# Заклинатель дождя

Михаил Строганов

Дьявол восстал из преисподней в провинциальном городке, по иронии судьбы некогда названном Богоявленском. Древний искуситель возвратился с новыми силами, и теперь от его ярости никому не укрыться. Он всегда рядом. Он играет по собственным правилам и, с наслаждением тасуя человеческие пороки, легко манипулирует низменными страстями. Сатана губит без сожаления. Он нисколько не похож на классического Мефистофеля. У него тысяча имен, а еще больше личин и масок, за которыми скрывается Зверь Жатвы.

Теперь всё становится не тем, чем кажется. И колдовство вуду, и ритуальные убийства, и подростковые банды, и разветвленная наркосеть, и педагоги-садисты, и малолетние проститутки, и циничные городские обыватели – на самом деле только видимые звенья наступающего Конца Света. Кто может остановить неминуемый ужас?

> Не забывай, что все это существует, что между луной и тобой возникают лучи и токи, что существует смерть, и страна душ, и возвращение оттуда, что на все явления и образы жизни ты найдешь ответ в глубине своего сердца, что тебе до всего должно быть дело, что ты обо всем должен знать ни капли не меньше, чем посильно знать человеку.

> Герман Гессе


## Глава 1. КАМО ГРЯДЕШИ?

Одни считают совпадения нелепой случайностью, другие видят в них скрытую волю высших сил, третьи их просто не замечают, четвертые… Четвертые, впрочем, не существуют, так как являются комбинациями, состоящими из первых трех.

Иван Храмов по своей натуре не был суеверным, но с раннего детства любил замечать все необычное, что случается вокруг. Эту привычку он называл «методом трансформера», позволяющим складывать разрозненные факты и происшествия в сложные звенья причинно-следственных связей. Вот и сегодня, в первое утро весенних каникул, Иван почувствовал, что в воздухе определенно «припахивало серой». Он еще не успел выйти из дома, как возле самых ног дорогу перебежала черная кошка; на автобусной остановке из-за пустой бутылки разодрались два пьяных бомжа, да и сам он направлялся в школу на задушевный допрос к психологу.

«Наверное, меня все-таки выгонят или на учет поставят», – усмехнулся Иван, поскользнувшись на ступеньках и чуть не сбив с ног выходящую из дверей уборщицу, кстати, с пустым ведром в руках.

Баб-Маня тяжело охнула, и из-под мясистого бородавчатого носа послышалось недовольное бормотание: «Все ходять и ходять, грязь топчуть, конфеты жруть. Хоть бы в каникулы провалилися к черту!» Иван попятился, снял с головы кепку и, виновато скомкав дежурное «драсьте», поспешил войти в школу…

Возле обитой черным кожзаменителем двери психологического кабинета Иван на минутку задержался, чтобы еще раз прочитать пожелание, выполненное красным, стилизованным под готику, шрифтом:

«Принимай жизнь такой, какая она есть, или будь готов измениться сам».

Под надписью была прикреплена отпечатанная на цветном лазерном принтере увеличенная визитка и табличка с расписанием работы: «Елена Леонардовна Горстева, психолог 13 разряда. Запись на консультации и прием – в любой будний день, кроме пятницы, с 8.50 до 13.00».

В кабинете густо пахло шафрановыми духами и парафином горящей свечки. Свет выключен, окна плотно зашторены, тихая музыка имитировала шум волн и крики чаек. За столом с зеленым суконным покрытием сидела молодая женщина в узких золоченых очках на лице, с гладко убранными волосами цвета железной окалины, тонкими, «в ниточку», губами, накрашенными пунцовой помадой.

– Ваня, догадываешься, почему мы с тобой сегодня встретились?

Храмов вздохнул:

– Вы делаете свою работу.

– Ну почему только я? – Елена Леонардовна улыбнулась и, опираясь на сложенные «в замок» руки, слегка наклонилась вперед. – Мы вместе делаем общее дело.

– Сегодня, выходит, я не при делах, – Иван пожал плечами и отвел в сторону взгляд. – Напрасно мы время тратим. Жалко, все-таки каникулы…

– Ну что ты, Иван. Человек отдыхает в общении, одновременно развиваясь внутренне и решая свои проблемы, – психолог наигранно улыбнулась, стараясь поймать прячущийся взгляд юноши. – Давай поговорим о чем угодно, откровенно. Хочешь?

– Откровенно? – оживился Иван. – «В двоих?»

Елена Леонардовна вопросительно выгнула бровь.

– То есть разговор останется между нами. И вы… и вы не припомните того лишнего, что я сейчас наговорю?

– Ваня, ну о чем ты! Конечно же! Запомни: все, что сказано в этих стенах, всегда бывает, как ты говоришь, исключительно «в двоих». Сядь поудобнее, расслабься. И не вцепляйся так в подлокотники. Уверяю тебя, кресло крепкое и устойчивое.

Они непроизвольно улыбнулись. Ваня почувствовал, как взамен напряжения пришло спокойствие и легкая сонливость. Елена Леонардовна встала из-за стола и пересела в кресло напротив.

– Расскажи, почему ты переехал в Немиров?

– Это обязательно? – Ваня перевел взгляд на окно. Непроницаемые зеленые шторы. – Если вам интересно… После того, как погиб мой отец, на его фирму буквально обрушились кредиторы. Мама продала все, что можно, но денег все равно не хватало. У нас появились проблемы…

Елена Леонардовна ласково погладила его по плечу:

– Все хорошо, Ванечка, все хорошо. Продолжай…

Иван глубоко вдохнул:

– Тогда папин друг, Борис Евгеньевич, предложил все уладить. Только вот нам пришлось из Перми уехать, возможно, надолго…

– А почему выбрали наш город? – Елена Леонардовна протянула ему стакан воды.

Иван сделал несколько больших глотков, поставил стакан на пол. Вода была тяжелой и затхлой, от горьковатого вкуса поднималась тошнота.

– Борис Евгеньевич здесь комнату в коммуналке купил, подальше от глаз. А маме подыскал работу делопроизводителя на немировском мясокомбинате.

– Значит, ты считаешь, что папин друг сподличал? – неожиданно прямо задала вопрос Горстева.

– Конечно. Он унизил маму, отобрал нашу квартиру, прибрал к своим рукам папино дело… – Ваня ударил кулаком по зеленому сукну стола. – Еще и считает, что мы его благодарить должны!

Елена Леонардовна покачала головой. Медленно провела пальцами по напряженной руке Ивана, коснулась сжатого кулака:

– Ваня, согласись, долги твоего отца – это проблема только вашей семьи, но никак не папиного друга. Поэтому все, что он сделал для вас, заслуживает если не благодарности, то хотя бы признательности. Он, в ущерб собственным интересам, пытается разгрести ваши дела.

– Больно надо! Тоже мне, доброхот нашелся!

Елена Леонардовна поправила очки и спросила по-учительски твердо:

– Как ты, Иван, думаешь, почему за две четверти, что ты уже проучился в нашей школе, ты так ни с кем и не сблизился? У тебя нет друзей, ты ни с кем не общаешься. А как ты проводишь свободное время?

– Я книги читать люблю. Или в коридоре с самодельной грушей боксирую… – Ваня медленно убрал со стола руку, отстраняясь от прикосновений. – В классе ко мне все относятся как к чужаку, да и я не понимаю, зачем сближаться с чужими для меня людьми? Все равно из Немирова скоро уеду. Навсегда.

– Тебе надо еще десятый класс окончить и в одиннадцатый перейти. А у тебя с учителями большие проблемы. Может, знаешь почему?

– Потому что я не хочу повторять ту чушь, которую говорят они, не хочу подчиняться дурацким правилам школьного распорядка. Знаете, – Иван пристально посмотрел в большие, по-медузьи мутноватые глаза психолога, – здесь очень странная школа. Понимаю, она с фольклорным уклоном, но зачем, вот скажите, на каждом шагу по стенам развешаны колдовские маски? Недобрые…

Елена Леонардовна пожала плечами:

– Ты просто не знаешь истории нашей школы, ее традиций, а пытаешься делать поспешные выводы и представить их как единственно верные. Теперь понимаешь, что твоя позиция в корне неверна? Не спеши с выводами, стань чуточку терпимее к чужому мнению, к другому образу жизни… Меня больше всего настораживают твои конфликты с одноклассниками. За пять месяцев учебы ты был инициатором пяти драк. Не многовато ли для самоутверждения?

– Да не хотел я драться, как вы не понимаете! В своей школе за девять лет пальцем никого не тронул, а тут… Полшколы отморозков. Разве вы сами не видите?

– Нет, Ванечка, не вижу. – Елена Леонардовна покрутила в руках маленький, похожий на елочную игрушку, серебристый шар. – Ребята у нас, конечно, разные, есть и с непростым характером. Присмотрись к ним получше, они все добрые и отзывчивые! Ты просто загнал себя в угол и боишься признать, что причиной конфликтов был сам. Доверься своим педагогам, смелее вливайся в коллектив, и мы поможем тебе, вот увидишь!

– Не нужна мне ничья помощь! Получить бы скорее аттестат и уехать отсюда… навсегда… – он снова наткнулся взглядом на непроглядную стену штор и безразлично махнул рукой.

– Ты поговори, а я послушаю, – улыбнулась Елена Леонардовна. – Только после. Пока отдохни, откинься на спинку кресла, закрой глаза и слушай музыку. Позволь ей завладеть тобой, растворись в ней.

Иван утопал в глубоком кресле, и реальность вправду таяла белыми воздушными облаками. Пламя свечи казалось то большой огненной бабочкой, то маленьким танцующим человечком, разбрасывающим золотые иглы. Крики чаек становились все отчетливее, морские волны играли волосами, ласково убаюкивая, погружали в сон. Иван почти не сопротивлялся подхватившему теплому течению, которое все дальше уносило его в туманный перекресток времени и пространства…

Елена Леонардовна раздвинула шторы и, посмотрев на удалявшуюся фигуру, послюнявила пальцы и быстрым движением погасила свечку. Достала чистый лист бумаги и каллиграфическим почерком вывела: «Заключение по результатам психологического обследования учащегося 10 класса немировской средней школы несовершеннолетнего Ивана Храмова».


* * *


Еле брезжащее с утра солнце к полудню выхолостилось набежавшими тяжелыми снежными облаками. Наступивший день, готовящийся по-весеннему разгуляться, потух, съежился, медленно переползая в пасмурный вечер. Над мощеной с незапамятных времен серым булыжником главной улицей имени Павших Красногвардейцев, рассекающей Немиров надвое, пронесся внезапный порыв ветра. Автобусная остановка имени Патриса Лумумбы, сложенная из белого силикатного кирпича и покрытая листовым шифером, растрескавшимся от забиравшихся на крышу гопников, с трудом вмещала озябших, одетых уже по-весеннему людей. В ожидании автобуса они напряженно молчали, понуро переводя взгляды вниз, под ноги, стараясь не глядеть друг другу в лица…

Ветер обжег ледяной крошкой, насквозь продувая ненадежный спандекс демисезонной куртки. Иван поежился. После уютного кресла и убаюкивающей музыки трудно возвращаться под совсем не весеннее небо, раздираемое белыми всполохами северных ветров. На миг Ивану даже показалось, что кружащийся снег то и дело складывается воздушными пазлами в маски, наподобие тех, что висят в школьном этнографическом музее. Он пытался удержать видение, сфотографировать в памяти, но тщетно. Картинка рассыпалась, и сознанию достались только набегающие снежные волны.

Голова шла кругом. Поднявшийся жар душил, захлестывая на горле незримую удавку, сбивал с пути, заставляя безоглядно следовать за мелькавшими перед глазами яркими серебристыми искрами. С трудом перебарывая охвативший озноб, Иван подошел к зияющей выломанными кирпичами остановке и поспешил протиснулся внутрь, укрываясь в спасительном тепле человеческих тел.

– Смотри, куда прешь! – рявкнула прокуренным голосом подвыпившая блондинка в поношенном кожаном плаще и видавших виды модельных сапогах конца восьмидесятых.

– Извините, – Иван осторожно продвинулся к скамье. – Мне только бы пройти…

– Иди, иди, соплячок, – хмыкнула блондинка, подталкивая к испещренной надписями кирпичной стене. – О жизни почитай. Может, и найдешь в ней чего хорошего…

Скамья оказалась доской, расщепленной по всей длине и стянутой в двух местах проржавевшей колючей проволокой. Иван не рискнул на нее присесть, прислонился к ледяной кирпичной кладке. Исписанная незатейливыми словами стена уплывала, нанизывая на размытые граффити старательно выведенные черепа и жирные угольчатые кресты, сползающие вниз.

Иван тряхнул головой, прогоняя навязчивые образы, скользнул взглядом по угрюмым, неподвижным лицам и снова отвернулся к стене, цепляясь за вращающиеся круги, разрисованные перекрещивавшимися трезубцами и перевернутыми звездами…

Старый ПАЗик притормозил загодя и, дребезжа разболтанными стеклами, приткнулся к остановке. Замерзшие люди, толкаясь и перебраниваясь, бросились занимать свободные места, и через минуту забитый до отказа автобус тяжело отчалил от «Лумумбы», пробиваясь в глубь Немирова сквозь слепую снежную пелену.

