете Ирмингардом Молчаливым в качестве приданого; это наследие и сделалось ядром будущего герцогства Ларренс.

Ирмингард, второй герцог Вейенто, совершил два деяния: одно тайное и одно явное, и оба – на благо своей земле и в память несправедливо обойденного судьбой Мэлгвина.

Во-первых, Ирмингард заключил союз с горным народом, с гномами.

Во-вторых, положил начало скрытой многолетней войне с эльфийской кровью.

* * *

О том, что малый горный народ издавна обитает где-то поблизости, горняки знали, кажется, всегда; однако с самими гномами они предпочитали не встречаться. Низкорослые, по меркам людей – уродливые, бородатые – и мужчины, и женщины, – гномы также не показывались на поверхность. Их контакты с людьми сводились к тому, что подземные обитатели следили за горняками и, если те по какой-либо непонятной причине им не нравились, устраивали обвалы и взрывы там, где таковых быть не должно; если же горняки – опять же неизвестно почему – ухитрялись угодить гномам, то урожай самоцветов и золотых жил случался просто невероятный.

Этому самодурству был положен решительный предел. Ирмингард собрал, переписал и подверг тщательной проверке все законы своего отца; кое-что усовершенствовал, кое-что расширил, а некоторые из правил, не оправдавших себя на практике, упразднил. Сын Мэлгвина уничтожал неупорядоченность с еще большей последовательностью, нежели первый герцог.

Случай позволил ему установить отношения с подземным народом.

Как-то раз, проезжая с проверкой по одному из своих рудников, герцог увидел большое скопление рабочих: они собрались возле кривобокой пивной, где любили коротать вечера после смены. Но сейчас стоял белый день, и всем, кто роился у закрытых дверей пивной, следовало бы находиться в шахте. Чумазые, в грязной одежде, эти люди кричали что-то, ломились в двери и стучали кулаками в ставни. Некоторые уже тащили бревна и камни, чтобы разнести пивную.

В возбужденной толпе не сразу заметили появление герцога со свитой. Оставив воинов позади себя, Ирмингард направил коня прямо на людей, и они наконец расступились, посдергивали с голов шапки, склонились, разжали кулаки, выронили камни и палки.

– Так-то лучше, – спокойно проговорил Ирмингард. – Что случилось?

Несколько голов дернулось – эти люди явно рвались заговорить, но не решались. Новый герцог не был еще достаточно хорошо известен. В толпе явно побаивались: не прикажет ли Ирмингард наказать зачинщиков – примерно да по старинке? Мэлгвин бы наложил на них штраф, а наиболее отличившихся отправил бы на отдаленные рудники, где самая тяжелая работа. А как поступит этот? Закон – законом, но герцогская власть может оказаться превыше любого закона.

– Не бойтесь, – сказал Ирмингард. – Пусть кто-нибудь один из вас все расскажет. Потерянное время отработаете потом.

Тогда сразу двое бросились к герцогской лошади, и человек помоложе, блестя белками глаз, начал кричать:

– Они заперлись там! Двое! Мы их поймали, да они вырвались – один бежать, а двое – заперлись!

Ирмингард, не глядя, отстранил крикуна и повернул лицо в сторону второго, до сих пор молчавшего и только переминавшегося с ноги на ногу:

– Говори ты.

Тот встал на колени и сказал внятно.

– Ваше сиятельство – гномы! Двое. Один удрал, а двое закрылись в пивной.

– Встань, – приказал Ирмингард. – Больше на колени не становись. Мой отец освободил всех.

Человек послушался и встал, выпрямился, как мог: сгорбленные от долгой работы плечи слушались дурно.

– Продолжай, – сказал ему молодой герцог.

– Мы за ними погнались, – чувствуя себя почему-то виноватым, добавил немолодой рабочий. – Ну, убить их хотели. Они не отпирают нипочем.

– У них, я полагаю, есть основания от вас запираться, – произнес герцог и вдруг улыбнулся. – Почему же вы хотели убить их?

Тут уж все загомонили опять, и людей было не унять, так они возбудились.

– Так шахту засыпало! – кричали кругом. – И сколько пароду погибло! Чья это работа?

– Прошлым годом устроили обвал! А пять лет назад моего отца балкой убило! – выкликал чей-то пронзительный, плачущий голос. – Кто отвечать будет? Ихнее дело, больше некому!

