Тельман Гдлян – Николай Иванов
КРЕМЛЁВСКОЕ ДЕЛО

Часть средств от издания книги авторы перечисляют во Всероссийский Фонд прогресса, защиты прав человека и милосердия и на счёт Народной партии России

Об авторах

Гдлян и Иванов… На территории бывшего СССР их знают все. Шесть долгих лет возглавляемая ими следственная группа распутывала мафиозную паутину в высших эшелонах власти. Их пытались запугать, подкупить, предлагали престижные должности и награды, лишь бы они остановились. Но они настойчиво шли вперёд. До них ещё никому не удавалось так глубоко, снизу доверху, исследовать механизм и истоки коррупции, раковая опухоль которой поразила всё наше общество, пустив метастазы от Кремля до глубинки. Профессионалы своего дела, они наглядно продемонстрировали, насколько успешной может быть борьба с организованной преступностью, мафиозными кланами, если честно служить Закону, интересам общества, а не политической конъюнктуре.

Когда по указанию М. Горбачёва и его соратников «кремлёвское дело» было публично разгромлено, а на следователей обрушились репрессии, они вынужденно переориентировали свою деятельность в политическую плоскость. И на этом поприще народные депутаты СССР Гдлян и Иванов сумели занять достойное место в общедемократическом движении и вновь доказали, что умеют держать удар. Их незаконно уволили со службы, лишили званий, силовые структуры под руководством Политбюро были брошены на сбор компромата по сфабрикованному против них уголовному делу. И что же? Ни одного криминального факта в их действиях так и не было установлено. Спустя два с половиной года так называемое «дело следователей» было прекращено Генеральным прокурором СССР «за отсутствием состава преступления», а мужественные борцы с мафией полностью peaбилитированы. Зато произвол КПСС обернулся очередным поражением обанкротившихся «архитекторов перестройки» и ускорил их уход с политической арены.

Два известных юриста и политика определили своё время. Это стало очевидным фактом уже в посткоммунистической России. По праву заслужившие и доверие рядовых россиян, и ненависть прежней мафиозно-коммунистической элиты, Гдлян и Иванов вновь оказались неудобными, опасными и для «демократической» власти, костяк которой составили представители второго эшелона всё той же совпартноменклатуры. Им, естественно, оказались не нужны их знания и опыт борьбы с организованной преступностью, они постарались как можно быстрее забыть и о «кремлёвском деле».

Удивляться здесь нечему. Ведь проблема коррумпированной власти, так высоко и даже ожесточённо поднятая Гдляном и Ивановым, ещё более усугубилась в последние годы. Представьте на минуту, уважаемые читатели, что бы случилось, если та же следственная группа занялась бы прежними изысканиями, вновь стала ворошить пласты насквозь коррумпированной неономенклатуры? Такое расследование, наверняка, завершилось бы новым грандиозным вариантом «кремлёвского дела» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вот почему Гдляна и Иванова так и не допустили до прежней профессиональной деятельности.

Видимо, до тех пор, пока в России в основном не завершится перераспределение собственности в интересах новой политико-криминальной элиты, федеральные власти по своей инициативе не станут укреплять правопорядок, усиливать правоохранительные органы и осуществлять реальную борьбу с преступностью, усматривая в этом угрозу своему личному положению и материальному достатку. А, значит, и потенциал знаменитой следственной группы ещё какое-то время окажется невостребованным. И в этом не только трагедия опальных следователей, но и трагедия нашего общества, оказавшегося заложником порочной правовой политики правящей верхушки.

Но и в этих условиях сломить Гдляна и Иванова не удалось. Прошедшие испытания властью, испытания на профессионализм и устойчивость, независимость своих взглядов, они вступили в новый раунд борьбы за постепенное построение в России демократического правового государства. Их усилиями создан Всероссийский фонд прогресса, защиты прав человека и милосердия, Народная партия России и вот уже несколько лет они активно занимаются благотворительной, правозащитной и политической деятельностью. Освоили они и прежде несвойственный им жанр публицистики, напечатав немало статей, очерков, книг.

И вот теперь, уважаемые читатели, вы держите в руках их новую книгу «Кремлёвское дело». Многим из власть имущих очень бы не хотелось её появления. Ведь в ней не только рассказывается о самом громком в отечественной истории уголовном деле, перипетиях расследования, политической «кухне» верхов, позиции прошлых и нынешних политиков с Олимпа власти. Не только анализируются новые, нетрадиционные методы следствия, которые в рамках Закона были использованы в борьбе с мафиозным спрутом, и повсеместное применение которых как никогда актуально сегодня. Книга позволяет лучше понять проблему повальной коррупции, охватившей всю страну.

Главное её достоинство – в документальности. Все сюжеты в ней подлинны, основаны на следственных материалах, приговорах судов, документах, которые публикуются впервые и авторы гарантируют их достоверность. Впервые публикуются и секретные схемы выявленных следственной группой криминальных связей на всех этажах власти. Убеждены, что данная книга не оставит вас равнодушными. Ведь создание условий построения правового государства и утверждения элементарного правопорядка в России зависит от нас самих. Поэтому надеемся, что те, кто доверял Гдляну и Иванову, откроют первую страницу их книги не только любопытства ради, яснее осознают, что без избавления от коррупции в структурах власти нам не построить сильной, стабильной и процветающей России.

У ИСТОКОВ ДЕЛА № 18/58115-83

ГДЛЯН Т. Х.:

– Запомните, Генеральный прокурор, не было и нет узбекского дела. Расследуемое нами дело скорее всего является московским, а если быть ещё точнее, то это – КРЕМЛЁВСКОЕ ДЕЛО… (шум в зале).

ГОРБАЧЁВ М. С.:

– Ну, товарищ Гдлян, это вы уже слишком…

Из хроники противостояния на I Съезде народных депутатов СССР.

Костры из сторублёвок

Всё смешалось в древней Бухаре накануне первомайских праздников восемьдесят третьего года. По городу шныряли «Волги» с ташкентскими номерами. Кто их пассажиры? На этот счёт мало у кого были сомнения. Как же! Только что взяли «большого» человека – самого главного борца с расхитителями социалистической собственности, начальника областного ОБХСС. Какие только потаённые тропинки не протоптали к его кабинету! Кто только не ходил по ним! А кто будет следующий? Никто ничего не знает. Или знают, да молчат? Куда деваться, что делать? В городе началась паника. Душными звёздными ночами за высокими глиняными дувалами горели костры. А по утрам босоногие мальчишки копошились в грудах обгорелых бумажек, на некоторых ещё можно было различить ленинский профиль – всё, что осталось от билетов государственного банка СССР пятидесяти– и сторублёвого достоинства. Случалось подчас, что купюры обращались в пепел чуть ли не на глазах чекистов из машин с ташкентскими номерами, но предпринять они пока ничего не могли: мои, мол, деньги, что хочу, то и делаю, захочу – в арык выкину.

За годы следственной работы в Узбекистане мы научились многому не удивляться. Но столь экстравагантную ситуацию всё-таки следует разъяснить читателю…

12 ноября 1982 г. Генеральным секретарём ЦК КПСС стал Ю. Андропов. К власти пришёл очередной коммунистический правитель. Он прямо причастен к подавлению венгерского восстания, «пражской весны», демократического движения в Польше, развязыванию афганской авантюры. Под его руководством органы КГБ усилили преследование инакомыслящих, всё чаще используя высылку диссидентов за рубеж и заточение их в психушки. Андропов был не только единомышленником Брежнева, но и его душеприказчиком. Именно ему Леонид Ильич доверял улаживать тёмные, а порой и криминальные делишки своих непутёвых детей – дочери Галины и сына Юрия. Поэтому у брежневского окружения не было никаких сомнений в преемственности прежнего курса. Новый руководитель располагал обширной информацией о кризисе в экономике и социальной сфере, масштабах бесхозяйственности, хищений, приписок, безнаказанности и коррумпированности кадров. Всё это побуждало его к решительным действиям. Но на путь кардинальной ломки исторически обречённой системы Андропов не встал, и было бы наивно требовать этого от 68-летнего тяжело больного человека с устоявшимися взглядами. Он видел выход из кризиса в укреплении Системы путём усиления дисциплины и ответственности уже испытанными административно-командными методами.

В личном плане Андропов выгодно отличался от своего предшественника: не обвешивал себя титулами и наградами, на смену парадности и благодушию прежних лет пришёл более деловой стиль работы. Он не был корыстолюбив, довольствуясь лишь теми привилегиями, которые обеспечивало ему высокое должностное положение, и с определённой неприязнью относился к наиболее зарвавшимся мздоимцам.

В назидание другим, гласно, а не втихую с поста министра внутренних дел СССР был смещён Н. Щёлоков, которого вместе с первым секретарём Краснодарского крайкома партии С. Медуновым вывели из состава ЦК КПСС. Постепенно правоохранительные органы были сориентированы на активизацию борьбы с коррупцией в структурах власти на местах, выявление должностных злоупотреблений. Причём ведущую роль в этой работе бывший шеф КГБ отводил органам госбезопасности. Впервые за многие десятилетия политический сыск получил прямые указания реализовывать информацию о мафиозных группировках, а не накапливать и уничтожать её, как прежде. Правда, расследование крупных хищений, взяточничества, приписок проводилось и раньше, но уголовные дела такого рода являлись исключением из правил на фоне общей безнаказанности и круговой поруки. И лишь при Андропове наступление на региональные кланы обрело формы государственной правовой политики. Громоздкий механизм репрессивного аппарата разворачивался в новом направлении.

Распутывание мафиозной паутины на периферии, привлечение к уголовной ответственности баев из низшего и среднего звена партийной иерархии не затрагивало её верхние слои. Поэтому окружение Андропова, в основном, поддерживало его политику. Однако, как только задевались интересы высших эшелонов власти, Генсек проявлял известную выдержку и осмотрительность. Зная, к примеру, о масштабах приписок хлопка-сырца в Средней Азии и Азербайджане, коррупции и других злоупотреблениях в этих республиках, он, тем не менее, не воспрепятствовал Г. Алиеву стать членом Политбюро и секретарём ЦК КПСС.

Устно выговорив Ш. Рашидову, Андропов отложил его освобождение от занимаемой должности на конец 1983 г. 30 октября того же года Рашидов скончался. Местная мафия похоронила крёстного отца со всеми почестями в центре Ташкента возле ленинского мемориала. Приписки же несуществующего хлопка после его смерти достигли рекордной отметки. И неудивительно: к хлопковой афёре имели непосредственное отношение некоторые члены Политбюро, секретари ЦК, другие руководящие работники центральных ведомств из тех, кто курировал либо соприкасался с этой отраслью. Вступить в конфликт со своим ближайшим окружением Юрий Владимирович не решился.

Итак, бросив вызов организованной преступности, руководство страны направило в атаку на местные мафиозные группировки подразделения КГБ. В 1983 г. в различных точках страны уже расследовалось немало уголовных дел о коррупции и других должностных преступлениях номенклатуры. Было и среди них и так называемое «бухарское дело», на примере которого мы и хотим рассказать в этой главе о первых схватках КГБ с мафией, показать реальные возможности этого ведомства, противоречивость нового курса в правовой сфере и его дальнейшие изменения.

«27 апреля 1983 г. в г. Бухаре УзССР при получении взятки в сумме 1 000 руб. задержан с поличным начальник ОБХСС УВД Бухарского облисполкома Музаффаров А. По данному факту КГБ Узбекской ССР возбуждено уголовное дело. 1 сентября 1983 г. дело принято к производству следователем по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР Т. Гдляном».

(Из постановления по уголовному делу № 18/58115-83). Именно этот номер будет значиться отныне на уголовном деле о коррупции в высших эшелонах власти. Нити расследования потянутся всё дальше и выше, пока не приведут в конечном итоге к стенам Кремля.

Арест Музаффарова был одним из этапов тщательно подготовленной операции узбекского КГБ, получившего из центра указания резко активизировать борьбу с коррупцией. Его председатель Л. Мелкумов оказался между молотом и наковальней. Ведь никто не отменял действующих уже многие годы секретных инструкций, запрещающих сотрудникам госбезопасности сбор компрометирующей информации в отношении партийно-советских органов, других структур власти. Более того, руководство республиканского КГБ и областных управлений целиком и полностью зависело от партийной олигархии во главе с Рашидовым, то есть от тех самых мафиози, против которых предстояло действовать: нужно было обязательно докладывать обо всём в ЦК и обкомы, информировать их о любых значительных акциях, которые проводятся на территории республики. Не просто было избежать и утечки информации, особенно, если учесть, что на службу в госбезопасность направлялось немало некомпетентных, но проверенных людей из комсомольско-партийных органов, как правило, отпрысков высокопоставленных сановников. В КГБ Узбекистана работали сын Рашидова, дети и родственники большинства первых секретарей обкомов партии; других руководителей. Тем не менее, приказ нужно было выполнять. Почему же выбор пал именно на Бухару? Ведь с таким же успехом можно было начинать разоблачения в любой области Узбекистана, где злоупотребления и взятки в номенклатурной среде стали нормой жизни. К тому же в республиках Средней Азии, Закавказья, некоторых других регионах население наперечёт знало местных миллионеров, да они часто и не скрывали своего образа жизни.

Начиная акцию в Бухаре, чекисты учли нравы, царившие на этажах власти. Первый секретарь Бухарского обкома партии А. Каримов регулярно, как и все остальные боссы его уровня, выплачивал взятки Рашидову. Внешне отношения между ними оставались ровными и, вроде бы, тёплыми, но Рашидов всегда недолюбливал Каримова. Достаточно было уже того, что этого молодого, наглого и пробивного функционера в кулуарах называли одним из возможных преемников Рашидова. Одним словом, проведение акции в Бухаре было наиболее безопасным для сотрудников КГБ вариантом, а начинать её решили с областного управления внутренних дел.