Зажатый раздвижными дверями, болтавшийся на подножке Иван смотрел, как откуда-то сверху, словно в кино, на лобовом стекле вырастают слои мокрого снега, и как снующие автобусные «дворники» без устали его размазывают, скидывая грязную жижу прочь.

– Эй, ты! Чего висишь?! – низкорослая и полноватая кондукторша ткнула в плечо. – Сейчас небось на «Парке» выскочишь, а за проезд не заплатишь!

– Я до Красных казарм еду… Руку зажало. Освободится салон, сразу билет куплю.

– Знаем, как вы, наркоманы, платите! Поглядите-ка на него! От кайфа зенки-то остекленели, а врать ума не отшибло! Билет оплачивай или выметайся отсюда! – ища поддержки, кондукторша окинула пассажиров взглядом, но они безучастно отворачивались.

– Или оплатишь сам, по-хорошему? – уже неуверенней спросила кондукторша, испугавшаяся остаться один на один с наркоманом, дерзко смотрящим на нее исподлобья.

С трудом пошарив по карманам, Иван вытащил пятерку и протянул кондукторше.

Она недовольно взяла монету и, словно ожидая обнаружить подвох, повертела ее перед глазами. Молча оторвала от тугого мотка билет и сунула его в руку Ивана…

Через пятнадцать минут он уже сидел в опустевшем автобусе и, чтобы случайно не встретиться с кондукторшей взглядом, разглядывал выпавшие номера на билете. «Жаль, несчастливый. Встреча выпала… Еще одна встреча… Не много ли за сегодняшний день?»

## Глава 2. ГОРОД НЕМИРОВ, КАК ОН ЕСТЬ

Выйдя из автобуса, Иван скользнул ногой по обледеневшему бордюру, рухнул вниз, едва не угодив под колеса отъезжавшего ПАЗа.

Боль пронзила мозг и, пробежав по венам маленькими искорками, вспыхнула в глазах ярким калейдоскопом из тротуаров и домов, тонущих в потоках дорог людей и проезжающих машин. Город стал совсем незнакомым, а тело – далеким, непослушным, чужим… Поднявшись и отряхнув с себя липкое, пережеванное колесами снежное месиво, он побрел домой наугад, не закрываясь от жестких снежных волн нарастающей бури.

Не успев отойти от остановки и на сотню шагов, Иван окончательно сбился с пути, утрачивая реальность происходящего. Чудилось, что, скользя по обледеневшим дорогам, он смещается в раздвинутый – снеговеем временной проем, в котором перемежались образы прошлого странного города Немирова. Погибшие красногвардейцы, чьи смертные муки увековечены на барельефе при входе в Парк Культуры и Отдыха. Дореволюционные монахи, ежегодно обходящие Крестным ходом уездный город Богоявленск. Отчаянные первопроходцы, пришедшие пятьсот лет назад на неспокойные колдовские уральские земли и узревшие здесь Бога. И далекие потомки, слоняющиеся по умирающему городку в поисках денег на выпивку…

Идут без имени святого
Все двенадцать – вдаль.
Ко всему готовы,
Ничего не жаль…

Иван удивился, как пронзительно по-новому отозвались в его памяти строки из «Двенадцати» Блока. Действительно, люди, которые здесь живут, ко всему готовы, и уж наверняка им ничего и никого не жаль.

Добравшись до окраинной гряды пятиэтажек, некогда бывших общежитиями Немировского ремзавода, а теперь превратившихся в городское гетто, Иван облегченно вздохнул и рассмеялся:

– И в горячечном бреду я до дому добреду!

Толкнул в давно не крашенную, сбитую из необструганных досок дверь и словно провалился в черный подъезд без ламп, с оконными проемами лестничных площадок, небрежно заколоченными ржавыми листами железа…

Он долго возился с вечно заедавшим «английским» замком, который можно без труда одним ударом выбить, а чтобы открыть ключом, требовалось никак не меньше пяти минут. Когда замок все-таки поддался, Храмов крадучись пошел по длинному обшарпанному коридору, стараясь угадать свою комнату.

Завидев с трудом держащегося на ногах, бледного Ивана, соседка по коммуналке испуганно всплеснула руками:

– Напился? Накурился? Укололся? Нет?.. Тогда наверняка менингит!

– Я, тетя Нюра, просто в школу сходил, – пробормотал Иван. – Сейчас все пройдет…

– Ваня, Ванюша, – от волнения соседка перешла на шепот, – а может… сглазили? Тут это часто случается. Может, тебя к бабке какой сводить? Знаем таких… Или давай хоть матери позвоню!

– Не, не надо, все в порядке… – Иван махнул рукой и, придерживаясь за стену, побрел к своей двери.

– Ванька, – сердито сказала тетя Нюра. – Ты гляди, не шути с этим. А то околеешь, или того хуже – станешь каким-нибудь двоедушником.

– Теперь даже комсомольцами не становятся, – Иван попытался отшутиться, но получилось это плохо. Он потерял равновесие и чуть не рухнул на пол.

– Ах ты, касатик, как побледнел! Ну, пойдем, пойдем на постельку, поспишь, даст Бог, и полегчает, – тетя Нюра сгребла его в охапку и, не позволяя сопротивляться, потащила по коридору коммуналки. – Вот и дверка твоя, давай отворим, да и на боковую. Немочь-то вернее всего подушкой давится…

Постояв минут пять рядом с забывшимся Иваном и немного успокоившись, тетя Нюра прошептала:

– Ничего, на этот раз все обойдется. Вот сердце мне так говорит, что все обойдется… – Вытерла о подол ладони, перекрестилась и пошла на общую кухню пить чай да предугадывать грядущие события с помощью колоды атласных карт.

Иван, уже не слышал причитаний, он спал, а может, бредил, но и в этом неведомом мире явственно видел себя пятилетним мальчиком в длинной белой рубахе до пят. Узкая лодка почти невесома. Она не плывет, а скользит сама собой по черной глади ночного озера. В водах отражалась луна, звезды, горы и редкий, покореженный ветрами, чахлый высыхающий лес. «Ух, ух, ух ты!» – звуки носились над головой и тихо растворялись в плеске невидимых рыб.

Где это я? Иван огляделся. Вокруг ни души, только шорохи оживших ночных гор. Надо выбираться, грести к берегу, да только чем? Он опустил руки вниз, в воду, но она была тяжелой, непослушной, липкой и красной…

Ночь чертила на неподвижной воде лунные знаки, значение которых Иван никак знать не мог, но которые странным образом были ему понятны. Знаки складывались в смыслы, смыслы рождали историю, а история становилась мифом.

Луна перекинула невесомый мост от звезд к лодке, мост, свитый из тонких и неверных лучей умершего на закате солнца, продолжавшего жить благодаря смерти. И где-то вдалеке, у самого утопающего во тьме горизонта, показался сиротливо удаляющийся силуэт отца, сгорбленный, словно придавленный непосильной тяжестью звездных лучей.

– Папа! Постой, не уходи! – закричал Иван и, поднявшись в полный рост, решительно шагнул по воздушной дороге навстречу истаивающему в непроглядной черноте призрачному образу.

Но как только нога покинула спасительную лодку, Иван стал тонуть, захлебываясь в соленой и липкой влаге…

– Ванечка, что с тобой?! – мать трясла что было сил побледневшего, всхлипывающего сына, пытаясь вывести его из тяжелого сна.

На крик сбежались соседи по коммуналке, любопытствующим кольцом обступив перепуганную мать. Женщины качали головами и охали, при этом стараясь держаться отстраненно.

– А ну-ка, бабье, разойдись! Разойдись, кому говорят! А ты, Лизавета, не причитай! Пойди-ка лучше окно открой. Ему сейчас воздух свежий нужен. – Седой высокий старик растолкал столпившихся женщин и стал с силой растирать виски спящего. – Вот так, хорошо, молодчина! – сказал удовлетворенно, когда Иван, застонав, открыл глаза.

Встретив вопросительный взгляд матери Ивана, старик спокойно объяснил:

– Ничего страшного, просто обморок. В таком возрасте с юношами подобное происходит довольно часто. Не притерся паренек к новому месту, а здесь, в Немирове, повышенная энергомагнитная активность – из-за подземных пустот и разломов в коре. Наверно, перетренировался, а тут еще весна, да витаминный голод в придачу…

Тетя Нюра, внимательно наблюдавшая за действиями седого, ехидно спросила:

– А сам ты кто таков будешь? Пришел с пустой корой, а дом на уши поставил, будто участковый! Не много ли на себя берешь?

Старик усмехнулся и, потерев кончик носа, лукаво посмотрел на тетю Нюру:

– Я ваш новый сосед. Зовут меня Сергей Олегович Снегов, будем знакомы.

– Ничего не скажешь, знакомы. Явился, не запылился – и сразу в знакомые навяливается. Надо еще разобраться, какой ты сосед. – Тетя Нюра искала поддержку у окружающих, но все оставались безучастными к ее попыткам «поставить на место» нового жильца. – Скажи-ка, соседушка, а где твой багаж? Или ты так, бомжиком в пустые стены въехал?

– Багаж будет завтра, – невозмутимо ответил Сергей Олегович. – Я только сегодня квартиру продал, а комнату приобрел. Не успел упаковаться.

– Ах, – всплеснула руками тетя Нюра, – принесла нелегкая алкаша! Жили как люди, теперь намаемся. Ну, что молчите! – она грозным взглядом обвела присутствующих женщин. – Ведь переворует все, обчистит нас до обоев, а еще дружков водить станет. А у такого дружки – уж наверняка все до единого пьяницы и воры! Добро растащат, самих порежут…

Сергей Олегович не удержался от густого раскатистого смеха:

– Ну, ничего от тебя, соседушка, не скрыть! Придется тебе цепочку на дверь подвешивать и сахар в комнату прятать, иначе позабудешь про свою «дольче виту»!

– Я то далеко, далеко вижу, не сомневайся! А если знаешь по иностранному пару слов, так это еще не гарантия, что ты у меня воровать сахар не станешь!

Тетя Нюра оглядела собравшихся, но, не найдя понимания у соседок, заворчала и ушла к себе в комнату – погадать. Неспроста трижды за утро плохо легли карты. Ух, неспроста! И сдается ей, что пустые хлопоты закончатся чьей-то преждевременной смертью…

– Может, чайку попьем, познакомимся поближе? – Елизавета Андреевна сидела возле пришедшего в себя, но не понимающего причины перепалки Ивана. – Я вот и печенье овсяное принесла. Свежее, ванильное, с изюмом…

– Чаек дело хорошее, особенно когда со свежим печеньем! – кивнул Сергей Олегович. – Только сначала ты бы, хозяйка, окошко закрыла. А то паренька застудишь. Смотри, какая за окнами поднялась канитель!

Пурга, разыгравшаяся с обеда, не думала прекращаться. Ветер усиливался, крепчал, по-зимнему скользил по крышам домов белыми лавинами, выл в растрескавшихся оконных ранах сквозняками, неистово лупил по стеклам ломкими ледяными пальцами.

Елизавета Андреевна подошла к окну и задернула занавески.

– Вот так, будто и не метет за окном, а просто весна задерживается! – она неловко улыбнулась. – Еще вчера все таяло, а сегодня посмотрите, кругом снег… То-то Ванюше нездоровится… Но ничего страшного, правда?

Сергей Олегович посмотрел на Елизавету Андреевну, затем на Ивана и утвердительно кивнул:

– Будем надеяться, что обойдется.


* * *


Чай был горячим, крепким и необыкновенно вкусным, да и разлит в подобающие изящные фарфоровые чашки, по-видимому, работы старых китайских мастеров.

– Отменный у вас чай, – сказал Сергей Олегович. – Признаюсь, никогда не приходилось пробовать такой роскоши. Можно ли поинтересоваться названием?

– «Волшебный цветок». Элитный сорт чая, который, завариваясь дважды, дает настой разного вкуса и цвета…

Елизавета Андреевна открыла с заварника крышку – в горячем ароматном настое плавал распустившийся коричнево-зеленый бутон.

– Муж очень любил чай, коллекционировал сорта разные. В прошлом году даже специально в Китай ездил. Там чаепитие считается настоящим искусством, со своими правилами, традицией и утонченной философией. – Она смахнула набежавшую слезу. – Теперь нет моего Никиты, а его цветы все еще расцветают…

– Смотрите, смотрите, – Иван раздернул на окнах старые, оставшиеся от прежних хозяев цветастые занавески. – Пурга прошла, и даже прояснилось!

Небо стало высоким и по-весеннему прозрачным. На легких воздушных облачках играли лучи вечернего солнца.

– Я всегда хотел узнать, да только спросить некого, почему у города такое странное название – Немиров? – немного смущаясь, спросил Иван.

– История. Везде и во всем виновата история, – Сергей Олегович с удовольствием сделал большой глоток ароматного чая.

– Почему же история? – переспросила Елизавета Андреевна. – Название как название, ничего особенного…

– А вы знаете, как прежде назывался город? До революции? – спросил Снегов.

