Анри де Ренье
Эскапада

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

1

Лошади перестали тащить. С самого начала подъема они трудились, натянув постромки, и от усилия у них проступал пот на лоснящихся крупах и мускулистых ляжках; За ними колыхалась тяжелая карета на широких колесах, которые то двигались по впадинам колей, то плющили их неровные края. Иногда, наехав на препятствие в виде большого камня, приподнятый кузов на мгновение накренялся, но тотчас снова продолжался медленный подъем, который с трудом совершала запряжка под щелканье бича кучера и ругань форейтора. Наконец, достигнув вершины косогора, лошади остановились. Всадник, обогнавший было их, подъехал к дверцам кареты.

Это был здоровяк, уже немного в возрасте, но плотный и с приветливым лицом. Он был одет в ливрею, состоявшую из коричневого кафтана с голубыми отворотами и обшлагами, плаща цвета древесной коры и дорожной меховой шапки. Еще только начинался февраль и мороз давал себя знать. Руками в длинных перчатках всадник держал поводья своей лошади, крепкого иноходца, к седлу которого были прикреплены кобуры, откуда виднелись рукоятки двух кавалерийских пистолетов. Эта предосторожность могла оказаться нелишней, так как на дорогах королевства происходили иногда нежелательные встречи, и неплохо иметь при себе вещь, способную заставить относиться к вам с уважением, когда местность пустынна, вечереющий день возвещает о приближении ночи, и вы конвоируете по горам и долам карету с женщинами.

А таково как раз и было положение нашего героя. Когда карета взъехала на косогор, сумерки начинали заметно сгущаться. Было, должно быть, около пяти часов вечера, что в это время года означает конец дня. Истекающий день был скорее хорошим, лошади бежали мирной рысью, и с утра карета без приключений катилась по дороге то ровной, то гористой, то покатой, тянувшейся то мимо лугов, то мимо полей, вспаханных или под паром, то мимо перелесков из молодняка или старых деревьев. Довольно долго ехали по берегу реки, которую в заключение пересекли по горбатому мосту. По мере продвижения вперед путники замечали деревни и хутора, проезжали села и местечки, видели шпицы колоколен, но в последние часы характер местности изменился. Дорога стала более трудной и более каменистой; на всем окружающем лежала печать дикости и запустения. Наконец, карета подъехала к тяжелому подъему, который и одолела благодаря крепости ободьев, прочности колес и кузова, искусству кучера и форейтора, силе лошадей и покровительству богов. О если бы они продолжали и впредь оказывать его путешественникам, и все шло бы хорошо до самого конца; однако становилось поздно, место было на редкость глухое, и давно уже пора было добраться до ночлега!

Между тем не было впечатления, что жилье близко. С гребня, на котором остановилась карета, открывался вид на пустынное пространство, которое вскоре будет окутано ночным мраком и которое выглядело далеко не приветливо, скорее неприязненно. Покуда хватал взгляд не видно было и признаков жилья. Дорога спускалась в довольно глубокую лощину, всю покрытую перелесками и густым кустарником, устилавшим также противоположные склоны. Дорога эта была пересечена оврагами, вокруг которых делала многочисленные извивы, прежде чем достигнуть глубины лощины; чтобы взобраться оттуда на вершину холма, замыкавшего лощину с противоположной стороны, лошадям необходимо будет проявить много выдержки и затратить большие усилия, Карете тоже необходимо будет подвигаться с осторожностью, как вследствие плохой дороги, так и по причине надвигающейся темноты. Что же касается всадника, то ему придется быть на чеку, чтобы не оступилась его лошадь. Эта мысль очень способна была привести его в беспокойство, поскольку он считал делом чести, чтобы поездка совершилась без приключений, и чтобы лица, вверенные его попечению, благополучно прибыли к цели. До сих пор все шло хорошо, но запоздание и пустынность места, в котором они находились, наполняли нашего всадника тревогой. На последнем ночлеге в харчевне от глаз его не укрылось несколько странных и подозрительных фигур, которые были словно посажены там для наблюдения, и о которых он не проронил ни слова из боязни без нужды напугать путешественниц. Пока лошади переводили дух, а кучер и форейтор наскоро подкреплялись, всадник, погруженный в такие размышления, подъехал к карете, окно которой только что опустилось и в нем показалось женское лицо.

Обладательница его не могла внушить иного чувства, кроме почтения, ибо оно было широкое, с довольно мясистым носом и маленькими глазками, выглядывавшими из-под высоко поднятых бровей. Под верхней губой, покрытой легкой растительностью, обрисовывался маленький рот, цвет лица был еще свежий, и все оно дышало крепостью и здоровьем, Голова с этим лицом была водружена на туловище, весьма щедро одаренном природой, позаботившейся не столько об украшении его мощными пропорциями, сколько о солидности постройки. Эта степенная матрона одета была просто, и вся ее осанка выражала мудрую осмотрительность и большую серьезность. Чувствовалось, что она принадлежит к числу людей с положением, и что достоинством своих манер и благопристойностью поведения она старается показать, что сознает всю честь этого. Том ее голоса был поэтому солиден и учтив, когда она обратилась ко всаднику в коричневой ливрее со следующим вопросом:

– Ну что, мсье Аркнэн, скоро мы приедем? Признаюсь, что я начинаю чувствовать некоторое нетерпение, тем более что мне не очень нравится разъезжать ночью по глухим дорогам, а барышня начинает уже дремать. Это свойственно ее возрасту, мсье Аркнэн, как нашему возрасту свойственно, напротив, проявлять бдительность. Счастье еще, что г-н барон выслал вас нам навстречу, иначе я не чувствовала бы себя особенно спокойно среди этих полей, где нам не придет на помощь ни Бог, ни черт!

При этих словах г-н Аркнэн, доверенный слуга г-на барона де Вердло, гордо выпрямился и, хлопнув рукой по кобурам пистолетов, ответил: – Вы совершенно правы, что не боитесь, мадемуазель Гогота, ибо у меня есть чем внушить почтение любому встречному, и уверяю вас, что в защиту чести барышни и вашей я ни секунды не поколеблюсь всадить две пули в тело первого, кто посмеет отнестись к вам недостаточно почтительно. Эти игрушки знают, что находятся в руках такого старого солдата, как я, и они заряжены на славу, глядите-ка!

И г-н Аркнэн вытащил из кобур два прекрасных пистолета с нарезными дулами и замками и очень удобными рукоятками. При виде их м-ль Гогота с ужасом вскричала:

– Боже мой! Мсье Аркнэн, вы видно хотите застрелить меня! Спрячьте эти смертоносные орудия. Ну кому придет в голову оскорбить двух слабых женщин? Нужно быть вконец испорченным, чтобы пожелать им зла, честное слово! Однако же, благодарю вас, мсье Аркнэн, за вашу готовность защищать нас. Ах, если бы все мужчины были подобны вам, мсье Аркнэн, как трудно было бы остаться девушкой.

И м-ль Гогота Бишлон – иначе Маргарита или Марго Бишлон, – камеристка г-жи маркизы де Морамбер, жеманно вздохнула: в каждой харчевне, на каждой станции, на каждом привале, м-ль Гогота Бишлон благосклонно принимала легкое ухаживание мсье Николая Аркнэна. Очевидно, что эта Гогота и этот Николай нравились друг другу; впрочем оба они были исполнены самых честных намерений. М-ль Гогота любовалась представительной внешностью мсье Николая Аркнэна, очень стройного в своей коричневой ливрее, молодцевато сидящего в седле на большой гнедой лошади, опираясь на стремена подошвами высоких ботфорт и с пистолетами у седельной луки. Мсье Аркнэн, с своей стороны, с интересом рассматривал м-ль Гоготу, комфортно расположившую на подушках кареты свою внушительную и дородную персону, но не забывал поглядывать также и на другую путешественницу, которая во время этого разговора оставалась безмолвной.

Тоненькая и деликатная, она совсем почти исчезала за телесами изобильной м-ль Маргариты Бишлон. В это время м-ль Анне-Клавдии де Фреваль шел семнадцатый год; она являла взору все красы прелестной и здоровой молодости. Единственный упрек, который можно было бы сделать ей, заключался в том что, с первого взгляда, ее молодость немного слишком внушала представление о хрупкости. Хотелось бы быть более спокойным за будущее такой красы. М-ль де Фреваль была среднего роста и безукоизненного сложения. Все ее движения были живые и порою даже немного резкие, но несмотря на это они сообщали ей бесконечную пленительность, которой не уменьшала даже некоторая худоба ее, объяснявшаяся скорее возрастом, чем природными данными Так что, при более внимательном рассмотрении создавалось впечатление, что со временем она станет сильной и крепкой, но и в крепости своей сохранит нечто от теперешней деликатности. В настоящий же момент м-ль де Фреваль была сама грация. Лицо ее отличалось необычайной приятностью. Темные глаза под красивыми черными бровями оживляли его нежный и безупречно свежий румянец. Маленький тонкий нос, смелый подбородок, полные губы, дополняли впечатление. Темноглазая, чернобровая, блондинка по цвету кожи, мадемуазель де Фреваль была светлой блондинкой также и по цвету волос. Без пудры они окружили бы ее лицо широким золотым ореолом, пышность которого составила бы резкий контраст со скромностью ее костюма; однако, несмотря на кажущуюся бедность платья, она всем своим видом производила впечатление девушки знатной. Об этом свидетельствовали также карета, в которой она ехала, и сопровождавшие ее люди, ибо м-ль Гогота Бишлон, равно как и г-н Николай Аркнэн находились очевидно в ее распоряжении и были обязаны присматривать за ней. Впрочем, м-ль Анна-Клавдия де Фреваль была создана для того, чтобы быть окруженной повиновением. Это чувствовалось по звуку ее голоса и по фамильярному тону, которым она обратилась к г-ну Аркнэну, смягчая его очаровательной улыбкой:

– Что же, Аркнэн, мы собираемся заночевать здесь? Сколько еще лье осталось нам до Вернонса.