Разрабатывала операцию небольшая группа офицеров из Ташкента, согласовывая свои действия с кураторами из Москвы. В Бухаре в план был посвящён начальник областного УКГБ, его заместитель и двое сотрудников. Такая ступенчатость позволяла подстраховаться у своего начальства: в обкоме местным работникам кивать на КГБ республики, в ЦК – на КГБ СССР, дескать, решали они, мы лишь выполняли команду. Как мы увидим, подобные предосторожности не были излишними, а узкий круг участников обеспечивал надёжность сохранения информации. В поле зрения чекистов попали начальник УВД, его заместители, начальник ОБХСС Музаффаров и некоторые другие работники. В их кабинетах установили подслушивающую аппаратуру. Контролировались и записывались телефонные переговоры, периодически осуществлялось наружное наблюдение Эти оперативные мероприятия проводились около трёх месяцев.

Сотрудники КГБ доподлинно установили, что Музаффаров нажитые преступным путём ценности хранит практически открыто – держит дома в сейфе. Когда к концу апреля 1983 г. подготовка была завершена, начать операцию решили с Музаффарова и преданного ему водителя С. Буранова, с участием которого совершалось немало преступных сделок. Взять же Музаффарова с поличным можно было в любой день – взятки шли конвейером.

26 апреля 1983 г. из Ташкента в Бухару прибыла молодая женщина похлопотать об условно-досрочном освобождении некоего осуждённого, содержащегося в одной из спецкомендатур Бухары. Знакомые посоветовали ей обратиться к всемогущему Музаффарову. Тот принял женщину в своём кабинете. Просительница явно произвела на него впечатление. Не пропускавший ни одной юбки Ахат заёрзал на месте… Но надо было срочно ехать в Ташкент по поручению начальства. Окинув посетительницу похотливым взглядом, он деловито сообщил, что потребуется 1 000 рублей, и вопрос можно будет решить на следующий день. Тут же вызвал подчинённого, которому приказал устроить женщину в гостиничный люкс.

В ожидании высокого покровителя просительница поняла, что кроме тысячи последуют ещё и вполне определённые домогательства Музаффарова. Она же не была готова ни к тому, ни к другому. Могла бы просто уехать, но, как значится в протоколе допроса, «была возмущена поведением Музаффарова, поэтому обратилась в КГБ». Там её выслушали, предложили написать заявление и подробно проинструктировали, как нужно действовать. Вручили ей 1 000 рублей в газетном свёртке. Все купюры были предварительно переписаны в протокол. О передаче денег она должна была известить оперативных работников.

Операция началась. 27 апреля 1983 г. во второй половине дня просительница, а теперь уже заявительница, встретилась с Музаффаровым и вручила ему свёрток с деньгами. Ахат попытался любезничать, но женщина попрощалась и ушла. Музаффарова это нисколько не обескуражило и не встревожило: мало ли баб! У него своих дел хватает. Женщина между тем сообщила чекистам о передаче денег – в это время в Бухаре уже находилась группа сотрудников из Ташкента.

Взять Музаффарова решили не в УВД, – мало ли как там всё сложится, да и шум поднимется, – а в более укромном месте по дороге в Ромитан: уже знали привычку Ахата отвозить получаемые взятки домой, так что свёрток с деньгами скорее всего будет при нём. Вскоре Музаффаров отправился домой на служебной автомашине, за рулём которой сидел его верный Садулло. По дороге, подальше от посторонних глаз, Музаффарова с Бурановым задержали и на разных автомашинах доставили в Бухару в новое здание областного УКГБ.

Одновременно начались обыски. Всего у Музаффарова было изъято ценностей на сумму полтора миллиона рублей. В домашнем сейфе оказалось 1 131 183 рубля, монеты, золотые изделия. В ту же ночь Музаффарова и Буранова порознь доставили в Ташкент и поместили в следственный изолятор КГБ УзССР. Расследование возглавил начальник следственного отдела – полковник А. Ганиходжаев.

Музаффаров оказался припёртым к стенке. При обыске у него изъяли свёрток с переписанными купюрами. Молчать под тяжестью таких улик было бы просто глупо. И он решил бороться за жизнь. Чистосердечное раскаяние оставляло, по его мнению, единственный шанс. Музаффаров лихорадочно писал «явки с повинной», уточнял и дополнял фамилии, адреса, суммы взяток. Конечно, смягчал в выгодном для себя свете некоторые обстоятельства, утаивая имена высокопоставленных соучастников, например, Каримова. Из бесед со следователем он понял, что продолжительное время был «под колпаком», что информация о нём собрана обширная. Поэтому с каждым допросом становился всё разговорчивее и откровеннее. Это позволило в первые же дни закрепить успех и расширить рамки следствия. Был задержан директор Бухарского горпромторга Ш. Кудратов. Тесно связанный с Музаффаровым и Каримовым, он также беззастенчиво и нагло обирал своих подчинённых. «Закон – это я, Шоды Кудратов», – любил поговаривать этот взяточник. По имевшейся у сотрудников КГБ информации, значительную часть своих богатств он также хранил по месту жительства. В его доме и на приусадебном участке три дня продолжался обыск. Изъяли более полумиллиона рублей наличными и несколько стеклянных фляг с ювелирными изделиями, золотыми монетами, другое имущество. Всего на сумму более четырёх миллионов рублей.

Итак, начало прошло успешно, как говорится, без сучка – без задоринки. Было о чём докладывать в Москву. Одновременно решился вопрос о передаче уголовного дела Прокуратуре СССР – в противном случае местная прокуратура спустила бы его на тормозах. Вместе с тем договорились, что передача дела состоится лишь в конце мая – начале июня 1983 г. Руководство КГБ обосновывало эту отсрочку необходимостью закрепить результаты первого этапа работы, расширить рамки расследования.

Это была первая и очень серьёзная ошибка. В КГБ всегда был сильный оперативный аппарат, который мог работать весьма эффективно. А вот следствие являлось самым уязвимым местом. Причин тому несколько. Штаты в следственных подразделениях КГБ раздувались, а уголовных дел было немного, особенно в глубинке. Шпионы там почему-то не появлялись. Вот и пробавлялись следователи мелочёвкой: диссидентами, правдолюбцами разными, религиозными деятелями. Некоторые годами самостоятельно не занимались расследованиями, выполняя лишь отдельные поручения руководства, и поэтому к тяжёлой рутинной работе многие из них не были готовы ни профессионально, ни морально, ни физически. Являясь составной частью ведомства, где доминировали оперативные службы, следственные подразделения, как правило, были лишь оформителями того, что добывали оперативники. И те и другие являлись офицерами, подчинялись воинской дисциплине и приказам начальства, которое руководило и оперативно-розыскной деятельностью, и следствием. Самостоятельность последнего, естественно, была весьма призрачной. Кроме того, следователи и оперативники госбезопасности не имели опыта борьбы с коррупцией, хищениями, приписками и другими проявлениями организованной преступности, вторгались в эту сферу нечасто, от случая к случаю, а когда это происходило, проводили лишь неотложные следственно-оперативные мероприятия и были обязаны передать материалы дела по подследственности в прокуратуру. Отсюда и недостаточная компетентность в закреплении доказательственной базы, да и ответственность далеко не та, когда знаешь, что дело будет передано другому хозяину и отвечать за его дальнейшую судьбу будет кто-то иной. Поэтому чем быстрее материалы будут переданы в прокуратуру, чем быстрее в дело вступят профессионалы, тем благоприятнее это отразится на расследовании. Однако в могущественном ведомстве не принято было критично осмысливать свою работу, дескать, всё можем провести самостоятельно, сами с усами.

Одним словом, не рассчитали в КГБ республики свои силы и возможности. Ведомственные амбиции и политическая конъюнктура взяли верх над интересами следствия. Начали хорошо, но своевременно не передав дело в союзную прокуратуру, потеряли темп. После ареста Музаффарова и изъятия его богатств в Бухаре и области заколыхалась вся мафиозная паутина, растаскивались по надёжным местам преступно нажитые капиталы. В чемоданах и вьюках, на ослах и автомашинах, самолётами и поездами развозились ценности. Даже мальчишки не остались в стороне, перенося в карманах наиболее дорогостоящие бриллиантовые изделия, золотые монеты. Бумажные деньги сжигали по ночам в кострах. В течение трёх дней вывез все остатки ценностей и значительную часть имущества первый секретарь обкома партии Каримов. Самым самонадеянным оказался Кудратов, за что и поплатился. Но после результативного обыска у него в доме больше никто в Бухаре не рисковал. Всё было укрыто по дальним кишлакам, часто маленькими партиями во многих местах. Начальник УВД А. Дустов вывез даже недорогие ковры, оставив на стенах лишь гвозди. Арест Музаффарова и Кудратова переполошил мафию, которая готовилась к обороне.

Паутина дрогнула

Первые атаки чекистов вызвали озабоченность в штабе мафии – ЦК Компартии Узбекистана.

Рашидова, естественно, беспокоил вопрос: кто санкционировал эти акции? В Бухарском обкоме о них ничего не знали, не был в курсе и административный отдел республиканского ЦК. Наконец, выяснилось, что свои действия председатель КГБ Мелкумов согласовал со вторым секретарём ЦК Л. Грековым. В соответствии с традиционно существовавшим институтом партийного наместничества пост второго секретаря ЦК в республиках занимал русский, который считался «глазами и ушами» ЦК КПСС. Он же курировал правоохранительные органы. Греков как мог приспосабливался к политике Рашидова, угодничал перед ним, но так и не стал до конца своим человеком. Почувствовав с приходом Андропова новые тенденции в политике, шаткость положения Рашидова и его скорое падение, Греков попытался действовать более независимо. Этим и объясняется его благосклонное отношение к активизации усилий госбезопасности, согласие на проведение акции в Бухаре. Но Греков просчитался, недооценив силу рашидовского клана, его позиций в Центре. Более дальновидный Рашидов почуял, какую опасность таит пребывание в республике московской следственной группы, понимал, куда поведут нити следствия. Поэтому он добился того, что уже в конце мая 1983 г. Греков был смещён с поста второго секретаря ЦК Компартии республики, а освободившееся кресло занял преданный ему Т. Осетров.

Начались гонения и на Мелкумова. Его ссылки на Москву, на вышестоящее руководство были для Рашидова неубедительны. Он понимал, откуда ноги растут. Преданные люди получили задание прослеживать каждый шаг председателя КГБ, собирать на него компромат.

В этих условиях тем более было важно как можно быстрее передать дело в Прокуратуру СССР, получить в лице следственной группы ещё одного союзника. Но возобладали не интересы дела, а затронутое профессиональное самолюбие. Как же, заверили Москву, что будет раскручено крупное дело, и остановиться на полпути?

В начале июня 1983 г. Мелкумов попросил ещё на пару месяцев отсрочить передачу дела в союзную прокуратуру под предлогом проведения новых операций. В первой декаде июня с привлечением больших сил КГБ и военнослужащих было проведено более 40 одновременных обысков у разных лиц по «бухарскому делу». Были арестованы начальник УВД Бухарского облисполкома Дустов, начальник областного управления материально-технического снабжения Д. Шарипов, сотрудники ОБХСС Б. Гафаров и Н. Джумаев, председатель райпо М. Базаров.

Непрофессионализм следователей и оперативников госбезопасности проявился в этой операции в полной мере. Более бесполезной и даже вредной акции трудно себе представить. Десятки обысков дали нулевой результат: после ареста Кудратова и Музаффарова в особняках мафиози было хоть шаром покати. Серьёзно рисковали следователи и с новыми арестами. Основанием для взятия под стражу являлись лишь показания Музаффарова да некоторые косвенные улики. Конечно, была обширная и многократно проверенная оперативная информация, но её к делу не подошьёшь. Доказательств для предъявления обвинения оказалось крайне мало. Более того, в спешке забыли о депутатском статусе одного из арестованных. Были и другие просчёты. Кстати, при разгроме дела в 1989 г. ответственность за все эти недостатки возложили на нашу следственную группу.

Непрофессионализм, тактические просчёты не могли не отразиться на позиции обвиняемых. Всего по делу было арестовано 8 человек, из них лишь Музаффаров давал развёрнутые показания, изобличал соучастников. Ещё двое частично подтверждали несколько преступных эпизодов, о которых рассказывал Музаффаров. Дустов, Кудратов, Шарипов и остальные обвиняемые твердили о своей невиновности. Новых доказательств в деле не появлялось. Расчёты следователей заполучить свидетельскую базу в Бухарской области не оправдались. Не дали результатов и допросы тех, от кого, как показывал Музаффаров, он получал взятки. Они молчали. Следствие не только постепенно теряло темп, но и заходило в тупик. Не удавалось реализовать и многочисленную оперативную информацию. Тем не менее в Москву шли бодрые рапорты об успешном расследовании «бухарского дела».

Мафия тем временем продолжала наступление. Главари рашидовского клана хорошо понимали, насколько опасны даже эти пока ещё небольшие плацдармы, отвоёванные КГБ. Тем более, что узбекские чекисты открыли ещё один «фронт». В июне 1983 г. они провели операцию против орудовавших на ташкентских бензоколонках расхитителей и связанных с ними работников милиции. Возникло ещё одно, так называемое «ташкентское дело». По оперативным данным, нити его напрямую вели в МВД УзССР к министру К. Эргашеву, его заместителям. Были арестованы взяткодатели Эргашева С. Закиряев и А. Мадаминов, но они пока молчали. В случае успешного развития «бухарского» и «ташкентского» дел серьёзные разоблачения затронули бы не только МВД, но и другие республиканские ведомства.

Между тем Андропов, уже прикованный к постели, всё меньше вмешивался в перипетии борьбы с мафией. Брошенные им в бой с организованной преступностью правоохранительные органы, в том числе и КГБ, часто проигрывали могущественным противникам – и в тех случаях, если заходили в своём рвении слишком далеко, и тогда, когда в дело вмешивалась большая политика. В Узбекистане рашидовский клан сводил на нет многие усилия чекистов. Все попытки Мелкумова договориться в Москве о передаче в Прокуратуру СССР «ташкентского дела» ни к чему не привели – его передали местной прокуратуре и постепенно спустили на тормозах. Вместо миллионных хищений и массовой коррупции местные следователи свели расследование к ряду незначительных эпизодов хищений и взяток на несколько тысяч рублей, за что для отвода глаз осудили несколько человек. Мафиозная паутина лишь слегка дрогнула.

