Дэнни Кинг
Дневник грабителя

1
Фред в бешенстве

– Чего? – спрашивает Олли, черт знает в который раз направляя свет фонаря прямо мне в лицо.

– Надо взять инструкцию.

– Какую еще инструкцию?

– По эксплуатации видака.

Олли дважды обводит комнату фонарным лучом, а я вожусь с кабелями, отсоединяя их от задней стенки видеомагнитофона. Свет опять устремляется мне прямо в лицо.

– Зачем нам инструкция?

– Электрик сказал обязательно взять все руководства.

– А где они?

Классный вопрос. Можно подумать, мне об этом известно больше, чем ему. Но Олли всегда такой – мастер спросить какую-нибудь чушь. От него можно услышать все что угодно. В какой бы дом мы с ним ни забрались, он непременно начинает доставать меня вопросами типа "где тут сортир?" или "а долго мы тут пробудем?". Однажды, когда я выяснил, что мы вломились в дом студента-медика, и сказал об этом Олли, он тут же осведомился, какая у студента группа крови. На подобный бред я много лет отвечаю неизменным: "Откуда мне знать, черт возьми!" По-моему, любой нормальный человек на месте Олли давно уже понял бы, что я под этим подразумеваю.

– Откуда мне знать, черт возьми! Ведь это не мой дом, я здесь не живу! Загляни вон в те ящики наверху!

Олли заглядывает в ящики, а я протискиваю руку дальше с намерением выдернуть последний кабель. Потом вытаскиваю видак с полки и несу к задней двери – через нее мы и проникли в этот дом, – к остальным приготовленным вещам. Огромному телеку, ноутбуку, микроволновке, миниатюрному музыкальному центру, автоответчику, видеокамере, кожаному пиджаку, бутылке, на три четверти заполненной скотчем (для личного потребления позднее), и набору замечательных клюшек для гольфа.

Некоторые взломщики выносят из домов и мебель, но я в подобные игры не играю. Слишком много с мебелью мороки. Моя специализация – бытовая техника; места она занимает мало, а стоит прилично. В этом смысле выгоднее, конечно, драгоценности, но в действительности их существует не так много. Образ героя рекламных роликов "Милк-Трей", карабкающегося по водосточной трубе, чтобы украсть диадему леди Фэншоу, – не что иное, как продукт телевизионной индустрии, так сказать, романтический взгляд на грабительство. Однако если бы Раффлс забрался в этот дом, то, уверяю вас, он тоже предпочел бы аппаратуру всему остальному.

– Ты про это говорил? – спрашивает Олли, показывая мне инструкцию с надписью, отпечатанной крупными буквами на обложке: "Правила пользования вашим новым видеомагнитофоном".

– Да, про это.

– Возьми.

Он протягивает мне инструкцию.

– Положи себе в карман.

– В мой карман она не поместится.

Еще одна из характерных особенностей Олли – он вечно набивает карманы разной дрянью. Буквально минут через десять после того как мы приходим в какой-нибудь из домов, у него в брюках уже припрятано полтонны хлама, за который потом не получишь и пенни. Калькуляторы, ручки, дешевые электронные часы и все, что блестит и привлекает его внимание.

Как-то раз ему на глаза попалась большая бутыль с медяками – одно– и двухпенсовыми монетами. Эта старая ворона пересыпала их все, чуть больше девятнадцати фунтов, себе в карманы, а некоторое время спустя, в спешке сматываясь, едва перебралась через забор. Сукин сын!

– А что у тебя в кармане? – спрашиваю я.

– Шахматы.

– Шахматы?

– Да, замечательно вырезанные фигурки и складная доска. Я увидел их на кофейном столике в соседней комнате.

– Ты ведь ни черта не смыслишь в шахматах, – говорю я, сознавая, что перегибаю палку.

Если честно, я понятия не имею, умеет ли Олли играть в шахматы. Об этом у нас с ним никогда не заходила речь. Не исключено, что он действительно ни хрена в них не смыслит, как тот придурочный очкарик, который вечно всем проигрывает, а может, наоборот, не уступает в мастерстве самому Гарри Каспарову.

– Я знаю о них достаточно для того, чтобы загореться желанием приобрести эти штуковины. У меня вообще нет шахмат.

– Тебя хлебом не корми, дай стянуть какое-нибудь старое дерьмо. Может, для разнообразия попытаешься на некоторое время стать профессионалом?

– Думаешь, я не видел, как несколько минут назад ты запихивал себе в карман те диски? Кто, черт возьми, сказал, что ты имеешь право указывать, что мне можно, а что нельзя здесь брать? Не твое собачье дело! Считаешь себя боссом? А с какой это стати?

Отлично сказал, наверняка подумал он.

– Давай сюда, – говорю я, сдаваясь, и засовываю инструкцию себе за пазуху.

Мы с Олли редко ругаемся. Если бы вы увидели нас в кабаке... или... или же в любом другом месте, где мы бываем вдвоем, то определенно решили бы, что еще не встречали более дружных, чем я и он, парней. Просто во время работы, ну, вы понимаете, о чем я, мы оба постоянно пребываем в сильном напряжении. Меня все время преследует такое чувство, что мой напарник работает плохо, слишком часто отвлекается на разную ерунду, а при возникновении опасности, не задумываясь, бросит меня на растерзание копам. Уверен, и Олли ощущает то же самое, только я во время работы никогда не занимаюсь разными глупостями – в этом плане ему жаловаться не на что.

– По-моему, того, что мы выбрали, вполне достаточно, – говорю я. – Пора сваливать.

Я беру микроволновку, видак и кожаный пиджак (вообще-то если бы я надел пиджак на себя, то смог бы взять что-нибудь еще, например, камеру. Телек, естественно, оставил бы для Олли).

– Хватай, что сможешь, отнесем в фургон первую партию.

Я прислоняю свой груз к стене, достаю ключи от фургона и беру их в зубы. Лучше сделать это сейчас, чем шарить по карманам на углу улицы со всем этим добром в руках на глазах у выглядывающих из окон соседей бедолаги, дом которого мы только что обчистили.

– Готов?

– Подожди, – отвечает Олли. – Где здесь сортир? Мне вдруг захотелось по-большому.

– Что? Да ты в своем уме? Давай перетаскаем все в фургон и поскорее смоемся отсюда!

– Я чувствую, что через минуту взорвусь, – говорит Олли с таким выражением лица, какое бывает у всех людей, жаждущих облегчиться.

– Почему ты не сходил в сортир перед тем, как мы сюда поехали?

– Простите, пожалуйста, тогда я не испытывал такой нужды. – Лицо Олли напрягается сильнее. – Послушай, я и сам надеялся, что по-нормальному справлюсь с работой, а уж потом спокойно обосрусь, но так не получается. – Он смотрит на меня, а я на него сквозь темень, заполняющую гостиную. – Терпеть я больше не в состоянии. Еще немного, и моя задница просто лопнет.

С этими словами Олли отправляется на поиски сортира.

– Наверное, следует подняться на второй этаж, так ведь?

– Не знаю. Давай побыстрее, – отвечаю я. – Идиот! – бормочу я себе под нос.

– Все будет в порядке, не паникуй! Мы можем пробыть здесь хоть всю ночь.

В этом он в некотором смысле прав. Владелец дома, в который мы вломились, работает пожарным. На него нас навел один парень, часто наведывающийся в ближайшую пивную, – навел, естественно, за определенную мзду. Какой дурак станет предавать своих знакомых, если ему не предлагают за услугу хорошей выпивки? Короче говоря, Пожарный Фред на этой неделе каждый день работает в ночную смену, и на ограбление его дома у нас есть не меньше восьми часов.

Однако зачастую взломщиков ловит вовсе не хозяин, а сосед или соседушка из дома напротив, наблюдающие за окрестностями при помощи бинокля, чуть отодвинув шторку на окне. Подобные занятия относятся к сфере так называемого соседского шпионажа. Сюда же причисляются и чаепития по вечерам в среду с обсуждением выдающейся на улицу пристройки к кухне дома номер восемнадцать. И перемывание косточек Венди, дочери Одри, которую кто-то видел за магазинами в компании экспедиторов курящей (а ведь она еще и школу не окончила). И обмен впечатлениями о въехавшем в дом номер сорок три семействе негров, а также о падении цен на жилье. Все это соседский шпионаж, распускание сплетен или, точнее, сование носа не в свои дела.

– Только не стягивай перчатки, – спокойно говорю я вслед Олли.

– Почему это? Думаешь, копы захотят снять отпечатки пальцев с моей задницы? – доносится до меня откуда-то сверху его ответ.

Пока Олли на втором этаже, я еще раз внимательно оглядываюсь вокруг. Осмотр помещения перед уходом, если у тебя есть свободная минутка, никогда не бывает лишним. На серванте фотография Фреда – или как его там зовут, не знаю. Он в форме, рядом с ним чудаковатые старикашка и старушонка, наверняка родители. Этот Фред довольно здоровый малый и смотрит в объектив фотоаппарата с чувством собственного достоинства. Его старики – тоже. Я разглядываю снимок не долго. Забивать себе голову мыслями о людях, которых обчищаешь, во избежание зарождения каких-нибудь чувств к ним не рекомендуется.

Ни за что не согласился бы, например, провести целый день в магазинчике на углу, наблюдая за тем, как с утра до ночи в нем работает мистер Синг: как он расставляет товар по полкам, следит за ним и как подсчитывает жалкие гроши, полученные за четырнадцать-пятнадцать рабочих часов в сутки. Именно этими деньгами он расплачивается за аренду помещения, на них же кормит семью, а какую-то часть откладывает на будущее, чтобы через несколько лет быть в состоянии платить за учебу сына в университете. Знать обо всех этих вещах тебе ник чему. Ты не должен о них беспокоиться. Для тебя важно единственное: чтобы мистер Синг не смотрел в твою сторону, когда ты проходишь мимо полок с моющими средствами.

– Бекс, а, Бекс! – зовет меня откуда-то со второго этажа Олли надрывным полушепотом – так обычно делают люди, которые хотят, чтобы их услышал кто-то конкретный, и в то же время не желают привлекать к себе внимание.

Ход весьма глупый, по-моему, в подобных случаях лучше просто говорить обычным голосом.

– Чего тебе? – отвечаю я таким же полушепотом.

– Мне нужна туалетная бумага, здесь ее нет.

– Что-что? – переспрашиваю я в отчаянной надежде на то, что ослышался.

– Туалетная бумага, мне нужна туалетная бумага. Принеси рулончик.

Боже праведный...

– Где я возьму его?

– Откуда мне знать, черт побери! Ведь это не мой дом, я здесь не живу! – говорит он.

С пару мгновений я ворчу и ругаюсь в темноте и подумываю, не погрузить ли мне самому вещи в фургон и не смотаться ли отсюда без Олли. Нет, какой-то внутренний протест удерживает меня от подобного шага. Наверное, в детстве я смотрел слишком много английских фильмов о войне, снятых в пятидесятые: жестокий враг наступает, боеприпасы на исходе, а Кеннет Мор, хоть у него и ранена нога, до последнего остается со своим взводом.

– Никогда не бросай своих, – твердили герои этих фильмов. – Никогда.

Вообще-то и Ричард Тодд наверняка всерьез усомнился бы в справедливости этого лозунга, если бы кто-то из его бойцов подобно этому кретину Олли каждые пять минут отвлекался от дела, чтобы погадить или набить карманы шахматами.

– Бекс, а, Бекс, ты слышал, о чем я тебя попросил?

– Подожди, подожди, я ищу бумагу.

Я открываю выдвижные ящики на кухне – нижние и верхние, заглядываю под лестницу, в общем, во все места, где у большинства людей лежат запасные рулоны туалетной бумаги. И прихожу к выводу, что Пожарный Фред смотрит на хранение подобных вещей как-то по-особому.

Продолжая поиски, я вдруг ясно осознаю, что мы занимаемся сегодняшним делом чересчур долго, что давно должны были исчезнуть из этого дома, что в данный момент нам уже следовало находиться в пути. Я понимаю это, потому что ощущаю внезапно вспыхнувшее острое желание покурить. По окончании работы во мне всегда просыпается жажда никотина. Вот и сейчас организм дает знать, что я должен ехать домой, а не играть в поиски туалетной бумаги.

Только не поймите меня неправильно. Моя потребность в сигарете – это не какой-нибудь сексуальный ритуал, не смакование заслуженной доли табака после почти равноценному оргазму побега из очередного ограбленного дома. Я просто хочу покурить. Я курю каждый день и, как все курильщики, испытываю нужду в сигарете, когда заканчиваю работу. Теоретически я мог бы спокойно покурить и здесь, но я никогда так не поступаю, воспитание не позволяет. Многим людям не нравится, когда в их доме кто-то дымит. Понимаю, слышать подобные вещи от такого человека, как я, представляется вам смешным, но прошу вас, имейте по отношению ко мне хоть немного уважения.