Елизавета Андреевна пожала плечами:

– Мы не местные, здесь оказались случайно. Откуда ж нам знать?

Сергей Олегович кивнул, а про себя подумал: «Уж не волею ли судьбы?» Впрочем, делиться своими мыслями не стал, просто продолжил рассказ:

– Плохо, что не удосужились. В любом имени заключена и загадка, и ключ к разгадке. Вот раньше город назывался Богоявленск. И был знаменит, между прочим, своими иконописными мастерскими, в стенах которых, к слову, ныне расположен мясокомбинат.

– Все это странно, – Елизавета Андреевна нервно подернула плечами. – Даже как-то неправдоподобно странно.

– История, всему виной только она. Город переименовали сразу после гражданской. А причиной, почему ему выбрали такое странное, на ваш взгляд, имя, было следующее событие. В 1918 году в этих краях свирепствовала страшная эпидемия, люди умирали, как мухи. Все говорили – тиф, но это был не тиф.

– Тогда что же? – Иван с нетерпением посмотрел на Снегова.

– В те годы здесь и фельдшер был большой редкостью, не то что врач, – Сергей Олегович допил чай и поставил чашку на стол, – поэтому подлинные причины вспыхнувшей эпидемии так никто и не узнал. Но вот есть один очень интересный факт… Один из монахов местной братии перед началом мора видел мчавшегося по небу белого всадника. Инок так испугался видения, что его разбил паралич, и он с трудом смог рассказать о происшедшем. Умирая, все твердил строки Апокалипсиса: «И вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя смерть; и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными…»

– Но как повлияло его видение на переименование города? – спросила Елизавета Андреевна. – Неужели большевики решили таким образом высмеять религиозные предрассудки?

– Не само видение, а события, рожденные эпидемией, дали новое имя городу, – игнорируя сарказм собеседницы, пояснил Сергей Олегович. – Когда умерших стало так много, что их не успевали хоронить, в Богоявленске встретились парламентеры от белых и красных, чтобы договориться о перемирии. Встретились на мельнице, на нейтральной земле. Неизвестно, чем бы завершились их переговоры, только ночью на них напала банда Васьки Змея.

– А кем был этот Змей? Наверняка дореволюционным беглым каторжником? – спросил Иван и процитировал строфу известной каторжанской песни:

Глухой, неведомой тайгою,
Сибирской дальней стороной,
Бежал бедняга с Сахалина
Змеиной узкою тропой…

– Похвально, молодой человек, весьма похвально… Откуда такие знания? Теперь революционного творчества в школе не преподают.

– Когда жили в Перми, то ходил в литературный кружок при университете. Так, ради интереса…

– Ванечка очень талантливый, обязательно станет писателем или журналистом! Вот только окончит школу, сразу на журфак поступит! – Елизавета Андреевна нервно поправила чашки на столе. – Может, еще чайку?

– Не откажусь. Тем более, что наш краеведческий экскурс еще не окончен, – Снегов, не дожидаясь, пока хозяйка вскипятит воду, налил себе до краев в чашку одной заварки. – Той ночью резня была страшная, полегли все, среди убитых не найден был только сам Васька Змей. Да и кто он был на самом деле, доподлинно не известно. Одни говорили, что он из заезжих нигилистов-декадентов. Другие утверждали, что под Змеем надо подразумевать местного староверского купца Горлова, ненавидящего новую Совдепию и недовольного прежней царской властью. Третьи доказывали, что под демонической личиной скрывался жандармский капитан Бусовиков, охотившийся за вывозимой белочехами царской казной, а сюда прибывший для разграбления церковных богатств…

– Странно, чтобы жандарм грабил монахов… – Иван покачал головой, – наверно, эта версия самая фантастичная! Впрочем, может, пропагандистская.

– Как знать, как знать… – загадочно улыбнулся Снегов. – Когда на дворе гражданская война, предательство и грабеж – дело естественное и обыденное. А уж измена присяге – и тому подавно. Так, 15 января 1920 года командующий чешского корпуса Гайда, ради возможности вывезти из России «золотой эшелон», предал большевикам на верную смерть Колчака. Вот тебе и белые братья-славяне. Кстати, и личная охрана адмирала променяла офицерскую честь на заветные сребреники и возможность свободно уйти за кордон. Вот тебе и хваленые «ваши благородия»!

– Действительно, низко… Оказывается, и раньше люди поступали совсем как у нас в Перестройку… – Елизавета Андреевна поставила на стол вскипевший чайник. – А что случилось с женой Колчака? У него была любимая женщина?

– Его Анна Тимирева, провела больше тридцати лет в ГУЛАГе. Потом жила одиноко, тихо ушла из жизни в 1975 году. У нее были возможности покинуть СССР, но она не захотела уехать из России, где покоится прах любимого. Да и простить белоэмигрантов не могла. Так, непреклонной, и встретила смерть в коммуналке…

– Рассказываете, словно все видели сами, аж мурашки по коже, – удивленно сказала Елизавета Андреевна. – Откуда вы узнали про все это?

– До выхода на пенсию я работал учителем истории в школе. Целых тридцать пять лет. Так что времени оказалось вполне достаточно, чтобы изучить историю об этом непримиримом городе. Кстати, интересная деталь: нынешний парк культуры разбит как раз на месте старой мельницы. Я всегда вспоминаю об этом, когда, прогуливаясь, вижу «колесо обозрения».

– А Васька Змей? Что случилось с ним после войны? – возбужденно спросил Иван. – Неужели он нигде не оставил своих следов?

– Через неделю после бойни город взяли красные. Эпидемии уже не было, а про переговоры никто вспоминать не хотел. Тогда сочинили легенду о том, что целая армия колчаковцев окружила членов местного ревкома, предлагая им жизнь в обмен на мир. Но красные отклонили мир, выбрав «последний и решительный бой». И все как один погибли за Третий Интернационал. Прибывшие из Москвы комиссары тела героев куда-то с почестями увезли. Всех остальных закопали здесь же, а мельницу сожгли, чтобы местные помалкивали. И городу дали памятное название в духе тех лет, намекая, что мировой революции нужен не мир, а нечто совсем иное, – Сергей Олегович налил себе очередную кружку чая. – Что сталось после гражданской войны с мифическим Васькой Змеем, вообще не известно. Словно сбросил кожу да и растворился среди людей. Может, парторгом стал. Или директором школы. Если за границу не ушел. Кто знает?.. Только после окончания гражданской войны здесь с каким-то особым рвением уничтожались следы «опиума для народа». Даже монастырь – и тот в мясокомбинат превратили, каменные кресты на могилах поразбивали.

– Теперь понятно, теперь мне все понятно! – Иван взял мать за руку и пристально посмотрел ей в глаза. – Мама, я сразу почувствовал, что здесь что-то не так. И природа, и люди. Даже в школе на каждом шагу творится сущая чертовщина!

Елизавета Андреевна недовольно посмотрела на сына и, обращаясь к Снегову, твердо сказала:

– Сергей Олегович, я благодарю вас за помощь, но прошу вас больше к подобным темам не возвращаться.

– Почему? – искренне удивился Снегов. – Это просто история…

– У Вани и так сложности в школе. Ему здесь жить, и не стоит растравлять его воображение давнишними выдумками. Было или не было, к чему ворошить прошлое? Нам надо жить настоящим, сегодняшним днем, а не вникать в мистификации прошлого.

– Мама, ну как ты не понимаешь! – лицо Ивана вспыхнуло. Он с надеждой посмотрел на Снегова и спросил. – Вы расскажете, почему в нашей школе на всех стенах висят колдовские маски? Вы же в ней проработали много лет!

– Довольно! Хватит! – Елизавета Андреевна резко встала. – Сергей Олегович, у Вани и без этих глупых россказней был приступ. Ему надо отдыхать. Не могли бы вы пройти к себе в комнату?!

Снегов поднялся и, слегка поклонившись, пошел к выходу.

– Постойте, куда вы? – закричал Иван. – А как же история школы? Я должен, должен понять, что в ней происходит!

– После, Ваня. Обо всем поговорим после твоего выздоровления.

– Вы обещаете? Мне очень важно знать!

– Обещаю, – сказал Сергей Олегович, уже закрывая за собой дверь.

В комнате воцарилась тишина. Елизавета Андреевна рассеянно рассматривала рисунок на скатерти.

– Ты меня осуждаешь? – наконец спросила.

– Нет, мама, что ты, – Иван задумчиво крутил в руках ложку, повторяя: «Мечом и голодом, и мором и зверями…» Потом спросил: – Скажи, мама, а ведь наш сосед, правда, хороший человек? Он – другой, не такой, как все… У него даже первые буквы имени звучат как «СОС»!

Елизавета Андреевна улыбнулась:

– Конечно, хороший. Только странный, я бы сказала – чудной…

## Глава 3. ПРОБУЖДЕНИЕ ЗМЕЙ

Мы ошибаемся, когда говорим, что ничего в жизни не бывает окончательно. Вот и сейчас весна наступила действительно навсегда. По крайней мере, в этом году… Иван любовался причудливой игрой солнца в больших и маленьких лужах, еще вчера пришедших на землю снегом с небес.

Рассказ Сергея Олеговича о делах давно минувших города Богоявленска-Немирова, а особенно про таинственного Ваську-Змея, не выходил из головы. Едва дождавшись, когда мать уйдет на работу, он спешно оделся и вышел на улицу.

Его ранний уход из дома не остался незамеченным. Лишь только за Иваном закрылась дверь, в коридоре тут же появилась коренастая фигура тети Нюры в засаленном халате и пластмассовых бигуди. Прислушиваясь к собственным шагам, она крадучись прошла по коридору мимо всех дверей и, убедившись, что все соседи или ушли на работу или еще спят, подошла к комнате Храмовых. Еще раз воровато осмотревшись, вытащила из кармана связку ключей и стала подбирать нужный к замку.

– Может вам, мадмуазель, нужна помощь? Тогда не скромничайте, обращайтесь!

По спине у тети Нюры пробежали мурашки. Из леденеющих пальцев выскользнули ключи. Тяжело дыша, она медленно повернулась и встретила смеющийся взгляд Снегова.

– Я тут ходила, ходила… Смотрю – дверь…

Сергей Олегович понимающе подмигнул:

– Давайте угадаю, что дальше. Вы смотрите – дверь. А в двери – замок. Не так ли?

– Верно, замок… – пробормотала растерявшаяся тетя Нюра. – Ой, что ты такое говоришь-то?! При чем тут замок? Я хотела сказать совсем другое! Другое!

– Нет, уважаемая, вы хотели сказать именно это.

Сергей Олегович подошел к женщине, взял ее за плечи и пристально посмотрел в глаза. Тетя Нюра ахнула и стала медленно оседать на пол. Снегов наклонился, подобрал выпавшую связку ключей и, положив ее в карман брюк, ушел к себе.

Его комната, оклеенная старыми фотографиями, репродукциями и афишами, скорее напоминала штаб агитпропа, чем жилище бывшего учителя. Сергей Олегович открыл форточку, с удовольствием выкурил папиросу, а затем сел за большой обшарпанный стол с тумбочкой и выдвижным ящиком, какой обычно стоит в школьном кабинете.

Он выложил замусоленную общую тетрадку, пролистал ее. В раздумьях остановился на недописанной странице. Окинул взглядом старую фотографию на стене – последний раз фотографировался вместе со своим литературно-историческим кружком «Прометей». Счастливые детские лица. Полные гордости глаза. Пионерские галстуки-костры. И в центре, в гуще – едва тронутый сединой учитель в щеголеватом гэдээровском костюме.

Сергей Олегович сосредоточенно закусил губу, вытащил из потайного кармана пиджака чернильную ручку, снял колпачок и стал писать:

«Он определенно тот, кого все эти годы я ждал. Он уже ищет, но еще не понимает, кто он и что ему надо. Поэтому в скором времени его непременно ждет… Впрочем, даже не знаю, что его ждет уже сегодняшним вечером. Думаю, что события будут развиваться быстрее, чем следовало бы. В любому случае надо быть настороже…»


* * *


Иван любил встречать весну на раскисших от весенней грязи улицах. В детстве, теперь уже таком сказочно далеком, отец рассказывал ему о таинственной силе луж, в которых отражаются солнце и луна, люди и звери, дома и машины, и далее неживые и несуществующие сами по себе тени.

Может быть, именно тогда маленький Ваня впервые понял, что в лужах скрываются вторые, отраженные, лица и души людей, которые ответят на любые вопросы, если только сумеешь с ними разговориться.

Дорога к Парку Культуры, единственному в городе месту, куда было приятно сходить на прогулку, неожиданно оборвалась свежевырытой траншеей. Иван подошел к краю и, осмотрев глубину и ширину коммуникационных недр, решил испытать силы и попытать удачу. Отошел на несколько шагов назад, разбежался, прыгнул и… сорвался вниз, в густую липкую грязь.

Проклятье! Это надо так угораздить! Он посмотрел на перепачканные глиняной жижей штаны и стал выбираться из ямы. Вырытые экскаватором края были основательно размыты растаявшим снегом, ноги скользили, а зацепиться не за что. Ивану пришлось браться пальцами за вязкие глиняные выступы.