Но Рашидов не забывал и «бухарское дело». По его указанию летом 1983 г. в Бухару прибыл Осетров. Он принял участие в собрании актива, в работе сессии областного Совета, где открыто поддержал Каримова. В области все знали о прежних тесных связях Музаффарова, Кудратова, Дустова и других арестованных с первым секретарём обкома партии, и тот чувствовал себя неуверенно. Осетров же чётко дал понять всем: несмотря ни на что Каримова, от которого сам, кстати, получал деньги, и других руководящих работников области в обиду не дадут. Вскоре с этой же миссией в Бухару прибыл и сам Рашидов. Поскольку визиты были связаны с получением отцами республики взяток, оба эпизода тщательно исследовались позднее в материалах уголовного дела…

Сгущались тучи и над Мелкумовым. В отношении него начались уже официальные проверки: как живёт сам, чем занимаются родственники, почему нарушает партийную дисциплину, допускает промахи в работе. Когда в августе 1983 г. мы прилетели в Ташкент, Мелкумов ещё занимал свой рабочий кабинет, но уже все знали, что продержится он в нём недолго. В сентябре 1983 г. новым председателем КГБ был назначен В.Головин. Генерал-лейтенант Мелкумов «в связи с переходом на другую работу» оказался за пределами Узбекистана и даже за пределами страны – советником посольства СССР в Чехословакии.

А местная мафия и при Рашидове, и после его смерти продолжала мстить работникам госбезопасности, причастным к рождению «бухарского дела». Через некоторое время из республики выжили первого заместителя председателя КГБ УзССР В. Логунова, проводили на «заслуженный отдых» начальника следственного отдела Ганиходжаева, некоторые сотрудники были отправлены в Афганистан либо переведены в другие регионы.

Несмотря ни на что, роль узбекских чекистов в возникновении «бухарского дела» трудно переоценить: они передали в руки следствия нити, которые можно было разматывать дальше, сдвинули с мёртвой точки проблему коррупции в республике. «Бухарское дело», переросшее в республиканское, потом в «московское», а позднее и в «кремлёвское», поломало, к сожалению, судьбы многих честных работников правоохранительных органов. И первыми жертвами в этой борьбе стали работники госбезопасности Узбекистана, обвинённые, как ни парадоксально, в нарушении «социалистической законности». Они оказались заложниками в столкновении противоборствующих кланов, в политической борьбе. Первопроходцы нового курса Андронова, они и пострадали первыми.

О преследовании этих людей за добросовестное исполнение ими служебного долга мы, к примеру, сообщали в июле 1986 г. в докладной записке Горбачёву:

«Три года назад в Узбекистане нашлись люди, которые принципиально взяли на себя ответственность по искоренению организованной преступности в республике, не считаясь с риском гонений и шельмования. Благодаря твёрдой позиции, занятой председателем КГБ УзССР тов. Мелкумовым Л.Н., его первым заместителем тов. Логуновым В.Н. и другими работниками госбезопасности, несмотря на противодействие Рашидова и его окружения, стало возможным возбуждение и расследование настоящего уголовного дела. Не секрет и то, что все эти лица за непослушание были сняты со своих должностей и подвергнуты всевозможным гонениям…»

О несправедливости по отношению к чекистам Узбекистана мы говорили, выступая в средствах массовой информации, неоднократно обращались к высшим должностным лицам страны. Но ни В. Чебриков, ни сменивший его председатель КГБ СССР В. Крючков, ни курировавший правоохранительные органы секретарь ЦК КПСС А. Лукьянов, ни М. Горбачёв не предприняли ровным счётом ничего.

Гонения на сотрудников госбезопасности весьма негативно сказались на дальнейшем расследовании, серьёзно осложнили работу Одним из самых пагубных последствий было уничтожение всех оперативных материалов по «бухарскому делу». Когда наша следственная группа прибыла в Ташкент, местные чекисты располагали множеством такой информации. Нам дали возможность прослушать фрагменты звукозаписи телефонных разговоров обвиняемых, познакомиться с документами по результатам наружного наблюдения, просмотреть обобщённые данные по агентурным донесениям. Мы намеревались скрупулёзно изучить, проанализировать, обобщить всю эту обширную и полезную информацию, что позволило бы более эффективно планировать следственные действия, определять приоритетные направления, выявлять слабые места в мафиозной паутине, действовать целенаправленно, а не вслепую. Но ничего не вышло. Из Москвы зачастили проверяющие. В результате началось планомерное уничтожение собранных оперативных материалов. Сотрудники местного КГБ позднее рассказывали, что большую часть информации уничтожили. Было сожжено около 70 томов. Некоторые документы искажались и переписывались заново. Офицеры, которые ещё вчера показывали нам интересующие следствие материалы, на все просьбы виновато опускали глаза: «Извините, у нас ничего нет». А потом полушёпотом просили забыть и никогда не упоминать о том, что именно они знакомили нас с какими-то документами. Иначе, вздыхали они, у них будут крупные неприятности по службе.

Материалов, содержащих существенную информацию, в нашем распоряжении оказалось немного. Неважно обстояли дела и с доказательственной базой. В отношении некоторых арестованных вопрос стоял ребром: либо освобождать их из-под стражи за недостаточностью улик, либо срочно добывать веские доказательства их виновности. Нам потребовалось немало усилий, прежде чем удалось выправить положение, сдвинуть дело с мёртвой точки. Более четырёх месяцев находилось дело в КГБ, шло по существу топтание на месте. За это время у коррумпированной бухарской номенклатуры прошёл первый испуг, она подготовилась к организованному отпору. И если в первые недели расследования на добывание доказательств требовались бы дни, то в изменившейся ситуации – уже месяцы. И всё же тяжело, со скрипом, но работа пошла, и вскоре проблемы с доказательствами виновности обвиняемых уже не было. А когда в конце 1983 г. нам удалось добиться освобождения Каримова с поста первого секретаря обкома партии, то сопротивление нашей работе заметно ослабло. Мафиози убедились, что мы обосновались в Бухарской области всерьёз и надолго, и уже каждый спасался в одиночку. Удалось найти взаимопонимание и со всеми арестованными. Начал рассказывать о своей преступной деятельности даже миллионер Кудратов. Дольше других упорствовал начальник УВД Дустов, который позднее так объяснил причину своего поведения. Незадолго до ареста он вручил 50 000 руб. министру Эргашеву, который обещал передать эти деньги Ю. Чурбанову и даже в случае ареста с его помощью обещал вызволить Дустова из тюрьмы. Тот всё надеялся, пока не убедился в тщетности своих ожиданий.

После нейтрализации республиканского КГБ мафия ни на минуту не выпускала из поля зрения нашу следственную группу. Используя свои связи в ЦК КПСС и других центральных ведомствах, Рашидов и его окружение предпринимали отчаянные усилия заполучить назад «бухарское дело», передать его местным правоохранительным органам. И, естественно, как могли, мешали нашей работе. В частности, осенью 1983 г , мы дважды намеревались этапировать Кудратова и Дустова в Москву, но о наших планах сразу же становилось известно в ЦК, начинался скандал. Руководство союзной Прокуратуры уступало нажиму, следовала команда: отставить. Что и было на руку тем, кто боялся упустить хоть какой-то контроль за отдельными звеньями дела. В этот же период под давлением рашидовского лобби заместитель Генерального прокурора СССР О. Сорока дал указание выделить из общего расследования и передать в республиканскую прокуратуру дело по обвинению Кудратова. Расчёт простой: не удалось отнять дело, так хотя бы расчленить его на части, помешать провести полное и объективное расследование. Мы категорически отказались выполнить указание начальства. Тем более, что ни одного законного основания для выделения кудратовского дела не было. Понимал это и Сорока. Трудно сказать, как бы стали развиваться события, если бы не изменилась ситуация. 30 октября скончался Рашидов, на смену ему пришёл И. Усманходжаев из ферганского клана. У него, в отличие от более дальновидного Рашидова, деятельность нашей группы в Бухаре пока серьёзного беспокойства не вызывала. К тому же крёстные отцы занялись дележом портфелей, что на время ослабило давление на следственную группу. Уловивший ситуацию Сорока не стал настаивать на выполнении своего незаконного распоряжения. Нам удалось отстоять целостность дела.

Черненко даёт добро

– Ну, теперь-то вы никого больше не возьмёте, прежние времена возвращаются, – не скрывая удовлетворения рассуждал доставленный на допрос бывший первый заместитель начальника Бухарского УВД Шамси Рахимов. Недавно арестованный полковник милиции уже успел покаяться в многочисленных фактах получения взяток от Музаффарова и других своих подчинённых, поэтому на встречах со следователями чувствовал себя раскованно, без прежнего напряжения и насторожённости:

– Андропов-то он злой на милицию был, Щёлоков ему всегда дорогу переходил. Поэтому он и взялся за вас. Вас ведь послали в Узбекистан приструнить МВД. Разве не так? Так. А для Черненко что КГБ, что МВД, лишь бы всё было тихо, шито-крыто. Они ведь с Брежневым как два близнеца были. Разве Константин Устинович допустит, чтобы и дальше проходили такие расследования? Они же в Москве понимают, что начинаются всякие разговоры, что это и их компрометирует, партию в целом. Так что можете заранее упаковывать чемоданы.

– Откуда у вас такая убеждённость, Шамси Абдуллаевич?

– Николай Вениаминович, да это же все знают. Вы-то в душе наверняка со мной согласны, только сказать не хотите. Я жизнь прожил, всего насмотрелся. Сколько московского начальства перебывало у нас в Бухаре. Многих мне приходилось сопровождать, одаривать, ублажать. Грозятся, разносы учиняют, а потом набьют себе карманы и уезжают довольные. А те, кто не брал, так подопьют и шепчут на ухо: «Найди хорошую девочку». И находил. Вы что, думаете им больно хочется, чтобы все их похождения известны стали? Кстати, знаете, что про вас и про ваших следователей в Бухаре говорят?

– И что же?

– А говорят так: «Рот есть – кушать не хочет». Удивляются, что все москвичи обычно такие жадные, только и знают, что хватать и побольше, а вы на них не похожи. Не берёте ничего, в столовой, в магазине расплачиваетесь. А ведь вы таких «тузов» зацепили, миллионы можете в карман положить. В группе у вас молодые ребята, а по девкам не бегают. Вот и удивляются люди. Они-то раньше другое видели. Но многие за это и уважают, убедились, что слово держать умеете. Поэтому и рассказывают вам много. Другим бы не стали.

– Так, значит, можно жить и работать без взяток?

– Вам можно, а в Узбекистане нельзя. Особенно у нас в Бухаре. Да вы и сами наши порядки и обычаи изучили, знаете, что я прав. Вы-то что: приехали и уехали, а здесь всё по-прежнему останется. В прошлый раз, когда вы меня про Эргашева спрашивали, я же честно сказал, что много про него знаю, но официальных показаний давать не буду. Я из чего исходил? Опасное это дело связываться с такими большими людьми. Всю жизнь я в милиции проработал, и не было ещё такого случая, чтобы республиканского министра внутренних дел привлекли к уголовной ответственности. Тем более, генерал-лейтенанта. Отстраняли от работы, иногда звания лишали, такое бывало, но сажать ещё никого не сажали. Андропов – он мог на это пойти, дать такую команду, не любил он МВД. Но его-то нет, Черненко у власти. А он на это никогда не пойдёт. Значит, прав я оказался. И про Каримова я никаких официальных показаний давать не буду. Первого секретаря обкома партии, хоть и бывшего, тем более никто в тюрьму не отправит. Таких случаев в стране ещё не было…

– Шамси Абдуллаевич, я вас уверяю, что на ход расследования ничто не повлияет. Оно будет продолжаться, как и прежде.

– Николай Вениаминович, я ведь, как сейчас вы, тоже людей допрашивал, убеждал в мудрости партийной линии, говорил, что во всём объективно разберёмся, что закон для всех один, его выполнять надо. А на самом деле разбирались так, как начальство решит. Так что, кривил душой, и вы сейчас кривите. Не видать вам ни Эргашева, ни Каримова, застопорится у вас дело. Нас-то, тех, кого уже арестовали, конечно, не отпустят, мы люди маленькие, за нас никто вступаться не будет. Меня, конечно, осудят, отсижу своё сполна. На осуждённых за взятки амнистии, если и будут, не распространяются. Но когда-нибудь домой вернусь. А вот у вас дальше работа не пойдёт. Сами убедитесь.

Но Рахимов оказался не прав. Расследование продолжалось. В мае 1986 г. Верховный суд УзССР приговорил его за получение и дачу взяток к 14 годам лишения свободы. Ошибся Рахимов и в том, что отсидит срок наказания сполна. Расследование было остановлено не при Черненко, а весной 1989 г. при ближайшем сподвижнике Андропова Горбачёве. В одночасье подследственные и осуждённые перевоплотились в «жертв произвола», стали «свидетелями», изобличающими коварных следователей. В их числе оказался и Рахимов. Его фамилия упоминалась в опубликованном 20 мая 1989 г. заключении Комиссии Президиума Верховного Совета СССР, признавшем всю деятельность следственной группы «преступной». А через несколько месяцев, отсидев чуть более 5 лет из 14, Рахимов оказался дома.

После смерти Андропова многие предполагали, что ставший у руководства страной Черненко, который и в личном плане существенно отличался от предшественника и зарекомендовал себя не способным ни к каким новациям твёрдым приверженцем брежневского курса, может свести на нет запущенный механизм борьбы с организованной преступностью. Мало кто сомневался, что возвращаются прежние времена. КГБ, как уникальный индикатор, реагирующий на любые изменения в коридорах высшей власти, первым снизил активность. Ведь одно дело вести поиск «шпионов», выявлять крамолу и преследовать инакомыслящих – и безопасно, и обеспечивает рост по службе, почёт и уважение. Совсем другое – посягать на интересы номенклатуры. Здесь можно нажить кучу неприятностей. Узбекские чекисты уже убедились в этом на собственной, как говорится, шкуре. Поэтому понятно было стремление уже больше не проявлять энтузиазма, действовать осторожно, побыстрее отчитавшись в случае успеха, снять с себя всякую ответственность. «Это не наши функции», – всё чаще слышали мы в ответ на настойчивые просьбы оказать содействие следствию, и всё больше вопросов рассматривалось со скрипом, становилось трудноразрешимыми. В наших взаимоотношениях с КГБ после смерти Андропова вновь наступила полоса отчуждения.