Туалетной бумаги я так и не нахожу, поэтому решаю, что остаток от рулона кухонных салфеток и полотенце вполне сойдут для удовлетворения потребности Олли.

Не успеваю я подняться и до середины лестницы, как оказываюсь в облаке невыносимого зловония. Я отступаю на ступеньку назад, закрывая нос полотенцем и вытирая выступившие на глазах слезы. С задницей Олли определенно не все в порядке. Я прекрасно знаю, что чужое дерьмо всегда пахнет гораздо ужаснее своего собственного, но дерьмо Олли, ей-богу, – нечто из ряда вон выходящее. Запах настолько кошмарный, что я не представляю себе, как дойду до верхней ступени лестницы. Наверное, Олли питается дерьмом, вот из него и выходит в десять раз более вонючая дрянь.

– Ты принесешь наконец бумагу или нет? – орет Олли, выглядывая из-за двери туалета сквозь завесу произведенного им ядовитого смрада и явно не замечая его сильнодействия.

– Вот, лови! – кричу я, бросая наверх рулон кухонных салфеток.

Он падает, не долетев до верхней ступени, и катится назад ко мне, по пути разматываясь.

Примерно в то мгновение, когда я прихожу к выводу, что до смерти не хочу находиться в этом доме, во входной двери за моей спиной поворачивается ключ. В прихожей появляется отработавший тяжелую ночную смену Фред. Он таращит глаза на двух незнакомцев, которые наполнили его собственный дом нестерпимой вонищей и размотали на лестнице кухонные салфетки.

С его физиономии сейчас только картину писать!

Обо всем этом я могу лишь догадываться, потому что обернуться у меня нет времени – в ту секунду, когда Фред раскрывает дверь, я со всех ног устремляюсь наверх, а рулон салфеток катится дальше вниз. Я чуть ли не сшибаю с ног Олли, влетая в туалет, и только теперь осознаю, что совершил чудовищную ошибку. Воняет здесь просто убийственно. Ей-богу, убийственно!

Я опускаюсь на колени, суматошно ища глазами освежитель воздуха. Раздается стук в дверь, которую я закрыл за собой на замок.

– А ну-ка выкатывайтесь оттуда, грязные ублюдки! Я пристрелю вас обоих!

Мне не нравится, что он обращается к нам двоим. Грязный ублюдок среди нас всего один, но в данной ситуации это уточнение никого не интересует.

– Быстрее дай мне эту фигню, я вытру задницу! – кричит Олли, протягивая руку за полотенцем, превратившимся для меня в респиратор.

При любых других обстоятельствах я послал бы его куда подальше, но нынешняя ситуация исключительная.

– Вылезайте оттуда! – требует Фред, продолжая колотить в дверь.

Через несколько секунд раздается треск выламываемого шпингалета. Я подскакиваю к двери и наваливаюсь на нее всем своим весом, чтобы выиграть еще чуточку времени, за которое Олли успеет натянуть на задницу брюки и застегнуть их.

Я придумываю, что сказать Фреду. На ум приходит единственное: "Пшел к черту!" Конечно, если бы я был поэтом, или Ноэлем Кауэрдом, или Майклом Бэрримором, я подыскал бы для взбешенного пожарника, рвущегося в уборную, какие-нибудь более забавные слова. Но я ни тот, ни другой, ни третий, поэтому останавливаюсь на "Пшел к черту!". Я мысленно повторяю эту незатейливую фразу еще пару раз, хотя прекрасно понимаю, что ни к какому черту Фред не пойдет и что он мечтает сейчас только об одном: проникнуть в сортир и свернуть мне шею.

А ведь он здоровый как бык, думаю я.

... здоровый...

... здоровый...

... здоровый...

– Как открывается это окно? Где ключ? Почему этот козел вернулся домой так рано? – тараторит Олли, дергая за ручку окна.

– Считаю до трех... – угрожает из-за двери Фред.

– Да разбей ты это чертово окно! – ору я на Олли. – Долбани по нему чем-нибудь!

Олли понимает меня с полуслова, хватает в одну руку кружку для бритья, во вторую унитазный ерш, бьет ими по оконному стеклу и ныряет в образовавшуюся дыру, шлепаясь на землю раньше, чем последний осколок. Фред мгновенно просекает, что мы задумали, и быстро несется вниз с намерением поймать нас на улице.

Я тоже не медлю – молниеносно прыгаю во тьму за разбитым окном, слегка порезав при этом ногу. И только пролетая половину расстояния до земли, вдруг задаюсь вопросом: интересно, не лежит ли Олли прямо подо мной? Может, упал неудачно, потерял сознание и нуждается в медицинской помощи? О нет, только не это!

Нижние части моих ног ныряют в клумбу с нарциссами, а все остальные части меня врезаются в газон. Колени, руки, нос и подбородок болят уже до того момента, когда мне в бок наносят удар ногой.

... здоровый...

... здоровый...

Я судорожно стараюсь подняться, но Фред не дает мне такой возможности: щедро одаривает меня пинками, а по затылку пару раз заезжает кулаком.

Поняв, что сопротивляться не имеет смысла, я сжимаюсь в комок, принимая положение зародыша, и покорно отдаюсь во власть этого здоровяка. Тут он внезапно валится на меня и потрясенно смотрит куда-то вверх. Я вижу Олли, уверенным жестом замахивающегося лопатой и бьющего ею прямо по башке Фреда. Фред в считанные доли секунды уносится в противоположные полному здравию сферы, туда, где он вовсе не желает находиться, – это видно по выражению его лица.

Приободренный, я выбираюсь из-под Фреда и отползаю в сторону, а Олли наносит ему по башке, а потом по ногам еще несколько ударов лопатой.

– Давай прикончим эту скотину, – обращается он ко мне, надеясь, что я к нему присоединюсь.

У меня от боли ноет все тело. Олли опять замахивается, но я останавливаю его и тяну за рукав к задним воротам.

– Черт возьми, Олли, давай побыстрее смоемся отсюда! Мы бежим к фургону.

Я должен был бы, подобно Олли, возгореться желанием прикончить эту скотину, но решил, что с Фреда довольно и того, что он получил.

Мы бежим по ночной темноте к фургону. Я в бешенстве – главным образом от осознания нелепости ситуации. Любой, кто взглянул бы на нее со стороны, решил бы, что во всем произошедшем виноваты только я и Олли. Как несправедливо!

2
Почти как у белок

Воровать нехорошо.

Неужели? А кто сказал, что это нехорошо?

Бог, а Бог все знает.

Верно, но Бог говорит и много других вещей, большинству из которых мы предпочитаем не придавать значения, потому как они не вполне вписываются в процесс осуществления наших жизненных планов.

Не укради – одна из десяти заповедей.

Да, но основная масса людей только об этой заповеди и помнит. Об этой да еще о парочке – не убий и не прелюбодействуй. О других в наши дни забывают по той простой причине, что соблюдать все десять просто неудобно. Многие люди, в том числе и я, не могут даже удержать их все в памяти – штук пять вообще не в состоянии припомнить. Какой смысл тогда, скажите на милость, ссылаться на них?

Возьмем, к примеру, заповедь "не упоминай имени Господа Бога всуе". Она не более и не менее важна, чем "не укради" или "не возжелай задницы – или чего-то там еще – ближнего своего", так ведь? Но многие ли из нас строго придерживаются этого закона, а? Ну кто, скажите, пожалуйста; ни разу в своей жизни не произнес чего-нибудь типа "Боже, как же от тебя воняет!" или "Ну и дрянь же ты, прости меня Господи!"? И, говоря подобное, никто не ощущает себя грешником. Конечно, если ты ругаешься в присутствии, положим, собственной бабушки, тебя могут попросить выражаться поприличнее, но ведь никому не придет в голову подсказать, что, произнося имя Всевышнего всуе, ты совершаешь страшный проступок, я прав?

А заповедь "не прелюбодействуй"? Ее-то люди обожают цитировать. Не знаю, может, этого момента кто-то просто не учел, или все умышленно делают вид, будто не задумываются над данной деталью, но разве Мария уже не была женой Иосифа, когда к ней явился Бог и оплодотворил ее? Об этом по той или иной причине все предпочитают молчать. Бог, мол, есть Бог, и нет ничего страшного в том, что Мария стала матерью Иисуса Христа.

А-а, но Господу позволено совершать подобное, ведь он Бог.

Правильно, но в этом-то и состоит неувязочка. Выходит, Бог ничем не отличается от всех тех боссов-самодуров, которым я в тот или иной период своей жизни подчинялся.

Значит, он тоже хочет, чтобы мы следовали не его примеру, а только его указаниям. И если бы ему пришло на ум ограбить мой дом, это также не считалось бы чем-то предосудительным, а полиция не имела бы права прикасаться к нему, потому что Бог не обязан подчиняться тем законам, которые руководят нами. И страховка в таком случае мне не помогла бы, ведь деяния Божьи не упоминаются в страховых полисах.

Зачем же Господу грабить чей-то дом?

Может, и незачем, но я привел этот пример просто для того, чтобы доказать неубедительность столь любимых всеми догматов. Кроме того, я вообще человек неверующий и не имею никакого отношения к десяти заповедям. Они изобретены для христиан, а я не христианин и не обязан им следовать. Смешно соблюдать правила какого-нибудь клуба, если ты в нем не состоишь, верно ведь? Я также и не иудей, поэтому по утрам, читая газету и попивая чай, смело и с большим удовольствием ем бутерброды с беконом.

Все равно воровать нехорошо. В цивилизованном обществе, независимо от того, ходишь ты в церковь или нет, это признанная всеми истина.

Да, но почему, если воровать так уж нехорошо, черт возьми, все этим занимаются?

Не все.

А я говорю: все. В большей или меньшей степени, но то или иное воруют все без исключения. Будь то пара скрепок из коробки с канцелярскими товарами в офисе, несколько досок со стройки или пять с половиной миллионов слитками золота. Каждый человек хотя бы раз в своей жизни берет то, что ему не принадлежит, значит, любого из нас можно назвать вором.

И того, кто взял пару скрепок, и того, кто украл пять миллионов слитками золота? Но ведь это несравнимые вещи!

Почему же несравнимые? Разница между похитителем скрепок и похитителем золота заключается лишь в масштабах украденного. Все равно что сардина и кит: и та, и другой – рыбы, обе эти рыбы плавают в море. Единственное их различие – в размерах: кит гораздо крупнее сардины, вот и все. Я уверен, что, если вы спросите у похитителя золотых слитков, считает ли он вором человека, ворующего видаки, он ответит, что нет.

А как же моральная сторона вопроса?

При чем здесь моральная сторона? Каким образом можно увязать мораль с видеомагнитофоном? Представьте себе, например, такую ситуацию: волк или какая-нибудь другая тварь нападает на зебру, перегрызает ей горло и намеревается спокойно ее съесть, как вдруг перед этим волком появляется лев и отбирает у него добычу. Казалось бы, волк честно поймал зебру, и она по праву принадлежит ему, но лев об этом не задумывается, так ведь? И он, и волк, и зебра подчинены закону выживания сильнейших, закону джунглей. И никто из наблюдающих за тем, что происходит, не называет льва, присвоившего завтрак волка, мерзавцем. А гиены даже выстраиваются в ряд и ждут, пока царь зверей не насытится и не уйдет, чтобы доесть за ним остатки.

У белок все происходит почти так же. Если одна белка случайно натыкается на тайник с орехами, сделанный другой белкой, она отнюдь не думает: "Ну и ну! Сколько же тут орехов! Вот бы забрать их все себе, чтобы не помереть зимой с голоду. Но я не могу поступить так, их припас старик Сэмми, значит, они принадлежат ему". Нет, белка просто перетаскивает их в свой тайник, а Сэмми оставляет на зиму с носом.

Однако белок за подобные выходки мы не осуждаем и не называем их аморальными, хотя от меня они мало чем отличаются, разве что единственным: люди, которых я оставляю без видаков, не протягивают ноги. В этом смысле я стою на ступень выше белок.

Вообще-то ограбление домов, конечно, имеет некоторое отношение к морали. Но мораль – это нечто более глубинное, более возвышенное. Она напрямую связана с доверием и предательством, а отнюдь не с видеомагнитофонами, микроволновыми печами и кожаными пиджаками. Хотите поговорить о морали, что ж, ладно, я поведаю вам, что нахожу аморальным.

Аморально рисковать собственной жизнью, воюя в Малайе, подчиняться всем предписанным правилам, на протяжении всей свой треклятой жизни послушно платить налоги, а на старости лет, когда от тебя уже нет толку, пухнуть с голоду на выделенную государством пенсию. Вот это, по-моему, аморально. Вот это называется злоупотреблением доверия.