– У меня дочку свели, до сих пор не видал, как она там – может, уж и в живых нет, – пробасил кто-то совсем близко от Ирмингарда, почти под самым его локтем.

Герцог спешился, бросил поводья своей лошади одному из рабочих – какому, не посмотрел. Приблизился к пивной, осторожно стукнул в ставень.

Прислушался.

Там затихли, хотя до сих пор явственно слышны были быстрые твердые шаги: кто-то тяжелый бегал вдоль стены, то приближаясь к окну, то удаляясь от него. Ирмингард снова стукнул и окликнул прятавшегося в пивной:

– Откройте – здесь герцог Вейенто!

Шажки сделались чрезвычайно осторожными. Они приблизились к самому окну, посопели там, затем ставень стукнул и открылся. В окне показалось бородатое лицо с недоверчиво горящими черными глазками.

– Ты – Вейенто? – хрипло спросил гном.

Герцог ответил:

– Да, это я. Я хочу, чтобы отныне наши народы жили в мире.

– Да? – завопил гном. Он перешел от тихого голоса к крику так неожиданно, что Ирмингард вздрогнул. – Да? Мирно? А как наших ваши гоняли тут, точно зайцев, – это как? А как ваши наших невзлюбили? Чью это дочку мы свели? Нужна нам больно ваша дочка! У нас свои дочки загляденье, а ваши – сплошь уродки... Знаю я твою дочку. – Тут гном наполовину высунулся из окна и безошибочно уставился на того, кто басил и обвинял подземный народ в похищении своего дитяти. – Сбежала с солдатами. Влюбилась в ихнего барабанщика. Что? Стыдно теперь? То-то же. Моя дочь бы такого не сделала.

– Твоя дочь и барабанщику не глянется! – заорал оскорбленный горняк и метнулся к окну, но герцог преградил ему путь.

– Довольно! – резко сказал Ирмингард. – Я намерен заключить договор с народом гномов. Если этому будет препятствовать чья-то легкомысленная дочь, то я найду способ устранить препятствие.

С этими словами он преспокойно забрался в пивную через окно. Горняки столпились рядом, заглядывая и подслушивая. Герцог перешагнул скамью, уселся за стол и жестом пригласил обоих гномов устраиваться напротив. Те, помедлив, последовали примеру Ирмингарда и хмуро уставили на него бороды и бородавки. Ирмингард лег грудью на стол, и гномы сделали то же самое. Они сблизились головами и зашептались, так что соглядатаи, толпившиеся под окном, мало что могли разобрать из говорившеюся. Они только видели, как собеседники то кивали, то мотали бородами, а под конец сплели руки в приветственном жесте. Похоже, предварительный договор был заключен.

Когда герцог отворил дверь, люди отпрянули в стороны. Двое или трое продолжали недовольно бормотать, стоя в некотором отдалении и показывая друг другу синяки и шишки – явно следы недавнего столкновения с гномами. Но все остальные, видя, как радостно улыбается их повелитель, тоже расцвели улыбками.

Герцог Вейенто сказал:

– Через неделю мы заключаем официальный договор с народом гномов. Отныне мы будем снабжать наших союзников хорошей мукой и тканями в обмен на их помощь в подземных работах. Этот договор останется секретным: о нем надлежит знать только моим подданным и подземному народу. Все участники сегодняшних беспорядков оштрафованы на одну дневную заработную плату.

– Ура его сиятельству! – завопил пронзительный голос, и десятки других подхватили:

– Ура герцогу Ирмингарду! Ура его сиятельству!

Любопытно, но о том, что между горняками герцогства Вейенто и подземным народом был заключен дружеский договор, в Королевстве практически никто не знал. Кое-какие сведения на этот счет начали просачиваться на юг только спустя несколько поколений, но и то – в таком виде, что никто не придавал им значения. Так, слухи... а может, и легенды.

* * *

Второе деяние Ирмингарда готовилось в глубокой тайне.

Когда Мэлгвин, первый герцог Вейенто, погиб, его наследнику было шестнадцать лет, а младшему брату, королю Гиону, – тридцать шесть. Гион по-прежнему был молод и полон сил и красоты. Мэлгвин в том же возрасте уже начал сдаваться старости, но Гиона как будто охраняла эльфийская кровь его жены. Он больше не выглядел мальчиком, трогательным юношей, возлюбленным неземной красавицы-принцессы; он сделался настоящим королем – статным, стройным, с прямым и властным взглядом. Но старость не смела не то что прикоснуться – даже и приблизиться к нему. Гион достиг поры расцвета и остановился.