Неожиданно рука ушла вглубь, в землю, по самое плечо. Иван почувствовал острую, обдирающую боль, мгновенно выдернул руку – кисть в крови, но раны неглубокие, словно от укуса. От быстрого рывка большой земляной пласт обрушился, и к его ногам вместе с щебнем и комьями глины упал металлический блестящий предмет.

Это еще что за чудо? Иван поднял находку. Нет, не кусок проволоки и не арматура. Причудливой формы кастет в виде изогнувшейся кольцами змеи, кусающей собственный хвост. Покрутив находку в руках, заметил на ней гравировку: «Аз есмь Уроборосъ-Змей».

Увесистый кастет было приятно рассматривать и надевать на пальцы. Вначале у Ивана даже захватило дух при мысли о том, что, быть может, этот оккультный кастет раньше принадлежал самому Ваське-Змею. Но великолепная сохранность находки заставляла думать о том, что он сделан совсем недавно и является только удачной копией с оригинала. Так или иначе, Иван несказанно обрадовался трофею, сразу решив никому о нем не рассказывать. Он вспомнил психолога, банду школьных «псов» и улыбнулся – стальная игрушка и впрямь поможет наладить более человечные отношения с местным зверьем…


* * *


Сергей Олегович, как обычно, по утрам читал стихи, но внезапно почувствовал сильный приступ головной боли. Потом прихватило сердце, кольнуло еще раз и отпустило. Так же внезапно улеглась и головная боль, спрятавшись юркой ящеркой в недрах мозга.

– Что это было?

Снегов подошел к большому овальному зеркалу, висевшему прямо над входом в комнату. Не дождавшись ответа, продолжил странный диалог с зеркалом на повышенных тонах:

– Молчишь? Между прочим, тем самым ты только демонстрируешь свое неуважение. Или тебе все равно? – он строго посмотрел на серебристую гладь и раздосадованно махнул рукой. – Действительно, что тебе переживать?! Твое дело маленькое: знай, отражай. А коли что не нравится, так еще и скажешь, что неча на меня пенять, коли рожа крива.

Снегов несколько раз прошелся по комнате, затем снова подошел к зеркалу и обратился к нему на полном серьезе:

– А вот возьму тебя и расколочу! Или на рынок за полтинник снесу! Будешь куртки и джинсы примерять. Там досыта жизни наотражаешь!

Он засмеялся, взял томик Волошина и прилег на скрипучую панцирную кровать с изогнутой никелированной спинкой.

Тетя Нюра стояла у замочной скважины битых полчаса и такого насмотрелась за это время, что даже ей, многое повидавшей на своем веку, стало не по себе. Еще минут десять понаблюдав за лежащим на кровати бывшим учителем истории, она с трудом разогнула радикулитную спину и покачала головой: «А ведь он самый настоящий псих. Ни с того ни с сего за голову хватается. А как с зеркалом разговаривает! Знамо дело, маниак… Того и глядишь, померещится чего ему, али какая срамная охота найдет, так он весь дом, как цыплят, передушит! Дурехи-то наши думают, что перед ними пенсионер, а у него ручищи вон какие! Нет, я это дело так не оставлю… Надо бы сообщить… Только вот куда?»

Тетя Нюра принялась нервно грызть ногти, представляя, с какой легкостью маньяк обманет и отведет глаза врачей и милиции, если она, Нюра, решит на него донести. «Ученый, гад. Хитрый, как змей. Такой запросто от кого хошь ускользнет… Вылезет из кожи, а ускользнет! Но ничего! Я наблюдать буду. И записи делать. Пусть они хоть после смертушки следователю глаза на правду откроют!»

Немножко успокоившись, Нюра пошла на кухню, достала из шкафа химический карандаш, затем достала оберточную бумагу, оторвала от нее достаточно большой кусок и поставила на нем сегодняшний день, месяц, год и час.


* * *


Легкость и ярость не оставляли Ивана с того мига, как он случайно отыскал в раскопанной траншее искусно сработанный кастет. Несколько дней он ходил будто пьяный: запинался на ровном месте, путался в словах, забывался. Мать тревожилась, пыталась откровенно поговорить, потом махнула рукой: «Подростковый возраст, новая жизнь, весна». А на старый, неухоженный коммунальный двор и вправду уже заходил апрель с пронзительно высоко звучащим птичьим небом…

По ночам не спалось. Грезилось. Иван чувствовал, как тесно становилось в груди, словно болезненно узкой была его собственная кожа. Сны делались отчетливее и сочнее, все смелее нарушая грань с бодрствованием. Сначала это далее казалось забавным – грезить наяву и жить во сне. Но после этого всякий раз пробуждаться и засыпать становилось мучительнее и страшнее…

Каждое утро, пока воспоминания были отчетливы, он записывал видения в ежедневник, который назвал «Сводом странствий». Чувствовал, что для пережитых образов не хватает слов, тогда пытался изобразить свои мысли знаками и символами. Так пришел к неожиданному для себя выводу: древние египтяне со своим странным идеографическим письмом, возможно, были нескончаемо мудрее современного человечества. Он улыбался, рисуя загадочные «пляшущие линии», и вспоминал, как после поездки в Китай отец любил повторять, что иероглиф наделен магической силой вдыхать жизнь в любую вещь. Ивану очень хотелось научиться возвращать прошлое. Для того, чтобы его изменить…

В эту ночь Ивану приснился пернатый змей, танцующий над городом в кроваво-красном зареве. Среди высоких и стройных сосен он походил на покачивающегося в густой заросли прибрежных водорослей морского конька, парящего в морских водах. Иван опускал руку в лазурное зеркало вод, пытаясь поймать конька в ладонь, но пальцы бороздили песок, цеплялись за водоросли, а змей ускользал, ловко предугадывая неуклюжие человеческие движения…

Змей поднимался выше, над водой, вверх, к огромной первозданной луне-пуговице, на которую была пристегнута изнаночная подкладка неба. Ивану казалось невероятным, что луна – всего лишь пуговица, и стоит ее оторвать, как ночная тьма сползет с небосвода, обнажая сияющее солнце. Тогда Иван тщетно тянул к луне руки, но вместо пуговицы был свивающийся кольцом мифологический Змей, вещавший о потерянном безвозвратно времени. И пропитанное лунным одиночеством и тоской змеиное шипение скользило по волосам, жаля Ивана в самое сердце…


* * *


Сергей Олегович сидел у открытого окна и с явным удовольствием пил чай из граненого стакана в подстаканнике.

В дверь постучали.

– Заходи, Ванюша, не стесняйся! – крикнул Сергей Олегович, даже не приподнявшись с кресла.

Иван зашел в комнату, недоуменно посмотрев на Снегова.

– Ты удивлен, как я узнал, что за дверью именно ты? – Сергей Олегович рассмеялся. – Годы, батенька, годы учительства. Начинаешь видеть, что творится за твоей спиной. Начинаешь распознавать людей по шагам, узнавать характер по движениям. Кроме того, как ты думаешь, кто из всех соседей мог постучаться в мою дверь? Только ты! Разве не так?

– Да… Все равно как-то необычно…

– Дедуктивный, батенька, метод. И никакой телепатии! Садись за стол, в ногах правды нет! Выпьешь со мной чайку? – не дожидаясь согласия, Сергей Олегович налил из большого заварника стакан огненно-рубинового напитка.

– Сергей Олегович… А можно, вы будете моим консультантом?

– Тебе нужен репетитор?

– Скорее консультант. Может, советчик… В общем, хороший учитель… Я готов оплатить…

– Хорошо. Учитель так учитель. Я согласен!

– А сколько это будет стоить? В месяц?

– Денег? Денег – нисколько. Но чтобы ты не чувствовал себя обязанным, будешь выполнять маленькие поручения. Сходить в библиотеку, сделать необходимые выписки, попечатать на компьютере… Согласен?

– Конечно!.. Только где компьютер взять? Свой-то мы давно продали…

– Знаешь, Ваня, я достаточно удачно поменял свою квартиру на комнату в этом «трущобнике». Устал, видишь ли, от одиночества, да и прибавка к пенсии не помешает… Так что на старости лет заказал себе компьютер. На днях привезут… Моделька недорогая, но функциональная, и все, что надо, на ней отлично пойдет. Кстати, знаешь, пенсионеры впадают в ребячество? Ты не поверишь, но я очень хочу поиграть в компьютерные игры. Поможешь освоиться?

– Конечно! Знаете, я даже привез с собой несколько дисков. Так, на память о прошлом…

– Великолепно! Считай, договорились, – Снегов похлопал юношу по плечу. – Вот и я решил оставить о прошлой жизни одну лишь память и начать бытие в новом качестве.

– Сергей Олегович, помните, вы обещали рассказать о школе? Почему в ней так много собрано странных африканских масок?.. Понимаю, что и раньше у школы был такой этнографический уклон. Только, согласитесь, очень странный для Урала…

– Школа… Да-да, про школу…

Ивану показалось, что Снегова что-то тревожит, и он явно откладывает разговор.

– Если не хотите говорить, не говорите…

– Ох уж эти нетерпеливые мальчики, – усмехнулся Снегов. – Ну что с ними поделаешь! Хотят знать все и сразу.

– Разве это плохо? Или считаете, что молодым лучше вообще ничего не понимать, жить по принципу «мой мир – мое корыто»?!

– А ты, Ваня, не горячись. Дело не в твоих юных годах, а в том знании, которое ты ищешь. Нельзя с ним спешить, – Сергей Олегович задумчиво посмотрел на серебряный подстаканник. – Когда-то гностики знание почитали за истину, а теперь превратили в разменную информационную монету. Сначала поклонялись как божеству, ныне покупают как бросовый товар. Да только присмотришься – товар-то поддельный. Знание, Ванюша, это сила. И независимость. Значит – власть. А вот захочет ли кто-нибудь тебя наделить силой, независимостью и властью – даже за деньги? Как сам думаешь?

Иван отрицательно покачал головой.

– Понимаешь. Я, Ванюша, свое знание всю жизнь по крупице собирал. Какие горы пустословия и лжи пришлось перелопатить, сколько перебрать макулатуры, сколько не поспать ночей – ради горсточки истины… Так и должно жить, как говорится, чтобы «крест жизни был для тебя тяжел, а ее багаж легок». К знанию, дорогой мой, нужно прибыть внутренне подготовленным.

– Значит, все-таки не расскажете?

– Обязательно расскажу. Только в свой срок. Знаешь, у писателя Германа Гессе есть замечательная новелла «Заклинатель дождя», в которой повествуется, как первобытный знахарь передавал ученику тайны своего искусства, которому простыми словами научить невозможно.

– И что же он делал? Заставлял ученика приносить жертвы духам? Или показывал приемы, как дурачить невежественных соплеменников? Типа колдун!

– Не колдун, а знахарь. – Снегов многозначительно посмотрел на Ивана. – Знахарю не нужны ни духи, ни волхования. Он способен чувствовать и понимать природу, саму суть вещей. Поэтому и мы договоримся вот о чем, – Сергей Олегович налил Ивану чаю и подвинул поближе тарелку с печеньем. – Понаблюдай внимательно за школой и подмечай все, что тебе покажется странным. Как в ней, так и за ее порогом. Научись смотреть на жизнь, пропуская увиденное сквозь сито сердца и горнило ума. Пусть это звучит высокопарно, зато искомый результат будет верен. А так – что в ступе воду молоть? Дождя от этого не бывает…

Иван залпом выпил обжигающий чай:

– Значит, вы согласны быть моим учителем?

– Конечно, согласен. И поверь мне, для этого не надо обжигаться кипятком. Чай должен рождать настроение, на размышления настраивать, – Сергей Олегович про себя отметил, что из паренька выйдет толк. – Запомни, учителю не стоит выполнять домашние задания или делать уроки за ученика. Этим он только обессилит его ум, развратит праздностью. Учитель должен помочь понять скрытые закономерности и сделать неведомое известным и понятным. Все остальное зависит только от самого ученика.

## Глава 4. ДУРАКОВ НАДО УЧИТЬ

Первоапрельское солнце скользило по небу, то и дело скрываясь за прерывистыми цепями облаков. Окольными путями добираясь до школы, Иван наблюдал за «спотыкающимся солнцем», представляя, как на небе преломляются и увязают золотые лучи в их белесой воздушной пелене.

Со смерти отца и переезда в Немиров не прошло и полугода, а Иван уже не мог просто собраться и бегом отправиться на занятия. Теперь стало необходимо побродить по улицам и подворотням, чтобы после удалось вытерпеть повторяющийся изо дня в день тупой и однообразный спектакль под названием «школьная жизнь».

Здесь царил дух равнодушия и холопства, а всем заправляли кулаки подростковой банды. Сама жизнь немировских школьников напоминала пребывание в стае, но не волчьей, где себя можно почувствовать Маугли, а в стае дворовых псов – трусливых, озлобленных, готовых прислуживать за подачку. Поэтому любой мало-мальски сообразительный ученик быстро понимал, что здесь требуется от него для комфортного пребывания. И появление в классе вольнолюбивого и независимого Храмова вызывало одинаково нескрываемое раздражение и школьных «господ», и школьных «рабов».