И не пытайтесь растолковать мне, что правильно, что дурно, что безнравственно, что нет. Я не раз видел собственными глазами, какие явления называют в нашем "цивилизованном" государстве моральными, – подобное в голове не укладывается. А я если и обчищаю чьи-то дома, то не злоупотребляю ничьим доверием. Хозяев этих домов я не знаю, а потому и речи об их ко мне доверии в данном случае идти не может. Если бы я был знаком с этими людьми, если бы они считались моими друзьями или товарищами – тогда другое дело, тогда мои действия и в самом деле назывались бы аморальными.

Хотя одно подобное происшествие в моей жизни все же случилось. Того парня звали Иан Бэнкс. Мы вместе учились в младших классах, а потом – в средней современной школе. Он жил в нескольких минутах езды на велосипеде от моего дома. Я нередко брал своего Экшн-Мэна, ехал к Иану и в который раз убивал его. Убивал Экшн-Мэна, естественно.

Иану покупали гораздо больше игрушек, чем мне, даже больше, чем этим придуркам Хэмли. У него был и Капитан Кидд, и Тин Кэн Элли, и Резиновый Армстронг. А однажды мама купила ему Стива Остина с бионическими руками, бионическими глазами и со всем остальным бионическим. Купила просто так (не на день рождения и не на какой-нибудь другой праздник). Я тогда чуть не умер от зависти. "Человек на шесть миллионов долларов" была в тот период моей любимой передачей, и вот у Иана, у этого сукина сына, появляется Стив Остин!

Иан играл с ним передо мной и моим Экшн-Мэном три дня подряд, пока я не решил, что должен действовать. И вот, дождавшись момента, когда Иан вышел в туалет, я засунул Стива Остина себе за пазуху, крикнул Иану через дверь "пока" и смотался. Естественно, чтобы вычислить, что случилось, помощь Шерлока Холмса никому не потребовалась. Не прошло и получаса, как Иан вместе с матерью явились ко мне и потребовали вернуть им бионического человека.

Иан был весь в слезах. Тогда я подумал, он плачет из-за того, что лишился любимой игрушки, и лишь по прошествии времени до меня дошло, что дело было совсем в другом. Его убило то, что игрушку стянул у него не кто иной, а лучший друг, стянул так запросто, без колебаний. Он чувствовал себя преданным и оскорбленным, и я в попытке искупить перед ним вину рассказал о своей выходке всем нашим одноклассникам.

После того происшествия Иан больше никогда со мной не разговаривал. А я теперь, если и ворую что-нибудь у друзей, делаю это только в тех случаях, когда уверен, что на меня не падет подозрение. Еще раз испытать те чувства, какие я пережил тогда, мне совсем не хочется.

Значит, ты считаешь, это правильно – брать вещи, которые тебе не принадлежат? Вещи, для приобретения которых другие люди честно трудились?

Я не говорю, что это правильно, но не могу признать и того, что это предосудительно. И потом, не мне определять, что в жизни хорошо, что плохо.

Кто в таком случае дает тебе право присваивать имущество других людей?

Никто. У меня нет этого права.

Почему тогда ты занимаешься грабежом?

Черт подери, а почему бы мне им и не заниматься? Я, чтобы выжить в этом мире, нуждаюсь в деньгах, как любой другой человек. Ведь не воздухом же мне питаться? Вставать по утрам и ходить куда-нибудь на работу у меня нет желания, вот и все.

Только не поймите меня неправильно, я не выступаю против труда. И не вижу ничего плохого в том, что большинство людей работают, особенно если им нравится их занятие. Только я жить такой жизнью не могу. Я пробовал, и меня все это не устраивает.

Понимаете, моя проблема состоит в том, что я не в состоянии целый день находиться в обществе разных кретинов, большинство из которых обычно занимают высшие посты и только и ждут удобного случая поймать тебя на каком-нибудь проступке. То ты опоздал, то свистнул скрепку, то заснул на письменном столе (с лопатой в руках, за рулем). Черт, жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на выяснение отношений с идиотами. Школу я окончил много лет назад и больше не желаю ходить со склоненной головой и слушать выговоры за то, что я сделал очередную татуировку. Всем этим я сыт по горло.

Но, как я уже сказал, в общем, я ничего не имею против тех, кто работает. Если вы чувствуете, что счастливы, честно трудясь целый день и честно получая за это деньги, я за вас рад. Что же касается меня, я предпочитаю заниматься нечестной ночной работой. И время суток это я предпочитаю всем остальным, и зарабатываю больше (хотя никто не гарантирует вам зарплаты, если вы трудитесь на себя). К тому же я не обязан подчиняться дуракам и не плачу налогов.

Почему же тогда все остальные люди не занимаются исключительно тем, что им больше нравится?

Не знаю. Скорее всего просто боятся закона. Да, точно. Им мешает страх перед вероятностью быть пойманными. Это, на мой взгляд, – единственная причина, мешающая остальным людям заниматься тем, чем занимаюсь я. Если кто-нибудь станет доказывать мне обратное, я назову этого типа лжецом. И пожалуйста, не надо опять заводить ту старую песню о правильном и неправильном в жизни. Я на сто процентов уверен, что любой человек, окажись перед ним банк с миллионом фунтов, в который можно просто зайти и совершенно безнаказанно взять этот миллиончик, сделал бы это. За исключением, наверное, султана Брунея, королевы Великобритании и Ричарда Брэнсона, у которых уже имеется по парочке миллиардов.

А те, кто боится быть пойманным, страшатся больше всего попадания в тюрьму и, главное, "лишения свободы". Но ведь это полный абсурд! Какой такой свободы может лишиться человек, вынужденный лучшие годы своей жизни проводить в месте, которое он ненавидит, отдающий львиную долю заработка неизвестно кому и умирающий, так и не познав счастья? Чтобы лишиться свободы, надо прежде всего хотя бы чуточкой этой самой свободы обладать. Работа, по сути дела, то же отбывание срока. Истекает этот срок в момент ухода на пенсию, а приговор выносится еще при рождении человека. Люди так привыкают к подобной жизни, что представить себе не могут буднего дня, в который им не нужно подниматься ни свет ни заря и куда-то идти.

Нет, все это не для меня, спасибо. Я в такие игры не играю.

Но ведь далеко не все люди разделяют твое мнение, согласен?

Конечно. Если бы все рассуждали так же, тогда и грабить было бы некого.

А что, если тебя самого ограбили бы? Как бы ты себя чувствовал? Неужели отнесся бы к этому как обычному явлению?

Естественно, нет. С какой это стати я должен спокойно смотреть на то, как у меня из-под носа уплывают мои личные вещи?

Но ведь это несправедливо! Как ты смеешь грабить людей, если не хочешь, чтобы кто-то ограбил тебя?

А почему я должен этого хотеть, черт возьми? Если я сам грабитель, это вовсе не означает, что я обрадуюсь, когда обворуют и меня. Ведь и управляющий банком не возликует, если в случае потери им работы его вместе с женой и детьми вышвырнут на улицу за то, что он своевременно не внес оплату за жилье. Не возликует, несмотря на то, что в прошлом этот самый управляющий не раз обходился точно так же с другими семьями. Люди каждый день поступают по отношению к кому-то так, как не хотели бы, чтобы поступали с ними. Почему я должен вести себя иначе?

Приведу еще один пример. Вы несете своего кота к ветеринару, чтобы отрезать ему яйца. Сам кот этого желает, а? Да если бы он узнал, что с ним намереваются сделать, сию секунду удрал бы от вас куда-нибудь в Шотландию. Только представьте себе, что кто-нибудь задумывает проделать то же самое с вашими яйцами, просто потому что по той или иной причине наличие их у вас кого-то не устраивает. Что скажете? Все это, по-вашему, справедливо?

Или, предположим, вы изменили своей благоверной. Значит, и ей позволили бы спокойно сходить налево? Если уж во всем быть справедливым.

Я не изменил бы жене.

Вы, быть может, но существуют сотни людей – мужчин и женщин, – которые изменяют и будут изменять. Неужели вы думаете, что все они после каждого похождения на сторону позволяют проделать то же самое своей половине? "Любимая, на этой неделе я поимел свою секретаршу, врачиху, Элис из дома номер сорок, какую-то каргу, которую снял в "Старлайт Румз", и твою сестру. В общей сложности пятерых, значит, ты имеешь полное право трахнуться с молочником, почтальоном, молоденьким разносчиком газет – боюсь, с большинством тебе придется заниматься этим рано утром, – с мусорщиком и с Аланом из семнадцатого дома. Мойщика окон не трогай, а то получится на одного больше, чем у меня, а это несправедливо. Хотя... Если к Элис опять приедет дочь и я сровняю счет, тогда все будет в порядке. Пойду узнаю, приедет ли, а разговор закончим позднее".

Нет, мои дорогие, все люди жуткие лицемеры – не любят, чтобы к ним относились так, как сами они с легкостью относятся к кому угодно.

Саддам Хусейн не травит горчичным газом самого себя, так ведь? Но счастлив угостить этой дрянью других.

Или, скажем, шумные соседи. Шумные соседи, веселящиеся до шести утра, первыми придут к вам ругаться, когда ваши дети поднимут визг, плещась в лягушатнике на заднем дворе. Все люди – мерзавцы. Помните, как говорят в "Хил-Стрит блюзе"? "Иди и поступи с ними подобным образом, пока точно так же не обошлись с тобой они". Вот это верно, черт возьми.

Знаешь, ты сам форменный мерзавец. Согласен?

Согласен. Именно об этом я и говорил.

3
Вон из моего дома!

Я прошу Олли высадить меня в начале улицы и иду остаток пути до дома пешком. Четвертый час ночи, все спят. Горят лишь несколько уличных фонарей, не разбитых хулиганами и не погасших из-за коротких замыканий. Я шагаю быстро, держа в руке портфель и стараясь обходить освещенные места улицы стороной.

Я люблю это время суток, первые часы после полуночи. Все добропорядочные люди на свете лежат сейчас в своих кроватях, засунув руки под пижаму, и видят во сне отнюдь не тех, кто спит у них под боком. Улица выглядит абсолютно пустынной, но ведь это не так. Вокруг меня десятки храпящих придурков, отделенных друг от друга всего лишь несколькими кирпичами и бумагой. Придурков, блаженствующих в своих оштукатуренных коконах, как выразился однажды Джерри. Мне его слова понравились. Люблю, когда мир людей сравнивают с природой – вспомните, например, Дэвида Аттенборо, – с пчелами, термитами, дельфинами-касатками.

Я приближаюсь к дому и в последний раз оглядываюсь по сторонам. Тишина. Единственный доносящийся до меня звук – шум с шоссе, удаленного отсюда на полмили, по которому и в столь ранний час мчатся легковушки и грузовики. Окна моего дома такие же темные, как окна других домов на улице. Хороший знак. Я сворачиваю на аллею, проходящую через сады, и пробираюсь к задним воротам.

Их укрепляют, защищая мой дом от непрошеных гостей, ржавая скоба и новенький блестящий висячий замок. Ворота старые и полупрогнившие, и, взбираясь на них сейчас, я опять невольно отламываю руками несколько щеп. Я чувствую себя беременной телкой, груженной свинцом. Каждый малейший звук расщепляющегося дерева болью отдается в ушах. В ту самую секунду, когда я думаю, что худшее уже позади, верхняя часть забора отламывается, и я лечу вместе с ней в сад. Проклятие! Если бы я протаранил чертовы ворота, сидя в фургоне с мороженым, грохота, наверное, и то было бы меньше.

Я вскакиваю на ноги и осматриваю окна соседских домов. Свет нигде не вспыхивает. Занавески не отодвигаются. Никого не интересует, что приключилось с парнем из четвертого дома.

Вот гады! Я так громко свалился с этого паршивого забора, что мог разбудить кого угодно, а мои соседи даже задницу не пожелали оторвать от кровати, чтобы хотя бы выглянуть из окна! Ведь все поняли, что ко мне кто-то пытается пробраться, но им на это плевать. Прямо как антилопам, которые стоят и смотрят на тигров, раздирающих на куски одну из них. Наверное, думают: пусть поднимается тот, у кого завтра выходной, а я продолжу спать. Гады!

Что ж, вот так устроен наш мир.

Я поднимаю портфель и иду к заднему окну, желая проверить, закрыто ли оно на задвижку. Закрыто. Открываю портфель, достаю двенадцатидюймовую металлическую линейку, которую брал с собой, просовываю ее под нижний брусок рамы и начинаю поднимать задвижку вверх. Все продолжают спать, и когда я открываю окно, и когда забираюсь через него в свою гостиную, и когда неуклюже падаю на пол, застеленный потертым старым ковром.