Г-н Аркнэн почтительно поднес руку к шапке:

– Вернонс, сударыня, находится по ту сторону долины. Мы увидим его с высоты лежащего перед нами пригорка, который здесь обыкновенно называют Рэдон. Если я говорю, что мы увидим его, то это только оборот речи, так как скоро наступит ночь, а подъем на Рэдон не из легких. Не говоря уже о том, что начиная отсюда и до глубины долины дорога очень неважная. Но это пустяки! У нас есть отличные фонари, да и луна скоро взойдет. А когда мы приедем в Вернонс, то самая трудная часть дороги будет сделана, и нам останется только выехать пораньше утром, чтобы еще засветло приехать в замок, где г-н барон сгорает от нетерпения видеть нас.

Произнеся эти слова, г-н Аркнэн поплотнее уселся в седло и подал знак кучеру и форейтору. Лошади достаточно передохнули. М-ль Гогота Бишлон с сухим шумом захлопнула окно кареты. Бичи защелкали, колеса завертелись, и карета начала спускаться, скрипя рессорами и осями.

Г-н Аркнэн был прав: дорога, действительно, была неважная и даже скверная, так что, когда спустились в лощину, стало совсем темно. Правда, мрак не был очень густым. Слабое сияние на горизонте возвещало о близком восходе луны. Дорога была видна довольно отчетливо, но окрестности все больше и больше тонули во мраке. Дальше дорогу обступили деревья, и она потянулась под их ветвями. Так доехали до места, где она суживалась, огибая овраг. В этот момент на небе появилась почти полная луна, которую до тех пор скрывали облака. Вся дорога осветилась. Но тут вдруг лошади резко рванули в сторону и сразу остановились, так что карета чуть было не опрокинулась, раздались крики и ружейные выстрелы, на которые г-н Аркнэн стал было отвечать выстрелами из своих пистолетов, но чья-то сильная рука уже схватила его за сапог и заставила выпустить стремена. Все же, падая с лошади, он успел разглядеть полтора десятка людей, одни из которых возились около него, другие хватали под уздцы лошадей упряжки, третьи окружали карету. Все эти люди, вооруженные мушкетами, были в черных масках. Лишь у одного из них, который производил впечатление главаря шайки, лицо было открыто. Высокий ростом и статный, он был одет с некоторой изысканностью.

Это он приблизился к карете, неподвижно стоявшей поперек дороги. При шуме выстрелов кучер соскользнул с козел, а форейтор спрятался под брюхо лошади. Единственное сопротивление было оказано г-ном Аркнэном, разрядившим свои пистолеты, пули которых, впрочем, никому не причинили вреда. Поэтому стычка быстро закончилась, тем более что большое облако вдруг снова закрыло лунный диск. Разглядеть что-нибудь можно было лишь после того, как разбойники зажгли факелы, которые были у них, и при свете которых главарь постучал пальцем в окно кареты, в котором можно было различить перепуганное лицо м-ль Гоготы Бишлон. При виде его главарь звучно выругался и расхохотался:

– Черт побери, сударыня, как ни велико почтение, питаемое мною к полу, к которому вы принадлежите, вы вовсе не являетесь тем, на кого я рассчитывал, устраивая здесь засаду; и если бы бедные люди, которыми я командую, не были кротки, как барашки, то можно было бы опасаться, что из досады они наделают вам неприятностей, но я ручаюсь за них, и вы не пострадаете от их разочарования. О величине его вы можете судить, если я сообщу вам, что, вместо двух почтенных дам, мы рассчитывали найти в этой карете финансовую особу г-на генерального откупщика Ле рон д'Эстернэ, кошелек которого наверное набит гораздо туже, чем ваш. Мне дали знать о проезде этого откупщика, но я не могу поверить, чтобы прелестное личико, которое я замечаю в глубине этой кареты, получало иные дани, кроме тех, что воздаются красоте восхищением, которое она внушает.

При этих словах атаман разбойников галантно поклонился м-ль де Фреваль и продолжал, держа шляпу в руке:

– Поэтому великодушно извините меня, сударыни, за то, что я побеспокоил вас в вашем чинном путешествии, но прежде, чем вы снова тронетесь в путь, разрешите мне спросить вас, нет ли при вас чего-нибудь, чем вы могли бы немножко вознаградить этих бравых людей, потерявших понапрасну день, поджидая вас?

М-ль Гогота Бишлон зашарила под юбками в поисках за жиденьким кошельком, который доверила ей при отъезде г-жа маркиза де Морамбер; слушая речь атамана она дрожала всем телом перед господами разбойниками, между тем как м-ль де Фреваль при виде их не проявляла ни малейшего волнения. Она спокойно рассматривала человека, командовавшего ими, который готов уже был швырнуть полученное им подаяние в руки одного из бандитов, как вдруг этот бандит круто повернулся и повалился ничком наземь, сраженный пулею, и в тот же момент мушкетная стрельба перемешалась со стуком копыт, бряцаньем сабель и криками, среди которых можно было различить: «драгуны, драгуны».

Вокруг кареты завязалась очень горячая схватка. Дрались грудь с грудью. Разбойники, настигнутые отрядом драгун, защищались храбро. Королевская кавалерия пыталась использовать преимущества, проистекавшие от внезапности нападения, а также свое численное превосходство. Обе стороны яростно бросались в атаку. В карете, одно из стекол которой разбилось вдребезги, м-ль Гогота Бишлон лишилась чувств. М-ль де Фреваль, заботливо поддерживая ее, не упускала ничего из открывавшегося перед ней зрелища. Освещенные луной, которая снова показалась во всем своем блеске, группы сражающихся нападали друг на друга. Воздух был наполнен криками, руганью, стонами. Полупогасшие факелы дымились на земле. Иногда раздавалось ржанье лошади, которая лишившись своего седока, натыкалась грудью на сражающихся, вставала на дыбы и гарцевала под деревьями. В течение всей этой свалки м-ль ле Фреваль не спускала глаз с атамана разбойников. Прислонясь к дереву и забаррикадировавшись трупом павшей лошади, он защищался против четырех или пяти драгун, которые наседали на него, и которых он держал на почтительном расстоянии точными движениями своей шпаги. Он потерял шляпу, и лицо его было прекрасно от ярости и отваги. Вдруг м-ль Де Фреваль увидела, что он нанес страшный удар шпагой одному из нападавших на него, одним прыжком вскочил в седло лошади, с которой только что сшиб седока, напугал лошадь другого своего противника, ранил третьего выстрелом из пистолета, перепрыгнул через ров, окаймлявший дорогу, и исчез в кустарнике. Увидя это, разбойники, стойко державшиеся до тех пор, прекратили сопротивление. Они пустились удирать кто куда может, и вскоре на поле битвы остались одни только мертвые и раненые, так как драгуны пустились в погоню за беглецами. Между тем офицер, командовавший отрядом, считая, что сражение выиграно, соскочил с лошади и направился к карете, где м-ль де Фреваль растирала виски м-ль Гоготы Бишлон, чтобы привести ее в чувство. Что касается кучера и форейтора, спрятавшихся под кузов кареты, то они вылезли оттуда лишь после тог, как поднялся на ноги г-н Аркнэн, не рискнувший сделать это во время стычки.

Тот же Аркнэн объяснил офицеру общественное положение путешественниц, на выручку которых так кстати подоспели королевские драгуны. Г-н Аркнэн, кроме того, похвалялся тем, что он первый пустил в ход пистолеты. Разве не его выстрел повлек за собой мушкетный огонь разбойников, и разве не эта стрельба послужила драгунам сигналом к вмешательству? Поздравляя их с тем, что они явились так своевременно, г-н Аркнэн не в меньшей степени поздравлял самого себя с тем, что послужил причиной их появления, радуясь не столько своему собственному избавлению, сколько избавлению особ слабого пола, сидевших в карете. Бог знает, чему подверглись бы эти женщины со стороны этих гнусных рож, какие грязные оскорбления пришлось бы им претерпеть от них! Ведь столько рассказывают о дерзких нападениях на большой дороге. М-ль Гогота Бишлон могла еще, пожалуй, дешево отделаться, посколько она, наверное, не является больше девственницей, но м-ль де Фреваль находится в совсем другом положении, и подобный ущерб мог бы иметь для нее самые при скорбные последствия. Что сказали бы г-жа маркиза де Морамбер и г-н барон де Вердло, если бы в дороге стряслось несчастье над молодой барышней, вверенной его, Аркнэна, попечению? Да и ему, Аркнэну, какую мину пришлось бы скорчить, если бы он доставил в замок одну только пустую карету, так как подчас случается, что господа разбойники не только обесчещивают девушек, но уводят их с собою пленницами в свои берлоги и вертепы, чтобы пользоваться ими для своего удовольствия и заставлять служить себе. А разве молодость м-ль де Фреваль не является приманкой для этих несчастных? Каким только опасностям не способны были подвергнуть ее прелести слабого тела и очаровательного личика! Это мнение, впрочем, всецело разделял также и офицер, который, слушая г-на Аркнэна, внимательно смотрел внутрь кареты. Луна в то время достигла полного блеска, и то, что он увидел при ее свете, являлось наиприятнейшим зрелищем, какое только можно вообразить. М-ль де Фреваль, по-видимому, не обнаруживала никакого беспокойства в опасной обстановке, в которой она только что находилась. Она казалась всецело погруженной в глубокую задумчивость, и производила такое впечатление, точно она витает где-то за тысячу лье от происходящего вокруг нее. Уши ее оставались глухими к словам, глаза явно не видели предметов, на которые смотрели, и все ее внимание было направлено на мысли, очень далекие от окружающего. Эта рассеянность м-ль де Фреваль позволяла офицеру разглядывать ее с почтительным восхищением. Разумеется, если бы он был разбойником, он не пренебрег бы такой свеженькой добычей, но он был дворянином, а не бродягой с большой дороги. Армейский офицер короля Людовика XV, лейтенант одного из его полков, он, как таковой, умеет быть галантным с барышнями, но в то же время он должен быть почтителен к тем, кто заслуживают почтения. М-ль де Фреваль принадлежала как раз к числу последних, свидетельством чему был интерес, проявляемый к ней г-жей маркизой де Морамбер и г-ном бароном де Вердло. Поэтому офицер обратился к ней с почтительной речью:

– Разрешите, сударыня, представиться вам: Жан-Филипп де Шазо, лейтенант королевских драгун, из роты Дурадура, и поздравить себя со случаем, позволившим мне быть вам полезным; но не свои почтительные чувства желал бы принести я к вашим ногам, я желал бы сложить у них голову вожака этих бандитов, которые осмелились потревожить ваш путь, и дерзость которых заслуживала бы примерного наказания. Увы, какое рвение мы ни прилагаем для их преследования и для очищения от них королевства, они наводняют его своими преступлениями! Да что я говорю? Их наглость растет с каждым днем и переходит все границы. Они не только без всякого зазрения совести очищают карманы путешественников, но, при случае, не останавливаются даже перед убийством. Наши провинции и наши города кишат ворами, карманниками, грабителями, мошенниками, контрабандистами. Вдобавок, они всюду находят каких-то таинственных потакателей и соучастников. Всюду они поддерживают полезные сношения, обеспечивающие им безнаказанность и поощряющие их постыдное ремесло. Вследствие этого они создают во многих местах настоящие шайки, умело организованные и возглавляемые отважными вожаками, разрушающими наши планы преследования либо при помощи стратегических хитростей, либо при помощи открытого вооруженного сопротивления, как это было сделано шайкой, только что счастливо рассеянной моими драгунами. Мы, впрочем, уже не первый раз схватываемся с этой шайкой. Я твердо надеюсь, что в один прекрасный день мы уничтожим ее начисто, и что нам удастся захватить в плен ее главаря. Это отчаянная голова, и он способен стать знаменитостью, если мы не примем против этого меры. Говорят, что он человек благородного происхождения и служил в армии, но на этот счет у нас нет достоверных сведений. Как бы там ни было, он храбрец. В то время, как его люди маскируются, чтобы их нельзя было узнать, он сражается с открытым лицом, и оно обладает той замечательной особенностью, что черты его каждый раз кажутся различными, как если бы этот черт имел в своем распоряжении природные маски и последовательно надевал бы их в силу какой-то исключительной привилегии, которой он обязан прозвищем «Столикий атаман». Но сейчас он обезврежен. Шайка его сильно потрепана в многочисленных стычках с королевскими войсками, и я не буду удивлен, если она окажется надолго парализованной после сегодняшнего дерзкого выступления. Так что это вы, сударыня, будете очаровательным поводом счастливой новости, которую я возвещу по нашем прибытии в Вернонс, до которого, для большей безопасности, я буду иметь честь эскортировать вас с частью моих ребят, тогда как другие останутся здесь, чтобы предать земле павших и оказать помощь раненым.

Во время этой речи, на которую м-ль де Фреваль ответила краткой благодарностью, кучер взобрался на козлы, а форейтор сел верхом на одну из лошадей eпряжки. Г-ну Аркнэну была дана лошадь одного из убитых в стычке драгун, и карета снова тронулась в путь Г-н де Шазо ехал верхом у дверцы кареты; но временами он наклонялся в надежде увидеть профиль м-ль де Фреваль, от которой он ожидал ответного взгляда, но не встречал его. М-ль де Фреваль снова погрузилась в рассеянность и задумчивость. Г-н де Шазо, видя, что от нее ничего не добьешься, намотал это себе на ус. Пожав плечами, он пришпорил лошадь и поехал во главе отряда, все время глядя в серебряное лицо месяца, которое прикрывалось иногда скользящею черною маскою легкой тучки.

II

Не принадлежа ни к очень древнему, ни к славному роду, г-н де Вердло, де Морамбер и де Шомюзи были все же очень почтенного происхождения. Во время произведенной в 1666 году Ревизии узурпаторов дворянского звания провинциальный интендант, г-н де Премартэн, которому королем было поручено произвести перепись благородных фамилий королевства и составить Гербовник после проверки документов, предъявленных претендентами, призвал дворянство Жана Ла Эрод, сьера де Вердло и де Шомюзи, законным. Многим лицам пришлось пострадать от строгостей г-на интенданта и не удалось добиться от него утверждения в их звании. Одни были исключены из списка вследствие недостойных дворянина занятий, другие благодаря недостаточности представленных ими доказательств. Некоторые были присуждены к штрафу за предъявление подложных или сомнительных документов. Жан Ла Эрод принадлежал к числу тех, кто могли бесспорно доказать свое благородное происхождение. При помощи доброкачественных и законных бумаг он доказал свое происхождение от Луи Ла Эрода, командира пятидесяти вооруженных людей отряда г-на маршала де Куржево, пожалованного дворянством в 1573 году за военные заслуги. С тех пор, и даже раньше, как об этом свидетельствовала жалованная грамота, Ла Эроды жили всегда благородно. Один из них путем женитьбы приобрел поместье Морамбер, маркизат, который сделался с тех пор титулом старшего члена семьи, между тем как второй удержал поместье Вердло, возведенное в баронию. Что касается третьего Ла Эрода, то он удовлетворился тем, чтобы его величали г-н де Шомюзи. В 1739 году эта тройная фамилия принадлежала троим братьям Ла Эрод: Жану Этьену, маркизу де Морамбер, Шарлю Жозефу, барону де Вердло, и Люку Франсуа де Шомюзи.

Жан Этьен, маркиз де Морамбер, родившийся в 1679 году, служил, – служил хотя и без блеска, но с честью. Впрочем, выражение «без блеска» не совсем правильно, ибо во время осады Доллингена он был довольно тяжело ранен осколком гранаты при атаке прикрытого пути, что не способствовало приобретению им особого вкуса к военной службе, и он обладал им ровно в такой степени, в какой это полагается для каждого человека знатного происхождения. Поэтому г-н де Морамбер воспользовался легкой хромотой, оставшейся у него после раны, чтобы бросить ремесло, при занятии которым подвигаешься вперед лишь ценою потери одной ноги, причем, того и гляди, что лишишься обеих. Но если г-н де Морамбер питал лишь весьма посредственную любовь к войне, зато он неумеренно любил жизнь и не пренебрегал ее приятностями. Между тем бивуачное существование не слишком благоприятствует доставлению их нам. Оно держит нас в зависимости от своих превратностей и взваливает на нас тяготы, которые по доброй воле мы не взяли бы на себя. Г-н де Морамбер решил, что с него довольно, и что пора предоставить другим испытать превратности военной карьеры.

Эти соображения не мешали г-ну де Морамбер держаться благородного образа мыслей и быть твердо преданным королю и государству. Он горячо желал их преуспеяния и почтения к ним от всей вселенной. Это почтение следовало обеспечивать дипломатическим искусством и, в случае надобности, силой оружия. Г-н де Морамбер в тем большей степени склонялся к мнению о спасительности этого последнего средства, что сам принял решение не прибегать больше к нему. Он очень любил рассуждать о завоевательных войнах, которые вынужден бывал предпринимать король, и выказывал крайне нетерпимое отношение ко всему, что считал упущением по службе его величеству государю. Послушать его, так наши армии должны непрерывно быть в походе. Г-н де Морамбер не только горячо желал королевству славы и могущества: он находил, кроме того, что в нем всегда было мало порядка и власти. Народ создан для повиновения, и никакие требования к нему нельзя считать чрезмерными. Он должен не только проливать кровь, но также жертвовать своим богатством, и не в праве отказываться от уплаты налагаемых на него податей. Хвастая своими познаниями в области финансов и политики, г-н де Морамбер был весьма плодовит по части проектов реформ. Он охотно излагал свои взгляды и мероприятия, необходимые для проведения их в жизнь, подробно рассуждал о них, обосновывал их доказательствами и цифрами, подкреплял солидными доводами, сообщал им широту и размах, заботясь в то же время об изгнании из них всякой химеричности.

Эти проекты составили ему репутацию человека умного. Считалось, что в его кабинете хранится множество записок, посвященных славе и благоденствию королевства. Он разрабатывал там планы войн и походов, намечал на картах движение войск, а равным образом составлял обширные проекты, касающиеся учреждений и законов. Эти работы и эти широкие замыслы гармонировали у г-на де Морамбер с выражением его лица, которое было у него самонадеянно, серьезно и глубокомысленно. Несмотря на свою хромоту, маркиз де Морамбер был красивым мужчиной, с правильными чертами лица, полный и представительный. Костюмы его всегда были элегантны и опрятны. Дом его содержался прекрасно, по-военному. Состояние его, не являясь исключительным, было в то же время не маленьким. Вообще Ла Эроды были люди не бедные, благодаря средствам деда по матери Нодэна, откупщика, от которого г-н де Морамбер, по всей вероятности, и унаследовал свои финансовые способности. На правах старшего в семье он получил наиболее значительную часть материнского наследства, но твердо решил не довольствоваться ею и присоединить к ней экю приличного приданого женщины, которая согласится разделить с ним постель и блестящее будущее, к которому он считал себя призванным. Такая женщина и была послана ему судьбою в лице Жюстины Филомены де Воберси и в условиях, соответствовавших всем заветным его желаниям. Впрочем, для достижения успеха г-н де Морамбер не пощадил стараний, и в браке его нашли счастливое сочетание интересы и вкусы.

Первым условием, которому удовлетворяла м. – ль де Воберси, было внесение ею в хозяйство приличных средств. Г-н и г-жа де Воберси, у которых она была единственной дочерью, сочли благоразумным так обеспечить ее, чтобы муж смотрел на нее не как на обузу, а как на поддержку. Счастливое обстоятельство, делавшее ее прекрасной партией, не слишком обесценивалось у м-ль де Воберси обладанием в противовес ему, некрасивой наружностью. М-ль де Воберси, не будучи красавицей, могла нравиться глазам, не требовавшим от женщины, чтобы она ослепляла их. Это была высокая девица, крепкая с виду, хорошо сложенная и не слишком дурная лицом. Немножко костлявая и жилистая, она не была лишена, в осанке и в походке, ни изысканности, ни достоинства. У нее были довольно красивые глаза и довольно красивый цвет кожи, хотя черты лица были слишком резкими. Она говорила хорошо немножко хриплым голосом и немножко властным тоном, в тоне этом чувствовалась уверенность ума трезвого и уравновешенного, широта и тонкость которого обнаруживалась в самых незначительных ее суждениях. М-ль де Воберси получила хорошее образование, и это обстоятельство сообщало разговору ее разнообразие, нисколько не делая его педантичным. Она была начитана и имела познания в истории, географии и даже математике, что являлось совсем необычным для девушки. Сюда присоединялись еще кое-какие сведения в области естественных наук и изящных искусств. Все это предвещало в ней прекрасную супругу. М-ль де Воберси сумела бы держать в порядке дом и устраивать приемы; и г-н де Морамбер очень рассчитывал развить в ней эти качества. Не будучи безумно влюбленным в м-ль де Воберси, г-н де Морамбер чувствовал, однако, к ней некоторое влечение. Мысль спать с ней в одной кровати не возносила его на седьмое небо, но он считал себя способным честно исполнять супружеские обязанности и даже получать от этого подобающее удовольствие, которое будет дополнять другие удовольствия, иного порядка, в том числе удовольствие тесного и искреннего единодушия в области взглядов и суждений.