Блаженством было для Гиона ощущать свое тело. В нем переливалась сила; казалось порой, что доступно и возможно совершенно все, любой подвиг, любой переход, конный или пеший, любое сражение. Он мог выиграть битву или фехтовальный поединок, попасть в цель, стреляя из лука. Его лошадь легко брала препятствия, и Гион обходил на ней любого всадника.

Ринхвивар неуловимо менялась, с каждым годом становясь все краше, все желаннее. Наследник, единственный сын, которого она подарила своему супругу, вырос и сделался почти таким же красивым, как его отец.

Королевство процветало: Гиону порой чудилось, будто земля проседает под тяжестью плодов, такими обильными были урожаи.

На восемнадцатую годовщину воцарения Гиона Ринхвивар, как обычно, возобновила союз эльфийской крови с землей Королевства. Каждый раз, когда Гион видел свою жену танцующей среди кинжалов, король испытывал глубокое волнение. Впрочем, среди собравшихся на празднество, наверное, не встретилось бы человека, который не был бы растроган до глубины души этим зрелищем. И всегда это происходило по-разному: иногда мечи уже были заранее вонзены в землю, и королева, проходя мимо них в танце, как бы случайно ранила себя; иногда эльфийские воины метали ножи ей под ноги; случалось, она ловила руками длинные стрелы и вдруг – это происходило всегда внезапно, всегда неожиданно, хотя, казалось бы, все было известно уже загодя, – позволяла острию пронзить себе ладонь.

В те минуты, пока танцевала королева, музыка словно бы делалась вещественной: прямо на глазах у тысяч зрителей музыкальные темы воплощались, оборачиваясь длинными, невесомыми лентами. Проплывая по воздуху, эти ленты, зримые глазу и шелковистые на ощупь, обвивали обнаженные руки и ноги танцовщицы, скользили по её щекам и бедрам, а после, расточаясь в воздухе, уносились прочь – на все четыре стороны Королевства.

Высокая и темнокожая, с сияющими очами, Ринхвивар выбежала на площадь перед дворцом. В обычные дни королева была недоступна для народа: она редко показывалась публично и почти не устраивала таких праздников, где на эльфийскую владычицу могли бы глазеть многие. Она не была затворницей, любила поездки верхом, часто бродила одна по лесу или устраивала себе долгие прогулки; но для жителей Королевства имелся лишь один день в году, когда каждый мог увидеть королеву – да еще как! Она представала почти обнаженной: вечно молодая, с крепким, изящным телом, с распущенными волосами, неизменно босая, в длинном платье с разрезами по бокам, от ступней и до подмышек.

Танец королевы происходил всегда в разгар полудня, однако, несмотря на ярко пылающее солнце, специально ради танца зажигали факелы и мириады ламп с разноцветными стеклами. Воздух наполнялся мельканием пестрых искр. Музыка, как казалось, подгоняла их веселое вращение. Праздник начинался, точно водоворот: центр его помещался внутри королевского дворца и медленно распространялся по столице и дальше, дальше – по всему Королевству, не задевая лишь суровые земли северного герцогства Вейенто.

Постепенно торжество набирало силу. Повсюду играли оркестрики и выступали танцовщики, подражающие королеве. Кричали и пели торговцы сладостями, в толпу летели яркие бумажные ленты и вырезанные узорами листки. В этот день на площадях можно было поцеловать любую девушку, и дети, зачатые в часы праздника, считались счастливцами.

Наконец каждый житель столицы начинал чувствовать, что отсутствие королевы становится невыносимым; и ровно в тот самый миг, когда общее желание видеть эльфийку делалось неистовым, Ринхвивар выбегала на помост, воздвигнутый перед дворцом для короля и его приближенных, и бросалась на площадь – точно в реку, всем своим естеством отдаваясь стихии танца.

Воины стояли на площади – с одной стороны и с другой, двумя полукружьями; в их руках блестела обнаженная сталь, и огни пробегали по сверкающим лезвиям, расцвечивая их и украшая. Отовсюду к королеве тянулись руки, везде сияли жадные глаза: мгновение, которого люди ждали целый год, приближалось! Единственное в своем роде мгновение – пролитие эльфийской крови, которая напитает землю.