– Дряни! Черт! Черт, черт, черт! – бормочу я, страстно желая, чтобы запястье перестало дергать. – Черт!

Не знаю, почему я так продолжительно чертыхаюсь, но ругательства как будто немного помогают утихомирить боль. Они действуют на мое тело подобно какому-то натуральному болеутоляющему.

– Дерьмо собачье, ублюдок, подонок, сукин сын!

Конечно, при серьезных повреждениях, например, когда в тебя всадили пулю или если тебе сломали шею, подобные трюки бесполезны, но царапины, вывихи, растяжения и подобные мелочи действительно от ругательств болят меньше.

– О-о-о чер-р-рт! – протягиваю я, внезапно сознавая, что, шлепнувшись на пол, скорее всего раздавил сигареты в кармане. – О-о-о чер-р-р-рт! – бормочу я, в который раз пуская в ход это многофункциональное слово.

Я с трудом поднимаюсь на ноги, закрываю окно и иду в центр комнаты, на ходу швыряя портфель в обшарпанное кресло. Как только я склоняюсь над видаком, совершенно неожиданно вспыхивает свет, и кто-то кричит:

– Ублюдок!

Меня обдает волной страха, и мое сердце подпрыгивает к горлу.

– Черт!!! – произношу я.

– Ах ты, мразь! – орет на меня женский голос. – Проклятая мразь!

– Что? – отвечаю я, принимая прекрасно отработанную с годами оборонную позицию.

– Где, твою мать, тебя носило?

– Что ты делаешь в моем доме? – спрашиваю я гораздо более тихо.

– Жду тебя, недоделок! Где ты шлялся?

– Разве мы договаривались сегодня встретиться?

– Не прикидывайся идиотом, скотина! В восемь вечера у меня уже был готов ужин!

– Послушай, я кое-чем занимался. Кое-чем очень важным.

Мэл таращится на меня, вероятно, готовясь проорать, что не позволит обвести себя вокруг пальца.

– Важным? Неужели настолько важным, что ты оставил меня одну в день рождения?

День рождения? О черт! А я ведь помнил, что зачем-то должен был зайти к ней сегодня вечером, постоянно помнил! То есть вчера вечером.

– Понимаешь, мне следовало выполнить кое-какую работу. За приличные деньги. И именно сегодня вечером.

– Сыграть с кем-то чертову партию в бильярд?

– Да нет же.

– А в портфельчике у тебя что? Носишь в нем кий, так понимать? – спрашивает она, указывая на портфель в кресле.

– Да?

Я произношу свое "да" с вопросительной интонацией, стараясь таким образом сбить Мэл с толку, но внутреннее чутье подсказывает мне, что влип я по уши.

– Один вечер! Ты не мог подарить мне один-единственный вечер!

– Послушай, это ужасно, но я совсем забыл о твоем дне рождения.

Моя любимая отговорка, я с удовольствием пользуюсь ею с детских лет. Где домашнее задание? Я забыл. Почему ты не явился? Забыл. Как ты посмел переспать с моей сестрой? Я забыл.

Признаться честно, на людей эта отговорка не действует (они воспринимают мое "я забыл" как "мне на все наплевать"), но она всегда первой приходит мне на ум.

– Я забыл.

– Он забыл! Не вешай мне лапшу на уши! Единственное, что ты забыл, так это свои чертовы ключи в моей квартире! – кричит Мэл, запуская в меня связку и промазывая. Ох уж эти женщины! С метанием у них всегда плоховато. – Поэтому-то ты и полез в дом через окно! Не захотел прийти ко мне за ними, я правильно угадала?

Должен признать, она абсолютно права, но я не намереваюсь произносить это вслух. По крайней мере до тех пор, пока ее страсти не улягутся.

– Неправильно.

– По-моему, мне стоит проверить, все ли у меня в порядке с головой. Ни одна другая дурочка не стала бы полночи ждать такое ничтожество! А я делаю это вновь и вновь! Я просто ненормальная, раз позволяю тебе так над собой издеваться.

– Перестань, Мэл. Только себя ни в чем не вини. Конечно, я мог бы ответить и что-нибудь более умное, но, понимаете, после нескольких кружек пива голова плохо работает.

Я не видел всего этого до тех пор, пока Мэл не начала хватать одно за другим и швырять в меня, опять промахиваясь, но на сей раз буквально на несколько сантиметров. Цыпленка, рулеты, бобы, морковь, картошку и подливку – все холодное, в мисках, накрытое фольгой. По-видимому, она притащила всю эту снедь аж из своей квартиры. А для чего, Господи Боже ты мой? С какой целью? Собиралась впихнуть все это в меня? Чего только бабы не выдумают!

За моей спиной о стену ударяется очередная чашка, и все вокруг покрывается осколками, кусками мяса и какими-то овощами.

– Что, черт возьми, ты вытворяешь? С ума сошла, что ли?

– Да, да! Я сошла с ума, чокнулась, свихнулась и больше не собираюсь терпеть подобные унижения!

– Проваливай из моего дома, истеричка, пока весь его не разгромила!

– Я тебе покажу истеричку! – орет Мэл, вцепляясь руками в мой столик.

– Только попробуй! – реву я, вскакивая и подлетая к ней прежде, чем она успевает расколошматить стол об пол. – Пусти! Пусти, я тебе говорю!

Я отдираю ее руки от столешницы.

– Подонок! – верещит она, сопротивляясь.

Готов поспорить на что угодно, что те самые соседи, которые совсем недавно ни о чем не желали знать, теперь напялили на носы очки и прилипли к окнам.

– Вон отсюда! – ору я, толкая Мэл к парадной двери. – Вон, чертова психопатка!

– Не переживай, я ухожу! И больше никогда не вернусь! В последний раз я позволила тебе над собой поизмываться!

– Вот и отлично. Потому что следующего раза я уже не пережил бы, – с уверенностью отвечаю я.

– Тварь! – выкрикивает Мэл, когда я захлопываю за ней дверь.

Я стою на месте и жду, что в какое-нибудь из моих окон вот-вот влетит камень, но этого так и не происходит.

Я возвращаюсь в гостиную, убираю основную часть приготовленного Мэл ужина с ковра, растягиваюсь на диване, включаю телек и видак и смотрю запись передачи о футболе, поглощая принесенный с собой в кармане куртки кебаб.

4
Меланхолия

В истории моего знакомства с Мэл нет ничего необычного, ничего интересного. Я терпел ее, пока наши с ней встречи ограничивались сексом. Она мне даже нравилась, когда, лежа в кровати в одной кружевной ночной сорочке, умоляла взять ее. Ни геройского спасения от верной гибели на реке, ни столкновения тележками в супермаркете, ни знакомства на чьей-нибудь свадьбе – ничего подобного у нас с ней не было.

Мы встретились в кабаке. Все очень просто.

Года четыре назад она работала в "Розе и короне", а потом его переделали в шикарный "Вейн". По-моему, я понравился Мэл только потому что был единственным в кабаке парнем, который все время не щипал ее за задницу (классную задницу!), когда она проходила мимо столиков, собирая пустые стаканы, – что, признаюсь честно, для меня нехарактерно. Обычно я занимаюсь подобными вещами охотнее всех остальных, но тогда не знаю, что на меня нашло, наверное, я неважно себя чувствовал.

Потом в течение пары недель я просто болтал с ней, выясняя, какой ее любимый цвет и прочую ерунду, которую, как мне казалось, я хочу знать, и только по прошествии этих двух недель предложил прогуляться.

– Хорошо, – ответила Мэл. – Куда направимся?

Куда направимся?

Вообще-то я не намеревался звать ее на настоящее свидание. Предлагая прогуляться, я имел в виду после закрытия кабака пойти вместе с ней ко мне домой.

Когда куда-нибудь приглашаешь женщину, особенно если она на несколько лет тебя младше (Мэл в ту пору был всего двадцать один год), надо проявить изобретательность. Они сильно отличаются от парней: выпивка в кабаке, бильярд или... или... или поход на футбол – все это их не устраивает. Им хочется выйти в свет, "поразвлечься". Игра в карты не считается для них развлечением. Они ждут, что ты потащишь их в парк с аттракционами, или в зоопарк, или в театр, или в какое-нибудь другое место, где со скуки можно подохнуть, ей-богу. В зоопарке вообще-то не так уж и занудно, но я предпочитаю смотреть животных по телевизору, когда каждое их движение комментирует диктор за кадром.

С Мэл я поступил тогда весьма осторожно – повел ее в китайский ресторан. Наш первый вечер прошел весьма чинно – я старался не выражаться, не обляпал ужином рубашку и не пялился на ее сиськи (классные сиськи!).

Некоторую неловкость я почувствовал лишь в тот момент, когда она полюбопытствовала, каким образом я зарабатываю себе на жизнь. Я не стыжусь своего занятия, но знаю, что многие люди воспринимают подобные вещи довольно странно. Короче говоря, я солгал ей, назвав себя работающим не по найму снабженцем. Название не вполне понятное и весьма скучное – подобно консультанту по менеджменту или государственному гражданскому служащему, – и люди, услышав его, чаще всего переводят разговор в другое русло.

Когда ужин был съеден, а две бутылки вина опустели, я предложил пойти ко мне и выпить еще чего-нибудь (позаниматься сексом), но Мэл на эту удочку не попалась.

– Мне очень понравился вечер, – сказала она. – Не хочу его портить.

Портить?

– Послушай, возможно, ты что-то неправильно понял, но я не из тех девиц, которые прыгают к парню в постель на первом же свидании.

Твою мать! И сколько же подобных ужасных вечеров я должен вынести, чтобы получить возможность залезть к тебе в трусики? – подумал я, но вслух не произнес ничего подобного, приняв решение сегодня ограничиться лишь поцелуем, объятием и поглаживанием ее по заднице (классной заднице!), а еще прижиманием к ее сиськам (классным!).

Я не был уверен в том, что после сегодняшнего облома желаю продолжить встречаться с Мэл, но до одури ее хотел, поэтому на следующем свидании купил ей сахарной ваты и билет на электрический автомобильчик с бампером, потом леденец в Випснейде, потом пакетик жареных орешков перед чертовыми "Мизераблями".

А после всего этого она заявила, что не любит ни театров, ни аттракционов, ни зоопарков, что сходила со мной и туда, и туда, и туда лишь потому, что подумала, я сам от них в восторге. Я только собрался прикоснуться к ней, как она сказала, что согласна пойти ко мне и попробовать того – как я ей описал – обалденно вкусного вина (заняться со мной сексом).

Не знаю почему, быть может, из-за того, что мне пришлось так долго – а именно несколько недель – ждать этого ключевого момента, но она разогрела меня до такой степени, что я чуть умом не тронулся. Не представляю, как подобное выносил мой папаша, а с ним и все его поколение, им ведь приходилось ухаживать за предметом обожания целую вечность, и лишь после этого представлялась возможность этот предмет только понюхать. Удивительно, как они не взрывались в то мгновение, когда их красавицы наконец-то начинали перед ними оголяться, и понятно, почему они так часто в те дни воевали. Наверное, и я после столь жутких издевательств воспылал бы желанием прикончить парочку китайцев.

Короче говоря, мы начали заниматься с Мэл сексом – помногу, по-разному, с оглушительной страстностью. С того момента встречаться мы стали регулярно – то у нее, то у меня дома – и месяца два-три видели мир в розовых красках. Я как последний дурак таскал ей цветы и прочую ерунду, а она с удовольствием отдавалась мне еще и еще. Даже вне постели мы вполне неплохо с ней ладили, на что я никак не рассчитывал.

Однако проходит время, и Мэл заводит песню о том, что она, мол, "ничего обо мне не знает" и о подобном вздоре, – после пары месяцев знакомства девчонки постоянно заговаривают о таких вещах. Меня опять одолевают сомнения. Я уже солгал ей о том, чем занимаюсь, давать задний ход и рассказывать о своем истинном занятии мне страшно не хочется. И вовсе не из принципа (я не такой болван), а потому что если с самого начала ты выбираешь один путь и целенаправленно продвигаешься по нему вперед, то когда вдруг решаешь попятиться назад и что-то изменить, непременно увязаешь в каком-нибудь дерьме, а в итоге плюхаешься в него физиономией. Я знаю об этом из собственного горького опыта. В каждой лжи есть доля правды, и если просто держаться за эту правду, то можно долго оставаться на плаву.

Вот я и говорю Мэл, что работаю в сфере снабжения и что далеко не все товары, с которыми мне приходится иметь дело, легальные, что большинство из них не облагаются налогом на добавленную или приращенную стоимость, а некоторые – это вообще те, что падают с открытых товарных вагонов.