И всё же самые мрачные прогнозы не оправдались. Малоспособный управлять страной, тяжело больной Черненко, похоже, вообще не намерен был ничего менять. По инерции андроповская линия была продолжена, хотя борьба с мафиозными группами на периферии осуществлялась уже не столь активно, часто непоследовательно и конъюнктурно. Достаточно привести очень характерный пример, когда началось расследование «хлопковых дел» в Узбекистане, где в махинации были вовлечены миллионы людей. Летом 1984 г. в Ташкент прибыл Е. Лигачёв. Под его руководством прошёл XVI Пленум ЦК Компартии республики, беспрецедентный по царившему на нём лицемерию. Было подчёркнуто, что в Москве о приписках и злоупотреблениях ничего не знали, во всех грехах обвинили одного покойного Рашидова, а также подтвердили, что партийная организация в Узбекистане в целом здоровая и сама справится с выявленными недостатками. Новому хозяину республики Усманходжаеву поручили проконтролировать расследование «отдельных негативных явлений» – так в тот период именовали массовые приписки, хищения, коррупцию. Мафиози, готовые ради своего благополучия пожертвовать тысячами «стрелочников», бодро взялись выполнять поручение. Десятки тысяч специалистов, второстепенные и третьестепенные исполнители преступной воли верхов, вовлечённые в носившие директивный характер махинации, оказались в тюрьмах, в то время как все организаторы хлопковой афёры не понесли никакой ответственности.

Против этой кампании массовых репрессий, чудовищного произвола, оставившего мрачный след в правовой политике тех лет, мы последовательно выступали с самого начала. Расследуемое нашей группой в 1983-1989 гг. уголовное дело № 18/58115-83 о коррупции в высших эшелонах власти никогда не имело ничего общего с «хлопковыми делами», хотя этот ярлык постоянно пытались приклеивать к проводимому расследованию.

К началу 1984 г. группа уже чётко определилась в приоритетах, методике и тактике следствия. Мы считали практику массовых репрессий безнравственной, поэтому главную задачу видели в разоблачении организаторов, верхнего звена мафиози и освобождении от уголовной ответственности тысяч и тысяч «стрелочников». На первом этапе наше внимание занимали две основные персоны: первый секретарь обкома партии Каримов и министр внутренних дел Эргашев. Спасая обоих подопечных от ответственности, республиканские руководители с почётом проводили на пенсию Эргашева, а Каримова перевели в Ташкент на должность заместителя министра мелиорации и водного хозяйства. Оба продолжали оставаться членами местного ЦК и депутатами Верховного Совета. Московское начальство торопило нас завершить расследование и слышать не хотело о привлечении к уголовной ответственности двух высокопоставленных мздоимцев. Поэтому мы действовали крайне осторожно, без излишней огласки и не ставили своё руководство в известность о выявлении всё новых и новых фактов преступной деятельности этих лиц. Кстати, рядовые сотрудники КГБ потихоньку от своего начальства также помогали нам, чем могли. К июню 1984 г. уже были установлены эпизоды получения Каримовым взяток на сумму в полмиллиона рублей, Эргашевым – на 380 тысяч, а также иные их злоупотребления. Это позволило официально поставить вопрос об их ответственности и перед руководством Прокуратуры СССР, и перед партийными органами, без согласования с которыми принять решение в данном случае было невозможно.

Кому-то может показаться, что раз собраны доказательства, всё остальное просто. Далеко не так. Пришлось перепробовать несколько комбинаций, играя на противоборстве соперничающих мафиозных кланов, прежде чем дело сдвинулось. Черненко, лично рассматривавший вопрос, дал согласие на арест Каримова. Это был очень важный прецедент – за несколько десятилетий первый случай привлечения к уголовной ответственности партийного руководителя столь высокого ранга. Впрочем, ещё никому не удавалось собрать такого количества веских доказательств в отношении неприкасаемого прежде партийного босса. Это сегодня, когда КПСС распалась и власть, как нас убеждают, находится в руках демократов, взятками в полмиллиона уже никого не удивишь. А девять лет назад в Кремле посчитали, что нехорошо брать так много. Так что санкция Черненко вовсе не означала, что он решил действовать более радикально, нежели Андропов. Это было, скорее, исключение из правил, ибо во всех остальных случаях, где затрагивались интересы верхушки, Черненко был непоколебим. Он, например, всячески тормозил расследование дела Щёлокова. Экс-министр внутренних дел много знал, и его разоблачения могли бы иметь самые серьёзные последствия. Но Щёлоков молчал вплоть до самоубийства.

Поскольку сам Черненко дал согласие на арест Каримова, руководство КГБ проявило завидное рвение. Для организации акции в Ташкент были направлены три полковника с Лубянки, выделены большие силы и средства для задержания Каримова, проведения обысков, этапирования. 11 августа 1984 г. Каримов был задержан в г. Карши, доставлен в Ташкент, а позднее – в Москву в Лефортовскую тюрьму. В этом следственном изоляторе союзного КГБ он и содержался до мая 1987 г ., пока Верховный суд СССР не вынес ему приговор.

А что же Эргашев? Черненко не решал его судьбу, вопрос о нём обсуждался на более низком уровне, поэтому не следовало и суетиться. Равнодушно взирали полковники из Москвы на то, как Эргашева последовательно доводили до самоубийства, а когда это произошло (Эргашев застрелился 15 августа 1984 г. уже при наличии санкции на его арест), благополучно отбыли домой.

Бдительный сапожник

«Стратегическая линия, выработанная на XXVI съезде, последующих Пленумах ЦК КПСС при деятельном участии Юрия Владимировича Андропова и Константина Устиновича Черненко, была и остаётся неизменной». – Так говорил соратникам 11 марта 1985 года человек, на плечи которого история возложила тяжёлое бремя поднять страну на реформы. Предшественники Горбачёва, стоявшие одной ногой в могиле, могли себе позволить кардинально ничего не менять. У нового руководителя такой возможности уже не было. Он находился в расцвете сил и прекрасно понимал, что страна приближается к пропасти и трудно предугадать последствия катастрофы, в том числе и для личной власти, если не остановить дальнейшее загнивание больного организма, не выправить положение дел. Так что, произнося в тот день на Пленуме ЦК привычные заклинания, он, надо полагать, лукавил, поскольку уже сделал свой выбор…

На первом этапе продолжение прежнего курса «наведения порядка», разоблачение региональных мафиозных групп соответствовало интересам Горбачёва и его окружения. Борьба с должностной преступностью и коррупцией усиливалась, что позволяло Горбачёву укреплять свои позиции, развязывало руки в проведении кадровых перестановок. В течение непродолжительного времени во многих республиках, краях, областях были заменены первые секретари ЦК, обкомов, крайкомов партии. На примере расследуемых дел Горбачёв всё чаще упоминал об очистительных процессах в обществе, утверждении равенства всех перед законом.

Выявленные злоупотребления в Министерстве внешней торговли, возникновение дел о приписках и хищениях в ряде южных республик, в различных отраслях народного хозяйства расширяли географию деятельности правоохранительных органов. Планка досягаемости закона последовательно поднималась всё выше. В Грузии местной прокуратурой был арестован даже секретарь ЦК КП Грузии. Конечно, в ряде случаев появлению подобных дел способствовала борьба за власть на местах, и далеко не всегда расследование проводилось всесторонне, полно и объективно. Но общая тенденция всё же прослеживалась достаточно ясно.

Вместе с тем все попытки следствия приблизиться к высшим эшелонам власти решительно пресекались Горбачёвым, для которого интересы правящей партийной элиты были выше требований закона.

В книге «Исповедь на заданную тему» Б. Ельцин рассказывает о своей поездке в Узбекистан в 1985 году, где получил многочисленные свидетельства о коррупции в коридорах республиканской власти, о чём и доложил Горбачёву: «Я достаточно подробно рассказал ему обо всём, что удалось узнать, в заключение сказал, что необходимо немедленно предпринять решительные меры. И, главное, надо решать вопрос с Усманходжаевым. Вдруг Горбачёв рассердился, сказал, что я совершенно ни в чём не разобрался, Усманходжаев – честный коммунист, просто он вынужден бороться с рашидовщиной, и старая мафия компрометирует его ложными доносами и оговорами. Я говорю: Михаил Сергеевич, я только оттуда, Усманходжаев прекрасно вписался в рашидовскую систему и отлично наживается с помощью даже не им созданной структуры. Горбачёв ответил, что я введён в заблуждение, и вообще, за Усманходжаева ручается Егор Кузьмич Лигачёв… Так закончился наш разговор». А ведь доказательств того, что руководитель Узбекистана погряз во взяточничестве, было уже сколько угодно. Разумеется, знали информацию и в Москве.

После ареста Каримова продолжалось расследование коррупции в партийных органах и системе МВД Узбекистана. Каримов рассказал не только о том, что собирал мзду, по сути, со всего партийно-хозяйственного актива области, но и о даче им самим взяток руководству ЦК КП Узбекистана, ответственным работникам ЦК КПСС, в том числе и В. Смирному. В ноябре-декабре 1984 г. на родине Каримова в Кашкадарьинской области удалось изъять принадлежащие ему ценности на сумму в 6 миллионов рублей. Проникнув в новую область, мы начали расследование в отношении первого секретаря обкома партии Р. Гаипова и начальника УВД Х. Норбутаева. Поставили задачу проникновения и в другие регионы республики, где первые секретари обкомов и начальники УВД были ключевыми фигурами для выявления основных звеньев мафиозной паутины, с тем чтобы, накопив силы, начать стремительное наступление на штаб мафии – ЦК КП Узбекистана. В марте 1985 г. были арестованы начальник Бухарского УВД М. Норов, заместитель министра внутренних дел республики Т. Кахраманов. Готовилась атака на коррумпированное руководство МВД республики. Конечно, об этих стратегических целях и ближайших задачах знали только руководители группы, поскольку Москва никогда не одобрила бы такое направление расследования. В этом мы уже достаточно хорошо убедились.

Руководство узбекского КГБ всё больше стремилось дистанцироваться от деятельности следственной группы. Из её состава вывели последних следователей госбезопасности. В Ташкенте мы занимали целый ряд кабинетов в следственном отделе КГБ. В том же здании находился и следственный изолятор, где содержались арестованные по делу. И вдруг мы узнаём, что следователям группы запрещено пользоваться служебной столовой. Затем последовало запрещение вызывать в наши кабинеты свидетелей, перестали выдавать пропуска в помещение и самим следователям. Потом запретили помещать в следственный изолятор арестованных по делу. Короче, нас просто выкинули из следственного отдела КГБ. Позднее то же самое произошло и с Лефортовской тюрьмой в Москве. Об оперативной помощи уже не приходилось и заикаться. Участие сотрудников госбезопасности в отдельных акциях группы, если им всё же поступали команды из Центра, были лишь исключением из правил.

Очень характерен эпизод, происшедший в апреле 1985 г. Следствие установило, что первый секретарь Кашкадарьинского обкома партии Гаипов получил взяток на сумму около миллиона рублей. При таких обстоятельствах наше руководство вынуждено было дать санкцию на его арест. Много написано по поводу самоубийства Гаипова, который покончил с собой, когда следователи вместе с полковником МВД СССР пришли к нему домой пригласить в прокуратуру, ибо только там, как предписывало начальство, можно было взять под стражу высокопоставленного мздоимца. Поэтому не будем приводить хорошо известные подробности печального инцидента. Лишь отметим, что впервые руководство КГБ отказалось выделить своих сотрудников для участия в этой акции. Позже нам удалось ознакомиться с шифровкой, которую в тот же день чекисты отправили в Москву. Самый заурядный донос, состряпанный по канонам тридцать седьмого года: мол, руководители следственной группы Гдлян и Иванов неодобрительно отзываются о внутренней и внешней политике, руководящей роли КПСС, необоснованно полагают, что партийная организация Узбекистана погрязла в коррупции и посему без достаточных доказательств, на основе амбиций и личных антипатий преследуют партийные кадры республики. Далее живописуется самоубийство Гаипова.

Прошло два месяца, и бывшие союзники по расследованию уголовного дела о коррупции учинили ещё одну провокацию. На сей раз она преследовала цель поставить под сомнение добросовестность и порядочность наших следователей. К тому времени изъятия у партийных мафиози крупных капиталов стали регулярными и обычными, и у многих это вызывало раздражение. Летом 1985 г. из Кашкадарьинской области возвратились пять наших следователей, которые привезли золотые монеты, ювелирные изделия, деньги, облигации на сумму свыше миллиона рублей, изъятые у арестованного первого секретаря райкома партии Н. Меллеева. Не прошло и недели, как в КГБ Узбекистана с официальным заявлением обратился ташкентский сапожник. Он утверждал, что к нему пришёл человек и попросил отремонтировать башмак. Сапожник взялся за дело и тут из башмака выпала золотая монета и покатилась по полу. Но клиент почему-то и бровью не повёл, а после ремонта спокойно покинул мастерскую. Честный сапожник, проявив завидное гражданское сознание, не прикарманил монету, а приложил её как вещественное доказательство к своему заявлению. Клиентом, якобы, оказался наш следователь А. Куликов, который участвовал в изъятии ценностей Меллеева. Но тут выяснилось, что предъявленная бдительным сапожником монета не имела ничего общего с той партией, которая была изъята у секретаря райкома. К тому же оказалось, что благородный сапожник-патриот многие годы уже служит платным агентом КГБ. Вся провокация лопнула, как мыльный пузырь, хотя следователя чуть было не уволили со службы. Да и заикнуться публично об этой подлости мы не могли: нельзя раскрывать секретного агента КГБ.

И всё же, несмотря на противодействие госбезопасности, наиболее успешное расследование в отношении партийно-мафиозных структур осуществлялось в тот период именно в Узбекистане. Это обстоятельство и побудило Горбачёва на XXVII съезде КПСС самому определить предельные рубежи досягаемости Закона. В Политическом докладе, давая оценку состоянию дел в Узбекистане, он как бы между прочим заметил, что некоторые работники центральных ведомств, в том числе и ЦК КПСС, видели недостатки в республике, но действенных мер не приняли. В переводе с партийного на нормальный житейский язык это означало, что курировавшие Узбекистан мелкие клерки – инструкторы ЦК, работники министерств и ведомств, если потребуется, могут быть привлечены даже к уголовной ответственности. Что же касается высшего руководства, ответственного за социальную трагедию в регионе, то о них, естественно, и речи идти не должно. На Старой площади все прекрасно помнили, что именно Горбачёв был в 1978-1984 гг. секретарём ЦК по сельскому хозяйству.