Что так возбуждало толпу? Вид ли крови, истекающей из тела прекрасной женщины? Мысль ли о том, что это – кровь королевы, той, что властвует над владыкой, – ибо кем был бы Гион без Ринхвивар? Всего лишь королем, пусть даже красивым, милостивым, всеми любимым. Всего лишь мужчиной – пусть даже отважным, статным, веселым.

Ринхвивар – воплощение торжества плоти, телесности, женственности. Ринхвивар – воплощение плодородия и власти. Ринхвивар – доступная всем и не доступная никому. Везде и нигде. Ибо Королевство и было королевой, а королева была Королевством; прах земной и кровь женщины смешивались непрерывно, и одно не существовало более без другого, а Гион был лишь видимостью, лишь скрепляющим элементом, лишь внешним выразителем и хранителем незримой связи между женщиной и землей.

Гибкая высокая фигура королевы взмывала над помостом, и линия ее бедер становилась видной для всех; миг – и Ринхвивар уже спрыгнула на землю. В тот год, в восемнадцатую годовщину воцарения Гиона, луны стояли в самой благоприятной фазе, и потому королева решила показать подданным совершенно новый свой танец. Уже сверкали обернутые остриями кверху ножи, вонзенные рукоятями в пыль главной площади перед дворцом, и на каждом острие плясал огонек, словно зазывая к себе каплю крови, словно предвкушая мгновение, когда ему предстоит рассечь тонкую кожу ступней танцующей женщины.

Спрыгнув навстречу ножам, Ринхвивар распростерла руки, точно крылья, и не упала, но взлетела и пронеслась над остриями как птица. Общий вздох прокатился над площадью, тихий стон гортанно отозвался в переулке: слабость сладострастия овладела людьми, и Ринхвивар засмеялась, тихо, горлом, – этот звук также услышали, и огонь заплясал в лампах еще быстрее.

Перевернувшись в воздухе, Ринхвивар на миг явила площади свое лоно, а затем, выпрямившись в воздухе, широко расставила ноги – так, чтобы в разрезах платья хорошо видны были стройные бедра, – и побежала над остриями ножей. Ее босые ступни не касались их, но со стороны это выглядело так, словно она танцует прямо на ножах.

Несколько раз она повторяла это движение, а затем вдруг задела первое острие, и тяжелая капля крови побежала по лезвию навстречу алчущей пыли. Гион встал со своего кресла, установленного на помосте. Губы короля приоткрылись: он смотрел на кровь своей жены, бледный, с трясущимся ртом, и тянул к ней пальцы; но Ринхвивар не видела его – раз в году она отдавала свое тело не возлюбленному, но всему Королевству.

Новая ранка, новая капля – новый вздох, подхваченный музыкой, вплетенный в извивающиеся ленты вездесущей мелодии.

И еще одна, и еще.

Внезапно все оборвалось: лопнула струна, фальшиво пиликнул и соскочил смычок с последней струны Фиделя – диссонанс резанул слух, причиняя физическую боль. Не издав ни единого звука, не сделав ни одного неверного движения в танце – даже не вздрогнув, королева вдруг обмякла всем телом и пала на все ножи разом. Не было на площади лезвия, которое не вошло бы в нежное тело. Смертоносные острия пронзили ее всю, они разорвали невесомую одежду и осквернили тонкую смуглую кожу. Кровь хлынула неостановимым потоком, и в этом уже не было ни сладострастия, ни красоты – одна только боль.

Гион сделался белее своих одежд. Миг он еще стоял и смотрел на обмякшее тело жены. Но тут Ринхвивар чуть повернула голову, увеличивая рану на шее, и взглянула на супруга мутнеющими глазами, а губы ее шевельнулись и тотчас застыли, вездесущая кровь истекла из её рта вместе со слюной и соединила лицо Ринхвивар с пылью – словно привязала ниткой. Пленка протянулась над глазами, взгляд королевы перестал быть осмысленным.

И в тот же миг Гион покачнулся и упал на помост рядом с троном.

Сын Гиона и Ринхвивар – Теган, второй король, – шагнул вперед; до сих пор его никто не замечал. Он переступил через неподвижное тело отца, спрыгнул с помоста и бросился к матери. Обеими руками он взял её за плечи и под колени и снял с ножей. Бессильная рука вскинулась юноше на плечо и тотчас обмякла. Жизнь, преизобиловавшая в теле матери, неохотно покидала свою излюбленную обитель; но Ринхвивар умирала, и в этом не могло быть сомнений.