– Я привык держать подробности своих дел в большом секрете и практически ни с кем ими не делюсь, – говорю я ей.

Я уверен, она слышала от парней в кабаке, что я тип сомнительный, но уверен также и в том, что ничего конкретного ей не известно. Поэтому, так как я считаюсь ее дружком, а парни из кабака... Ну, это просто парни из кабака. Мэл хоть и не вполне удовлетворена ответом, но в течение последующей пары месяцев больше не поднимает вопроса о моей работе. Однако я знаю, что по прошествии этого времени она обязательно к нему вернется.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что не все товары, с которыми тебе приходится иметь дело, легальные? Надеюсь, это не наркотики?

И все в таком духе.

– Нет, не наркотики. А то, что не все товары легальные, означает: почти все нелегальные. Вернее, абсолютно все, но беспокоиться тут не из-за чего, поверь. Я просто выбиваю кое-какие вещички из неких вполне порядочных ребят. Только ни о чем не волнуйся.

Однако она волнуется.

Поэтому начинает наводить обо мне справки у тех, кто о моем деле не имеет ни малейшего представления, но счастлив высказать свои догадки, или у тех, кому вообще на меня наплевать, но кто рад выслушать Мэл. В итоге у меня не остается другого выбора, как рассказать ей правду.

Естественно, не всю правду (я не такой болван), а очередную ее версию, изрядно смягченную и видоизмененную, такую, какая сможет наконец заткнуть Мэл рот. Я говорю ей, что случайно познакомился и связался с несколькими ребятами, которые воруют разный хлам со складов, фабрик и из магазинов, и что если она не перестанет донимать всех и каждого своими глупыми расспросами, то скоро я за это здорово поплачусь.

Естественно, Мэл огорчилась, но, как ни странно, отнюдь не по тем причинам, по которым я думал. Ее не расстроил тот факт – точнее, не особенно расстроил, – что я занимаюсь воровством, она обиделась, что я так долго держал ее в неведении. Я наврал ей, и это, по мнению Мэл, было самым ужасным во всей неприглядной истории. А я не считаю, что врал, я просто не сказал правды и готов поспорить, что это совершенно разные вещи. Но Мэл не согласна.

В последующие две недели мы только и делали, что скандалили, потом какое-то время вообще друг с другом не разговаривали. Должен признаться, меня это не сильно тревожило (о шоколаде, "Тэйк Зэт" и ее предках я в любой момент мог потрещать и с кем угодно из парней в кабаке). Думаю, нас свело повторно только желание опять позаниматься сексом или даже не свело, а побудило меня однажды субботней ночью после закрытия кабака еще раз к ней прийти.

Я явился с "Мадрасом" – ужином, заказанным в ресторане, – и травкой, прошел в комнату и уселся за стол, дожидаясь момента, когда можно заявить "чаем сыт не будешь, подавайте любовь".

Я сказал, что ворую не постоянно и только потому, что пока не нашел подходящей работы и должен на что-то жить, попросил ее ни о чем не беспокоиться – главным образом так как меня ее беспокойство начинало доставать.

– Я не планирую заниматься этим бизнесом всю свою жизнь, – сказал я. – Дай мне еще один шанс. Я был вынужден принять предложение этих ребят, потому что пока не нашел приличной работы.

Таким вот образом мы и пришли к следующему соглашению: она прекращает вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и вновь и так далее приставать ко мне с вопросами о моих делах, а я с удвоенными усилиями начинаю искать подходящую работу, чтобы побыстрее завязать с "грязными аферами".

Наверное, излишне говорить, что ни Мэл, ни я и не собирались выполнять данные обещания.

Так прошло четыре кошмарных года, в течение которых мы расходились и сходились так много раз, что порой я забываю, встречаемся ли мы или уже нет. Поэтому и ее нынешнюю истерику я воспринимаю относительно спокойно. Утром, как всегда, явлюсь к ней и все улажу.

Никаких проблем.

Только вот сегодня ночью, похоже, мне опять придется самоудовлетворяться.

5
Блестящие планы: номер один

Нет в жизни ничего более красивого, чем блестящий преступный проект; он представляет собой поистине произведение искусства. Когда я слышу о прекрасно продуманном, тщательно просчитанном и идеально претворенном в реальность преступном плане, у меня волосы на голове встают дыбом. Есть в этих планах нечто такое, что несравнимо со всеми остальными явлениями нашей каждодневной жизни.

Само собой, любая отличная идея приводит меня в восторг, даже если речь идет не о преступлениях. Перед тем парнем, который в состоянии придумать, как удобнее открыть жестяную банку с джемом, и заработать на этом миллион, я тоже с удовольствием сниму шляпу, но все же подобные идеи уступают в гениальности идеям преступным. Наверное, все дело здесь в том, что помимо мозгов и развитого воображения – которые важны для генерации любой умной мысли – создание криминального плана требует еще и огромной храбрости. Вот в чем разница.

Возьмем, к примеру, знаменитое ограбление поезда, ведь задумка была потрясающе замечательной. Только представьте себе: в поезде миллион фунтов отжившими свой срок купюрами, которые нужно сжечь, а из охраны всего лишь два почтальона! Невиданная отвага людей, совершивших ту кражу, сделала их известными на всю страну. Ужасно, что всех их поймали и дали по тридцать лет каждому, тем не менее они вошли в историю. Одно название "Большое ограбление поезда" говорит само за себя. Здорово, черт возьми!

Конечно, не все гениальные преступные планы, подобно этому, оцениваются по достоинству. А чтобы родить блестящую идею, не обязательно быть семи пядей во лбу. К тому же многие классные задумки не умеют грамотно реализовать, и все летит к чертям собачьим.

Вот вам подходящий пример. Одного моего приятеля – а если быть более точным, никакой он мне не приятель, я считаю его полным придурком, – в общем, этого парня, Норриса, посетила как-то раз одна весьма интересная мысль (да, кстати, на самом деле его звали не Норрис, я изменил имена всех людей, упомянутых в этой книге, чтобы никого не подставить). Норрис спал с одной девицей, которая работала в агентстве по недвижимости, по-моему, ее имя Венди, но все из тех же соображений условимся называть ее Паулиной.

Возможно, Паулина была слепой или не в своем уме, раз позволяла такой мерзости, как Норрис, к себе прикасаться, а уж тем более раз занималась с ним извращениями, которые он – я в этом уверен – обожал. Но все это не относится к моему рассказу, я просто хочу немного описать вам ситуацию. Скажу честно, если бы я был девчонкой, не взглянул бы на этого Норриса, даже если бы он горел ярким пламенем в темную-претемную ночь, но женщин не поймешь, я уже говорил.

Короче, после того как Норрис отбыл срок за кражу и предки сказали, что не желают его больше знать и видеть в своем доме (я нахожу их поступок чистой воды наглостью: как они могут на что-то жаловаться, если сами произвели Норриса на свет?), он снял в одной ночлежке кровать с завтраком. Приводить туда кого бы то ни было, в особенности женщин, после десяти вечера запрещалось. Строго-настрого. К Паулине они тоже не могли ходить, потому что она жила с родителями, а те, увидев его единожды, тут же, как и абсолютное большинство окружающих, нашли его полным придурком.

Так что Паулина приспособилась красть в агентстве ключи от пустых домов и квартир, чтобы днем и по вечерам встречаться там с Норрисом и заниматься с ним ужасным сексом. Тут Норрису в голову и пришла идея делать с ключей копии, а потом, недельки через две после въезда в жилье новых хозяев, наведываться к ним и обчищать.

План неплохой, и если бы Норрис заявлялся в дома спустя более приличное время после вселения в них людей, а также если бы перед уходом создавал видимость, что проник через какую-то другую дверь, не через парадную, или через окно, то вскоре мог бы прилично обогатиться. Ему следовало входить в дом, брать все, что нужно, имитировать взлом – который всегда представляет собой самую опасную и шумную часть грабежа – и быстро сматываться.

Нет же, Норрис, этот великий знаток своего дела, до столь простых хитростей не додумался. Он заявляется к только что поселившимся под новой крышей недоумкам буквально на следующий же день, решив, что уносить их имущество удобнее, пока оно еще не распаковано. Добро пожаловать в новый райончик!

Семейство, поужинавшее в каком-то кафе неподалеку, возвращается домой и видит, что половины нажитых честным трудом вещичек и след простыл, и при этом не обнаруживают ни единого следа взлома. Естественно, подозрение мгновенно падает на Паулину.

Ладно, черт с ним, со сроком, но ведь мог же этот Норрис хотя бы заднюю дверь оставить открытой. В таком случае все подумали бы, что жильцы, не привыкшие к новой хате, сами допустили эту оплошность.

В общем, Норрис обчищает подобным образом два дома в неделю, и после тридцатиминутной беседы представителей уголовного розыска с разражающейся рыданиями Паулиной нашего героя благополучно сцапывают. Вскоре после этого Паулина рвет с ним.

Вообще-то не таким уж и гениальным был план, но и он при другом раскладе мог бы принести неплохой доход.

Я и сам использовал пару раз в своей практике риэлторов, но совсем по-другому. Звонишь им, говоришь, что хочешь купить жилье, договариваешься о встрече. Агент показывает тебе выставленные на продажу дома, а ты прикидываешь, имеет ли смысл месяцев через несколько в них вернуться. Порой риэлтор даже рассказывает, где находится сигнализация, как пройти в дом через задний двор и отреагируют ли как-нибудь соседи, если сюда вдруг пожалуют грабители, или им наплевать, кто к тебе ворвался и что с тобой сделал. Конечно, это не копия ключей, тем не менее тоже не бесполезно.

Если же хочешь сделать дело побыстрее, можно сказать, что дом тебе подходит, связаться с его продавцами и тщательнее осмотреть, а заодно и составить в уме список подходящих вещей. Приехать за ними лучше всего в тот момент, когда хозяева направятся осматривать новое жилье, главное при этом – беспрепятственно проникнуть в дом и погрузить все в фургон. Кстати, в таком случае и соседи не обратят на тебя особого внимание – подумают, что вещи начинают потихоньку перевозить.

Разумеется, и этот план далек от совершенства, но, если ты катастрофически нуждаешься в деньгах, сойдет.

Идея же Норриса была довольно неплохой, и идея, и возможности – я про Паулину, работающую в риэлтерском агентстве, и про ее желание ему посодействовать. Но он сам все испортил. А если ты сам заваливаешь дело, то и твой великий план становится не стоящим тех умственных усилий, которые ты потратил на его создание.

По-настоящему грандиозен тот проект (в этом смысле сюда не подходит и "Большое ограбление поезда"), который безнаказанно претворяется в жизнь.

А все остальное равносильно появлению в Английском банке с водяным пистолетом.

6
Роланд – закоренелый арестант

Совсем недавно встречаю я в кабаке Роланда. Он входит и тут же заказывает пинту пива с таким видом, будто в местах не столь отдаленных никогда и не бывал. Так вот, значит, появляется он, получает пинту пива и, увидев меня, идет к моему столику.

– Здорово, Бекс! Как поживаешь?

– Черт возьми, кто тебя выпустил? – смеюсь я.

– Я сбежал, вырыл подземный ход. Если кто-нибудь станет спрашивать, то ты меня не видел, лады? – отвечает он и садится рядом.

Естественно, мы оба шутим. Всем, кто знает Роланда, известно, что улизнуть он никогда ни от чего не может, что, даже если все тарелки будут разбиты, ему не избежать мытья посуды. Я интересуюсь, когда он вернулся.

– В прошлую среду. Живу опять со своей прежней подругой.

– Да что ты? И она тебя приняла? – спрашиваю я.

– Конечно. Сам знаешь, как это бывает.

– Знаю-знаю.

– М-да.

– Ну и? Все прошло нормально?

– Вполне. Были в моей жизни и гораздо более ужасные времена.

Я чешу затылок, а он рассматривает игральный автомат.

– Понимаю, – говорю я.

– А ты как? В порядке? – спрашивает Роланд.

– В полном. Жаловаться не на что, правда не на что. Вернее, иногда я, конечно, жалуюсь, но это так, от не фиг делать.

Некоторое время мы оба добродушно хихикаем, потом Роланд чешет голову, а я смотрю на игральный автомат.

– Так и встречаешься с той девчонкой, с Мэл? – любопытствует он.

– Да, так и встречаюсь.

– Хороша телочка, хороша.

Теперь мы оба чешем затылки и рассеянными взглядами смотрим на игральный автомат.

– Гм-м... да-а... Гм-м...