Уже подходя к школе, в глубине двора Иван увидел толпящихся школьников. По их возбужденным крикам догадался, что снова наставляют «на путь праведный» Алешку Балабанова, который был бельмом для всех школьных обитателей.

Протискиваясь сквозь плотное кольцо курток, Иван не смог пройти мимо избиения как ни в чем не бывало. Решил ослушаться мать, просившую никогда и ни во что не вмешиваться. Если стая чувствует себя безнаказанной и сильной, то, рано или поздно, по ее законам придется жить и ему…

– Оставьте пацана! – крикнул Иван.

– А тебе, Храм, что нужно? Проваливай! Или хочешь, чтобы самого тоже опустили? – одноклассник Ивана, худой и долговязый Славик Пустовойтов, ухмыльнулся и вытащил нож, завертел «бабочкой». – Что, Храм, подрезать тебе кишки? А то больно самостоятельный стал. Да и базаришь больше, чем дышишь…

Иван опустил руку в правый карман – туда, где, скрутившись змеиными кольцами, дремал кастет. Едва пальцы коснулись ледяной стали, как змей плотно и ласково обвил ладонь.

– Я предлагаю всем убраться. Просто пошли вон, на этом сойдемся! – жестко скомандовал Иван. – Пока по-хорошему предлагаю…

Пустовойтов переглянулся с приятелями, и они расхохотались. Конечно, Храмов парень крепкий, но один против троих… Да еще при поддержке послушной толпы…

– Все, Храм! Был ты хоть и чужаком, но пацаном! Отныне станешь чмошником!

Пустовойтов выкинул руку с ножом, стараясь угодить в лицо. Но Иван легко ушел от удара и молниеносно саданул нападавшего кастетом по ребрам. Змей проскользнул под легкую куртку и, разрывая рубашку, заурчал от удовольствия.

Пустовойтов побледнел и, хватая губами воздух, рухнул к ногам Храмова.

Такого стремительного начала не ожидал никто. Все на мгновение остолбенели. Кастет, описав крутую, дугу, вонзился в солнечное сплетение второму нападавшему, Вадьке Несветову. И вновь судорожно и алчно припал змей к горячей человеческой крови…

Толпа рассеялась, оставив лежать в грязи двух поверженных королей из школьной банды.

Храмов с натугой стащил кастет с распухших пальцев и протянул перемазанную кровью руку Алешке:

– Будем знакомы! Меня зовут Храмов.

– А я думал, Рембо, – Алешка схватил ладонь Ивана, долго тряс в своей хрупкой руке.

– Меня зовут Леха Балабан, – сказал не без гордости, будто его имя могло иметь некоторый вес в глазах постороннего.

– А я думал, Джон Леннон.

– Слушай, Храмыч, а с этой швалью что станем делать? – Алешка кивнул на тяжело возвращающихся в школу Пустовойтова и Несветова. – Они еще вроде кеды не выставили. Может, уроешь, как полагается терминатору?

– Пусть живут… Таких раздавишь, так вони еще больше станет.

– Это уж точно… А классно ты их – одного по бочине, другого под дых!

– Пойдем-ка в школу. На урок опоздаем.

– Ну ты, Храмыч, наив! – Алешка присвистнул и покрутил пальцем возле виска. – Там уже вся кодла нас дожидается. Во главе с любимым директором Пылью. Того никакими примочками не прошибешь!

– И? Что делать будем?

– Гаситься! Пусть осядут по норам. Там поглядим и как надо проедемся по ушам! – Балабанов раскурил поломанную сигарету. – Главное, будь спок. А все остальное приложится!

– Послушай, Леха, давай по-русски.

– Ладно, чувак, не в ломы! Что по-русски, то по-русски…


* * *


В трех кварталах от школы, в здании полуразрушенных детских яслей, располагалась «зона» – место, где по вечерам собиралась вся неформальная немировская молодежь. Завсегдатаями «зоны» были немногочисленные районные рокеры и панки. Здесь договаривались о скупке краденого и продавали наркотики, выменивали дореволюционные богоявленские иконы на модный ширпотреб, за небольшую плату брали на просмотр порнокассеты.

Алешка Балабанов страшно волновался – впервые доводилось ему привести новичка в «круг». Ощущение собственной значимости перемежалось с неуверенностью, с тревожным предчувствием грозящих проблем. Его ведь могут осмеять и даже отлучить от «круга». Стараясь успокоиться, он беспрестанно курил и нес чепуху:

– В «зоне», Храмыч, можно даже купить и продать душу.

– Шутишь?

– Базар! – утвердительно ответил Леха, жадно затягиваясь. – Слушай, Храмыч, ты же клевый пацан, а ничего не рубишь, словно лох какой. Тебе конкретная обтирка нужна!

– Поможешь в этом?

– Да ладно, замазано! Ты мне – я тебе… Только подумай, оно тебе нужно? Это же, Храмыч, как болото. У тусовки свои правила, здесь не получится так: захотел – пришел, надоело – всех послал. Тут сурово. За тебя мне поручиться придется.

– Не бойся. Стукачом никогда не был. А тусоваться здесь или нет, решу сам. Когда огляжусь…

– Тебе виднее. Ты же у нас крутой…

Ивану почему-то вспомнилась детская считалочка, которую давным-давно ему рассказал во время «тихого часа» сосед по кровати:

Один, два – сошел с ума.
Два, три – и умри.
Три, четыре – спи в квартире.
Четыре, пять – хватит ждать.
Пять, шесть – будет весть.
Шесть, семь – глух и нем.
Семь, восемь – ищем, просим.
Восемь, девять – не проверить.
Девять, ноль – ты король!

Тогда, десять лет назад, эти слова показались настоящим откровением. Он даже поклялся никому не рассказывать «о тайне десяти цифр». Вот и сейчас испытанный «метод трансформера» подсказывал ему, что в считалочке заложен некий ключ к событиям, которые уже с ним происходят. Иван вспомнил, что отец забирал его из детского садика первым, сразу после «сон-часа», никогда не дожидаясь вечера. Вспомнил и улыбнулся.

– Я тут на пупке перед ним извертелся, а он губы тянет! – заметив улыбку, вспылил Балабанов. – Ты пойми, Храмыч, куда мы идем. Нет, не на тусовку местных придурков да наркош. Ты пойми, специально для тебя собирается «круг». Там будут те, кто выше закона и правил самой «зоны». Кто плюет на немировские порядки, потому что живет, как хочет. У них настоящая сила и деньги, Храмыч! Большие деньги, о каких ты только в кино слышал…

Смеркалось. Людей на улицах становилось все меньше и меньше. Последние лучи солнца нехотя таяли в окнах призрачных замков, покоящихся на облаках. Дневной Немиров рано погружался в забытье, чтобы с наступлением сумерек проснуться избранным для совсем другой жизни…


* * *


Сначала Иван услышал негромкие голоса, потом показались еле заметнее сквозь пробитые стены пляшущие блики огня. Под ногами хрустнуло стекло, заскрипели чудом уцелевшие доски. Перед входом в «круг» Балабанов шепнул:

– Храмыч, только не сболтни лишнего. И не дерзи. А то целыми отсюда не свалим.

Иван кивнул.

Посреди разгромленной, с исписанными граффити стенами, большой комнаты, бывшей некогда детсадовским спортзалом, горел костер из вывороченных оконных рам. Перед костром на треножнике из железных прутьев возвышалась большая пятиконечная звезда, какими некогда украшали чугунные решетки больниц и парков.

Как только они переступили порог, сразу же подошел бритый наголо парень в черной кожаной куртке. Испытующе осмотрев Ивана, спросил:

– Кровь или дар?

Иван недоуменно посмотрел на Балабанова.

– Забыл предупредить, – зашептал Алешка. – Кто приходит впервые на «круг», должен что-то пожертвовать или хотя бы порезать руку. Ну, ты понимаешь, чтобы звездочку кровью помазать. Так надо, не тормози…

Иван с укоризной посмотрел на Балабанова и положил на звезду нож, который утром отнял у Пустовойтова.

– Не гоже свое оружие жертвовать, – жестко сказал стоящий напротив мужчина в маске совы и сжал плечо Ивана тяжелой рукой. – Что делать станешь, если душу из тебя тянуть станем?

– Это трофей, – Иван с трудом сбросил цепкие пальцы. – Мое оружие при мне.

Он опустил руку в карман и через мгновенье поднял ее вверх – с сияющим на пальцах змеем.

– Добро пожаловать, – бритый подошел к Ивану так близко, что тот и в темноте разглядел наколотого черно-красного скорпиона на левом виске.

– Нравится наколка? – бритый заглянул Ивану в глаза, словно хотел застать его врасплох, испугать.

– Красиво исполнено…

– Меня зовут Скорп, я страж «зоны». Ее судья и палач. Поэтому выбирай: или будешь жить по нашим порядкам, или больше здесь не появишься. Если не хочешь подохнуть… – Скорпион медленно обошел вокруг Храмова. – Чтобы стать одним из нас, надо пройти обряд крови.

Стиснув зубы, Иван молчал, пытаясь предугадать момент, когда Скорпион захочет нанести первый удар: «Спокойно, я успею опередить, главное – не дать себя испугать… А бить надо сильно, но только в самый последний момент».

– Обряд крови прост: ты станешь тем, кого сможешь убить. Возьмешь крысу, перережешь ей горло, причастишься ее кровью, и вот ты уже и сам стал крысой! Только помни, ты сам станешь той тварью, которая будет твоим поручителем. А чтобы не забывал, кто ты за зверь, мы обязательно наколочкой пометим. – Скорп смачно сплюнул Ивану под ноги. – Я в свое время сожрал скорпиона, а Балабан проглотил клопа. Думай и выбирай.

– Как скоро должен ответить? – почувствовав, что сегодня проверки не будет, спокойно спросил Иван.

– Когда будешь готов, – усмехнулся Скорп, – только запомни, все делается раз и навсегда. Обратная дорога идет через ад…

Ночная улица обдала прохладой да тусклым светом редких немировских фонарей, но не отрезвила от произошедшего, а истощила чувство наступившей реальности. Подросткам казалось, что движения теней не совпадают с их собственными, что странные, причудливо одетые люди следят за ними из-за окрестных домов, стараясь выведать охватившие их сумбурные мысли. Минут пять бежали от «зоны» прочь, пытаясь не то угнаться за своими двойниками, не то спрятаться от неведомых соглядатаев.

Отдышавшись возле освещенного яркими лампами круглосуточного винного магазина, Иван спросил дрожащего Балабанова:

– Ты правда клоп?

– Да, клоп… – понурился Алешка. – Не всем в этой жизни посчастливилось родиться Рэмбами…

– И наколка есть?

– У всех есть. Разного цвета и на разном месте. Кто как смог приподняться…

– А у тебя где?

– На жопе! Коричневый клоп… Ты доволен?.. Мне всего тринадцать лет было. Теперь я на все готов, чтобы ее изменить, а они – ни в какую! Говорят, что останусь клопом на всю жизнь. Хоть вешайся!

Алешка опустился на асфальт и зарыдал, как ребенок, мерно раскачиваясь худым телом вверх-вниз.

Иван не знал, как и чем его утешить. Просто стоял рядом и молчал. Но в это мгновение понял, что смертельно ненавидит всю тайную и явную немировскую тварь.

## Глава 5. МЕЧОМ И МАГИЕЙ

Сквозь застиранные шторы пробивались солнечные лучи. Играя с кружащимися вокруг них пылинками, ползли по комнате, плясали по только что оклеенным обоям, цеплялись за обшарпанную мебель, перепрыгивали с морщинистого лица Снегова на лицо Вани. Лучи веселились, потому что наступило обыкновенное весеннее утро, и они нашли для себя подходящее занятие до самого заката…

Это был первый день, когда Иван учил Снегова премудростям компьютерных игр, выбрав своих любимых «Героев меча и магии – III. Дыхание смерти». Сергей Олегович пристально смотрел в монитор и, следя за каждым Ваниным действием, то и дело просил разъяснений:

– Постой-постой! Не успеваю! Совсем не улавливаю, что там происходит.

– Сейчас герой Джелу должен совершить первый шаг в компании «Эликсир жизни». Маленькая деревушка близ холма Гайи будет местом его испытания, проверки, готов ли герой выполнить свою миссию. – Иван кивнул на еще укрытое мглой игровое поле. – Сейчас его мир – только вот этот открытый маленький кусочек дороги, да небольшой холм в самом углу еще неведомого пути.

– И что он должен делать? – Сергей Олегович пожал плечами. – Не экзамен же сдавать!

– Что-то вроде экзамена. На сообразительность и умение действовать по обстоятельствам. Джелу надо очистить лесной край от врагов. Тогда на другом уровне он сможет приступить к основному заданию – собрать артефакт Жизни, чтобы он не достался некромантам. В смысле, силам зла… В случае успеха он принесет могущество своему народу и станет членом Стражей.

– А в случае проигрыша? – Учитель встал из-за стола и нервно закурил в форточку. – Или, к примеру, герой может просто остаться жить в деревушке, в своем поместье, оставив опасные честолюбивые планы?