Теган понес ее прочь с площади, у всех на глазах, и люди шарахались в стороны, позволяя им пройти. Высокий юноша с темными волосами и темными раскосыми глазами нес на руках женщину, все тело которой было иссечено ножевыми ранами. Босые ноги ее качались в такт каждому шагу, нежные руки свешивались едва не до земли, голова, запрокинутая сыну на плечо, шевелилась, как будто выискивая возможность коснуться раскрытыми губами его щеки.

Запятнанный кровью своей матери, Теган шел по городу, являя ее почти обнаженное, израненное тело всему Королевству.

* * *

– Она мертва? – переспросил Ирмингард уже в который раз.

Человек, которого герцог посылал в столицу для наблюдения за происходящим при дворе Гиона, кивнул:

– Я видел это собственными глазами, ваше сиятельство. Королева Ринхвивар мертва!

Он говорил спокойно и терпеливо, хорошо понимая состояние Ирмингарда: любя герцога, нетрудно было потакать немногочисленным его слабостям, одна из которых заключалась в стремлении вытряхивать из своих шпионов сведения до самых последних мелочей, постоянно повторяя одни и те же вопросы.

– А что Гион, что король?

– Он очень плох...

– Таким образом, Королевство осталось на плечах Тегана, – задумчиво проговорил Ирмингард, покусывая перчатку. – Выдержит ли юнец?

– Возможно, король Гион еще оправится, – заметил посланец. – Я бы не рассчитывал на то, что горе сломит его. Люди обычно прочнее, чем кажутся.

Ирмингард глянул на него так, словно только что обнаружил присутствие поблизости какого-то незнакомца.

– Так ты полагаешь, что король Гион скоро придет в себя? – высокомерно осведомился герцог Вейенто.

– Кто я такой, чтобы полагать нечто о короле? – ответил посланец (он был не из робких и говорил спокойно). – Однако я видел короля после того, как королева была признана совершенно мертвой, и могу утверждать лишь одно: от нанесенной ему раны Гион исцелится нескоро. В любом случае теперь он лишен главного своего преимущества – эльфийской крови.

– Ринхвивар упала на ножи, – задумчиво молвил герцог Вейенто. – Она грянулась о них всем телом, напоролась на все острия разом... Отчего это произошло? Есть ли какие-нибудь предположения? Что говорят в столице?

– Там... не говорят, – впервые в голосе посла прозвучала нотка неуверенности. – Только плачут.

Герцог Вейенто отвернулся: ему не хотелось, чтобы кто-то посторонний видел сейчас его лицо. Он знал причину смерти королевы. Отравленное лезвие. Крохотная капелька яда, разрушившего связь между Ринхвивар и лучами двух лун, растворенными в жарком солнечном огне. Этого оказалось довольно, чтобы она не удержалась в. воздухе и насадила себя на ножи.

Ирмингарду стоило немало сил найти нужного человека в королевской гвардии и предложить ему достаточное количество жизненных благ, чтобы склонить на свою сторону. Действовать приходилось очень медленно и осмотрительно, в основном через женщин, до которых эльфийские лучники были чрезвычайно охочи. И только один, разомлев после ночи любви, сделался достаточно откровенным, чтобы признаться: королева Ринхвивар – не та женщина, ради которой он готов и впредь жить среди людей и служить им. Не говоря уж о короле Гионе. Высокомерно ломая брови, эльфийский лучник произнес слово «ничтожество», и оно, это слово, решило все: спустя месяц после памятного разговора ему доставили кольцо от Ирмингарда, флакон с ядом и предложение половинной доли от изумрудных копей на самом севере герцогства.

Наконец-то! Смерть королевы Ринхвивар разрушила неестественное благоденствие юга: больше эта земля не будет процветать благодаря эльфийской крови. Не существует больше мистического и телесного союза с Эльсион Лакар. Мэлгвин, слабый и больной человек, которому удалось объединить Королевство, не прибегая ни к каким магическим ухищрениям, Мэлгвин, добровольно уступивший свои завоевания брату, – настало время справедливости и для него! Скоро зачахнет от горя и король Гион, даром взявший все то, ради чего столько трудился и страдал Мэлгвин, и Королевством начнут управлять люди.