С несколько минут мы задаем друг другу вопросы о семьях и просим передать приветы тому-то и тому-то, потом болтаем о погоде, а в сущности, разговариваем ни о чем. Беседа не клеится, ведь мы не виделись два года. Приходится как будто выдавливать из себя слова, постоянно напрягать мозги, чтобы чем-то заполнять проклятые длинные паузы, и все это вовсе не потому, что мы друг друга не терпим, и не потому, что нам не о чем поговорить, просто так выходит. Я вообще пришел сюда только затем, чтобы попить пива и прочитать газету.

– А на первой странице что? – спрашивает Роланд.

Я переворачиваю пару листов, он пробегает глазами по строчкам статьи о жене какого-то фермера, родившей рыбу, и восклицает:

– Чтоб мне провалиться!

– Гм... М-да...

Роланд выглядывает из окна, осматривает посетителей кабака и делает глоток пива.

– Чем планируешь заняться? – спрашиваю я.

– Служба пробации заставила меня пройти чертов курс "расширь свои возможности получения достойной работы" при колледже.

– А-а...

– Представь себе.

– И как тебе этот курс?

– Чушь собачья.

Я удивился бы, если бы Роланд сказал что-нибудь вроде "мне курс нравится, и девочки там обалденные", но ничего подобного я и не услышал.

Он смотрит на меня, медленно кивает и еще раз говорит:

– Хрень собачья.

Проходит еще немного времени.

– Сыграем партию в пул? – предлагает наконец Роланд. Я соглашаюсь, прикидывая, что в противном случае буду вынужден вынести еще полчаса подобной пытки.

– Давно ты вернулся? – еще раз спрашиваю я, складывая треугольником шары.

– В среду. Ага, в среду. Утром выпустили.

– Да? Классный для тебя был денек, верно?

– Угу.

– М-да, – бормочу я, разбивая треугольник.

Не понимаю, что происходит. Вот если бы вместо Роланда сюда пришел Олли, то с ним мы наверняка о многом поболтали бы, посмеялись, несмотря на то, что я намеревался прочитать газету. С Роландом все по-другому. Я чувствую какое-то напряжение, потому что долго с ним не общался, но сознаю, что должен порасспрашивать его о приключениях в тюрьме, сделать вид, будто рад его возвращению.

Но все это я уже проделывал, когда он вернулся в прошлый, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый раз. Не думаю, что его нынешний рассказ был бы отличен от предыдущих, и, признаюсь, даже самый первый из них не особенно меня заинтересовал.

А если говорить начистоту, все дело в том, что мне до судьбы Роланда нет дела. Никакого. Абсолютно никакого.

Не сказал бы, что я нахожу его занудой или идиотом, он довольно нормальный парень. Просто я не могу заставить себя относиться к нему иначе, вот и все. Я рад, что его выпустили, что он вернулся в наш город, серьезно, искренне рад. Просто мне кажется, что если бы, допустим, сейчас кто-нибудь толкнул его, и кий проткнул бы ему сердце, я вряд ли сильно расстроился бы. По большому счету мне на Роланда наплевать. Ему на меня – скорее всего тоже.

Понимаете, весь фокус в том, что мы имели несчастье учиться в одной и той же школе, в одном классе и с самого детства, оказываясь один на один, общаемся именно таким образом. Так было, есть и будет всегда.

– В среду, говоришь? – спрашиваю я.

– Ага, в прошлую среду.

На протяжении нескольких минут мы играем молча, готовясь к каждому удару чересчур подолгу, как два придурка. Время от времени то он, то я нарушаем молчание возгласами "промазал", или "отлично", или "вот, черт!" и глупо друг другу улыбаемся.

Я подумываю, не поинтересоваться ли, как его арестовывали, но сию историю пару раз я уже слышал от приятелей, поэтому так ни о чем и не спрашиваю.

Вдруг я вспоминаю, что ни об одном аресте Роланда мне никогда не рассказывал он сам, постоянно кто-нибудь другой. Наверное, Роланд относится к той категории людей, о которых я люблю беседовать в их отсутствие. Я отмечаю про себя, что не отказался бы послушать о его приключениях от него самого, но тут же отказываюсь от затеи просить его поделиться со мной своими впечатлениями, решая, что также забавно, как другие парни, о своем аресте он все равно не расскажет.

Роланд тоже грабитель, но далеко не лучший. Его арестовывали чаще, чем случаются вспышки венерических заболеваний в публичных домах. А все по одной-единственной причине – он беспросветный тупица. Попадался каждый раз только по собственной глупости и неосторожности.

Обворовывая дома, этот болван случайно ронял и оставлял в них то членский билет бильярдного клуба, то паспорт, то свидетельство о рождении или какие-то другие документы. Зачем он брал их с собой на дело, я никак не могу понять, честное слово, но в этом весь Роланд, что поделать. Тупица, я же говорю.

А однажды они с Парки перевернули весь дом вверх дном, потому что наткнулись на шкафчик, наполненный выпивкой, и черт знает из каких соображений решили прямо на месте набраться. Хозяева, наутро вернувшиеся из Девона, где они провели чудный уик-энд, обнаружили Парки, нализавшегося скотча и спящего в гостиной. Телек работал, переключенный на немецкий порноканал, холодильник был раскрыт, а на зажженной плите жарилось нечто, превратившееся в угольки.

Роланд отдыхал наверху, в кровати хозяйской спальни, укрывшись пуховым одеялом. Но наиболее сильное впечатление произвело на хозяев то, что он завалился спать прямо в ботинках, в которых, прежде чем забраться в дом через задние ворота, пробирался по лесу. Ошеломленные болваны вызвали полицию, те приехали и разбудили наших героев. Кто-то рассказывал мне, что после этого случая хозяйка наотрез отказалась спать в своей кровати, и ее в тот же день вывезли из дома.

Еще более странный случай произошел с Роландом, когда он решил поиграть в таран. Взяв тогда машину папочки и заехав за Парки, этот ненормальный направился в "Диксон", причем ключом своего старика не воспользовался, подумав, что если этот ключ, как обычно, выпадет у него из кармана, то все сразу поймут, кто причастен к делу. Папаша у него работает в одной крупной компании, его никто не заподозрил бы в совершении кражи, подозрение автоматически упало бы на Роланда.

Итак, Роланд завел тачку при помощи собственного ключа – у него их была целая огромная связка на здоровом кольце с язычком из выделанной кожи с надписью РОЛАНД, ПОТЕРЯЕШЬ ЭТУ ШТУКОВИНУ, БУДЕШЬ КРЕТИНОМ. Кольцо подарила ему какая-то подружка, с которой на тот момент он уже лет сто не встречался. Она написала на язычке именно эти слова, потому что Роланд вечно терял ключи. Помню, когда он впервые достал кольцо в кабаке, мы, прочитав пожелание, попадали со смеху.

В общем, до "Диксона" в тот день Роланд так и не доехал, решил вместо этого протаранить бетонную стену автобусного парка. Они с Парки врезались в стену и смылись, оставив в машине кольцо с ключами – для копов, папочки Роланда и всего света.

Но самым невероятным было, пожалуй, последнее его приключение. По крайней мере мне так кажется. Он и Зверь (на сей раз не Парки, Парки, наверное, осточертело попадать в обезьянник) вполне успешно обчистили какой-то дом – сработали чисто и оперативно, справились с работой минут за пять-шесть. Помимо телевизора, видака, микроволновки, драгоценностей и кое-чего еще Роланд прихватил с собой и пару видеокассет – я тоже нередко так поступаю. Одна из этих кассет была из расположенного в нашем районе пункта проката.

Короче, Роланд просматривает записанный на ней фильм – весьма неплохой, – берет ее вместе с теми кассетами, которые сам брал в прокате, возвращает и набирает каких-то других кассет. Несколько дней спустя в пункт проката заявляется хозяин того дома и начинает объяснять, что его, мол, обворовали, что наряду с другими вещами украли и кассету, которую он у них брал, что этим делом занимается полиция и так далее, и тому подобное. Работник проката смотрит в компьютер, полиция проверяет отснятый камерой видеонаблюдения материал, и Роланд в который раз отправляется в тюрягу. Зверя он не сдал, отбыл срок один.

– Есть! – кричит Роланд, когда я загоняю в лузу очередной шар.

– Черный – в центр, – говорю я и загоняю в центральную лузу еще один.

– Отлично играешь! – хвалит меня Роланд, протягивая руку. – Отлично. Да-а.

Он возвращает кий в подставку на стене и допивает пиво.

– Говоришь, до сих пор встречаешься с той пташкой?

– Ага, до сих пор.

– Гм-м... Классная штучка.

– Хм... Да... – отвечаю я.

– Ну ладно, мне пора идти. Надеюсь, как-нибудь еще встретимся, выпьем, поговорим.

– Конечно.

– Увидишь Олли, передавай от меня привет.

– Само собой.

– Ну, я пошел. – Роланд проверяет, на месте ли его бумажник, ключи и документы. – До скорого.

– Пока! Будь осторожнее.

– Ага. Счастливо!

Он выходит, машет мне с улицы рукой, я машу в ответ, заказываю еще пинту пива и углубляюсь в чтение газеты.

Спустя полчаса появляется Олли, мы болтаем с ним о том о сем, и я рассказываю, что виделся с Роландом.

– Значит, он уже вернулся?

– Да, в прошлую среду, – сообщаю я.

– И где теперь обитает?

– У своей подружки.

– Она приняла его? Ну и дела, черт возьми!

– Я тоже офигел, – говорю я, вспоминая тот момент, когда Роланд рассказал, что опять живет с подругой. – Просил передать тебе привет.

– Угу. И чем он теперь занимается? – спрашивает Олли.

– Проходит в колледже идиотский курс "научись за десять занятий заполучить работу за два с половиной фунта в час".

– Он рассказал тебе, как погорел на той кассете?

– Не-а. Я ни о чем у него не спрашивал. Мы поиграли в пул, и все.

Я опустошаю кружку и заказываю следующую пинту пива.

– А надо было спросить, дружище. Я только что видел Зверя, он считает, что, когда копы явились за Роландом...

На протяжении последующих полутора часов мы разговариваем только о Роланде.

7
На коротком поводке

Люди считают, что если ты грабитель, то постоянно норовишь что-нибудь у кого-нибудь стянуть, что ни на минуту не позволяешь себе расслабиться. Как это ни иронично, точно такое же мнение бытует и о полицейских. Все убеждены, что эти ребята непрестанно пребывают при исполнении служебных обязанностей, потому и на вечеринки-то приглашают их крайне редко – боятся, что они всем испортят отдых, потому как обязательно посчитают своим долгом выйти во двор и проверить протекторы покрышек на всех автомобильных колесах. Людям кажется, что мы даже не знаем, как вести себя в приличном обществе, и по большому счету они правы, ведь для нас, грабителей, нет лучшего друга, чем оппортунизм.

Но исключения существуют из каждого правила.

– Ты хоть знаешь, который сейчас час? – нападает на меня Мэл, не дав возможности и из машины выйти.

– Движение просто сумасшедшее, я еле до вас добрался. На всех главных дорогах пробки, светофоры...

– Ладно, потом объяснишь, пойдем. Все уже собрались.

Я закрываю фургон, наклоняюсь, смотрю на свое отражение в боковое зеркало фургона и пытаюсь поправить галстук. Мэл легонько дергает меня за руку.

– Дай лучше я.

Я покорно выпрямляю спину, приподнимаю подбородок, опускаю руки, в общем, становлюсь в позу человека, которому хотят поправить галстук.

Мэл надушена до невозможности.

– Стой смирно, – говорит она.

– Эй, только не застегивай мне верхнюю пуговицу, я этого терпеть не могу!

Я с шумом вздыхаю, когда Мэл шлепает меня по руке, которой я хотел остановить ее. Рубашка, равно как и костюм, теперь размера на два мне мала, но я и не подозревал об этом до тех пор, пока сегодня утром их не примерил. На торжественных мероприятиях я не бывал уже целую вечность.

– Ты ведешь себя как ребенок, – говорит Мэл. А ты пахнешь как шлюха, думаю я, но молчу.

– Вот. Теперь порядок.

Она хватает меня за руку и тащит в направлении церкви. Свободной рукой я пытаюсь опять ослабить галстук.

Пробираясь к своим местам, мы проходим мимо мамаши и папаши Мэл. Я отмечаю, что купаться в запахе дешевых духов обожают все женщины семейства Джонсонов. Мэл наклоняется вперед и что-то шепчет на ухо брату. Тот поворачивается и что-то отвечает ей. Возможно, "какого хрена ты приволокла сюда этого типа?". Хотя я могу и ошибиться.

Мэл садится рядом со мной, одаривает меня улыбочкой и переключает все свое внимание на торжественную часть мероприятия.

– Я тебе не верю, слышишь? Не верю!