– Нет. Герой должен только победить. Иначе его ждет смерть.

– Иными словами, на одной чаше весов победа и слава, а на другой – ничтожество и небытие… – Снегов задумчиво посмотрел на Храмова и почему-то припомнил «Мцыри»:

Я мало жил, и жил в плену.
Таких две жизни за одну,
Но только полную тревог,
Я променял бы, если б смог…

– Да нет, Сергей Олегович, – в ответ на цитируемого Лермонтова улыбнулся Иван. – Наш герой действительно молод, но живет не в плену. Его война вызвана самим ходом игры. Можно сказать, предначертана виртуальной судьбой.

– Слушай, Ванечка, а откуда у тебя это странноватое «Дыхание смерти»?

– Отец подарил, – Иван с нежностью посмотрел на футляр от диска. – «Герои меча и магии» – игра загадочная. Она фэнтези только по виду, а на самом деле здесь все как в настоящей жизни, где каждую минуту приходится выбирать между возможностью погибнуть или обречь себя на заведомое поражение в будущем.

– Или ты их, или они тебя… Хорошо-хорошо, давай играть дальше!

– Одна из основных задач игры заключается в правильном развитии героя, – с увлечением рассказывал Иван, ловко управляясь с мышью, совершая операции на открывающемся под натиском Джелу зеленом экране приключений. – Здесь у каждого героя свои особые способности, заложенные в них изначально, но которые необходимо совершенствовать. Кроме того, всех героев можно условно поделить на «воинов» и «магов». Первым больше дано силы и атаки, а вторым – знания и мудрости.

– То есть герой уже рожден магом или воином?

– Да, да, – небрежно ответил Иван, все больше и больше увлекаясь игрой. – Свой дар можно только развить, но не изменить. Да этого и не нужно…

– Значит, герой не волен выбирать своей участи и даже не в силе вмешаться в планы судьбы? Неужели каждому предначертано лишь исполнять волю неведомого и жестокого рока? А свобода выбора укладывается в заданную формулу «Победа или смерть»?

– Для того чтобы герой напрасно не рисковал и не тратил время, – не вслушиваясь в комментарии Снегова, продолжал Иван, – необходим надежный помощник. Хотя бы для того, чтобы Джелу не отвлекался на такие мелкие задания, как еженедельный сбор денег для обороны городов. Лучше, когда из двух героев один держит оборону, а другой атакует. И чаще всего атакующим является главный герой, так как при этом потери несоизмеримо меньше…

Иван ловко справился с предварительными действиями и захватил первые нейтральные города.

– Чтобы побеждать, надо предугадывать следующий ход противника и научиться его опережать. Враги могут быть с тобой «одной крови», иметь точно такой же вид… Так что воевать «со своими» можно. И даже нужно. Боевой опыт прибавляется.

– Значит, в игре своих не бывает? Тех, о ком говорят: «одного поля ягоды»?

– Да есть! Только все ведут себя по-разному. Одни, мечтая прославиться, хотят присоединиться. Другие идут служить за деньги. Третьи… по необходимости. И только освобожденный из темницы неведомый герой будет служить «верой и правдой».

– В чем же она, вера?

– Да в выполнении миссии. Ты должен исполнить то, ради чего рожден на свет, ради чего воюешь, ради чего существуешь. Вот и все… – Ваня посмотрел на Снегова и улыбнулся совсем по-детски. – А богатство, сила и знание только прилагаются для осуществления твоей миссии.

– Ответь мне, Ванечка, а кто придумывает миссию? Ну, откуда она возникает, кто создает правила игры, кто определяет миропорядок?

– М-м… Магия едина для всех. Она имеет отношения к четырем стихиям: воды, земли, огня и воздуха и разделена на атакующую и защитную, ее можно использовать против любых существ, кроме драконов. Сила определяется уровнем героя, знаниями и находящимися в его распоряжении артефактами.

– Да нет, Ванюша, я не о том. Я просто хочу знать, кто решает, что должно случиться, а чего не может быть никогда? Кто следит за тем, чтобы сильный был сильным, а слабый – слабым? Кто, наконец, предопределил назначение героя?

Ваня смущенно пожал плечами:

– Никто. Так просто предусмотрено… Наверное, программист…

– А может быть, автор сюжета? Или автор идеи? Или тот, у кого эта идея была позаимствована?.. Ты никогда не задумывался над тем, что нам даже в голову не приходит искать подлинную первопричину явлений и того, что с нами сейчас происходит. Или почему так должно было случиться?

– Да нет… Хотя это очень интересно… Мистика…

– Это, брат, не мистика, а метафизика. Или учение об основах и началах. Та же жизнь, только наоборот: не ты вертишься и выбираешь, а все закручивается вокруг и уходит в тебя корнями. Но не в кем-то слепо начертанную, раз и навсегда придуманную судьбу, а ту Божью искру, которая в тебе воспылала от рождения…


* * *


После уроков классный руководитель Идея Устиновна Коптелова попросила Храмова задержаться. Небрежно кивнув на первую парту, она продолжила неспешно проверять ученические тетради с сочинениями, то и дело вымарывая красной пастой целые абзацы. Наконец, положив последнюю работу в выросшую за час тетрадную стопку, устало перевела взгляд на Ивана:

– Знаешь, почему здесь сидишь?

– Вы попросили остаться после уроков, – глядя учительнице в глаза, спокойно ответил Иван. – Прошел уже час этого плодотворного сидения.

– Значит, умный. Значит, нормальной беседы у нас не получится… – Коптелова покрутила в руках красный колпачок и с силой надвинула его на ручку.

– Почему же не получится? Если двое долго сидят друг напротив друга и молчат, то рано или поздно они обязательно дозреют и заговорят о деле!

– Значит, будем и дальше скалить зубы, демонстрируя собственное острословие. – Идея Устиновна раздраженно бросила ручку на стол. – Впрочем, острословие довольно не оригинальное. Я бы сказала – хамское…

Поняв, что человеческий разговор с учительницей русского языка был ошибкой, Иван понурился.

– Парту рассматривать ума много не надо, – Идея Устиновна, чувствуя собственное превосходство, довольно хмыкнула и встала из-за стола. – Впрочем, не скрою, что с тобой говорить не очень-то и хотелось. Так что будем считать, что ты оказал мне услугу, избавив от своего общества. А в наказание за прогулы уроков и драку с одноклассниками я, как классная руководительница, отправляю тебя убираться в спортзале. На всю неделю! Юношеский пыл надобно остужать трудотерапией!

Она вышла из класса, оставив за собой дверь незакрытой. Проводя ее взглядом, Иван совершенно случайно обратил внимание на приклеенную к стенду фотографию паркового барельефа «Павших Красногвардейцев», на фоне которого были сфотографированы несколько человек.

На фотографии в старомодном костюме улыбался Снегов – совсем такой же, как и сейчас, только моложе. А вокруг него – группа мальчишек. Видимо, победители какого-то конкурса. Вроде ничего необычного: пионерские пилотки и галстуки, счастливые детские глаза. Но лицо одного мальчика, за которым стоял Сергей Олегович, оказалось слегка заштрихованным иглой. Вернее, на нем нацарапали зловещую маску…

Ваня протер вспотевший лоб и неожиданно для себя вслух прочитал высеченные на обелиске слова: «Безумству храбрых поем мы песню!»

Иван силился понять, какая может быть связь между Снеговым и «заштрихованным мальчиком», чье лицо на фотографии так напоминало совиную личину наблюдателя «зоны». Храмову было неприятно даже думать о том, что эти люди могут быть между собой как-то связаны, и некогда их объединяло общее, пусть даже школьное, дело…


* * *


В инвентарной комнате, прилегающей к школьному спортзалу, было холодно и влажно. Пахло резиной, разбухшей от сырости кожей и ржавчиной. Иван нажал на черную клавишу выключателя. Над массивными полками, сваренными из стальных уголков, забрезжила тусклая лампочка.

Посмотрев на разложенные мячи и гимнастические обручи, закинутые под потолок гантели и блины от штанги, сваленные маты, на которых лежали перевернутые скамьи, Иван понял, что беспорядок был наведен умышленно, и Коптелова назначила не пятиминутную уборку, а придумала для него послеурочный потогонный час.

Разобравшись с матами и скамейками, развесив по крюкам кольца, Храмов посмотрел на верхние ярусы, с краев которых угрожающе выглядывали тяжелые блины и лежащие на боках гири.

Можно встать на первую полку, затем одной рукой схватиться за уголок, тогда другой можно дотянуться до пятой… Иван прикинул, как ему придется на весу выхватывать с полок пудовые и двухпудовые гири, и решил понапрасну не рисковать, а сходить за стремянкой.

Уже подходя к двери, он услышал в спортзале странную возню и директорский голос, то и дело переходящий на высокие ноты.

– Надо так влипнуть… Только с Пылью мне и не хватало столкнуться!

Иван замер у порога, успев придержать дверные створки, уже подавшиеся вперед. Может, здесь отсидеться? В тесноте, да не в обиде… Он тихонько выключил свет и, раскинув руки, улегся на сложенные ровной стопкой маты. Он даже начал задремывать, когда внезапный девичий визг вернул его из забытья в темную инвентарную, насквозь пропахшую резиной и ржавым железом.

Из-за приоткрытых дверей он увидел, как пухлая, нескладная ученица из девятого класса пытается переползти через гимнастического козла, а директор школы, по совместительству преподающий физкультуру, что-то возбужденно рассказывает ей о технике опорного прыжка.

– Ты, Антонина, пойми, – Максим Константинович, одетый в красный с белыми лампасами спортивный костюм, важно ходил вокруг смущенно опустившей глаза девятиклассницы. – Физическая культура испокон веков служит благородной цели создания телесно совершенного и духовно богатого человека. А ты даже через козла прыгнуть не можешь! Эх, Тоня!

– Так он вот какой высокий, – Тоня надула щеки и покраснела, – а я толстая…

– Скажешь тоже, толстая, – Максим Константинович обошел вокруг ученицы, с удовольствием рассматривая пухлые упругие ягодицы в облегающем трико. – Просто недостаточно тренированная… Смотри, как надо!

Директор стремительно разбежался, оттолкнулся от мостика и ловко перескочил через козла.

– Только и делов! – он довольно хлопнул в ладоши и, подойдя к ученице, крепко взял ее за руки. – Пойдем, подстрахую. Раз прыгнешь, так понравится, что после за уши не оттащишь…

– Может, не надо? – засмущалась Тоня. – Может, лучше с классом потренироваться?..

– Само собой, само собой… – прерывистым, щебечущим голоском пробормотал Максим Константинович. – Только от индивидуальных занятий проку намного больше… Намного!

Директор подтащил упирающуюся девятиклассницу к козлу, положил ее руки на снаряд, подтолкнул вперед – так, чтобы, теряя равновесие, ее тело перевалилось вперед.

– Хорошо, Антонина… Наскок у тебя получился очень хорошо… – Максим Константинович зашел сзади и с силой ухватил девушку за бедра. – Теперь медленно разводи ноги в сторону… Медленней… Шире…

Вот козел! В сердцах Иван с силой бросил пятнадцатикилограммовый блин о гриф штанги. От грохота в инвентарной комнате директор вздрогнул и нарочито громко сказал хнычущей Тоне:

– Молодец! Несмотря на трудности, успех в выполнении опорного прыжка очевиден. Можешь идти домой.

Рыдая, девочка выскочила из спортзала, со всех ног бросилась по коридору к спасительной раздевалке.

Максим Константинович прокашлялся и дружелюбным тоном произнес:

– Кто это у нас трудится после уроков? Уже часа три прошло, как занятия окончились!

Иван молча вышел из комнаты.

– Храмов? Ты что здесь позабыл?!

– Идея Устиновна приказала порядок в инвентарной наводить, – Иван посмотрел в разъяренные директорские глаза. – Целую неделю.

– Марш! Марш домой, чтоб духу твоего здесь не было! – закричал директор, размахивая короткими, пухлыми руками. – Живешь черт знает где, на отшибе, сознание после уроков теряешь! Еще мне не хватает во внеурочное время за тебя отвечать!

– А как же распоряжение классной? Она снова в дневнике по поведению «неуд» поставит и маму в школу вызывать станет.

– С Идеей Устиновной как-нибудь сам разберусь, – Максим Константинович пристально посмотрел на Ивана. – А вот если меня не послушаешь, то, Храмов, гляди у меня… Узнаешь, куда Макар телят не гонял…

– Да я и так знаю, – неожиданно для себя резко ответил Иван.

– И куда же? – заводясь, процедил директор.

– Да на ваш немировский мясокомбинат и не гонял! – Иван, не дожидаясь директорской реакции, решительно вышел из спортзала.