В отличие от Горбачёва его ближайший соратник Лигачёв действовал более прямолинейно. В последних числах декабря 1985 г. его посетил Генеральный прокурор А. Рекунов и на материалах нашего расследования представил доказательства коррупции руководства Узбекистана, ряда работников ЦК КПСС и зятя Брежнева Чурбанова. Егор Кузьмич пришёл в ярость, и Гдлян первый раз был отстранён от руководства расследованием.

Полковник КГБ собирает мзду

Совместная работа с КГБ даёт достаточно оснований для того, чтобы судить о нравах таинственного учреждения. А таинственного-то, оказывается, мало. Не раз приходилось убеждаться, что не интересы дела здесь превыше всего, а честь мундира. Ведомственная корысть оправдывает, как известно, любые методы и способы достижения цели.

В частности, бытует мнение, что подразделения КГБ из всех правоохранительных органов наименее заражены коррупцией. Это действительно так. Но даже в такой элитарной семье, как говорится, не без урода. Однако, если мы время от времени узнаём о судебных процессах над судьями, адвокатами, прокурорами, следователями, работниками милиции, преступившими закон, то сотрудников госбезопасности на скамье подсудимых что-то не видно. Можно, конечно, организовать шумный процесс над агентом, завербованным иностранной разведкой. Что же касается уголовщины, тут всё шито-крыто. А чаще всего руководство тайной полиции стремится попросту не допускать суда над своими подчинёнными.

В течение шестилетнего расследования нам неоднократно приходилось сталкиваться с уголовными фактами в деятельности офицеров КГБ. Но ни в одном случае дело не дошло до суда: этих лиц либо тихо переводили на другой участок работы, либо увольняли, как начальника УКГБ по Хорезмской области Кубиева. В ходе следствия арестованный нами первый секретарь обкома партии рассказал о получении взятки от Кубиева. Также выяснилось, что этот чекист собирал крупную мзду с председателей колхозов, в отношении которых проводилось следствие по «хлопковым делам», якобы для передачи взяток должностным лицам в Ташкенте и Москве, но деньги присвоил. Некоторые председатели колхозов дали официальные показания. Информация была перепроверена, и мы убедились, что она достоверна.

Доложив об этих материалах своему начальству, мы предложили поручить нашей следственной группе провести дальнейшее расследование в отношении Кубиева. Генеральный прокурор вправе поручить своим сотрудникам расследование любого дела. Однако в просьбе нам отказали и предложили выделить материалы в отдельное производство. Как мы и предполагали, сперва дело оказалось у руководства КГБ СССР, откуда перекочевало в Главную военную прокуратуру, затем в прокуратуру Туркестанского военного округа. Кубиева по-тихому уволили, а дело его волокитилось, а точнее, спускалось на тормозах, целых два года. В ходе следствия добились, что председатели колхозов изменили прежние разоблачительные показания, были дезавуированы или поставлены под сомнение другие улики. К концу второго года такого вот «расследования» военные следователи появились в союзной Прокуратуре. Они не скрывали, что дело идёт на прекращение, а вся загвоздка – в показаниях первого секретаря обкома о получении взятки от Кубиева. Нельзя ли, мол, с ним переговорить, объяснить, что к чему. Получив, естественно, отказ, попросили провести очную ставку. Секретарь обкома продолжал уличать полковника. Так и уехали ни с чем. Тем не менее вскоре вынесли постановление о прекращении уголовного дела. Кубиев так и остался уволенным «за несоблюдение режима секретности и другие упущения по службе».

Только свои ведомственные интересы преследовали чекисты и в деле Х. Яхъяева. В 1964-1979 гг. он занимал пост министра внутренних дел Узбекистана и входил в ближайшее окружение Рашидова. Безрезультатно предпринимались попытки привлечь экс-министра к ответственности. Последний раз в начале 80-х годов его персоной занимались и работники союзной прокуратуры. Но вмешался Рашидов, и собранные на скорую руку материалы о злоупотреблениях Яхъяева на многие годы оказались в пыльных архивах. Нашей следственной группе всё же удалось разоблачить его преступную деятельность. Как позже выяснилось, Яхъяев пытался отслеживать нашу работу, определять её направленность и видел, что кольцо вокруг него сжимается. Он был арестован в августе 1985 г. Убедившись, что доказательств в отношении него собрано более чем достаточно, стал давать подробные показания. Яхъяев был прекрасно осведомлён о взаимоотношениях разных мафиозных кланов, тёмных делах тех или иных должностных лиц. Сохранив ясную память, в деталях помнил сотни операций, в том числе проводившихся совместно со службами безопасности и другими ведомствами, слабые и сильные стороны своей агентуры, их нынешнее положение. Одним словом, был ценным источником информации, с его арестом расширялись рамки расследования, что, естественно, вызывало серьёзное беспокойство в ЦК Компартии Узбекистана. Воспользовавшись ослаблением наших позиций в связи с уже упоминавшимся вмешательством Лигачёва, чекисты тут же договорились с Генеральным прокурором Рекунковым о выделении уголовного дела по обвинению Яхъяева во взяточничестве в отдельное производство и передаче его узбекской службе безопасности. Решение беспрецедентное с точки зрения нарушения всех норм уголовно-процессуального законодательства, известных любому студенту юрфака. Тем не менее, если просит КГБ – как откажет прокуратура! Даже видавшие виды старые прокурорские служаки ахнули, не в силах скрыть удивление.

Руководство КГБ, пытаясь во что бы то ни стало изъять у нас дело по Яхъяеву, преследовало две основные цели: во-первых, лишить следствие возможности получать информацию от всемогущего ранее министра, а во-вторых, вербовать с его помощью агентуру в системе МВД для ослабления конкурирующего ведомства.

Но вышла осечка. Яхъяев вовсе не горел желанием записаться в агенты тайной полиции. Узнав о решении передать его дело в это ведомство, он написал в заявлении на имя Генерального прокурора Рекункова: «Я категорически возражаю против этого беззакония. Более того, я заявляю, что в случае передачи моего дела в Республику, я откажусь от всех своих показаний и не намерен давать показания кому бы то ни было».

Совершенно резонно Яхъяев настаивал на том, что государственных преступлений не совершал, что дело его КГБ не подследственно. Убедившись в непреклонности позиции арестованного в том, что они не получат от него никакой информации, в КГБ Узбекистана вынуждены были трубить отбой. Генеральный прокурор, облегчённо вздохнув, мгновенно отменил своё незаконное распоряжение.

Разоблачения последних лет существенно поколебали авторитет некогда всемогущего и страшного ведомства, основой деятельности которого всегда были политический сыск и борьба с инакомыслием во имя сохранения власти партийно-государственной олигархии и её идеологии. И всё же КГБ при всех косметических сменах вывесок, удавалось длительное время не только избежать казалось бы неизбежной реорганизации, сохранить весь свой потенциал, штаты, но в определённых сферах даже усиливать свои позиции.

Как щитом, прикрываясь участием в борьбе с организованной преступностью иными словами, узаконив ещё одну несвойственную функцию, умело манипулируя общественным мнением, элитное ведомство продолжает и сегодня доказывать необходимость сохранения всех своих структур.

Мы рассказали об истоках дела № 18/58115-83, о начале борьбы с региональными мафиозными кланами, в которую верхи первыми бросили в бой чекистов, и, наверное, не ирония судьбы, а печальная закономерность есть в том, что те же верхи поручили тем же чекистам разгром уголовного дела, которое из республиканского переросло в «московское», а затем и в «кремлёвское», и уже явно вышло из-под их контроля. Произошло это уже после скандала на XIX Всесоюзной конференции КПСС.

ШЕФ – ДОКТОРУ: ТУМАН СГУЩАЕТСЯ

Тайник Кулол-бобо

«Белым чистым листом бумаги» именовал себя в первые дни ареста первый секретарь Бухарского обкома партии Каримов, твердивший, что раскаиваться ему не в чем. Довольно скоро, правда, обитатель Лефортовской тюрьмы одумался и начал давать показания. Почти ежедневно от него поступали собственноручно написанные заявления с новыми фактами и обстоятельствами получения взяток. Осознав, что его арест санкционирован наверху, Каримов сменил тактику, пытался выслужиться перед высшим руководством. Одно из его заявлений от 3 сентября 1984 г. написано на имя Генерального секретаря ЦК КПСС:

«Уважаемый Константин Устинович, со мной случилась большая беда. Я арестован Прокуратурой СССР за получение взяток от различных должностных лиц Бухарской области. На следствии я занял твёрдую, принципиальную позицию – говорить искренне, правдиво и чистосердечно обо всём рассказать. Но я считаю своим долгом поставить в известность лично Вас и Политбюро ЦК КПСС об укоренившейся негодной практике в руководстве Узбекистана, о стиле и методах партийного руководства, которые позорят не только нашу родную Коммунистическую партию, но и звание коммуниста…»

Перечислив далее ряд преступных эпизодов, Каримов указал и такой: «…По заданию Ш.Рашидова я был послан в г. Навои к Петрову, директору горно-металлургического комбината, которого я хорошо знал. Мне было поручено передать, чтобы Петров изготовил дамскую сумку из чистого золота, которая нужна Рашидову для подарка высокой особе[1] в Москве. Такая сумка была изготовлена и передана Петровым…»

Своё письмо Каримов заканчивал вполне в духе партийного новояза: «Июньский Пленум ЦК КПСС, другие Пленумы, участником которых я был, со всей чёткостью определили направление политики партии. Я помню Ваши слова на Пленуме и особенно на Вашей встрече с избирателями Куйбышевского района Москвы. Пишу с надеждой, что данные, о которых я Вам пишу, помогут в какой-то мере выявить объективную картину положения дел в республике, очистить ряды партии от случайных попутчиков…»

Рассуждая об искренности, чистосердечном раскаянии, Каримов не уставал повторять, что он – «самый бедный секретарь обкома», что у него не осталось ни копейки, всё, мол, роздал, семья голодает.

Но концы с концами не сходились. Расследование преступной деятельности Каримова осуществлялось очень интенсивно. Работу поручили наиболее компетентным и проверенным следователям. Уже в первый месяц мы не только получили массу новых доказательств виновности Каримова, но и установили круг хранителей его капиталов, места, где они были упрятаны. Но мы не спешили. Только неопытный следователь, едва заполучив информацию о спрятанных ценностях, торопится их изъять. В результате действительно можно что-то найти, какую-то часть, но есть риск упустить основное. Поэтому изъятие крупных ценностей требует весьма тщательной подготовки.

Нужно усыпить бдительность, а потом действовать внезапно, одновременно накрыв всю сеть, весь круг хранителей. Начинать акцию можно лишь имея максимум информации. Тем более, мы соблюдали такой принцип: каждому хранителю предлагалось добровольно выдать ценности, и если это происходило, никогда не применяли изоляцию – задержание или арест. Хотя закон допускает такие меры к укрывателям. Рискованно действовали, конечно: ведь хранитель мог выдать не всё, а лишь часть, и такое случалось нередко. И всё же мы выигрывали в главном – в быстроте: ведь основные результаты достигаются, как правило, в первые несколько дней. На проведение таких операций бросали почти все имеющиеся в нашем распоряжении силы и средства. О сроках не знал никто, кроме руководства группы. Вся вновь поступившая информация обобщалась, тщательно анализировалась, перепроверялась. Требовалось найти автомашины, вертолёты, обеспечить видео– и фотосъёмку.

Каримов продолжал изворачиваться, выдвигая всё новые версии, твердил, что беден, как церковная крыса. Причиной была не только патологическая жадность. Большая часть его капиталов находилась у преданного человека по прозвищу Кулол-бобо. Перепрятал ли тот эти богатства после ареста и в каких конкретно местах их хранит –Каримов не знал. Назвать же этого человека у него не поворачивался язык: вдруг тот дрогнет и выдаст всё. Молчал он и о своей жене Мехриниссо и других родственниках, у которых также хранились немалые ценности. Наконец Каримов придумал хитроумную комбинацию, решив пожертвовать частью богатств, чтобы сохранить основные капиталы. Не добившись свидания с родственниками, которым можно было бы передать незаметно записку или шепнуть, как действовать, Каримов решил написать им письмо и нелегально переправить его на волю. Он уже вполне освоился с тюремными порядками и посчитал, что затея осуществима.

Месяца не прошло, не успели ещё высохнуть чернила на письме к Черненко с изъявлениями любви и преданности решениям партийных пленумов, как 15 октября появилось написанное на 4 страницах послание. Оно вместе с начерченной схемой предназначалось жене, сыну и дочери. Каждый из них получил подробные инструкции. Сын Баходир и дочь Лола должны были поехать к Кулол-бобо: «1820 шт. колец, 30 шт. серёжек, 20 шт. цепочек, 10 шт. браслетов отберите. Сорвите ярлыки. Сложите в мешочек или сахарный мешок и положите сверху 46 000 руб. денег по 25, 50, 100, заверните их в белую тряпку. Плотно заверните всё, пусть вас не смущает вес. Мешок обмотайте полиэтиленовой плёнкой, которую повезёт Баходир. Сделайте всё пакетом, можете 5-10 раз обмотать плёнкой, сверху свяжите в двух местах проволокой и закопайте в том месте, которое я укажу. Баходир пусть посмотрит то место, где будет закапывать. Вы ночью в своём доме всё подготовьте, затем, когда все уснут, пойдите и закопайте. Закопайте там, где я указал на схеме. Я вам объясню. В саду моего отца в гараже, прямо в правом углу выкопайте яму в 70– 80 см . Хорошо утопчите, посыпьте сверху саманом, сверху положите три полена дров. Я узнаю по этому признаку, скажу, что сам закопал. В скором времени приеду со следователями, выкопаю и сдам государству. Без этого для меня нет жизни. Если вы это не сделаете, я буду вынужден сдать всё, отобрав у вас. Поэтому вы без страха делайте это дело. Прежде чем меня везти туда, спросят, в чём я и как закопал. Чтобы мои слова и ваши действия не расходились, сделайте так, как я сказал».