На этот счет у г-на де Морамбер были свои собственные мысли, и он считал брак связью длительной где чувства должны принимать участие в интимной близости, но эта близость основывается не на них одних. Брак построен на соблюдении выгод обеих сторон, и совместное пользование ими составляет основу супружества. Поэтому необходимо самое тщательное соблюдение его условий, даже таких, на которые чаще всего обращается мало внимания. И вот г-н де Морамбер твердо решил быть примерным мужем. Он поклялся не быть ветренником, соответственно моде времени, и хвалился, что встретил такие же наклонности у м-ль де Воберси, которую он с самого же начала посвятил в свои намерения. На этот счет между ними было достигнуто полное согласие. Г-н де Морамбер никогда не нарушал его. Впрочем, эту верность нельзя было вменить ему в особенно большую заслугу. Не будучи особенно падким до женщин, он охотно пожертвовал всеми ими ради собственной жены. Таким-то образом г-н де Морамбер подготовил себе скромный и солидный семейный очаг и безмятежное супружеское счастье.

Он не ошибся в своих расчетах. Г-н и г-жа де Морамбер, поселившись после свадьбы в особняке, приобретенном ими на улице Таран, в квартале Сен-Жермен, вели там жизнь приличную во всех отношениях, т. е. самую рассудительную и самую размеренную, какую только можно себе представить. Расходы были строго согласованы с доходами, в доме отличный порядок, прекрасный, но не роскошный стол, одежда в соответствии с их положением, никакого излишества и никакой скаредности. Они подобрали себе общество по своему вкусу. Г-жа де Морамбер принимала в своем салоне почтенных мужчин и уважаемых женщин, не считаясь с увлечениями момента и прихотями моды. Два раза в неделю в особняке Морамбер устраивались ужины, и приглашение на эти ужины считалось большой честью. Там можно было встретить лучшее общество двора и города. Г-н де Морамбер привлекал к себе репутацией человека, подготовлявшего большой труд относительно необходимых для государства реформ, а г-жа де Морамбер стяжала известность как женщина здраво-мыслящая и умная. Поэтому в салоне ее охотно собирались и прощали ей некоторую резкость манер и безапелляционность суждений. С возрастом эти наклонности у нее усилились, но все привыкли применяться к ним. Она нашла, к тому же, и другой объект для своей склонности к властвованию, подарив г-ну де Морамбер двоих сыновей, которым она могла внушать свои принципы и на которых могла применять свои методы.

Разница в возрасте между двумя мальчиками сводилась к одному году, ибо г-н де Морамбер действовал быстро и добросовестно, считая, что мужчина должен производить потомство лишь в расцвете своих сил, почему Лун и Жан де Морамбер были юношами крепкого телосложения. Незначительная разница в возрасте позволила им иметь общих учителей, и родители не жалели средств на то, чтобы приглашать наставников первоклассных. Эти наставники могли только гордиться молодыми Морамберами. Юноши подавали большие надежды и вполне удовлетворяли родителей по части успехов в науках и доброго поведения. Впрочем, перед их глазами всегда были одни только прекрасные примеры. Таким образом, они выказали себя с самой лучшей стороны, но можно ли быть вполне спокойным за чье бы то ни было будущее? Оно всегда таит в себе неизвестность, ибо в сердцах человеческих заключено много тайного зла и темной порочности, и никто не поручится, что они неожиданно не проявятся в один злосчастный день!

Так именно говорил себе иногда маркиз де Морамбер, принимаясь думать о своем младшем брате, называвшемся г-н де Шомюзи. Вкусы и поведение этого г-на Шомюзи были таковы, что он постоянно причинял хлопоты и беспокойство семье, не покрывая ее, однако, позором и бесчестием, ибо чрезмерная любовь к женщинам, которой отличался г-н де Шомюзи, не является делом постыдным. Склонность эта, которую годы нисколько не умерили, обнаружилась у г-на де Шомюзи уже в ранней юности с пылом и буйностью невероятными. Правда, что природа как будто нарочно создала его для подвигов на этом поприще, наделив его соответствующей наружностью и телесными качествами. Обладая исключительными данными для любви, г-н де Шомюзи питал особенно сильное пристрастие к ее физической стороне. Страшная сила темперамента толкала его к этому, и г-н де Шомюзи не пытался бороться с нею. В оправдание его нужно заметить, что дамы охотно шли навстречу его посягательствам. За свою уступчивость они бывали вознаграждаемы продолжительностью и частотой наслаждения, которое он им давал, получая его при этом и сам. Г-ну де Шомюзи редко приходилось сталкиваться с жестокими, тем более, что его сильный аппетит оставлял его довольно равнодушным к качеству чувственных яств, которыми он лакомился. Будуар и мансарда казались ему местами одинаково пригодными для любовных утех. Он был одинаково снисходителен к одежде и к наружности. Женщины были ценны для него, если можно так выразиться, только некоторой своей частью, которой он подчинял все другие. Известна была его странная неразборчивость, необъяснимое внимание, оказываемое безобразным замарашкам, и переход от самой низкой похоти к самым уточненным желаниям.

В самом деле, г-н де Шомюзи изведал все случайности и познал удовлетворения самые разнообразные. Соломенный матрац и роскошная софа являлись последовательно местом его любовных развлечений. Довольно скоро приобретя некоторую полноту, он сохранил однако всю свою телесную живость, соединявшуюся у него с живостью ума, необычайно тонкого и игривого, способного иногда на выходки самые забавные, почти граничащие с гениальностью. Поэтому его очень ценили, и особенное удовольствие ему доставляло общество женщин, причастных театру, оперных актрис и всякого рода статисток и фигуранток. Ни одна из них никогда не отказывала этому сластолюбивому и веселому толстяку, который просил у них только минутной благосклонности и не требовал длительной связи. Г-н де Шомюзи жил, поэтому, непрестанно меняя женщин, и покатился бы со смеху, если бы кто заикнулся перед ним о браке. Мысль довольствоваться законными сношениями с одной женщиной показалась бы ему непонятной и даже отвратительной. В самом деле, рано или поздно наступает пресыщение друг другом. Во что же превратится совместная жизнь в мгновения, когда желание взаимно не украшает вас больше своими приманками и своим очарованием? На эту тему г-н де Шомюзи был неистощим, ибо он умел приводить доводы в оправдание своего беспутства и философствовать о любви. У него бывали иногда большие споры с братом Морамбером и с невесткой, которая, глядя на него и возражая ему надменно и уверенно, все время, казалось, кипела от негодования, скорее напускного чем подлинного, и являвшегося, вероятно, выражением той тайной и глухой зависти, которую добродетель питает к пороку.

По удовлетворении своего ненасытного любовного голода г-н де Шомюзи становился безупречным светским человеком наилучшего тона. В разговоре он проявлял оживление и здравый смысл и умел, когда нужно было, воздержаться от всяких вольных и непристойных тем, не строя при этом благочестивой физиономии. Он довольствовался тем, что втайне смотрел с некоторым удивлением и пренебрежением на людей, тративших свое время не на любовь и не на плотские наслаждения, а на какое-нибудь другое занятие. Он поражался, как можно находить интерес в чем-нибудь другом, а не в том, чтобы прижиматься губами к чьим-нибудь чужим прекрасным губам, не в том, чтобы сжимать в объятиях чье-либо приятное и вкусное тело, предварительно совлекши с него все, что скрывает его от наших глаз. Его не переставал восхищать способ, каким женщины удовлетворяют любопытство, возбуждаемое ими у нас, и готовность, с какою они соглашаются предоставить нам развлечение, доставляемое нам их грудью, их бедрами, их ляжками, их ногами и самыми секретными частями своего тела. Существует чудесное разнообразие приемов, применяемых ими при этих обстоятельствах, равным образом они в такой степени различаются между собою своими формами, движениями, цветом кожи и запахом, что г-н де Шомюзи не понимал, как можно не отдаться изучению всего этого и не сделать из него постоянного и исключительного занятия. Люди, отказывавшиеся от него по религиозным или моральным соображениям, казались ему совершенно безрассудными и достойными сожаления.

Такого рода сожаление он питал к своему брату Морамберу, которого несмотря на все его достоинства, считал большим дураком. Что, в самом деле, смыслил в любви этот несчастный Морамбер? Кое-какие мимолетные гарнизонные связи да несколько изнасилований во взятых неприятельских городах, вскоре после чего он перешел к суровым прелестям своей супруги и ими одними удовольствовался. Разумеется, г-н де Шомюзи отдавал должное г-же де Морамбер и уважению, которым она была окружена, но он сомневался, чтобы она была способна, одной своей особой, удовлетворить все желания, все прихоти любви. Ему казалось невероятным, чтобы в ней заключалось такое обаяние, что порядочный муж не мог бы мечтать ни о чем лучшем. Напрасно г-н де Шомюзи мысленно наделял свою невестку самым чудовищным распутством, он не мог убедить себя, что ему доставит удовольствие разделять его с нею. Все эти картины воображения оставляли его холодным и нисколько не изменяли его мнения. Настоящим местом г-жи де Морамбер была не постель со смятыми простынями и продавленными подушками, но скорее ее гостиная, где, нарядно одетая и причесанная, она восседала в каком-нибудь кресле и вела умные речи со знатными гостями. Таким образом он отводил ей роль интересной собеседницы, после того, как его воображение вдоволь насыщалось любовными картинами, к которым увлекало его любопытство, питаемое им ко всему, касающемуся любви.