## Глава 6. ЦЫГАНКА С КАРТАМИ, ДОРОГА ДАЛЬНЯЯ…

Высокое небо, яркое солнце, безбрежные потоки воды – так приходит весна, врываясь музыкой и светом в обессиленный зимний город. Через раскрытые форточки и сквозь пелену немытых окон проникают ее озорные посланники, танцуя солнечными бликами и на дорогих шторах, и на скромных ситцевых занавесочках, и на жестких казенных жалюзи. Стремятся проникнуть глубже, внутрь, туда, где в глубинах кирпича и бетона еще надеются и дышат укрытые от весны люди…

На коммунальной кухне пахло сыростью, борщом и оладьями. То есть веяло духом, пронизывающим русский провинциальный быт уже не одно столетие. Тем самым духом, который поочередно превозносили и проклинали, стремились сохранить и грозились из него вырваться, но снова и снова увязали в нем, как увязает в весенней слякоти разбуженная и внезапно поверившая в чудо новой жизни близорукая душа…

– Вот не подумала бы, Лизавета, что ты окажешься знатной стряпухой, – вслед за словами из дверного проема показались всклокоченные волосы, стоптанные тапочки, и только затем на пороге выросла осадистая фигура тети Нюры в заношенном фланелевом халате. – Вишь, на дворе незнамо какое утро, а ты на весь дом борщ развела!

Елизавета Андреевна смутилась:

– Извините, не знала, что помешаю. Ванечку покормить надо. Вы же понимаете, весь день на работе, а он растет, ему горячая еда нужна обязательно…

– Да ты не винись, не винись, – протяжно зевнула тетя Нюра. – Не в укор сказано, от разыгравшихся аппетитов. Я и проснулась-то от слюнок. Ишь, думаю, как пахнет, ну прям как раньше в нашей ремзаводовской столовке!

– Так, может быть, вы и покушаете с нами? Оцените, где борщ наваристее да вкуснее! – Елизавета Андреевна неловко улыбнулась и поставила на стол чистую тарелку.

– Покушаем, покушаем! – соседка грузно уселась на табурет за маленький столик. – И еще оладушков напеченных со сметанкой. Не откажусь!

– Сметаны у нас как раз нет. Зато есть маргарин… – Елизавета Андреевна запнулась, столкнувшись с недовольным взглядом соседки.

– Плохо, милочка, что как раз сметаны у тебя нет. Если уж позвала человека за стол, будь любезна обеспечить! – Нюра недовольно развела руками. – Кого ждем? Наливай борща, клади олашки. С мар-га-ри-ном. Я баба неприхотливая, а вот другая бы на моем месте не спустила. Ух, не спустила! Так что, считай, повезло тебе с соседкой…

Она принялась за еду с жадностью, закусывая горячий борщ румяными, сдобренными маргарином оладьями. Быстро опорожнив тарелку и облизав ложку, тетя Нюра расплылась в добродушной улыбке:

– Спасибо, милочка, за борщец, отвела душу. Господь напитал, а никто и не видал! Хошь, за это я тебе погадаю?

– К чему мне эти суеверия? Да и времени нет. Надо на работу собираться…

– Не шустри, милочка, – Нюра вцепилась в ее запястье и потянула к себе. – Я судьбинушку-то твою соберу по зернышку да по былинке, по капельке да по глоточку. Садись-ка сюда, смотри да слушай…

Она вытащила из кармана затертую колоду атласных карт, пошептала над ней и подвинула к Елизавете Андреевне:

– Вскрой, милочка, не робей, сдвинь карты, а душу-то, как колоду, вскрой передо мной, не таясь да не запираясь…

– Вы, наверное, и спите с картами? – Елизавета Андреевна подвинула на себя несколько карт, лежащих сверху. – Всегда вас с ними вижу…

– Я с моими картами, милочка, ни на миг не расстаюсь, – серьезно ответила соседка, выкладывая на столе геометрические фигуры и веера. – Карты как дети. Не доглядишь, так от рук отобьются, попадутся чужим, так и вовсе гуляками по рукам пойдут. Тогда от них ни толку, ни проку никакого не выйдет. А так, милочка, карты – это большая сила. Да-да, сила и власть! Если сумеешь заставить себе служить, они не только обо всем правду рассказывать станут, но и всю жизнь начисто поменять смогут!

Вскоре окружающее их время застыло и впало в спячку, как заоконные мухи…

– Это покрывает ее, это поперек ее, это под ней, это за ней, это венчает ее, это перед ней… – бурчала под нос Нюра, раскладывая карты в строгой очередности. – Ох, милочка, непросто легла для тебя карта! Все непросто, да не спроста – так карты открылися!

Елизавета Андреевна молча спросила мимикой.

– Да я что? Ты сама, сама смотри… Вишь, выпали затруднения да пустые хлопоты, суета да потери. Впрочем, – Нюра загадочно посмотрела на соседку, – может нагрянуть неожиданная удача. В мужском обличий…

– Сказки говорите! Какие там мужчины?! Я вдова, мне бы сына суметь на ноги поднять, да самой раньше времени…

– Ай, не скажи, девонька, не скажи! – Нюра положила ладонь на руку Елизаветы Андреевны и придвинулась к ней как можно ближе. – Вдовья любовь, как рябина после мороза, еще ароматнее и слаще бывает!

– Как вам не стыдно такое говорить! Да я, я…

– Не старайтесь, ей все равно стыдно не будет, – на пороге кухни был Снегов. – Вы ее больше кормите, приваживайте. И тогда она совсем на шею сядет, ножки свесит да без устали понукать начнет. А вы ее советов слушаться станете да побоитесь возразить!

– Какую шею?! Тут вон карты легли черт-те как! – Нюра еще крепче сдавила руку Елизаветы Андреевны. – Ты, девонька, меня слушай, я тебе первой советчицей и помощницей буду. А без меня запутаешься, пропадешь, сгинешь! Не с этим же старым хрычом про жизнь говорить! Знаем, навидались на бабьем веку пьяниц да проходимцев!

– Доброхотка отыскалась! – засмеялся Снегов. – Я, признаюсь, тоже не раз подмечал: как появляется цыганка с картами, тут же начинает попахивать и казенным домом. Притягивают они, что ли, друг друга?

– Извините, мне пора на работу! – Елизавета Андреевна решительно освободила руку. – Вы тут сами, без меня, разбирайтесь!

– А не извиняйтесь, – кивнул Снегов. – К чему нам, простым обывателям, лишние сантименты. Мы по-простому, по рабоче-крестьянскому с Нюрой погуторим. Как в былые годы.

Он дождался, когда Елизавета Андреевна выйдет, подошел к Нюре и, глядя ей в глаза, сказал:

– Еще раз услышу подобное предложение – голову оторву.

Нюра попыталась возмутиться, но Сергей Олегович сжал ее руку в огромной, похожей на клещи ладони и добавил:

– Запомни: без предупреждения.


* * *


Перед уходом на работу Елизавета Андреевна, по заведенной еще с детства привычке, мимоходом посмотрелась в небольшое, держащееся на согнутых скобках гвоздей, потускневшее зеркало. Да, она все так же хороша, как раньше. И еще молода. Только лицо осунулось, стало болезненно-сероватым, и в уголках глаз появились морщины. «Боже мой! Как все-таки постарела… А всего-то тридцать пять лет! Если и вправду придется, как говорил Борис, прожить в Немирове пару лет, то за это время превратится в старуху. Наверняка превратится!»

По дороге на работу, в автобусе, Елизавета Андреевна вспомнила, как они с мужем впервые, еще студентами, поехали на Черное море. В тот год Никита удачно съездил в стройотряд, заработал немыслимую для начала восьмидесятых сумму – около тысячи рублей. И в конце дождливого уральского августа, вместо того, чтобы «на картошку», они сбежали в Анапу…

Целый месяц прожили в саманном домике на улице Кати Соловьяновой. Двор утопал в цветущих розах и наливавшемся пьяным соком винограде. С рассветом они оставляли снятую у старой казачки веранду и убегали на пляж, навстречу жаркому, почти тропическому солнцу, навстречу прогретому до самого дна морю, в прозрачных водах которого мелькали серебристые стайки рыб и парили обжигающие розоватые медузы…

Автобус резко затормозил и, вздрогнув на дорожной колдобине, столкнул насупившихся пассажиров.

– Эй, мудло, не дрова везешь! – раздался одинокий окрик еще не успевшего протрезветь работника мясокомбината. – Смотри, куда рулишь…

Через минуту все снова стихло, и под убаюкивающее урчание мотора Елизавета Андреевна продолжила сладко грезить о прошлом…

Окруженные дельфинами, они неслись на прогулочном катере к Джемете. Никита вдруг предложил достать с морского дна жемчужину.

– Здесь нет жемчуга, – она улыбнулась. – Это всего лишь Черное море, а не Индийский океан.

– Тогда я достану для тебя морскую звезду! – Никита, смеясь и, к неописуемому ужасу экскурсовода, не раздеваясь, на полном ходу спрыгнул за борт.

Он достал для нее потрясающей красоты ракушку и был несомненным героем в глазах всех женщин, с завистью посматривавших в сторону Елизаветы…

– Остановка «Мясокомбинат». Конечная! – зычно выкрикнула кондукторша вслед заскрипевшим автобусным дверям.

Люди торопливо выходили из автобуса, щурились играющему в небесах солнцу, выкидывали из карманов билетики, спешно шли по мощеной дороге, ведущей к красным стенам бывшего Богоявленского монастыря.

Из возвышавшихся башен без куполов, покрытых оцинкованной жестью, нелепо торчали антенны, над которыми с карканьем кружились стаи ворон.

– Раскудахтались, суки! Жахнуть бы по ним картечью, чтобы только перья вдрызг, да говна по небу! – обогнавший Елизавету Андреевну мужик в телогрейке хамски подмигнул и пальцем приподнял козырек поношенной драповой кепки.

Наверно, мясник. Или боец со скотобойни… Елизавета Андреевна изо всех сил попыталась вернуть ускользающее видение далекого сказочного августа. Еще немного, хотя бы мгновение… Еще не время просыпаться!

По вечерам они ходили в кинотеатр «Победа», где под открытым небом крутились засмотренные до дыр ленты о Фантомасе и приключениях жандарма. Они беспрестанно целовались и весело вспоминали, как в школьные годы прорезали в резиновых шапочках для бассейна глаза, пугая друг друга вездесущим и неуловимым злодеем. А знаменитая надпись, которой были исписаны все парты, все стены в туалетах: «Мне нужен труп – я выбрал вас. До скорой встречи. Фантомас…»

Потом – бесконечно нежный анапский вечер. Запасшись в ближайшем винном погребке «Черными глазами» или «Букетом Анапы», взявшись за руки, они бежали на городской пляж купаться в свете луны и танцующих на волнах звезд. В раскинувшейся над ними вселенной, в ласковых волнах ночного моря, позабыв обо всем на свете, они любили друг друга…

Тяжелые металлические двери лязгнули за ее спиной, и, зайдя в плохо освещенный узкий коридор проходной, Елизавета Андреевна направилась к турникету. Поравнявшись с выдающей пропуска вахтершей, вздрогнула, поняв, что забыла свой номер.

– Кого ждем? – недовольно пробурчала вахтерша. – Давай, девка, шевелись, не копи очередь!

Елизавета Андреевна отошла в сторону. «Боже мой, что же я делаю? Ведь помню, помню этот свой проклятый номер!» В узкое горло проходной медленно вливалась серая толпа. Елизавета Андреевна покорно встала в конец очереди, последние мгновения продолжая наслаждаться ускользающими воспоминаниями.

Почти перед самым отъездом за билет до Сургута они купили у загулявшего «на югах» нефтяника видавший виды магнитофон «Ритм» вместе с одной единственной кассетой, зато с самыми популярными советскими песнями. Теперь, встречая на море рассвет и провожая закат, Никита включал для нее «Дорогу к морю», которую именовал гимном своей любви. И над багряными красками рассыпающихся у берега волн разносилось:

Мне для счастья надо
Быть с тобою рядом,
Чтобы видеть мог я
Блеск твоих зеленых глаз…

– Что, дорогуша, вспомнила номер? – вахтерша с подозрением посмотрела на ее легкую улыбку и беззаботное лицо. – Пьяная, что ли? Али как?

– Сейчас, сейчас… Мой номер «12-13», – опомнилась Елизавета. – Большое спасибо!

Получив пропуск, поспешила в административный корпус, отгоняя далекие, почти нереальные воспоминания. Шла по узеньким, вымощенным еще монастырской братией дорожкам. «На камень, на камушек, по камню, за камушек». Словно в детском саду повторяла считалочку, стараясь попадать каблучками на серые булыжники. Но в голове неотступно звучали слова из магнитофона, спрятанного в песках пляжа для так и не случившегося второго романтического путешествия…

## Глава 7. ПО ТУ СТОРОНУ ВРЕМЕНИ

Иван не любил уроки истории. Сам-то предмет интересен своей парадоксальностью с нарочито выпяченным принципом: за что боролись, на то и напоролись. Но школьные уроки просто невыносимы своей прямолинейностью и ограниченностью суждений. Он вспоминал отца, который на его вопрос о том, что такое история, как-то сказал: «История – театр, в котором идеология – декорации, события – программки, а люди – отрывные билеты». Прошло много лет, но, размышляя о временах и народах, Иван так и не нашел для себя лучшего определения…

Самым ненавистным учителем в школе, несомненно, являлась историчка – Эльза Петровна Мельникова, которую за глаза ученики звали «Гестапо». Она была существом неопределенного возраста, резкая в движениях, с истерикой в голосе. Френч, бесцветные глаза, глубоко посаженные на непропорционально вытянутом лице. Школьное прозвище может сказать о человеке больше, чем любая беспристрастная характеристика…

В этот апрельский день Иван пожалел, что явился на урок. Проходили «борьбу с церковью» в годы гражданской войны. «Гестапо» ненавидит все, связанное с религией, и даже его фамилию (Хр-рамов) произносит с нескрываемым отвращением. Значит, над ним снова «сильнее грянет буря». Представив себя в образе школьного буревестника, Иван саркастически улыбнулся: «Надо окончить чертов десятый класс. Буду молчать, как партизан. И точка».