Каримов в письме напоминал родственникам, чтобы те обратились к «уважаемым людям», которые выхлопотали бы у высших партийных сановников помилование ему и прощение. В числе лиц, к которым следует обратиться этим «уважаемым людям», Каримов назвал Горбачёва.

Но произошла осечка: прежде чем письмо Каримова попало по назначению, оно побывало в руках следствия. Чтобы избежать утечки информации, написанное по-узбекски перехваченное письмо переводили на русский сотрудники КГБ. Любопытная деталь. Когда мы получили отпечатанный текст перевода, то указанные в письме фамилии Горбачёва и других высокопоставленных лиц были опущены. В этой части текст выглядел так:

«Пусть отправит в ЦК КПСС т. _____________ просьбу с описанием моих заслуг. Потому что т. _____________ занимается сельским хозяйством, и меня он хорошо знает».

Предусмотрел Каримов и обратную связь. После выполнения его указаний родственники должны были послать ему в продуктовой передаче два граната.

Было решено дать возможность родственникам Каримова получить письмо от главы семьи. Оперативники брали на себя обязательство проследить за его прохождением, последующими действиями родственников Каримова и других хранителей его капиталов. Мы не без оснований рассчитывали получить таким образом немало дополнительной информации, которая позволила бы более обстоятельно подготовиться к началу операции по изъятию ценностей. Через некоторое время оперативники доложили, что родственники выполнили инструкции Каримова: часть ценностей закопана в гараже его отца. Однако, когда мы попросили познакомить нас со всеми оперативными разработками по этому поводу, чтобы более детально проработать операцию, то получили категорический отказ. И неслучайно. Как позже выяснилось, никакой информации попросту не было. Чекисты с заданием не справились. Организовать наблюдение они либо не сумели, либо не пожелали. О перемещении ценностей судили лишь по двум гранатам, оказавшимся в поступившей Каримову в тюрьму передаче.

Операцию решено было начать 11 ноября 1984 г. Базой её проведения был определён г. Шахрисабз Кашкадарьинской области, в окрестностях которого проживали Кулол-бобо и весь родственный клан Каримова. По договорённости между Генеральным прокурором и Председателем КГБ СССР, которые хорошо помнили, что арест Каримова санкционировал сам Черненко, предполагалась совместная операция двух ведомств, чекисты должны были обеспечивать действия следственной группы Прокуратуры Союза. При обсуждении детального плана уже с конкретными исполнителями из КГБ возникли разногласия. Они настаивали на том, чтобы передать Каримову посылку с условными двумя гранатами, принять от него заявление о «чистосердечном раскаянии», выехать с ним в кишлак Севаз и извлечь то, что он укажет. И всё. Мы категорически возражали. Ну, подыграем Каримову, изымем часть капиталов, которую он указал, а дальше? Ведь убедившись в том, что он якобы всех обвёл вокруг пальца, Каримов замолчит и надолго. Гораздо перспективнее, считали мы, – провести операцию по изъятию всех богатств партийного босса, а затем выложить козыри на стол. Вот тогда деваться Каримову будет некуда. Нам удалось настоять на своём. Чекисты согласились обеспечить операцию автомашинами, военным вертолётом, выделили сотрудников для охраны ценностей. В 11 утра одновременно по 20 адресам начались обыски. Жену Каримова, его взрослых сына и дочь, Кулол-бобо, двух его сыновей и других хранителей привезли на допросы. Поскольку они отказались выдать укрываемые ценности, а доказательств их вины было в избытке, в течение дня многие были задержаны. Мехриниссо, Баходира, Лолу привезли в Душанбе и препроводили в следственный изолятор. Сюда же из Шахрисабза доставили вертолётом Кулол-бобо и двух его взрослых сыновей. В течение первого дня удалось отыскать и изъять уникальное по значимости доказательство: несколько тетрадей, где рукой Каримова, его жены, сына и дочери записывалось поступление различных партий золотых ювелирных изделий, указывался их вес, проставлялась общая стоимость по тогдашнему золотому курсу.

О том, как проходил обыск в доме отца Каримова, стоит рассказать особо. Поскольку мы прибыли без Каримова, ни в коем случае нельзя было показывать, что нам известно о его письме на волю и о месте, где подготовлены для выдачи ценности. Ибо в противном случае последствия для оперативников и их помощников могли быть самыми неприятными. Вполне логично договорились не начинать обыск с гаража: ведь тогда и дураку стало бы понятно, что случилось. Специально ещё раз предупредили об этом старшего группы КГБ, работавшей вместе с нами. Договорились ближе к вечеру, обыскивая помещение за помещением, подойти к гаражу и, вроде бы случайно, обнаружить тайник. Так как обыски шли в тот день и в других местах, наши действия не вызвали бы подозрений. Но каково же было наше удивление, когда примерно через час после начала работы, случайно выйдя во двор, мы увидели, что чекисты роют в гараже землю. И всё это происходит в присутствии родственников Каримова, которые знают о тайнике. Спрашиваем старшего группы госбезопасности: в чём дело? Ведь это даже не дилетантизм, а вредительство какое-то. А вдруг, отвечает, пока проводится обыск, кто-нибудь проникнет в гараж с другого двора и выроет ценности. По всему же периметру двора стоит ваша охрана, говорим, всё просматривается, да и гараж из железобетонных плит. Молчит. А его подчинённые тем временем уже извлекли упаковку с драгоценностями.

Трудно отделаться от мысли, что такой непрофессионализм в работе не был случайностью. Дело в том, что руководил группой оперативников один полковник-контрразведчик. Ввиду специфики работы не называем его фамилии, но отметим, что он даже приблизительно не ориентировался в законодательстве, никогда не держал в руках не только уголовного дела, но и уголовно-процессуального кодекса. Зато был хорошо осведомлён о наших разногласиях с руководством КГБ при разработке плана операции и, в этом позднее не осталось сомнений, получил совсем другие инструкции от своего начальника. Вместе с ним в операции участвовали чекисты из Москвы и Ташкента. Многие из них работали на совесть и немало смогли бы сделать, если бы им не мешали. Так, следователям КГБ, входившим в состав нашей группы, было поручено составление схем, протоколов осмотра и обыска. Московский шеф отменил наше указание. «Наши функции – охрана, а всё остальное – дело прокуратуры», – внушал он подчинённым. И тут же, вопреки собственным директивам, самовольно вмешивался в проведение следственных мероприятий, произвольно снимал охрану с тех или иных объектов. Но мы терпели. Несмотря на все трения, имея поддержку госбезопасности группа могла использовать её людей для организации охраны во время проведения оперативных мероприятий, пользоваться связью и транспортом, в том числе военным вертолётом, видео и фотосъёмкой.

Полковник из КГБ СССР засобирался домой. Изъятие уже известных следствию ценностей Каримова он считал отличным результатом: есть о чём доложить начальству. Посему решил прервать своё участие в дальнейших акциях следственной группы. А пока для столичных оперативников была организована экскурсия по историческим достопримечательностям Шахрисабза – родины Тимура. На другой день они уже отбывали. Напрасно мы доказывали, что изъята лишь малая часть – достаточно заглянуть в записи Каримова. В ответ слышали только: «Это ваша работа, а мы своё дело сделали». Перед самым их отъездом получаем информацию из Душанбе: наши ребята из группы, которую возглавил один из лучших следователей Бахтияр Абдурахимов, установили, что в гончарной мастерской Кулол-бобо находится тайник, есть данные, что там укрыты немалые каримовские капиталы. Подумали, может не стоит сообщать об этой информации чекистам, раз они завтра всё равно уезжают, управимся и без них, об охране договоримся с подразделениями МВД. Но в интересах дела поступили иначе. Столичный шеф даже подпрыгнул на месте: как, без особых усилий можно взять ещё крупную партию ценностей!? Полковник тут же отменил свою команду «отбой» и, несмотря на все наши возражения и доводы, немедленно ночью отрядил в гончарную мастерскую своих подчинённых. Те рыли-рыли и вернулись ни с чем: как потом выяснилось, копали на расстоянии метра от нужного места. На другой день наши следователи прислали подробные схемы расположения тайников. Вертолётом в Шахрисабз был доставлен Кулол-бобо. Со дна арыков, под деревьями в заброшенном саду, в гончарной мастерской, из стен – откуда только не извлекались каримовские богатства. Молочные бидоны, доверху набитые ювелирными изделиями, асбестовые трубы с упакованными в них золотыми монетами, банки из-под кофе с кольцами и ожерельями. И всё нужно было описать, пересчитать, сфотографировать, упаковать, сдать под охрану. В течение двух дней значительная часть ценностей была изъята, столичные чекисты вновь заторопились домой. За ними прислали служебный самолёт МВД СССР. Мы сдали под охрану ценности, и оперативники с чувством исполненного долга отбыли в Москву. Они получили награды и повышения в чинах. Кстати, когда в 1989 г. начался разгром дела, аресты родственников и других хранителей каримовских богатств, как и само изъятие ценностей были признаны преступными, использование военных вертолётов и других технических средств – злоупотреблением по службе, то никому из сотрудников госбезопасности никто даже пальцем не погрозил за то, что они принимали самое непосредственное участие в этих самых «преступлениях».

Наша же группа ещё целый месяц продолжала операцию. Удалось изъять ещё многое из преступно нажитых богатств Каримова. Пришлось вернуться и к старым адресам. В Бухаре в доме Кудратова, где в мае 1983 г. узбекские чекисты проводили обыск, обнаружили ещё одну партию золотых монет, которые не нашли в первый раз чекисты. Кудратов приготовил монеты для Каримова, но из-за ареста Музаффарова не успел передать. Дали результаты и раскопки в одном из дальних кишлаков у доверенных лиц Кудратова. Пока шла вся эта кропотливая и изнурительная работа, Генеральный прокурор страны Рекунков и Председатель КГБ СССР Чебриков направили в Политбюро ЦК КПСС информацию о том, что в ходе совместных мероприятий у Каримова изъято ценностей на десять миллионов рублей. Откуда взялась эта цифра? А с потолка: начальство определило на глазок, да и не считало за грех завысить, приписать. Экспертиза же определила стоимость изъятого в 6 миллионов рублей. Позднее, когда при разгроме дела в адрес следственной группы звучали нахальные обвинения о недостаче нескольких миллионов, следователи угрюмо шутили: «Поскольку Рекунков с Чебриковым изъяли у Каримова 10 миллионов, а суд конфисковал лишь 6, пусть они и вернут каждый по 2 миллиона в доход государства». Потом и сами организаторы травли нашей следственной группы признали вздорность подобных обвинений.

Кликухи

Аресты Музаффарова, Кудратова, Каримова, изъятие крупных ценностей отчётливо обозначили следы, ведущие к покровителям взяточников из партийного штаба республики. Чтобы сохранить первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана Усманходжаева, в Москве предпочли пожертвовать несколькими его соратниками, которым предложили подать в отставку в декабре 1985 г. 7 января 1986 г. на пленуме ЦК Компартии Узбекистана все они были освобождены от занимаемых должностей. Оказался в числе опальных и второй секретарь узбекского ЦК Осетров, которому покровительствовал Лигачёв. Они знали друг друга не один десяток лет, были в приятельских отношениях. Осетров многие годы проработал в отделе оргпартработы ЦК КПСС, курировал он и Узбекистан. В 1970 г. Рашидов пригласил его на пост первого заместителя Председателя Совета Министров УзССР. Осетров участвовал во всех начинаниях Рашидова, проявил исключительную преданность, был причастен к махинациям, припискам, злоупотреблениям в республике. Короче, был, как говорится, «свой в доску».

16 декабря Осетров пишет заявление об отставке, а спустя 11 дней получает из Москвы от сына Евгения, комсомольского работника, письмо, полное недоумений по поводу случившегося:

«…Очень больно ощущать свою полную беспомощность перед злом и коварством ничтожеств, облечённых властью. Иногда трудно понять, почему твои объективные и абсолютные преимущества (справедливость, авторитет и полная личная непричастность к злоупотреблениям прошлых лет и т.п. в союзе с такой мощной поддержкой в центре (Ю. К.) – оставляет тебя совершенно пассивным.

…Если на твоём заявлении уже резолюция М. С. (минуя Ю. К., пока он был в Баку), то, вероятно, трудно что-нибудь изменить даже Ю. К., если он намерен твёрдо следовать своей первоначальной линии.

…Надо заставить И. Б. звонить Ю. К. или М. С. по твоему вопросу!!!» Кто же такие эти таинственные И. Б. и Ю. К.? В сыновнем наставлении содержатся пояснения:

«Для удобства телефонных коммуникаций:

М. С.[2] – «товарищ»

Ю. К.[3] – «доктор»

К. Н.[4]; Г. П.[5] – «соседи»

И. Б.[6] – «шеф»

КПК[7] – «больница»

Папа (Т. Н.) – «друг»

Мама (М. А.) – «подруга»

Очень плохо – «снег»

Плохо – «дождь»

Средне – «туман»

Нормально – «тепло»

«По ознакомлении – сжечь», как в скверном детективе рекомендует родителю вожак советской молодёжи. Можно себе представить, как общались домочадцы между собой по телефону. Что-нибудь вроде: «Доктор был в больнице и узнал, что туман рассеивается, скоро пойдёт дождь». И хотя дождь в самом деле сменился хлопьями снега, отпрыск видного партийного деятеля оказался-таки прав в своих расчётах: «доктор» и «соседи» действительно избавили «друга» от тюремной баланды.

Правда, стоило это им немалых трудов. Горбачёв игнорировал информацию руководства союзной Прокуратуры о доказательствах виновности Осетрова. Лишь наше обращение к Ельцину помогло сдвинуть дело с мёртвой точки. На заседании Политбюро Лигачёв не решился открыто выступить в защиту Осетрова, и 13 декабря 1986 г. тот был арестован. Как это уже было и раньше, исполнить волю Политбюро поручили сотрудникам КГБ. С того самого момента сановный обитатель специзолятора № 4 МВД СССР стал объектом пристального внимания обитателей особняка на Старой площади. Ещё бы, осетровские откровения на следствии многим грозили крупными неприятностями. Но Осетров прекрасно знал, какие силы на самом верху вступили в борьбу за него. И потому молчал. Или отрицал любые факты, лгал, изворачивался. Когда же его уличали во лжи, придумывал новые версии.