– Вы свободны, – сказал Ирмингард посланнику. – Благодарю вас за службу.

Раздел «шпионаж» не значился в книгах, где были определены и расписаны суммы вознаграждений, полагающиеся подданным Вейенто за те или иные работы, в том числе и произведенные сверхурочно. Поэтому во всем, что касалось тайны, Ирмингард действовал по старинке – был несправедливо милостив. И, отпуская своего соглядатая, Ирмингард вручил ему сотню золотых монет и сверх того – серебряную брошь, сделанную в форме плывущей жабы: жабьи бородавки имитировались крохотными самоцветиками, рассыпанными по всему ее серебряному телу.

* * *

Пятьдесят эльфов прибыли в Королевство вместе с Ринхвивар. И один из пятидесяти решился убить ее – ради выгоды и из зависти. Иные эльфы в некоторых вещах ничем не отличаются от самых обычных людей.

Этот пятидесятый прибыл на север почти сразу вслед за герцогским шпионом. Высокий, как все его сородичи, темнокожий и светлоглазый, он держался настороженно. Никто на севере не любит Эльсион Лакар, поэтому пришелец закрывал лицо капюшоном.

И снова, как и в случае с награждением соглядатая, Ирмингард вынужден был обращаться с предателем не согласно писаному закону – ибо ни Мэлгвин, ни Ирмингард не записали закона, регламентирующего добрые отношения с предателями, – но по собственному усмотрению.

– Я не могу считать вас своим подданным, – заговорил герцог с молчаливой фигурой, возникшей на пороге большого, светлого зала, расположенного на самом верху башни того самого замка, что был построен ради свадьбы Мэлгвина и Ареты Молчаливой. – Примите от меня дары как чужеземец.

Лучник отбросил капюшон, и Ирмингард увидел его лицо: почти черное, исчерканное странными ломаными узорами. В первое мгновение Ирмингарду оно показалось попросту грязным; в следующие минуты – нелепо разрисованным (должно быть, краска стерлась во время путешествия!); и лишь после герцог понял: его собеседник взволнован. Как и все Эльсион Лакар, испытывая сильные чувства, он не краснеет и не бледнеет, но покрывается узорами.

Никогда прежде Ирмингард не видел, чтобы эти узоры искажались и приобретали такой странный, отталкивающий вид.

Его гость сказал:

– Теперь я изуродован.

И улыбнулся такой жалкой, такой отвратительной улыбкой, что герцога передернуло.

– Я могу удвоить плату, – быстро сказал Ирмингард.

Эльф провел пальцами по своим щекам, царапая их ногтями, и от этого узоры сделались лишь ярче.

– Я не знал, что так будет, – добавил он.

От этого признания, сделанного с почти детской простотой, у Ирмингарда кольнуло сердце, однако герцог тотчас одернул себя: тот, кто стоит перед ним, – убийца и предатель, он – не человек, он обладает долголетием и могуществом переходить из мира в мир через невидимую серую границу. Не смертному человеку жалеть его.

– Неужели вы не догадывались о... физиологических последствиях вашего... нашего, – поправился герцог, – нашего дела?

– Нет, – отозвался эльф. – Я – первый, кто сделал такое. Она была нашей крови... Она была королевой.

– И ни один Эльсион Лакар никогда не испытывал ненависти к другому? – продолжал выспрашивать Ирмингард.

– Ненавидеть – одно, предать того, кто тебе доверяет, – другое, – сказал эльф. – Прежде я этого не знал. Мы всегда выставляли для нее ножи, и она полностью отдавалась на нашу добрую волю. Любой мог убить ее. В любое мгновение. Но пока я не сделал этого, никто не знал о последствиях.

– Будь вы человеком, я оставил бы вас при своем дворе, – задумчиво протянул Ирмингард. – Но Эльсион Лакар... Боюсь, это сразу же будет истолковано в истинном смысле. Чего ради герцог Вейенто, который всегда выступал против союза с эльфами, держит у себя эльфа? Да еще с такими... украшениями на щеках?

– Да, – сказал тот. – Все сразу поймут.

Ирмингард встал, подошел к нему, взял его руки в свои.

– Мне жаль, что я разрушил вашу жизнь, – тихо проговорил он. – Мне остается лишь сделать попытку кое-что исправить... Вы можете отчасти скрыть свое происхождение. У меня на рудниках для вас найдется убежище.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.