– Но почему? В чем дело? – спрашиваю я, когда мы вместе едем на свадебное торжество. Мэл смотрит на меня так, будто я только что жестоко избил подружку невесты. – В чем дело?

– Тебе все это кажется смешным, правильно?

– Нет, я ведь сказал тебе.

– Кажется, я знаю. Ты смотришь на все, что происходит, как на веселую шутку, я права? Тебе так и хочется испортить праздник, поставить меня в дурацкое положение.

– О чем ты говоришь?

Я смотрю на подарок Филипу и Лесли на сиденье между нами. Подарок Филипу и Лесли смотрит на меня и негромко гавкает. Правильнее сказать, тявкает.

– Иногда я просто не в состоянии тебе верить, честное слово.

– Я думал, ты согласишься, что подарок, который я для них выбрал, просто чудесный: новый дом, новая жизнь и новая собака. Отличный подарок. Вот увидишь, они придут от него в восторг.

Я изо всех сил пытаюсь поднять ей настроение. Порой женщины превращаются в невозможных нытиков.

– Им не нужна собака. Если бы они хотели завести какого-нибудь породистого пса, то сами купили бы его.

– А что, если подобная идея просто еще не приходила им на ум? – спрашиваю я.

И ведь не исключено, что я прав. Если честно, эта мысль и в моей голове родилась только когда вчера вечером Парки пришел в кабак с коробкой, полной щенков.

– Если ничего подобного до сих пор не приходило им на ум, значит, они не хотят заводить собаку, – говорит Мэл.

Бред, думаю я. Ты ведь, когда, к примеру, попадаешь на вечеринку, о которой до последнего не знала, только радуешься неожиданно подвернувшейся возможности поразвлечься.

– В любом случае теперь слишком поздно что-либо менять. Им придется принять подарок, понравится он им или нет.

– О нет, ничего им не придется! Мы не будем дарить им эту собаку!

– Будем!

– Нет, черт возьми! – кричит Мэл, вспыхивая.

Мне кажется, мы просто должны спросить у Филипа и Лесли, нужен ли им этот щенок. Но когда Мэл в таком расположении духа, спорить с ней бесполезно.

– Что же тогда мы им подарим?

– Об этом не беспокойся: на следующей неделе я сама выберу для них подарок. Только о собаке они ничего не должны знать.

– А куда мы ее денем? – спрашиваю я. Тявканье щенка начинает действовать мне на нервы. – ЗАТКНИСЬ! – ору я на него, но щенок не обращает на меня никакого внимания.

Кстати, черт его знает, он это или она, вполне может оказаться, что сучка.

– А это твои проблемы. Ты привез собаку, ты и думай, куда ее девать.

– Ты шутишь? На кой черт мне эта псина? У меня для нее и места-то нет. Оставить ее у себя я не могу.

– А почему ты раньше об этом не подумал?

– Раз так, я выброшу чертову тварь в реку, – угрожаю я, хотя знаю, что на подобное просто не способен.

– Только попробуй! Если хоть пальцем тронешь этого песика, я заявлю на тебя в полицию!

– Этого песика? По-моему, минуту назад ты мечтала избавиться от собаки любым путем.

Я въезжаю в парк и ищу свободное место. Большая часть приглашенных на свадьбу гостей уже здесь, так что машин в парке тьма, и мне приходится останавливать фургон на приличном от входа в дом расстоянии.

– Я тебя предупредила...

– Хорошо, хорошо. Я не стану дарить им эту собаку. Я просто пошутил.

Мы вылезаем из фургона и идем через парк к дому.

– Не забудь после ужина принести ей водички и чего-нибудь из еды.

Некоторое время мы все стоим в холле в длинной очереди, готовясь войти в гостиную и пожать молодым руки. Вот двери раскрываются, мы продвигаемся вперед, здороваемся с новобрачными и их родственниками.

– Поздравляю, – говорю я.

– Спасибо, что пришел, – отвечает она.

– Отлично сработано. Как ты? – спрашиваю я.

– Спасибо, что пришел, – отзывается он.

– Привет, Джоан, – говорю я.

– Спасибо, что пришел, – произносит она.

– Эй, Тони! – восклицаю я.

– Спасибо, что пришел, – отвечает он.

– Желаю удачно толкнуть речь, – говорю я.

– Спасибо, что пришел, – произносит он.

– Красивое платье, – замечаю я.

– Спасибо, что пришел, – отзывается она.

– Поздравляю, Лесли! – говорю я.

– Спасибо, что пришел, – отвечает она.

– Ты хотел бы завести собаку, Филип? – спрашиваю я.

– Нет, – говорит он. – Спасибо, что пришел. Вот гад!

Гады! Толпа чертовых скупердяев! На свадьбу своих сына и дочери эти две семейки не раскошелились даже на мясо. На каждого гостя приготовили по три картошины, по чуточке консервированных овощей, а на десерт по персику. Хорошо еще, что я догадался по пути в церковь купить и съесть пачку чипсов, а то помер бы с голоду.

Мы с Мэл сидим за круглым столом вместе с многочисленными тетушками и дядюшками. Наверное, это предки Мэл додумались поместить нас именно сюда. А почему? Женится ее единственный брат, мы должны были занять более почетные места. Может, боятся подпускать меня близко к подаркам?

Тетушки, дядюшки и Мэл целый вечер распространяются о том, как прекрасна невеста и какое чудесное у нее платье. В мою сторону поворачиваются лишь тогда, когда я на десять минут раньше всех остальных расправляюсь с едой и закуриваю.

– Она восхитительна, не правда ли? Выглядит просто великолепно, – продолжают разглагольствовать мои сотрапезники.

А на мой взгляд невеста жирная, и у нее ужасная прическа, но мое мнение никого не интересует. Я осматриваюсь по сторонам, а тетушки, дядюшки и Мэл принимаются расхваливать жениха. Я понимаю, что мероприятие затянется и надоест мне до чертиков. Пару раз я делаю попытки встрять в разговор с весьма оригинальными замечаниями типа "У мамаши невесты отличная шляпка, правда? Как вы думаете, сколько такая может стоить?", но никто не трудится высказать даже предположение о ценности этой хреновины. В конце концов я плюю на все и в тот момент, когда начинают произносить речи, ухожу погулять с собакой.

Я должен был догадаться, каким станет для меня этот денек, еще когда мы вышли из церкви и фотограф принялся делать снимки. Я хрен знает как долго стоял в стороне вместе с остальными курильщиками, ожидая, что и меня наконец вовлекут в это чертово мероприятие, пока невеста, жених, священник, шафер, семья невесты, семья жениха, друзья невесты, друзья жениха, родственники с обеих сторон и все остальные придурки позировали перед объективом. В последнюю очередь сфотографировали "грязных прихлебателей, которых пригласили из вынужденной необходимости", и их половин, а после фотограф начал упаковывать свои причиндалы.

Я думал, мой образ должен был запечатлеться на одном из снимков с родственниками и гостями жениха, но Джоан, явно придерживавшаяся иного мнения, постоянно вежливо меня отпихивала, говоря, что я сфотографируюсь в следующий раз.

В какой это следующий раз? На следующей свадьбе?

Я знаю, в чем все дело: в предубеждении. Предки Мэл с первых дней нашей с ней связи относились ко мне предвзято. В ту пору я нередко выпивал в одном кабаке, в который постоянно наведывался и Тони, папаша Мэл, и немного общался с некоторыми из его корешей, тоже мусорщиков (да-да, Тони – обычный мусорщик, а еще смотрит на меня свысока).

Только не подумайте, что о своем занятии я трезвоню на каждом углу, конечно, нет. Но человека постоянно преследуют какие-нибудь сплетни, и я уверен, что те парни в кабаке с огромным удовольствием выдали Тони все, что когда-либо обо мне слышали. Естественно, в основном всякие небылицы, но они сделали свое дело. Я чувствую, что Тони про меня сейчас думает: что своей грязной репутацией я позорю его дочь, а сегодня еще и очерняю свадьбу его сына. Если бы не Мэл, я ни за что не приехал бы на этот дешевый спектакль, но она, чтобы заполучить возможность притащить меня сюда, даже поругалась со своими стариками.

– Если не позовете Бекса, я на эту свадьбу тоже не приду, – вот что она заявила.

Признаюсь, я был бы более счастлив, если бы в споре выиграли все же ее предки.

Я смотрю на собаку, обнюхивающую фонарный столб.

– Ты собираешься поссать или нет?

Пес не отвечает – даже не глянув в мою сторону, направляется к следующему столбу. Я тяну его за поводок, возвращая на место.

– Я готов простоять здесь с тобой хоть до самой ночи, нравится тебе это или нет, лишь бы ты не обделал мне фургон. – Я закуриваю и смотрю в сторону дома. – А времени у меня хоть отбавляй.

Я прикидываю, что двух часов вполне достаточно. Речи произнесены, столы сдвинуты, и первые перебравшие уже пустились в пляс. Я допиваю пиво, покупаю еще пачку сигарет, выхожу из бара и направляюсь обратно, на свадебное пиршество.

Пес доволен как слон – выпил полпинты горького хмельного пивка из чашки и слопал пачку чипсов со вкусом говядины. Потом с удовольствием обмочил стену автобусной остановки после того, как я показал ему, как это делается. Все прекрасно. Человек и собака в полной гармонии. Я сажаю его обратно в машину в парке, думая, что на следующую прогулку пойдем с ним примерно через часик.

Вхожу в зал. Мужчины стоят у барной стойки, руки в карманах, женщины едят торт, какие-то уродливые дети бегают туда-сюда – в уборную и обратно. Я прошу налить мне пивка и беру для Мэл шоколадку.

– Где, черт возьми, ты пропадал? – спрашивает она.

– Представляешь, собака сорвалась с поводка. Я бегал за ней по всем улицам. Еле на ногах стою.

– Где она сейчас?

– В фургоне. Все в порядке.

Шестилетний двоюродный брат Мэл, проносящийся мимо нас, вдруг резко тормозит.

– У тебя в фургоне собака?

– Иди, иди отсюда, – отвечаю я.

– Не будь таким гадким, выведи ребенка на улицу и покажи ему песика, – говорит Мэл.

Я смотрю на мальчишку и размышляю, пустят ли меня вместе с ним в тот бар, из которого я только что вернулся.

Сгущаются сумерки, а я стою в парке и слушаю, как полдюжины ребятни спорят, кто следующий будет гладить собаку. Проходит минута-другая, и один из этой мелюзги вдруг спрашивает, как пса зовут. Я отвечаю, что имени у него нет, и полдюжины пар глаз смотрят на меня с таким выражением, будто я только что сообщил, что эту собаку мы должны сейчас же съесть.

– А почему у него нет имени?

– Потому что я не придумал, как его назвать.

– Почему?

– Потому что не придумал, – говорю я. По-моему, они хотят, чтобы я представил им более подробное объяснение, но я молчу.

– А почему? – продолжает доставать меня тот же самый пацаненок.

Наверное, доводится каким-то родственником Олли, думаю я.

– А можно я подберу для него имя?

– Нет, лучше я!

– Я!

– Тише, тише! Послушайте, называйте собаку как хотите, мне все равно, – говорю я.

Дети тут же начинают орать бедной собаке "Ровер", "Рекс", "Буфер", "Лэсси" и гладить ее с нездоровым неистовством.

– Вообще-то, – произношу я, закуривая, – я собираюсь этого пса продать.

Глаза некоторых из детей озаряются, они думают, что я продам собаку именно им.

– Цена просто смешная – тридцать фунтов, – говорю я, увлекаясь своей идеей. – Купить его у меня хочет один плохой человек, который обычно убивает и ест собак.

– Не-е-ет! – орут в голос все дети, срываясь с мест и устремляясь к своим мамашам и папашам.

Отлично, думаю я.

Похоже, я зря ломал себе голову над тем, куда пристроить эту тварь.

8
Блестящие планы: номер два

Я прочитал об этом случае в одной газете и смеялся до упаду. В статье он был описан, естественно, в общих чертах, и мне пришлось самому заполнять пробелы. В общем, вот в чем состоит его суть.

Одна государственная шишка, проживающая в громадном доме, решает, что Британия и ему, и всей его семье изрядно приелась и что им следует отправиться годика на два в Кению, где можно лупить мальчика-слугу и охотиться на редкого зверя. Само собой, продавать свои хоромы он не намеревается, во-первых, потому что в них жили несколько поколений его знатного рода, во-вторых, просто потому, что подобные ему кретины запросто могут себе позволить свалить на пару лет в другую страну, и не продавая жилья. Итак, он решает уволить и выбросить на улицу служанку и закрыть свой дом, оставив приглядывать за ним лишь каких-то смотрителей.