Г-жа де Морамбер очень изумилась бы, если бы узнала, каким мечтам предавался подле нее ее деверь Шомюзи в моменты задумчивости, в которую он погружался иногда в ее присутствии, и которая, она льстила себя мыслью, вызывалась у него видом честной женщины. Разве не могло случиться, чтобы ее достойная особа внушила г-ну де Шомюзи сокрушение в развратной жизни, которую он вел, и в грязных привычках, выработанных у него этой жизнью? У самых закоренелых грешников бывают такие минуты просветления и раскаяния, и ими нужно пользоваться для попыток возвращения их на путь истины. Г-жа Де Морамбер иногда и прибегала к ним, делая представления г-ну де Шомюзи по поводу образа жизни, которого он упорно держался, и скандальность которого увеличивалась с возрастом, к которому он приближался, и который не был больше возрастом мальчишеских похождений. Конечно, до сих пор г-ну де Шомюзи благоприятствовало изумительное здоровье, но если слишком напрягать тетиву и чрезмерно сгибать лук, то может случиться, что он сломается… Пусть г-н де Шомюзи не почувствовал еще приближения опасности, слава Богу, но опасность от этого все же не стала меньшей, и она может оказаться гибельной благодаря своей силе и стремительности! Существует множество примеров таких внезапных крушений, которые вызываются злоупотреблением наслаждениями скорее, нежели какими-либо другими обстоятельствами, и во время которых видишь, как развратник тыкается носом в тарелку или вдруг тяжело валится наземь, сраженный мстительным апоплексическим ударом. В самом деле, не пришел ли час образумиться? Разве г-н де Шомюзи не достиг уже возраста воспоминаний, долженствующего прийти на смену поре экспериментов? Разве он сделал их недостаточно? Не следует переполнять чашу, иначе она прольется через край!

Г-н де Шомюзи слушал эти увещания с улыбкой. Если бы все женщины были похожи на его достойную невестку, он охотно воздержался бы от сношения с ними, но, пока она говорила, прелестные образы проносились перед глазами г-на де Шомюзи. Смеющиеся и свежие лица дразнили его нежными и лукавыми взорами, коварные голоса обращались приветливыми словами… Они вставали из времен его юности, поры зрелости, из всех периодов его жизни. И дело не ограничивалось лицами, голосами, взглядами. Другие прелести возбуждали его. Женские тела вставали перед ним, вытягивались, сладострастно извивались. Г-н де Шомюзи чувствовал себя окруженным ими, чувствовал их прикосновение, ласки, и все это сообщало изрядную пикантность его мысли, что вот сейчас, прослушав нравоучение г-жи де Морамбер, он отправится в какой-нибудь кабачок развлечься за бутылочкой хорошего вина и помечтать над любовными воспоминаниями, если только не представится случай перейти от воспоминаний к действию.

Г-н де Шомюзи чувствовал себя способным на это, так что если бы г-жа де Морамбер была более внимательна к внешним проявлениям такого рода желаний, она отлично могла бы заметить, что слова ее произвели совсем не такое действие, как ей хотелось бы.

Эти неудачи не препятствовали г-же де Морамбер возобновлять свои попытки. Они распространялись также на грязную среду, в которой вращался г-н де Шомюзи. Если некоторые приключения ввели его в довольно высокие общественные круги, то он вскоре стал искать обстановки более подходившей к его вкусам, отличавшихся буржуазным характером, чтобы не сказать вульгарностью. Вследствие этого он очень любил бывать в обществе публичных женщин. Многие из них вышли из средних сословий, а то и просто из народа, откуда они легко выбиваются в свет, хотя под наружным лоском, быстро приобретаемым ими, достаточно ясно видно их происхождение, низменность которого очень дает себя чувствовать. От него у них остается прямота и непосредственность, которые бывают не лишены прелести, и г-н де Шомюзи был в достаточной степени чувствителен к этому безыскусственному и крепкому аромату. Он ощущал в себе большую склонность к самым простым и вульгарным связям. Эта склонность все увеличивалась у него с возрастом, и ничего не давало г-ну де Шомюзи более полного удовлетворения, чем свежая, здоровая и бойкая на язык девушка из народа. Поэтому он с увлечением разыскивал их. Часто можно было видеть, как он расхаживает по улицам и рыночным площадям, заходит в лавочки и запросто болтает там у конторки, поджидая окончания работ в магазинах и мастерских и подхватывая понравившуюся ему продавщицу или работницу.

Эти привычки сделали г-на де Шомюзи завсегдатаем самых неподходящих для него мест; он был своим человеком в Куртиле и у Рампоно[1]. Он не гнушался ни садиками предместий ни деревенскими кабаками. Сколько раз его можно было видеть по воскресеньям в Шарантоне или в Бисетре в обществе какого-нибудь хорошенького и свеженького личика если только он не отправлялся в Монморанси или в Гонес рвать вишни или пить молоко с черным хлебом! Ах, как он любил бегать по ярмаркам, суетиться на сельских балах, то срывая косынку, то развязывая подвязку! Эти народные увеселения бесконечно нравились г-ну де Шомюзи, и он не гнушался даже гораздо более компрометирующего общества. Любопытный ко всему, он забирался подчас в такие трущобы, появляться в которых небезопасно. Как-то раз он даже взял там себе в любовницы некую Жанету Фортье, красивую девушку, которая была замешана в одном воровстве, и он так неосторожно оказывал ей покровительство, что г-н лейтенант полиции уведомил маркиза де Морамбер о неприятностях, могущих возникнуть для г-на де Шомюзи от подобных знакомств. Г-н де Шомюзи не слишком был взволнован этим вмешательством полиции, говоря, что наслаждение заботится только о самом себе, и что женское тело всегда является женским телом, поскольку, по крайней мере, оно не отмечено на плече знаком королевской лилии, и прибавляя, что честный мужчина вправе наслаждаться им, если оно красиво, и не предъявлять к нему никаких других требований, кроме того, чтобы оно было хорошо устроено для любви. Поэтому г-н де Шомюзи продолжал действовать в духе своих привычек, несмотря на то, что его предупредили о неприятных последствиях, к которым может привести его поведение. Эти предупреждения были вовсе не такими неосновательными, ибо в одно прекрасное утро г-н де Шомюзи был подобран полуживой у порога подозрительного кабачка на набережной Рапэ, причем от него так никогда и не уДа ' лось добиться, кто устроил ему эту засаду.

Как ни неприятно было это приключение, оно не умерило сердечного пыла г-на де Шомюзи, и он продолжал расточать все свои силы па любовные похождения. За исключением обладания женщинами у г-на де Шомюзи было мало потребностей. Они сводились у него к тому, чтобы быть прилично и опрятно одетым и принимать пищу и питье в количестве, необходимом для поддержания телесных сил в таком состоянии, чтобы они могли служить любовным утехам. Удовлетворив эти потребности, он охотно раздавал свои средства особам, выражавшим готовность получить часть их в обмен на удовольствие, которое они давали ему. Г-н де Шомюзи был превосходнейшим человеком и самым щедрым любовником. Он был вовсе лишен честолюбивого желания быть любимым за присущие ему самому качества, находя вполне естественным, чтобы женщины стремились извлечь выгоду из его пристрастия к любви, и не усматривая в этом никакой неблагодарности или неделикатности. Он охотно предоставлял свой кошелек в распоряжение своих подружек и удерживал из него для себя лишь на удовлетворение самых насущных потребностей. У него никогда не было ни кареты, ни лакеев, ни поставленного на широкую ногу дома; он довольствовался наемными комнатами и случайной прислугой. Он мирился с жизнью в гостинице или харчевне и менял их, чтобы находиться поближе к кварталу, где жил предмет его страсти. Он выбирал себе там помещение и перевозил в него свои скромные пожитки. Ему было достаточно одной хорошей комнаты и маленькой уборной. Такому образу жизни он обязан был полнейшей свободой и привольем, почему объявлял содержателей парижских гостиниц самыми приятными людьми в мире. Впрочем, он сидел у себя дома чрезвычайно редко, будучи по природе ротозеем и зевакой. Он любил все парижские зрелища, заявляя, что нет лучшего поля для охоты, и что нигде в другом месте он не встречал в подобном изобилии и разнообразии дичь, до которой был лаком. Однажды, когда его невестка Морамбер упрекала его ротозейничанье и беспутстве и предсказывала, что в один прекрасный день его найдут на тротуаре без признаков жизни в результате какого-нибудь любовного безрассудства, он ответил ей, «что нет ничего смешного в такой смерти на улице, лишь бы только она не была умышленной». Г-жа де Морамбер пожала плечами, но г-н де Шомюзи ни в чем не изменил своего поведения. Он жил счастливо, неизменно предаваясь своему излюбленному наслаждению, и достиг таким образом пятидесяти лет, не заметив чтобы природа советовала ему беречь себя в игре.

Если г-н де Шомюзи избрал этот странный образ жизни вследствие своего вкуса к женщинам, то его другой брат, барон де Вердло, в силу столь же основательных соображений, вел себя совсем иначе. Холостяк как и г-н Шомюзи, г-н де Вердло остался таковым по причинам, котбрые заслуживают быть и изложенными. Не столь высокий и представительный как г-н дё Морамбер, не столь дородный и крепко сшитый, как г-н де Шомюзи, г-н де Вердло являл взорам приятную округлость. Пухленькое тело и немножко кукольное лицо делали его благообразным на вид. Руки у него были полные и красивые, ноги немножко короткие. Выражение доброты и учтивости, разлитое по его лицу, располагало в его пользу Благодаря свежему румянцу, заливавшему его щеки он в молодости был красивым малым, и эта приятная наружность решила его участь. В восемнадцать лет он привлек к себе внимание жены Дю Вернона, банковского деятеля, который впоследствии с таким треском разорился. Эта г-жа Дю Вернон, особа изобильная и темнокожая, с жгучими глазами и ослепительно белыми зубами, делавшими ее похожею на людоедку, воспылала безумной страстью к «маленькому Вердло». Барон де Вердло, скромный и простодушный, был польщен внушенным им чувством и из тщеславия ответил на него почтительным согласием. Начиная с этого момента, жизнь рассудительного и робкого мальчика сделалась ужасной. Г-жа Дю Вернон прямо-таки бешено привязалась и пристрастилась к нему, обратила его в свою вещь, свою собственность, свою игрушку, и распоряжалась малейшими его действиями. Бедный мальчик Вердло не мог пальца поднять, не мог вздохнуть, без согласия этого деспота. Она одевала его, кормила, опрыскивала духами по своему вкусу, требовала, в зависимости от настроения, то воздержания, то излишеств, и доходила до того, что заставляла его принимать в надлежащий час слабительное и непременно хотела присутствовать в момент, когда оно оказывало свое действие; словом, угнетала несчастного самой жестокой и самой страстной тиранией.