– Хр-рамов, почему лыбитесь? Из престижной областной гимназии прибыли? Все на свете знаете? – Эльза Петровна подошла к парте и наклонилась к самому лицу. – Поверьте моему богатому педагогическому опыту, мы сумеем по достоинству оценить вашу эрудицию!

Как на допросе! Иван почувствовал, что задыхается от рвущегося в его легкие нестерпимого запаха женского пота и тяжелого сигаретного перегара. По телу пробежали мурашки, но растаяли, скатясь с кончиков пальцев, скользнули в закрытое от глаз исторички свободное пространство под партой.

– Итак, Хр-рамов, поделитесь с классом своими соображениями, почему новая власть предприняла попытку полного искоренения религии?

– Думаю, что вместо прежней хотела утвердить свою, новую, – рассудительно ответил. – Очевидно, что вера во многом определяет настроение и поступки человека, его отношение к происходящим событиям. Добрая вера ведет к созиданию и уважению чужих жизней, вера злая – к разрушению и насилию над другими людьми.

Эльза Петровна обвела взглядом учеников:

– Еще мысли? Или все так считают?

В классе повисла тишина, над которой одиноко возвышалась поднятая рука Лены Затеевой.

Эльза Петровна снисходительно кивнула отличнице.

– Я думаю, что новая власть стремилась уничтожить фундамент царизма, предать забвению идею «святой Руси» как исторического предрассудка черни и орудия управления эксплуататорских классов. Религия нужна лишь слабым индивидам, тогда как новая власть утверждала идеалы сильных и свободных от всяческих пут людей.

Оттараторив без запинки, Лена механически села на свое место.

Эльза Петровна небрежно кивнула:

– Хорошо, но не будем забывать, что одним из главных и позитивных моментов безбожия являлось стремление заменить ложное, мифологическое понимание мира правильным, научным. Потому что своими призраками религия подрывает волю к жизни, тормозит наступление прогресса. И совсем не случайно Маркс называл ее опиумом для народа.

– Робот роботом, – шепнул Иван Андрею Трунову, соседу по парте, которого за добродушный характер и массивную фигуру одноклассники прозвали «Мамонтом». – Тебе не кажется, что Ленка всего-навсего заводная кукла, а Эльза ее кукловод?

– Так! А что у нас опять бормочет Хр-рамов? – Мельникова снова подошла к его парте, нервно покручивая указкой в руках. – Неужели мысли из мозгов выпирают? Так встань и удиви нас!

Иван поднялся:

– Мне кажется, что были названы только лежащие на поверхности следствия антирелигиозной компании. Причины сокрыты намного глубже. Вспомните Французскую революцию, террор и Робеспьера с его культом «Верховного существа». Разве у нас было не то же самое? Как иначе понимать все эти «красные рождества и пасхи», водружение памятника Искариоту и Каину, бессмысленную жестокость и вандализм, уничтожение уникальных произведений искусства, те же показательные расстрелы икон? Разве предрассудки изживают такими методами? Но события обретут иной смысл, если в происходящем видеть скрытые культовые действа…

– Вздор! Зачем большевикам скрывать свою веру, если власть принадлежала им? – Эльза Петровна зло рассмеялась и ткнула пальцем Ивану в голову. – Вы бредите, Хр-рамов!

– Мы говорим о религии, а не о вере, о внешнем, а не о внутреннем, – парировал он выпад. – Слово «религия» означает «связь». Значит, связывает воедино не только рассеянные события и факты, не только поколения людей, но и пространство, время, вечность… Взять, к примеру, нашу школу…

– Так! Уже интереснее. – Эльза Петровна подошла к Лене Затеевой и положила ладонь на ее плечо, подав знак записать каждое Ванино слово.

– Вроде бы у нас светская школа, в которой нет никакой религии. Но повсеместно развешанные культовые маски и амулеты, дощечки с непонятными символами создают ощущение того, что ты находишься в неведомом храме, где за тобой неотступно следят неизвестные божества! – безуспешно ища поддержки, Иван оглядел безразличные лица одноклассников. – Поэтому здесь все чувствуют и ведут себя иначе, чем в нормальной жизни, словно находятся под незримой властью. Веришь ты или нет, но с твоей душой все равно творится необъяснимое…

– Довольно! – Эльза Петровна подняла руку. – Мы долго слушали твою ахинею. Теперь будет интересно узнать, что о религии думает класс. Посмотрим, много ли еще у нас есть таких же сумасбродов, как Хр-рамов! Возьмите ручки и до конца урока подробно изложите свои мысли в тетрадях. Приступили!

Андрей с сочувствием посмотрел на Ивана и шепнул:

– Ваня, ну зачем так! Сам же суешь голову в петлю!

– Это еще почему? Я только свое мнение высказал. Обычное дело для дискуссионного урока. Только в спорах истина и рождается.

– Ты что, так ничего и не понял? По ту сторону парты не увидишь правды… – Андрей вздохнул и, сжав огромные кулаки, уставился на пустые тетрадные клеточки. – Лучше помалкивай и говори то, что им надо. Целее будешь…

А за окном по школьному двору вышагивали в солнечных лужах голуби. Иван вспомнил, как лет десять тому назад, таким же ясным апрельским утром, они ходили вместе с отцом в зоопарк. Тогда он никак не мог понять, почему все большие и красивые птицы сидят запертыми в клетках, как злобные волки. Они должны быть в небе, свободные, рожденные для полета в небе без границ… Отец тогда отшутился, ответив, что теперь позволено летать одним воронам, поэтому скоро и голуби превратятся в куриц. «А вот ты у меня орел! У тебя никто не сможет отнять небо!» – сказал он тогда Ивану, высоко-высоко подкидывая в лазурную высь… – «Но для этого орлята должны научиться летать!»

Строчки складывались сами собой, и, боясь упустить волну, Иван поспешил открыть тетрадку и посреди страницы размашисто написал: «МЫ СВЯЗАНЫ НЕБОМ».


* * *


– Да расслабься, Храм! – Балабанов раздраженно махнул рукой и нарочито выругался. – Нет, ну скажи, чего так паришься из-за учебы? Неужто старые привычки так вставляют?

– Да нет, Леха, привычки тут ни при чем. Просто кажется, что мне с ними по-хорошему не расстаться.

– Чудной ты, Храмыч, чел! Школа – не тюрьма, все равно отпустят. Посмотри на меня! Балабан им, как геморр в горле, а хильнуть его из казенки кишка тонка!

Иван посмотрел на Алешку и не смог удержаться от смеха.

– Не ловлю тему стеба, Храм! – возмутился Балабанов. – Я ради тебя пупкую, а ты меня за лоха держишь?

– Леха, сколько раз просил, говори по-русски! – Иван взял приятеля за плечи. – Я половины из сказанного тобой не понял!

– Чего тогда зубы скалишь?

– Не дуйся, Леш, да не дуйся ты! – Иван потрепал Балабанова за волосы. – Просто горлу досаждает обычно кость, а геморрой – совсем другому месту. Так что ты немного с адресами напутал!

Лешка, выждав для солидности пару секунд, присвистнул:

– Ну, Храмыч, я реально попал! В смысле лоханулся, а попа тут совсем не при чем!

Асфальтовое покрытие закончилось, под ногами захрустел щебень и гравий – Немиров остался позади. Впереди, между набухшими весной стволами деревьев, показались черные искореженные кресты и блеклые звезды старого кладбища. Вверху, словно смеясь над невозмутимым царством мертвых, граяли вороны.

– Зачем, Легла, мы пришли сюда? – лицо Ивана нервно дернулось. – Не выношу кладбищ с их односторонним движением…

– Решил показать вид в окрестностях Бове…

– Какого еще Бове?

– А я почем знаю? – Балабанов пожал плечами и закурил. – Картина такая у бабули висит – «Вид в окрестностях Бове». Вот к слову пришлось. Ладно, Храмыч, мне кое-что взять надо. Серьезные люди поручили. Понимаешь?

– Нет.

– Из тайника. Схема простая: здесь беру – там отдаю, за доставку – бабло на карман.

– Леш, а ты знаешь, что в тайнике?

– Думаешь, мне запростяк башли платят? Ангельская пыль, вот что!

– Что такое «ангельская пыль»?

Балабанов всплеснул руками:

– Ваня, ты «Арию» не слушал?

– Нет, а что?

– Ну ты дрёма! О чем с тобой говорить? Ладно, щас спою!

Леха встал, широко расставив ноги, откинул назад волосы и затянул протяжным, с долгими завываниями, голосом: «Ты паришь над миром, но торговец раем вынет душу из тебя за героин. Ангельская пыль – это сон и быль…»

Кирпичная часовня с колоннами, построенная в излюбленном античном стиле начала XIX века, показалась Храмову неестественно маленькой. Вросшая на треть в землю, без крыши и куполов, она скорее выглядела как склеп или небольшой склад, построенный посреди кладбища по чьему-то нелепому распоряжению.

– Сейчас, здесь, я скоро, – Балабанов засуетился и, нагнувшись, проскользнул через полуоткрытую дверь. – Подожди меня!

Иван подошел к дверному проему, но Алешка жестом его остановил:

– Нет, постой на стреме. Тебе же лучше: меньше знаешь, свободнее дышишь. Тут дело серьезным палевом обернуться может.

Иван спорить не стал. Прошел вдоль часовни, прислонив к теплой кирпичной стене ладонь: «Двести лет назад руки крепостных графов Строгановых держали кирпичи, которых сейчас касаюсь я. И это уже религия, Эльза Гестаповна!»

На обратной стороне часовни, рядом с сохранившейся частью литой решетки, Иван заметил разбросанные обгоревшие кости. Подобрал обломанную березовую ветку, подошел к кострищу, пытаясь определить, кому принадлежали останки.

– Прошлое ворошишь? – за спиной раздался насмешливый голос Алешки.

Иван вздрогнул и неожиданно резко выкрикнул:

– Ты никак анатом, Балабан!

– Да не заморачивайся, Храмыч. Не пипловские косточки…

– Откуда тебе знать?!

– От верблюда! Я пацан, который нос по ветру держит!

– Тогда рассказывай.

– Да чего рассказывать. Школьные шаманы зажигают. Пляшут, кровью мажутся, свиными костями машут. Натарят на мясокомбинате всякого фуфла и прутся с него до упора, а после такого дэнса все групповухой перетрахаются. Полнейшая чума, да и только!

– Что за шаманы? – Храмов силился понять, на самом ли деле Балабанову известны бывающие здесь люди, или тот просто хвастает. – Ты знаешь кого из них?

– А то! – оскалился Алешка. – Да и ты знаешь. Только до сих пор врубиться не можешь. Тут же половина школы по колдовству Вуду улетела! Вот папуасами и рядятся, кишками вяжутся, а потом так фачатся, что у мертвяков кости – и те дыбом встают!

– Постой, и учителя?! Ну, а директор, Пыль? Он вон, какой дотошный, настоящий буквоед!

– Ну, Храмыч, ну ты наивняк! Да он первый среди них! – Алешка сплюнул и зло выругался. – Да здесь, в Немирове, уже много лет как все схвачено-зафигачено, все одной веревочкой повязаны. Непонятливым родакам объясняют, что это, мол, такая учебная тусня. В смысле дружба народов и освоение традиций порабощенных народов Карибского моря. И всем хорошо, полный оттяг! А особо любопытным можно и по фейсу. Так что непонятливых родаков у нас в Немирове нету!

## Глава 8. МЫСЛИ ИНАЧЕ

Сергей Олегович, одетый в старенький, но тщательно отглаженный серый костюм, еще гэдээровского производства, сокрушенно качал головой над шахматной доской:

– Как такое могло случиться! Это надо, продуть партию всего за восемнадцать ходов!

Иван остановился у порога и в замешательстве наблюдал, как Снегов говорит сам с собой:

– Извините, наверное, мне лучше зайти после…

– А, Ванюша! – Сергей Олегович поставил на стол белого слона и оторвался от шахматной доски. – Заходи, дорогой! На меня внимания не обращай. Тут, понимаешь, разразилась шахматная баталия века. Пожалуй, и почище – тысячелетия!

Иван присел за стол:

– Кто же выиграл?

– А никто! Черные белых, – учитель раздосадованно махнул рукой. – С самого утра прямо напасть какая-то приключилась! Бездарно потерял ферзя, по глупости – коня, и, наконец, пытаясь спасти короля, отдал слона. Но и это отсрочило мат всего на пять ходов. Настоящая катастрофа!