Однако его пугает мысль о том, что эти плебеи будут в течение целых двух лет его отсутствия тереться задами о чиппендейловские часы его дедушки, и он надумывает сдать все свои пожитки – кроме каких-то двух-трех картин, без которых в Кении ему никак не обойтись, – на хранение. Выбрав один из наиболее надежных и известных складов, он звонит туда и договаривается о дате вывоза вещей из дома.

Тут как раз на сцене и появляются грабители. Не совсем понимаю, откуда им становятся известны планы этого типа. Возможно, они следили за его домом, или когда-то бывали в нем, или были связаны с кем-то из работников того склада, или же это выставленная служанка решила преподнести бывшим хозяевам прощальный подарочек, подобный тому, какой те преподнесли ей. Не знаю. Знаю только то, что эти ребята позвонили на склад от имени хозяина дома, сказали, что не нуждаются в их услугах, а ночью накануне того дня, когда вещи должны были вывезти, украли где-то грузовик, пришлепнули к его борту какой-то соответствующий стакер и утром приехали к нашему богатею.

На вынос большей части его добра они тратят весь следующий день, приезжая к нему трижды. Он хочет, чтобы сегодня же забрали и все остальное, но, окончательно выбившись из сил, грабители говорят, что сделают это завтра. Он удовлетворяется тем, что толкает им речь о нынешнем положении британского гражданина, объясняет, почему собрался смотаться, и берет с них слово, что завтра они приедут к нему с самого утра.

Наверное, ребята побоялись продолжать искушать судьбу, потому как на следующий день не нарисовались, хотя представляю, как страшно им хотелось довести это дело до конца. Окажись я на их месте, наверное, даже лампочки из светильнике в этом замке выкрутил бы и зажимы для ковров прихватил, ни единого кольца для занавесок не оставил бы. Но парни сработали профессионально: в первую очередь вывезли все самое ценное, кстати, не без помощи нашего африканского болвана. Он ходил целый день за ними, читал лекции об антиквариате.

– Только осторожнее вот с этой вещью, она стоит четыре тысячи фунтов.

– Этот стол в нашей семье с двадцатых годов. Если вы его поцарапаете, с вашей зарплаты удержат двенадцать тысяч.

– Прекратите, сейчас же прекратите! Да вы хоть знаете, сколько стоит это блюдо? Двадцать тысяч фунтов! Если желаете покурить, принесите из кухни пепельницу!

Хотел бы я взглянуть на физиономию этого придурка в тот момент, когда на следующее утро он позвонил на склад осведомиться, почему, черт возьми, грузовик до сих пор не приехал. И в ту секунду, когда до него дошло, что его ненаглядное имущество никогда больше к нему не вернется. А еще когда он принялся вспоминать о том, как собственными руками помогал негодяям укладывать в грузовик наиболее хрупкие из своих вещей, как велел своему повару накормить их обедом, как по первому требованию заплатить за хранение своего добра вперед выложил им денежки. Многое я отдал бы за возможность полюбоваться этим гадом. Что угодно отдал бы.

Не перестаю восхищаться данным делом, в особенности тем фактом, что тех троих парней так и не поймали. Нашли лишь какой-то коврик и золоченую раму – без портрета маслом покойной бабули хозяина, изображенной с собачкой на руках.

Ребята, где бы вы ни были, снимаю перед вами шляпу.

9
У Электрика

– Тебя привозят в каталажку, выгружают и дают чашку чая, – говорит Олли, когда я сворачиваю с главной улицы.

Я улыбаюсь: он уже неоднократно рассказывал мне об этом, но я с удовольствием слушаю его еще и еще раз.

– Потом тебя оформляют, ты проходишь медицинский осмотр, отправляешься в камеру, получаешь хавку и чай, и камеру запирают. Утром идешь за чашкой чая сам вместе со всеми остальными, потом умываешься и завтракаешь – обычно кашей и тостом – и запиваешь все это еще одной чашкой чая. Затем всех обычно ведут на какую-то работу, но ровно в одиннадцать начинается перерыв, во время которого все опять пьют чай.

Олли пересказывает мне слова Роланда. Однажды он спросил у него, как там, в тюрьме, дела обстоят на самом деле, ожидая услышать описание чего-то похожего на то, что показывают в "Полуночном экспрессе", но Роланд рассказал совсем о других вещах. Потом ты опять занимаешься работой до самого ленча. На ленч можешь поесть чипсов или чего-нибудь еще – лично я предпочел бы чипсы – и выпить чая. Потом ты идешь в камеру или продолжаешь работать до трех часов. В три начинается второй перерыв, во время которого все пьют чай.

– После работы принимаешь душ и идешь в камеру, если хочешь, то с чаем.

– Ужасно. Согласен? – говорю я.

– Да, но потом тебя выпускают на ужин, а на ужин дают немного тушеного мяса или рыбы и еще – тому, кто желает – чипсов и, конечно, чашку чая. После ужина – отдых, в это время ты можешь выпить столько чая, сколько в тебя влезет, или даже кофе, там дают и то, и то, представляешь?

– Значит, он пил так много чая? – спрашиваю я, останавливая машину позади магазина Электрика.

– Похоже на то. Кстати, а когда там ходят в сортир? Об этом Роланд ни слова не сказал. Ему-то, по всей видимости, приходилось бегать туда целый день, ведь он только и делал, что вливал в себя чай. Нет, серьезно, судя по его рассказу... Одна чашка чая, вторая, третья, чипсы, еще пара чашечек чая и еще чашечка. Наверное, любит чай.

– И чипсы.

– Ага, и чипсы.

Олли закрывает окно и вылезает из фургона, громко хлопая дверцей. Мы вытаскиваем стиральную машину и тащим ее к заднему входу. Электрик выходит на порог, косится на машинку и смотрит на нас.

– Что это? – спрашивает он.

– Стиральная машина, – с серьезным видом отвечает Олли.

– Это я и сам вижу, но что вы хотите, чтобы я с ней сделал?

Он произносит это с еврейским акцентом, отработанным в течение долгих лет, хотя еврейской крови в нем, насколько мне известно, нет ни капли.

– Мы хотим, чтобы ты купил ее у нас, старый черт, – говорю я.

– Стиральные машины в данный момент не пользуются спросом, я не смогу ее продать.

Все это чушь, я четко знаю. Что бы мы ни принесли ему, он всегда первым делом заявляет, что именно на этот товар сейчас нет спроса. Наверное, даже если вместо стиральной машины мы притащили бы ящик с деньгами или фотографии лапающих друг друга "Спайс Герлз", он все равно сказал бы, что не сможет их сбыть.

– У нас еще есть видак, – говорит Олли. – И калькулятор. За все просим сто двадцать фунтов.

– Сто двадцать? Да за сто двадцать фунтов я горло себе перережу! – вопит Электрик.

Интересно было бы посмотреть, думаю я.

– Даю вам за все сорок фунтов.

– Ты что, охренел? – говорю я. – Мы сказали – сто двадцать, на меньшее не согласимся. Ты все равно загонишь все за двойную цену.

Мы оба знаем, и я, и Олли, что ста двадцати фунтов нам из него не вытрясти, но если бы мы попросили семьдесят пять, он заплатил бы нам вообще пятерку.

– Не тяни резину, старик.

– Сто двадцать фунтов, ребята, я не смогу вам заплатить. Может, приедете как-нибудь в другой раз?

Электрик делает вид, будто собирается закрыть дверь, явно ожидая, что один из нас застопорит ее ногой. А мы вынуждены поступить именно так. Другой надежной точки сбыта товара у нас нет. Иногда удается, конечно, продать разную мелочевку парням в кабаке, но в большинстве случаев мы нуждаемся в Электрике, и он об этом прекрасно знает.

Олли подпрыгивает к двери.

– Хорошо, не сто двадцать, а семьдесят. Семьдесят тебя устроит?

Семьдесят! Вот кретин! Мы ведь договорились, что уступим всего двадцатку, и тогда Электрик даст нам за машину семьдесят фунтов.

Электрик клюет, чего и следовало ожидать.

– Пятьдесят пять и не фунтом больше, хотите – соглашайтесь, хотите – нет.

Я с презрением смотрю на Олли, но он ничего не замечает, просто кивает мне.

– Ладно, по рукам.

– Внесите машину вовнутрь, я ее осмотрю, – говорит Электрик, входя в магазин.

Меня так и подмывает тут же разобраться с Олли, но я понимаю, что здесь не место для выяснения отношений, надо немного потерпеть.

Мы втаскиваем машину в магазин, и я иду назад к фургону за видаком, а Электрик поднимается наверх, за грошами, которые нам пообещал. Я возвращаюсь, ставлю видак на машину, а Олли достает из кармана калькулятор и кладет его сверху.

– Это все, что у вас есть? – интересуется Электрик, спускаясь по лестнице.

– Больше в этом доме было нечего брать, – говорит Олли. – Паршивый старый граммофон, тостер, пара каких-то картинок, короче, ничего стоящего.

– А телевизора не было? – спрашивает Электрик, засовывая пачку сложенных вдвое купюр в мой верхний карман.

Я тут же вытаскиваю их и пересчитываю. Так, на всякий случай, чтобы быть уверенным, что он по обыкновению не "ошибся".

– Телевизор вот этот умник уронил, – сообщает Олли, указывая на меня так старательно, словно меня отделяет от него полкомнаты.

– Ничего я не ронял, он сам выскользнул у меня из рук, и только потому, что ты не выдернул шнур из розетки.

– Шнур?

Олли тупо смотрит на меня.

Электрик открывает дверцу машинки и заглядывает вовнутрь.

– Ничего?

– Шутишь? Естественно, ничего. Эта чертова бандура и так-то весит целую тонну. Все, что в ней было, мы выкинули на месте.

– Если бы вы принесли ее вместе с джинсами или еще какими-нибудь вещами, я накинул бы к сумме еще несколько фунтов.

– Учтем на будущее, – говорю я.

– А инструкция для видака где? Вы ее взяли? – спрашивает Электрик.

– Ах да. Вот она. – Я достаю инструкцию из заднего кармана. – Кстати, зачем они тебе?

– А вы знаете, например, как именно на этом видеомагнитофоне программируется таймер?

Я пожимаю плечами, Олли вообще нет до этого таймера дела. Он отошел и осматривает весь имеющийся у Электрика товар.

– Для меня это тоже загадка, – говорит Электрик. – А как я могу продавать аппаратуру, если сам не умею ею пользоваться? Люди хотят знать, что покупают. Вот, например, что это такое? – Он берет калькулятор. – Это не калькулятор.

Олли возвращает на место видеокамеру, которую рассматривал, и вновь подходит к нам.

– Как это не калькулятор?

– А вот так. Это органайзер.

– Органайзер? А что такое, по-твоему, этот самый органайзер?

– Это записная книжка, то есть электронный дневник-календарь. Напоминает о том, когда и с кем ты должен встретиться, так-то.

– Чушь! – восклицает Олли. – Какому идиоту надо напоминать, что сегодня он должен явиться в кабак?

Я не всегда согласен с высказываниями Олли, но порой они не лишены смысла. Я тоже не понимаю, какому такому идиоту требуется напоминание о том, что сегодня он идет в кабак.

– И сколько же стоят эти органайзеры? – спрашиваю я.

– Дешевле, чем калькуляторы, – отвечает Электрик.

– Эй, свои денежки назад ты не заполучишь, сделка совершена!

Олли машет пальцем перед самым лицом Электрика. И правильно делает. Нельзя позволять этому хитрюге повторно нас одурачить.

– Согласен, совершена, – говорит Электрик.

Мы работаем с ним довольно давно, я и Олли. Зверь свел нас со старым мерзавцем примерно шесть лет назад, и с тех пор большинство операций мы проворачиваем только с его помощью. Иногда, как я уже говорил, кое-какую мелочь нам удается спихнуть и самим, но это занятие несерьезное, если воруешь не на заказ. Да и тогда происходят разные недоразумения. Бывает, украдешь то-то, то-то и то-то, а заказчик, когда приводишь его к машине, чтобы показать товар, начинает нести какой-то бред и отказываться покупать то, что предназначалось именно ему.

Электрик так не поступает. Конечно, он – старик прижимистый и нередко платит нашему брату гораздо меньше, чем следует, но принимает товар всегда. А мы постоянно нуждаемся в наличных.

– Когда приедете в следующий раз? – спрашивает Электрик.

– Гм... Планируем пойти надело на ближайших выходных, – сообщаю я. – Уже наметили парочку мест и надеемся, что соберем урожай поприличнее. Значит, к тебе приедем в понедельник... В понедельник во время ленча, идет?

– А утром не сможете? – говорит Электрик.

– Если бы мы были в состоянии подниматься рано по утрам, то преспокойно работали бы на нормальной работе, – отвечаю я. – Подъедем во время ленча.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.