Четыре года, прожитые неудачливым Вердло в положении любовника, были четырьмя годами непрерывного рабства и непрерывных любовных подвигов, для которых он вовсе не был создан. Ему приходилось не только отдать себя – все свои помыслы и все действия – в полное распоряжение этой требовательной и ненасытной любовницы, но еще и пускаться в самые разнообразные и самые рискованнее похождения. Бедняга Вердло изведал множество страхов. Он должен был карабкаться по приставным лестницам, пробираться по потайным лазейкам, взлезать на балконы, отпирать замки поддельными ключами, подвергаться опасности быть искусанным собаками или избитым алебардами швейцаров, прятаться под кроватями, хорониться в шкафах, питаясь хлебом и водой, совершать поступки, вызывавшие у него колику и заставлявшие обливаться холодным потом. Он чах от такого режима, не осмеливаясь восстать против него и вырваться на свободу, ибо он трепетал от страха перед этой надменной Зиновией, которая запрягла его в свою триумфальную колесницу. Наш Вердло в заключение, вероятно, совершенно обессилел бы, если бы одно неожиданное обстоятельство не освободило его от рабства, в котором он пребывал. Однажды утром, придя по приказу своей повелительницы в особняк Дю Вернон, он застал там большую суматоху. Воздух был наполнен пронзительными криками г-жи Дю Вернон, которую муж подвергал порке, принимая в этом деле личное участие. Неожиданно возвратясь из поездки, Дю Вернон застал жену в объятиях юного поваренка, который, сохранив из всего поварского наряда один только белый колпак, во всю трудился над почтенной дамой, так что та, упоенная пятнадцатью годами поваренка, совсем позабыла об уже хладеющем пыле г-на де Вердло. Вот эта то неверность и была причиной порки, от которой голосила, разложенная на полу, г-жа Дю Вернон, меж тем как ее юный любовник, уже получивший должное наказание, с плачем натягивал на себя штаны.

При этом зрелище г-н де Вердло тотчас же дал тягу. Возвратясь домой только для того, чтобы захватить кошелек с луидорами, он не оглядываясь и щедро давая на чай на каждой станции, во всю прыть помчался в свое поместье Эспиньоли, и прибыв туда, в изнеможении и запыхавшись, он тотчас же повалился в постель и пролежал в ней целых четыре недели, питаясь одним только гоголь-моголем и куриным бульоном. От этого бегства и испытания которому он подвергся, толстощекое лицо г-на де Вердло навсегда приобрело какое-то испуганное выражение. У него остались также после этого болезненный страх к женщинам и непреодолимое отвращение к любви. Лежа в постели и весь содрогаясь от ужаса, он дал себе клятву, что никогда не разделит своего ложа ни с одной женщиной. Он навсегда отказался от плотских наслаждений и от огня страстей. Он был сыт ими по горло и больше не попадется на эту удочку, даже при условии законного брака. Хотя бы даже сама Венера, три грации и девять муз стали просить его об этом, никогда больше он не согласится выбрать себе подругу среди представительниц этого страшного пола, с нравом которого он познакомился на собственном опыте. Чтобы избежать всякой опасности с этой стороны, он твердо решил впредь вовсе не подпускать к себе проклятых самок. Отныне ни одной из них, будь она раскрасавицей, не удастся одолеть его предубеждение. Впрочем, убегая таким образом от любви, он не испытывал никакого сожаления. Мысль чувствовать рядом с собой женское тело и вступать с ним в малейшее соприкосновение была до тошноты отвратительна ему. Что может быть безобразнее грудей и животов и места, которое называют аппаратом наслаждения? Что может быть противнее ласк и объятий, служащих приготовлением к нему, поцелуев, горячащих нашу кровь? Каким образом два разумных существа могут соединяться и сливаться подобным способом? Если рассуждать здраво, то разве выносима какая-нибудь женщина, кроме старухи, нагота которой прикрыта приличными одеждами, и разве не являются единственным приемлемым ее украшением усики и пучок волос на подбородке?

Он и нанял себе в услужение двоих обладательниц этого успокоительного и почтенного качества, когда поселился в Эспиньолях, ибо наравне с женщинами он возненавидел также Париж, и ничто больше не в силах было завлечь его туда, даже свадьба брата Морамбера. Г-н де Вердло извинился, что не может присутствовать на ней. Он ограничился тем, что поздравил г-на де Морамбера с совершением семейного долга, и послал ему еще более горячие пожелания, когда г-жа де Морамбер произвела на свет двух сыновей, которые должны были обеспечить дальнейшее существование рода. Г-н де Вердло считал себя таким образом вдвойне освобожденным от брака: благодаря отвращению, которое он питал к нему, и вследствие того, что брат его взял на себя заботу о продолжении их дома. Г-н де Вердло будет содействовать его материальному благополучию, сохранив свое состояние для племянников, ибо было мало шансов надеяться, чтобы им досталось что-либо от г-на де Шомюзи. К тому же, поведение этого последнего внушало отвращение г-ну де Вердло.

Уходящие годы нисколько не изменили умонастроения г-на де Вердло. Если с течением времени г-н де Вердло перестал испытывать тошноту при мысли о непристойном поведении г-на де Шомюзи, то он все же остался решительным и убежденным холостяком. Его антипатия к любви и к женщинам выражалась в сдержанности, так что даже дружба с женщиной показалась бы ему неблагоразумием. Эта недоверчивость не мешала, однако, г-ну де Вердло проявлять при всех обстоятельствах крайнюю учтивость и любезность, несвободную, впрочем, от некоторого замешательства. Присутствие особ другого пола, правда, не причиняло ему больше неприятного чувства, но все же наполняло его некоторою робостью. Даже в обществе своей невестки он не мог избавиться от этой робости. Г-н де Вердло оставался настороже. Вытеснив таким образом любовь из своей жизни, он заменил ее религией и чревоугодием. Г-н де Вердло был набожен и в мыслях и на деле, и исполнение предписаний религии составляло одно из главных его занятий. Стол тоже был предметом больших его забот. Наконец, г-н де Вердло очень любил заниматься садом. Он был искусен по части выведения некоторых культур, и особенно удачными выходили у него прививки. Его отвращение к женщинам не сделало его ни саркастическим, ни неприязненным к ним. Он только чувствовал предубеждение к ним благодаря своим воспоминаниям, которые время умирило, но не изгладило. Находясь вдали от них, и огражденный от их посягательств одиночеством, в котором он пребывал, г-н де Вердло вел жизнь спокойную и размеренную. весь поглощенный заботами о. здоровье, соблюдением своих привычек и управлением домом. Несколько раз он принимал в нем брата своего Морамбера и свою невестку, неоднократно приезжавших к нему в гости Когда старшему сыну г-на де Морамбер пошел девятый год, а младшему восьмой, маркиз почел своим долгом представить мальчиков г-ну де Вердло в качестве будущих его наследников. Г-н де Вердло принял своих племянников с удовольствием и наполнился жалостью к ним. Разве эти дети, не должны будут впоследствии почувствовать в себе плотские вожделения? Как и другим юношам, им придется подвергнуться атакам бесстыдниц и распутниц. Любовь захочет сделать из них любовников. Хватит ли у них силы защититься от нее, достанет ли разума устоять против ее коварных прельщений? Демон любви бесконечно изобретателен, и г-н де Вердло с жалостью поглядывал на молодых Морамберов, которым модные костюмы сообщали уже вид маленьких мужчин, несмотря на то, что щеки их были вымазаны кремом, а рот набит пирожными. Но будут ли они довольствоваться и впредь невинными удовольствиями в таком роде или развлечениями, которые они находили в настоящий момент в Эспиньолях: уженьем рыбы в пруду или игрой в шары на аллеях сада.

Хотя г-н де Вердло смотрел на отъезд мальчиков не без сожаления, он однако не чувствовал никакого расположения последовать за ними в Париж, чтобы вернуть их родителям сделанный ему визит. Мысль снова увидеть шумную столицу наполняла его страхом. Ему казалось, что похотливый призрак г-жи Дю Вернон схватит там его за горло, чтобы заживо уложить на постели пыток, на которой некогда она укладывала его подле себя. От этой мысли мороз шел по коже у г-на де Вердло.

Париж представлялся ему проклятым местом, погибельной бездной. Разве женщины дерзко не занимают в нем первого места? Они наполняют его улицы, бульвары, театры, выставляя на показ румян. своих щек и белизну своей груди. Приманки их бесстыдно красуются у всех на виду, и они еще более подчеркивают их всевозможными ухищрениями кокетства и всем искусством моды. Они торжествуют там во всем великолепий своего могущества. Они пропитывают воздух своими духами, наполняют его своим стрекотаньем, отравляют своим важничаньем, своими манерами, своими ужимками. Они язва и отрава Парижа. Любовь, во всех ее формах, является их непрестанным дьявольским занятием. Непрестанно они расставляют там свои сети, чтобы уловлять в них несчастных, неразумно попадающихся на их гнусные уловки. Все это соединялось в воображении бедного г-на де Вердло в ужасную картину, перед которой корчилось его пухлое лицо, причем его парижские страхи не ограничивались только что перечисленными!