В ЦК КПСС чуть ли не ежедневно интересовались, какую позицию занимает Осетров. Звонили инструкторы, заведующие отделами и их заместители. Зашевелились, забегали все эти «соседи», «доктора» и «больница». Жена Осетрова Мария Аркадьевна («подруга») побывала на приёмах у Соломенцева, Лигачёва, Могильниченко. Лигачёв заверил её, что намерен поставить вопрос об освобождении Осетрова на Политбюро: крупных ценностей, дескать, не нашли, сам он не признаёт свою вину, мы товарища знаем только с хорошей стороны и т. д. ЦК КПСС через отдел административных органов предложил Генеральному прокурору Рекункову лично изучить материалы дела, встретиться с Осетровым и другими лицами, его изобличавшими, представить письменное заключение.

Порой казалось, что не Прокуратура СССР ведёт следствие, а ЦК КПСС. Мы не успевали писать справки начальству, которое готовило документы на Старую площадь. Все сбились с ног. 10 февраля 1987 г. Рекунков побывал в следственном изоляторе, где допросил Осетрова и некоторых подследственных. Беспрецедентный, можно сказать, случай, когда руководитель столь высокого ранга, как Генеральный прокурор, лично занимался взяточниками. Но дело всё в том, что были они не заурядными хапугами, а весьма высокопоставленными мздоимцами.

Наконец 12 февраля 1987 г. с грифом «секретно» в ЦК КПСС поступила подробная информация по делу Осетрова. Читатели книги имеют возможность первыми познакомиться с этим любопытным во всех отношениях документом, вышедшим из потаённых недр первого спецотдела Прокуратуры. В нём, в частности, отмечается: «Осетров в период работы заведующим сектором отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС, первым заместителем Председателя Совета Министров УзССР и вторым секретарём ЦК Компартии Узбекистана в 1967-1985 гг. систематически получал взятки от подчинённых и зависимых лиц за положительное решение различных вопросов в интересах взяткодателей, покровительство и поддержку в работе». Перечислив лиц, передававших ему взятки, и конкретные обстоятельства этих эпизодов, Рекунков отметил, что о получении от Осетрова взятки в сумме 25 000 руб. сообщил и вновь арестованный Чурбанов.

Далее Генеральный прокурор СССР даёт краткий анализ позиции Осетрова на следствии:

«Осетров отрицал свою преступную связь с кем-либо из названных лиц, выдвигая различные версии по поводу своей невиновности. Когда доводы обвиняемого были опровергнуты, Осетрову было предложено самому встретиться на очных ставках с изобличающими его лицами. С 19 декабря 1986 г. по 9 февраля 1987 г. Осетрову было проведено 14 очных ставок. Убедившись, что показания изобличающих его взяткодателей основаны на глубоком раскаянии и повлиять на них Осетрову не удаётся, он выдвинул в свою защиту новую версию. По утверждению Осетрова, эти лица дали клеветнические показания в отношении него по преступному сговору, организованному, якобы, бывшими первыми секретарями Бухарского и Каракалпакского обкомов партии Каримовым и Камаловым, а также бывшим Председателем Совета Министров Узбекской ССР Худайбердиевым.

И этот довод Осетрова был опровергнут следствием не только показаниями обвиняемых и свидетелей, но и документально.

В силу ряда причин указанные Осетровым лица физически не могли подговорить взяткодателей дать в отношении него ложные показания, так как Каримов был арестован 11 августа 1984 г. и находился в строгой изоляции, Камалов практически до ареста проживал за рубежом, а Худайбердиев не мог встречаться с другими бывшими руководителями, изобличающими Осетрова, после его ареста. Многие взяткодатели Осетрова не знакомы между собой, не встречались в ходе расследования и сами несут уголовную ответственность за дачу ему взяток.

В связи с заявлением Осетрова о его невиновности мною лично были изучены материалы уголовного дела по его обвинению, просмотрены видеозаписи показаний некоторых его взяткодателей и допрошены бывшие первые секретари обкомов партии Худайбергенов и Камалов, которые полностью подтвердили свои показания. 10 февраля 1987 г. мною был произведён допрос Осетрова, в процессе которого я убедился в неискренности его поведения. Претензий к объективности расследования обвиняемый не имеет.

Анализ собранных по делу доказательств не вызывает сомнений в виновности Осетрова в систематическом взяточничестве. Учитывая его прежнее высокое должностное положение и тяжесть совершённых им преступлений, а также необходимость производства многочисленных следственных действий с его участием в условиях изоляции, считаю дальнейшее содержание Осетрова под стражей обоснованным».

После подобной информации покровителям Осетрова только и оставалось, что на время поутихнуть. Вконец завравшийся Осетров также изменил тактику поведения, вообще отказавшись давать какие-либо показания. Впервые это произошло в Лефортово, куда он был доставлен для очной ставки с Чурбановым. Ход очной ставки фиксировался на видеомагнитофонную ленту. Когда Чурбанов стал рассказывать о получении в 1979 г. от Осетрова 25 000 рублей в Ташкенте, Осетров демонстративно закрыл уши пальцами. Вернее, только сделал вид, на самом деле, как свидетельствует видеозапись, внимательно слушал. На всех последующих допросах он не произносил ни слова. Только регулярно строчил жалобы Горбачёву, Лигачёву, Соломенцеву, Чебрикову, Лукьянову, Теребилову. Все его мольбы о помощи неизменно вручались адресатам. Но те до времени помалкивали.

В мае 1987 г. Осетрову было предъявлено обвинение в получении 52-х взяток на общую сумму 1 002 298 руб. Но и оно не поставило точки в карьере видного партийного деятеля, о котором не забыли высокие покровители со Старой площади. Чего только не предпринималось. Например, весной 1987 г. на процессе Каримова подсудимый подробно рассказал о даче им взятки Осетрову. Однако Верховный суд СССР отказался рассматривать этот эпизод, давать его правовую оценку. Большей нелогичности трудно себе представить: ведь в аналогичных ситуациях на том же процессе оценки подобным эпизодам давались сразу. Понятно, кто закрывал глаза Фемиде – судебный процесс строго контролировался ЦК КПСС и не зря: ведь Каримов обличал не только Осетрова, но и других действующих и преуспевающих функционеров.

И снова зашустрили работники союзной прокуратуры, изучая в который уже раз доказательства виновности Осетрова. И снова в ЦК КПСС потекла информация по делу Осетрова от заместителей Генерального прокурора О. Сороки, А. Катусева, А. Васильева, Н. Баженова. И снова спешат с докладами в ЦК КПСС Генеральные прокуроры СССР Рекунков и сменивший его А. Сухарев. Но вывод, вот упрямый народ – эти прокурорские чины! – тот же: доказательств виновности Осетрова в систематическом взяточничестве предостаточно, оснований для освобождения его из-под стражи не имеется.

Но грош цена всей этой прокурорской беготне, если следствие ведут знатоки со Старой площади. Весной 1989 г ., когда по решению Политбюро ЦК КПСС начался разгром уголовного дела № 18/58115-83, дождался своего часа и Осетров. Уже 30 мая его освободили из-под стражи, а когда шум вокруг творимого беззакония несколько поутих, в конце года прекратили и уголовное дело. Прокуратуре СССР осталось только принести Осетрову извинения за якобы незаконное привлечение к уголовной ответственности. КПСС вновь открыла объятия блудному сыну, восстановив его в своих рядах и премировав персональной пенсией. Короче, «снег» прошёл, и стало куда как «тепло».

Зачем кашлять три раза подряд

В этой главе мы знакомим читателей с фрагментами переписки подследственных, их родственников. В таких письмах, коротеньких записочках, тщательно скрывающихся от следствия, проступают раздумья, истинные цели и намерения, которые на допросах приходится выуживать в завалах лжи и запирательства.

Вот ещё один такой документ:

Учреждение ИЗ-48/4 МВД СССР

Прокуратура Союза ССР

28.04.89 г. № 6/12/56-131

Направляем записку, исполненную следственно-арестованным Илиада Яковом Александровичем, которая 19 апреля 1989 г. была переброшена в соседний прогулочный дворик.

Приложение: записка на 1 листе.

Начальник Учреждения

ИЗ-48/4 МВД СССР

В. И. Пухарев

Начальник спецчасти С. Д. Фокин

«Турсун Умарович! Я написал жалобу, в которой подробно и правдиво изложил о беззаконных методах, которыми Иванов вымогает лживые угодные ему показания. 25-26 со мной будут беседовать. В 1987 г. в мае тоже писал я жалобу, но тогда Вы не сказали правду ответработникам из ЦК КПСС и этим лишили объективного расследования дела. Если Вы согласны сказать правду, с Вами побеседуют, если не согласны, то я на Вас не буду ссылаться. О своём решении сообщите: если согласны – прокашляйте три раза подряд».

Чтобы уразуметь значение этого таинственного троекратного прокашливания, читателю придётся запастись некоторым терпением.

Первый секретарь Каршинского горкома партии Илиади – человек изворотливый и лживый – был к тому же на редкость трусливым. Вызванный на допрос 19 января 1985 г. он, убедившись, что следствию немало уже известно, написал заявление и дал развёрнутые показания о взятках первому секретарю Кашкадарьинского обкома партии Гаипову и о фактах посредничества в передаче Гаипову взяток на сотни тысяч рублей. Для продолжения допроса он был обязан явиться к следователю через два дня. Однако, захватив с собой более 150 000 руб., припрятав другие ценности, Илиади скрылся. И лишь 25 октября 1985 г. после продолжительного розыска был задержан в г. Пушкино Московской области. Размазывая по лицу «слёзы раскаяния», он не только рассказал о новых фактах взяточничества, но и назвал места сокрытия им ценностей в Ташкенте, Крымской области и г. Пушкино. Там и были изъяты 150 000 руб., 400 золотых монет и другие ценности.

Илиади, однако, быстро «раскаялся»: вот лопух, отдал капиталы. Это обстоятельство лишило его сна и покоя, заставило выдумывать одну версию нелепее другой, лишь бы убедить следствие, что богатства нажиты честным путём. Благоприятная обстановка сложилась, по его мнению, весной 1987 г. Илиади удалось наладить связь с волей и выяснить, какое недовольство вызвал в партийных органах арест Осетрова, какие предпринимаются меры для того, чтобы выручить его из тюрьмы. В феврале 1987 г. проводилась очная ставка, на которой Илиади подтвердил вручение Осетрову взятки в сумме 8 000 руб. Он понял позицию Осетрова – всё отрицать. Тогда Илиади решил воспользоваться моментом. При свидании попросил жену написать от его имени жалобу Горбачёву о том, как «честного» человека вынудили дать ложные показания о даче взяток Осетрову, Смирнову и некоторым работникам ЦК КПСС.

Читатели хорошо знают, каково добиться восстановления справедливости в нашей стране. Сотни тысяч людей, прибывавших с челобитными в Москву, годами обивали пороги разных ведомств. Много ли они припомнят случаев, чтобы на Старой площади по первому же сигналу создавалась комиссия ЦК и немедленно начиналась проверка? В данном же случае реакция оказалась мгновенной. Письмо без проволочек легло на стол Горбачёва, который тут же дал поручение КПК и отделу административных органов сформировать комиссию ЦК и провести проверку. Такое впечатление, что на Старой площади просто ждали – не дождались сигнала о «незаконных методах» следствия. А Илиади старался вовсю, он видел в членах комиссии союзников, да те и не скрывали особо своих намерений. Казалось, ещё немного – и он будет дома. А дальше уже дело техники: кого подкупить, кого припугнуть, чтобы окончательно уйти от ответственности. А опыт у Илиади имелся. В молодости ему уже пришлось посидеть в тюрьме по «мокрому» делу, но удалось выкрутиться, а за убийство были осуждены другие…

Коварный Илиади не учёл самую малость: нравов, царящих в роскошных партийных кабинетах. Увы, его судьба мало занимала цековскую комиссию. В той политической игре он был всего лишь пешкой. Комиссии нужно было совсем другое: остановить расследование, освободить Осетрова, обезопасить от разоблачения других крупных функционеров. Изучение материалов дела Илиади убеждало: его виновность во взяточничестве доказана бесспорно, он был нужен проверяющим не более как временный союзник.

Какой только компромат на следственную группу ни собирала комиссия ЦК КПСС, но всё без толку. В числе других документов по делу нам удалось сохранить фотокопию докладной записки в Политбюро от 31 мая 1987 г ., подписанной заведующим отделом административных органов И. Савинкиным и заместителем Председателя КПК И. Густовым. Мы впервые знакомим читателей с этим документом, где с некоторым даже сожалением констатируется:

«Состоялись также беседы с подследственными – бывшими первыми секретарями Каракалпакского и Хорезмского обкома партии Камаловым К. К. и Худайбергеновым М. Х., первым заместителем Председателя Президиума Верховного Совета республики Орловым Г. М. и управляющим делами ЦК КП Узбекистана Умаровым Т. У., которые дают показания о даче взяток отдельным работникам ЦК КП Узбекистана и ЦК КПСС. Эти лица признают себя виновными во взяточничестве, утверждают, что говорят правду, и отрицают какое-либо воздействие на них со стороны следователей, в том числе т.т. Гдляна и Иванова. В такой ситуации сделать однозначный и твёрдый вывод о том, имело ли место понуждение Илиади и других обвиняемых к оговору работников ЦК КП Узбекистана и ЦК КПСС, не представляется возможным».

Интересный вывод, не правда ли? Раскаявшиеся функционеры изобличают своих сановных покровителей из ЦК КПСС, а в резюме комиссии нет даже намёка на то, какие же меры следует предпринять к означенным высокопоставленным мздоимцам. Ну, хотя бы пожурить малость, на худой конец. Вполне в духе той «социалистической законности», которая насаждалась кремлёвской верхушкой. Вовсе не случайно комиссия предпочла не встречаться с остальными подследственными, которые также изобличали Осетрова и других московских покровителей: ясно, что обвиняемые будут стоять на своём, а значит, дальнейшее «партийное следствие» создаст ещё более щекотливую ситуацию.