Не мало страха внушал ему брат, г-н де Шомюзи. Г-ну де Вердло казалось, что достаточно ему прикоснуться к руке этого распутника, и к сердцу его подступит смертельный холод. Разве г-н де Шомюзи не был весь пропитан любовью и сладострастием, и разве не являлся он распространителем заразы? Разве не отдавал он любви все свои силы и не был покорным рабом самых грубых и самых низменных своих желаний? Он удовлетворял их, не взирая ни на что, с чудовищным цинизмом и с полным презрением к их низменности. Любовь была в его мыслях, в его жестах, в его действиях, в его теле, в его крови, во всем его существе и наверное даже в его сновидениях. Г-н де Шомюзи был для г-на де Вердло каким-то зачумленным, одно присутствие которого наполняло воздух заразой. Г-н де Вердло не мог себе представить его иначе, чем в самых циничных, самых похотливых позах, позах самых необыкновенных, внушаемых телу жаждой наслаждения. Эти образы наполняли ужасом бедного Вердло, повергали его в замешательство и обдавали жгучим и страстным дыханием демона плоти. Чтобы освободиться от его власти, он заказывал обедни за исправление этого брата, так погрязшего в пороке и беспутстве, что одна мысль о нем приносила с собой смятение и замешательство. Что же случилось бы, если бы пришлось столкнуться лицом к лицу с этим сообщником дьявола? Г-н де Вердло в ужасе крестился и, чтобы рассеять этот кошмар, шел в сад подышать воздухом.

III

Эспиньольский замок, в котором поселился г-н баром де Вердло, перешел к семье Ла Эрод от их тетки Жанны-Марии дез Эспиньоль. Г-н де Вердло не был знаком с этой теткой, память о которой была окружена почтением в округе. Вспоминали добрую барышню дез Эспиньоль, оставившую репутацию женщины отзывчивой и расположенной к благотворительности. После ее смерти замок оставался необитаемым вплоть до дня, когда г-н де Вердло бежал в него от плутократической Венеры, которой он был обязан таким прекрасным уроком любви. Прибыв в замок, г-и де Вердло нашел постройки в довольно запущенном состоянии, и первый проведенный в нем вечер показался ему весьма меланхолическим. Когда он встал с постели, в которую повалился, весь разбитый только что пережитым им приключением, ему пришлось обедать за колченогим столом, при свете двух сальных свечек, в большом зале второго этажа, заставленном старомодной мебелью и увешанном коврами, которых не пощадили крысы; но все же кушая крестьянский суп, тощего каплуна и жесткие овощи, приготовленные женою управителя, он испытал чувство удовлетворения, избавления и безопасности. Ужасная любовь, в образе любовницы властной и падкой к поваренкам, не придет на поиски за ним в этом глухом углу, и он спокойно и одиноко будет спать здесь в широкой кровати, под охраной больших замков и основательных задвижек. Это ощущение безопасности еще более укрепилось в нем после осмотра замка. Он лежал на порядочном расстоянии от двух деревушек, Верхние Эспиньоли и Нижние Эспиньоли, каждая из которых состояла всего лишь из нескольких дворов, и чтобы попасть в него, необходимо было проехать через Нижние Эспиньоли. В месте, носившем название Ле Граижет, от большой дороги сворачивала аллея, приводившая к замку. Двойной ряд вязов, окаймлявших ее, заканчивался у площадки в форме полумесяца, окруженной цепями, протянутыми с одного конца до другого; у края этой площадки, в довольно высокой каменной ограде были ворота с колоннами, увенчанными большими полированными шарами. Эти ворота открывали доступ во двор замка. Справа были расположены службы: конюшни, каретные сараи, прачешные. Налево ограда примыкала к большой угловой башне, в непосредственном соседстве с которой была расположена довольна старая низкая постройка, образовывавшая прямой угол со зданием, возвышавшимся в глубине двора, напротив ворот, и являвшимся главной и самой новой частью замка, построенной из камня и кирпича, с крутой кровлей и высокими трубами. Другою своею стороною это здание выходило на террасу, спускавшуюся к обширным садам; налево от них тянулся пруд, омывавший фундамент старинной части замка, в котором отражалась большая угловая башня. Все эти постройки были красивы с виду, и их легко можно было восстановить. Сады точно так же без особого труда могли быть приведены в добрый порядок. Фруктовые деревья росли там в изобилии, и чтобы придать им правильную форму, достаточно было подстричь их. Пруд по желанию можно было сделать рыбным. Все необходимое приобреталось в городке Вернонс, расположенном в шести лье и служившем местопребыванием нотариуса, жандармерии и президиального суда. Внутренние помещения замка в большей степени пострадали от царившего в нем запустения. В здании, выходившем к пруду, от сырости подгнили обои, и каменный пол низких и сводчатых комнат покрылся мохом, но в каменном доме с грехом пополам можно было устроиться. Этим и занялся прежде всего г-н де Вердло. Затем постепенно он отремонтировал дом и тщательно омеблировал его, использовав для этой цели обстановку, которая была там, и добавив к ней все недостающее. В результате этих хозяйственных мероприятий Эспиньоли обратились в довольно приличное жилище, окруженное садами, приносившими пользу и удовольствие, хорошо содержимыми и доходными. В части их, предназначенной для прогулок, г-н де Вердло велел выкопать бассейны, куда был отведен избыток воды из пруда, и вся перспектива была замкнута зеленой лужайкой. Там можно было видеть искусно разбитые цветники, посыпанные песком дорожки, подстриженные тисы, небольшой лабиринт и площадку для игры в шары. В центре солнечные часы показывали время. Справа сад замыкался грабиновой аллеей, за которой был выкопан ров. По другую сторону служб тянулся огород, на котором произрастали самые разнообразные овощи. В этом распорядке г-ну де Вердло нравилось то, что все было согласовано с его удобствами. После своего обращения, отвратившего его от того, что является обыкновенно предметом человеческого желания, г-н де Вердло отказался от всего, исключая самого себя, и стал для себя единственным занятием и единственным развлечением, что облегчило для него тяжесть лет и ускорило течение времени. Он заменил любовь к женщинам любовью к самому себе, не замечая ее, впрочем, потому что эгоизм принимает самые разнообразные формы, в том числе и такую, которая вводит в обман насчет его собственной природы. Г-н де Вердло, несколько чрезмерно доброжелательный к самому себе, был доброжелателен и к другим, вследствие природной мягкости характера, так что в день, о котором мы рассказываем, он проявил лишь некоторое нетерпение, не больше, когда казачок замешкал явиться на его звонок и принести требуемое им полено.

Действительно, зима была в самом разгаре, а г-н де Вердло любил только тепло и боялся сквозняков и простуды. Он продолжал кутаться, носить меховую шапку и подбитый мехом плащ, даже когда это совсем не соответствовало времени года. Когда казачок, мальчик лет двенадцати, проворный и краснощекий, утирал нос рукавом камзола, кладя полено на горячие головни, г-н де Вердло спросил его:

– Жано, натопил ты в комнате во флигеле, как я приказал тебе?

– Так точно, г-н барон, сейчас только я положил в печку два большие круглые полена и три пенька.

Жано встал, держа в руке кочергу. У г-на де Вердло служило трое или четверо таких мальчишек, одетых в коломянковые камзолы, и, несмотря на свой возраст, допущенных к исполнению обязанностей лакеев. Г-н де Вердло выбирал их из честных семей деревни Эспиньоли. Вид этих простофиль, еще не помышлявших о зле, и для которых юбка еще не служила приманкой, успокаивал его. Впрочем, нужно сказать, что для них было бы очень затруднительно дать ход своим дурным инстинктам. Женской прислуге из кухон и бельевых могли бы позавидовать Парки. Самая юная из них обратила бы в бегство наиболее предприимчивого ловеласа, да и прочие не уступили бы ей в этом отношении. Кроме того, г-н де Вердло сам следил за тем, чтобы они были святошами. И все же, как только мальчишкам исполнялось пятнадцать лет, г-н де Вердло рассчитывал их, прилично экипировав и снабдив небольшими деньгами. Пусть они отправляются исполнять обязанности мужчин, куда им угодно, лишь бы только это произошло не в замке! Скоро Жано достигнет возраста, когда ему придется покинуть службу. Иногда г-н де Вердло подмечал у него румянец на щеках и огонь в глазах. Это служило признаком, что кровь начинает играть, и что вскоре нужно будет разлучиться с ним. Пока длилось молчание, Жано подтянул штаны и засунул палец в нос. Г-н де Вердло снова обратился к нему с вопросом:

– Что же, Любэн сидит, согласно моему приказанию, на башне, чтобы наблюдать за появлением кареты и известить меня, как только она покажется в аллее на повороте Гранжет? Да? Отлично, пусть он продолжает караулить.

И г-н де Вердло вытащил из карманчика большие часы и посмотрел на них. На лице у него показалась гримаска, и он пробормотал; – Хорошо, что Аркнэн с ними. Этот Аркнэн был доверенным человеком барона де Вердло и исполнял в Эспиньолах самые разнообразные обязанности. Он был родом из Бурвуазэна, большой деревни, находившейся в пятнадцати лье от Эспиньолей, и в молодости служил сержантом в роте, которою командовал г-н де Морамбер; по выходе в отставку, Аркнэн поступил на службу к г-ну де Вердло и служил у него уже более двенадцати лет. Аркнэн был человек удивительный и мастер на все руки: цирюльник, камердинер, управляющий, а при случае также столяр, кузнец, обойщик, маляр, оружейник и даже, если нужно было, ветеринар и костоправ. Он лечил одинаково и животных и людей. Единственной областью, в которой он ничего не смыслил, было садоводство. Он неспособен был отличить яблоко от груши, порей от спаржи, зеленый горошек от дыни. Кроме того, он обладал тысячею полезных и разнообразных сведений, полученных им неизвестно где и при каких обстоятельствах. Он знал наизусть календарь и праздники в честь всех святых и с уверенностью предсказывал погоду. Превосходный кавалерист, способный объездить самую упрямую лошадь. он считал себя также искусным фехтовальщиком и с гордостью показывал на висевший на стене его комнаты диплом, выданный ему фехтмейстером. Из ружья он стрелял метко и снабжал замок дичью, в уженье у него не было соперников, и рыба клевала на его удочку словно привороженная. Аркнэн был парень лет сорока пяти и – качество, которое больше всего нравилось г-ну де Вердло – терпеть не мог женщин. Он говорил о них не иначе, как презрительно сплевывая на пол, что не мешало ему, в их присутствии, выказывать себя учтивым и услужливым. Он был женат, но от женитьбы остались у него плохие воспоминания. Его жена, как говорили, была жива, но он совсем не интересовался, что сталось с этой дурой, после того как покинул ее и поступил на военную службу. Аркнэн был в Эспиньолях лицом значительным и гордился почтением, которое ему там оказывали. Он был пригож собой, хвастун и фанфарон, но, впрочем, славный малый.

Продолжая мысленно обозревать достоинства несравненного Аркнэна, г-н де Вердло покинул свое место у камина и направился к той части замка, которая называлась «старым флигелем» или «запасными комнатами». Г-н де Вердло отремонтировал ее и привел в порядок, как и остальные постройки, В нескольких комнатах были сделаны панели и паркетные полы: эти-то комнаты и получили название «запасного помещения». Все эти работы были приурочены к посещению Эспиньолей г-ном и г-жей де Морамбер с двумя сыновьями. Здесь помещались мальчики со своим гувернером. Открыв дверь из темного вестибюля, вы входили в обширную и довольно красивую комнату. Г-н де Вердло велел поставить в ней вместо двух кроватей, на которых спали мальчики Морамбер, одну, задрапированную узорным пологом, снабженную подушками и покрытую стеганым одеялом. Комната эта была заботливо меблирована. На стене, покрытой расписными панелями, как раз против окна, висело большое зеркало. В окно видна была гладь пруда и отражавшееся в ней небо. Гладь эта рассекалась иногда внезапным и коротким прыжком карпа. Отблеск воды освещал комнату зеленоватым светом. В камине пылал огонь, наблюдение за которым было поручено юному Жано; огонь этот, действительно, жадно пожирал сучья и поленья, положенные в камин казачком. Г-н де Вердло помешал дрова щипцами и некоторое время грел у огня свои пухлые руки, прежде чем продолжать осмотр приготовленного помещения. Рядом с этой комнатой находилась большая туалетная, которая через крытые сени сообщалась со двором замка. Таким образом флигель имел отдельный черный ход, позволявший приносить из кухон горячую воду для ванны, так как в только что упомянутой туалетной была ванна, стояли различные комоды и гардеробные шкафы. Рядом была еще одна комната, не такая большая, как первая, и обставленная менее изысканно, но очень чистенькая. В этой комнате тоже был затоплен камин. Г-н де Вердло остался, казалось, доволен результатами своего осмотра. Вместо того, чтобы возвратиться в замок по коридору, соединявшему его со «старым флигелем», он вышел во двор через крытые сени. Мороз пощипывал кожу. Он надвинул на уши меховую шапку, плотнее запахнулся в плащ и пробормотал:

– Черт побери! Моему бравому Аркнэну должно быть не очень тепло на большой дороге!

Затем, повернувшись к большой угловой башне с остроконечной кровлей, еще более подчеркивавшей ее уродливую толщину, он поднес ко рту руки, сложенные рупором, и громко крикнул:

– Голб, Любэн, Любэн!

В слуховом окне, проделанном в крыше башни, показалась длинная желтая голова с гладкими волосами и оттопыренными ушами.

– Ну, что, Любэн, ты по-прежнему ничего не видишь на. горизонте?

Любэн высунулся из слухового окна всем туловищем и облокотился о подоконник:

– Нет, господин барон, да и трудно что-нибудь разобрать в этот час, так как Гранжет весь окутан туманом.

Любэн лгал, ибо погода была свежая и ясная. Этот Любэн был лицемером, скрытником, пакостником и хитрецом. Остальные казачки ненавидели его, потому что он постоянно устраивал им какие-нибудь подвохи. Его длинное желтое лицо мало располагало в его пользу. Г-н де Вердло подмечал у него нехорошие взгляды, свидетельствовавшие о чрезмерном любопытстве юноши, и решил не держать его больше у себя на службе. Как только возвратится Аркнэн он обдумает этот вопрос, но Аркнэн все не показывался. Г-н де Вердло высчитывал время, необходимое для поездки, и находил, что оно давно уже прошло. Это обстоятельство не столько беспокоило г-на де Вердло, сколько раздражало его. Это видно было по тому, как он открыл табакерку, затянулся здоровой понюшкой и щелкнул себя по жабо. Табак у него был контрабандный. Действительно, иногда по округу проходили коробейники и распаковывали свои товары. Впрочем, эти господа были не единственными, показывавшимися в окрестностях. Ходили тревожные слухи о дерзких грабежах и даже о вооруженных нападениях. Эти грабежи и нападения, как передавали, происходили довольно далеко от Вернонса, на самой границе провинции, но злоумышленники легко передвигаются с места на место. Такие мысли не были приятны для г-на де Вердло. В отсутствие Аркнэна замок, по его мнению, охранялся недостаточно хорошо, и г-н де Вердло очень желал скорого возвращения этого незаменимого слуги, одно присутствие которого являлось в его глазах надежной охраной против всякой случайности.

Между тем г-н де Вердло возвратился в большую комнату, в которой он обыкновенно пребывал, и откуда можно было наблюдать разбитые в стройном порядке сады. В этот момент там работало под руководством сьера Филиппа Куафара, своего начальника, которого г-н де Вердло ценил за его опытность во взращивании цветов и фруктовых деревьев, пятеро садовников, служивших в замке. Этот Куафар появился в Эспиньолях сравнительно недавно. Что касается четырех других, то г-н де Вердло выбрал вдовцов, достигших того возраста, когда человек перестает думать о чем-либо, кроме своего дела. Продолжая наблюдать за ними, – г-н де Вердло вытащил из выдвижного ящика пачку писем. Проверив дату, он развернул одно из них, надел очки и стал читать, все время чутко прислушиваясь, не идут ли докладывать ему о прибытии Аркнэна и кареты.

IV

Письма, которые читал или, вернее, перечитывал г-н де Вердло, хотя и знал почти наизусть их содержание, были присланы ему его невесткой, маркизой де Морамбер, и вот о чем они ему сообщали:

Париж, 9 декабря 1738 г.

Мне было бы очень приятно писать Вам, дорогой братец, если бы письмо мое ограничивалось сведениями о поездке, предпринятой маркизом ко двору владетельного герцога. Князь этот, прослышав о взглядах г-на де Морамбера на вопросы финансовые и политические, выразил желание поговорить с ним по поводу некоторых реформ, которые он собирается ввести в своем государстве. Г-н де Морамбер не счел себя в праве уклониться от столь почетного совещания, тем более что эта поездка предоставляла случай показать сыновьям свет. Он увез их с собой, так как владетельный герцог дал ему понять, что ему доставит большое удовольствие поглядеть на этих молодых людей, и он несомненно согласится взять кого-нибудь из них себе на службу, в зависимости от их способностей. Итак, все это устроилось прекрасно, г-н де Морамбер с сыновьями отправились в путь Уже около трех недель тому назад, и из писем я знаю, что они беспрепятственно достигли цели своего путешествия. Герцог, вероятно, дал уже им аудиенцию. Это событие очень лестно для нашей семьи и увеличит ее блеск. Я не сомневаюсь, что и Вы получите свою долю в чести, которой удостаивается таким образом наша семья, и от которой все мы вырастаем, хотя Вы и ничем не содействовали нашему счастью, кроме только того, что всегда жили жизнью честного человека.

В самом деле, я охотно признаю, дорогой братец, что Вы человек рассудительный и порядочный, и что, несмотря на свое удаление от света и затворнический образ жизни, Вы не относитесь безразлично к своим родственникам, и вот почему я уверена, что Вы почувствуете неподдельное сокрушение при известии о смерти Вашего брата Шомюзи. Мне прекрасно известно, что различие в ваших характерах и вашем поведении сделало вас до некоторой степени чужими друг другу; но природа создает при помощи крови узы, которые ничто не в силах порвать окончательно, как бы ни были они ослаблены. Такой случай как раз имел место в отношениях между г-ном де Шомюзи и Вами. И г-н де Морамбер равным образом имел очень мало общего со своим братом по части вкусов и симпатий, что не помешает ему почувствовать большое сокрушение при вести о его гибели, какое почувствуете также и Вы. В семьях часто бывают личности вроде г-на де Шомюзи, которые приносят не столько славу, сколько мучения, и образ жизни которых грозил бы опорочить доброе имя семьи, если бы честное поведение остальных ее членов не служило противовесом осуждению, внушаемому прискорбным беспутством одного из них. У многих домов есть своя тайная забота, и г-н де Шомюзи, нужно откровенно признать это, являлся постоянной угрозой позора и скандала и причинял нам вполне справедливый страх своим беспорядочным поведением и грязными любовными похождениями. Каким образом человек такого положения дошел до такой степени невоздерженности и разгула, и это при его уме и природных дарованиях? Г-н де Морамбер и я часто задавали себе этот вопрос, когда, не без удовольствия проведя в его обществе несколько минут, мы видели, что он вслед затем возвращался к своим позорным и грязным делам. Его толкала, должно быть, какая-то непреодолимая и тайная сила, пребывавшая в самых темных частях его существа и отравлявшая там самые лучшие его наклонности. Оправданием его служило разве только то, что с самого рождения он был наделен пылкостью чувств и сластолюбивыми желаниями, увлекавшими его к женщинам, с какой-то неудержимой силой. Он устремлялся к ним всем своим существом, не ища в них того, что могло бы объяснить эту склонность, ставшую в нем своего рода слепой и деспотической потребностью, за которой он следовал, куда бы ни заводила его эта необузданная власть, подвергавшая его опасности самых постыдных знакомств, вовлекавшая в самые сомнительные и презренные компании. Увы! Ваш бедный брат дорого поплатился за свои распутные и грязные похождения. Насильственная смерть, выпавшая на его долю, не дала ему возможности примириться с небом, и я очень боюсь, что он удалился в иной мир весь наполненный и весь пропитанный грехом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Куртиль – старинный квартал в Париже, славившийся своими кабачками; Рампоно – знаменитый ресторатор того времени

Вернуться