И ещё один вывод из докладной записки в Политбюро: «Считаем необходимым поручить Генеральному прокурору СССР т. Рекункову А. М. тщательно проверить все сигналы о нарушении законности в деятельности следственной группы в Узбекистане и принять по результатам необходимые меры. Обеспечить должный контроль за работой этой группы, а также рассмотреть вопрос об укреплении её руководства. На этом полагали бы возможным рассмотрение письма от имени Илиади Я. А. закончить».

Вот ведь как! В ходе проверки убедились лишь в коррупции своих московских коллег, не установив ничего по части «нарушений законности», а руководство группы всё же рекомендуют укрепить, то есть попросту заменить. И не воспринимается ли руководящее указание «тщательно проверить все сигналы», как напутствие на поиски нового компромата на следственную группу?

А что же Илиади? Ему товарищи по партии порекомендовали сидеть и дальше. Поняв, что снова попал впросак, он предался бурным раскаяниям. Вот что говорится в адресованной ЦК КПСС докладной записке заместителя Генерального прокурора А. Кактусева 8 августа 1987 г .:

«В целях соблюдения объективности расследования допросы обвиняемого Илиади было предложено производить старшему следователю прокуратуры Челябинской области Полякову Е. Ф., который ранее не работал в следственной группе Прокуратуры Союза ССР. На последующих допросах Илиади подтвердил ранее данные показания и сообщил, что всем названным им руководящим работникам он действительно давал взятки. Направление жалобы на действия следователей и изменение им показаний Илиади объяснил тем, что рассчитывал на поддержку лиц, получавших от него взятки и продолжающих занимать ответственные должности. Так, на допросе 10 июля 1987 г. Илиади заявил: «Прошу поверить, что в этом подлом поступке я глубоко раскаиваюся, мне стыдно смотреть в глаза оклеветанным следователям… За это время я сумел полностью переосмыслить свою жизнь и мне очень стыдно перед партией, перед народом, перед правосудием, которые оклеветал, перед комиссией ЦК КПСС, которую обманул». Илиади не только подтвердил свои прежние показания, но и сообщил новые факты дачи взяток, а также высказал намерение выдать для обращения в доход государства дополнительно 200 000 руб. и 71 золотую монету. Показания Илиади тщательно проверяются. Каких-либо нарушений закона в отношении Илиади не допускалось».

Пришла весна 1989 г. По решению Политбюро началось самое крупное вмешательство в расследование дела, завершившееся его полным разгромом. Новую партийную комиссию возглавил Председатель КПК при ЦК КПСС Б. Пуго. Мы в категорической форме отказались признавать эту антиконституционную комиссию, представлять ей какие-либо следственные документы. Прежде чем перерасти в публичный скандал, в течение некоторого времени шла тихая «кабинетная война». Её стратеги начали развал дела руками самих работников правоохранительных органов и, в первую очередь, внедрённых в группу следователей госбезопасности. Те сразу же вспомнили об Илиади. Во второй половине апреля 1989 г. следователь Ставропольской прокуратуры В. Кравченко, работавший по делу Смирнова в Лефортово с группой сотрудников КГБ и уже завербованный ими, нелегально встретился в следственном изоляторе № 4 с Илиади. Разговор шёл откровенный. Кравченко сообщил о создании комиссии Пуго, о том, что на этот раз Гдляну и Иванову придёт конец, а у Илиади есть шанс освободиться, если он будет сотрудничать с комиссией ЦК и КГБ, окажет им помощь в сборе компромата на руководителей следственной группы и изобличении их в нарушении соцзаконности. Кравченко предложил подготовить соответствующее заявление и предупредил, что 25-26 апреля его вызовут в Лефортово к полковнику КГБ А. Духанину.[8]

Столь откровенное предложение охранки повергло в изумление даже видавшего виды проходимца. Илиади заметался. Он уже столько дров наломал, что было трудно на что-нибудь решиться. А вдруг всё сложится совсем иначе. Вот и Гдляна только что избрали народным депутатом СССР, в газетах сообщали, что в народные депутаты баллотируется в Ленинграде Иванов. Тут всё надо взвесить. Вот почему Илиади решил действовать более осторожно и для начала как следует «прокашляться». И не в одиночку, а поискать союзника среди других подследственных. Так родилась мысль наладить контакт с Умаровым, бывшим управляющим делами ЦК КП Узбекистана, одним из крупных посредников Рашидова во взяточничестве. В своё время раскаявшийся Умаров по состоянию здоровья был освобождён из-под стражи, хотя следствие в отношении него продолжалось. Местная мафия вынудила Умарова отказаться от прежних показаний. Заручившись поддержкой верхов, он стал регулярно нарушать подписку о невыезде, противодействовал расследованию. В итоге вновь был взят под стражу.

В своей записке Илиади намекает, что следственную группу опять проверяют высокие ревизоры из ЦК КПСС, и если Умаров согласен вновь всё валить на следствие и выгораживать себя, то с ним тоже побеседуют. Надо только «прокашлять три раза подряд».

И снова Илиади прокашлялся понапрасну. Записка была изъята администрацией следственного изолятора и с большим опозданием, лишь 28 апреля передана следствию. Вот тогда мы и узнали о нелегальной встрече Кравченко с Илиади, о том, что 26-27 апреля 1989 г. его втихаря вывозили в Лефортовскую тюрьму.

Документ, в котором Илиади собственноручно описал свой «визит» к чекистам, нам также удалось сохранить при разгроме следственного дела. Приведём следующий отрывок.

«26 апреля меня в 3 или 4 часа отвозили в КГБ СССР и после полугора-двухчасового ожидания вызвали в кабинет к полковнику Духанину (как он представился), который попросил меня рассказать, за какие преступления я сижу… После этого разговор перешёл на Смирнова В. И. Духанин спросил, с какого времени я его знаю и при каких обстоятельствах с ним познакомился… Духанин спросил, какие взаимоотношения были у меня со Смирновым и передавал ли когда-нибудь ему взятки. Я ответил, что никаких денег ему не передавал. После этого Духанин спросил меня, а почему же тогда в первичных показаниях я показал, что якобы давал ему взятки. Я пояснил, что считал при даче таких показаний мне срок наказания будет меньше, но потом я извинился перед следствием и отказался от этого показания. Меня отправили в изолятор, а на второй день в 9-10 часов опять повезли в КГБ и продержали до 16-ти часов в «стакане»[9]. Там я пообедал, и мне измерили давление, которое повысилось до 170. Врач дал мне выпить порошок и под язык валидол. С 6-ти часов до 8-8.30 я был у Духанина…»

Илиади на всякий случай заложил и Кравченко, и Духанина, подробно рассказал, как Духанин убеждал его отказаться от показаний о даче взяток работникам ЦК КПСС, требовал изобличать руководителей следственной группы в нарушениях законности.

А скандал разгорался уже публичный, подследственных, не таясь, начали таскать на обработку в тюрьму КГБ, иногда нескольких сразу в одной машине. Наиболее упорным делали соответствующие инъекции. Впрочем, об этом писалось уже немало. Главного чекисты добились: все взяточники вдруг, в одночасье «вспомнили», что они честные люди, а преступления совершали следователи. Высокопоставленные преступники уходили от возмездия, другие, рангом пониже, отправлялись за решётку. В их числе и хитроумный Илиади.

ИЗБРАННЫЕ МЕСТА ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ГЕНСЕКОМ

Бороться с вредителями всех сельхозкультур

Генеральному секретарю ЦК КПСС товарищу Горбачёву М. С. от члена партии, бывшего первого заместителя Министра внутренних дел СССР Чурбанова Ю. М.

Уважаемый Михаил Сергеевич!

Решениями XXVII съезда КПСС и последующих Пленумов ЦК намечена и претворяется в жизнь стратегическая линия партии по всесторонней перестройке нашего общества, в том числе политической перспективы в области воспитания и подготовки кадров во всех звеньях управления. Январский Пленум ЦК КПСС с особенной чёткостью и детализацией конкретизировал главные направления по этим давно назревшим ключевым вопросам.

Я отчётливо понимаю и осознаю всю полноту ответственности за совершённые лично мною преступления, выразившиеся в систематическом взяточничестве, не хочу при этом ссылаться на обстановку, царившую в то время, и готов нести любое наказание. Мною на следствии занята позиция рассказать только правду и действительное положение дел. Я буду всячески содействовать следствию и в дальнейшем по этим вопросам, и не хочу, чтобы взяточничество впредь повторялось, особенно в Узбекистане, где мне неоднократно приходилось бывать за последние десять лет. Как коммунист и гражданин я не могу оставаться равнодушным и безучастным к тому, что происходило в Узбекистане во время Рашидова и абсолютно ничего не изменилось и в настоящее время при Усманходжаеве.

Усманходжаева я знаю достаточно хорошо, чтобы сказать о его личности. На пленумах и различного рода совещаниях, проводимых в республике, Усманходжаев с трибуны громко ратует и поддерживает крупномасштабные мероприятия по перестройке, а на самом деле трескотня, пустая говорильня, показуха и система преподношений «нужным людям»…

Пытаясь завязать знакомства и на всякий случай заручиться моей поддержкой, Усманходжаев осенью 1979 и 1982 гг. в качестве взятки передал мне около 75 тыс. руб. Я получил также от Худайбердиева в 1982 г. – 50 тыс. руб., Осетрова в 1979 г. – около 40 тыс. руб., Салимова в 1979 г. – около 40 тыс. руб., Есина в 1982 г. – около 40 тыс. руб., Мусаханова в 1982 г. – около 30 тыс. руб. Умаров, бывший управляющий делами ЦК КП Узбекистана в 1979 г ., вручил мне более 100 тыс. руб. от Рашидова. И вот этот человек, Усманходжаев, в настоящее время возглавляет крупную партийную организацию Узбекистана. Все они давно потеряли партийную совесть, являются дельцами, карьеристами и взяточниками, насаждающими принципы, не совместимые с нормами партийной морали и этики.

Особенно меня поразило и возмутило, что Усманходжаеву – этому прогнившему человеку – была предоставлена высокая трибуна на январском Пленуме ЦК КПСС. Мне неизвестно, о чём говорил Усманходжаев на Пленуме, но, хорошо зная его, я прошу Вас, Михаил Сергеевич, – не верьте ни одному его слову и клятвенному заверению. Этот приспособленец кроме вреда ничего не принесёт, и ему не место в рядах Партии. Моё обращение к Вам, Михаил Сергеевич, вызвано исключительно тем, что, раскаиваясь в совершённом мною преступлении, признавая свою беспринципность и безответственность, честно и правдиво докладывая на следствии обстоятельства и эпизоды моих противоправных действий, я хотел бы способствовать в какой-то мере искоренению этих чуждых и вредных нашему народу явлений в Узбекистане и других местах, которые мне приходилось посещать по службе.

С уважением Ю.Чурбанов.

6 февраля 1987 г .

Все мы родом из тоталитаризма. И когда идёт речь о новой генерации человека, названной «хомо советикус», то имеется в виду особый тип сознания с перевёрнутыми представлениями о нравственности, чести, порядочности. Десятилетиями в наши головы вдалбливались понятия о «социалистической демократии», «социалистическом гуманизме», особом советском образе жизни. В результате расплодились удивительные нравственные мутанты. Неуёмная жажда высокопоставленных уголовников, схваченных за руку, покаяться своему главарю, Генеральному секретарю ЦК КПСС – один из любопытнейших аспектов уголовного дела № 18/58115-83, уникального и по выявленным масштабам коррупции, и по должностному положению лиц, привлечённых к уголовной ответственности, и по количеству изъятых у партийных боссов ценностей, исчисляемых десятками миллионов рублей. Суть в том, что по делам о взяточничестве, а это сложные, труднодоказуемые преступления, лишь 30-40 процентов привлечённых к ответственности раскаиваются в содеянном, да и то потому, что в своём большинстве они были взяты с поличным. Такова статистика по стране. В деле, расследование которого вела наша группа, с поличным взяли одного Музаффарова, а признательные показания давали 57 из 62 арестованных функционеров, то есть 92 процента. Причина не только в грамотной, квалифицированной работе наших следователей, но и в личности обвиняемых, их психологии. Трудно, вероятно, найти в мировой практике другое такое уголовное дело, доказательства по которому с исчерпывающей полнотой содержатся в обращениях к лидеру какой-то политической организации. Невероятно, но тем не менее – факт. Давайте почитаем документы.

«Вся наша партия и весь Советский народ целиком и полностью одобряет и поддерживает курс партии, выработанный на XXVII съезде, и решения недавно прошедшего январского Пленума ЦК КПСС «О перестройке и кадровой политике партии», – почти одновременно с Чурбановым информировал Генсека в феврале 1987 г. бывший первый секретарь Каракалпакского обкома партии сват Рашидова Каллибек Камалов. – «После апрельского ( 1985 г .) Пленума ЦК КПСС в нашей стране достигнуты огромные успехи во всех отраслях народного хозяйства по переводу его на индустриальные рельсы. Ярко видна большая и принципиальная работа ЦК КПСС в кадровой политике, в утверждении ленинских норм партийной жизни…

С первого же дня после ареста я стал на путь честного признания своих ошибок, дал следствию правдивые и честные показания, рассказал и о том, что получал взятки, общая сумма которых составляет 1 300 тысяч рублей, часть из этих денег добровольно без какого-либо принуждения сдал следственным органам. Часть полученных мною взяток я передал вышестоящим руководителям. Это – бывший первый секретарь ЦК КП Узбекистана Рашидов Ш. Р. – 350 тыс. руб.; нынешний первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Усманходжаев И. Б. – 100 тыс. руб.; бывший второй секретарь ЦК КП Уз. Осетров Т. Н. – 20 тыс. руб. Приходилось также давать взятки и другим работникам: Салимову А. У. – бывшему Председателю Президиума Верховного Совета УзССР, Худайбердиеву Н. Д. – бывшему Председателю Совета Министров УзССР, Абдуллаевой Р. Х. –секретарю ЦК КП Уз., Айтмуратову Е. А. – бывшему секретарю ЦК КП Узбекистана. Работникам ЦК КПСС – Смирнову В. И., Могильниченко К. Н., Истомину Б. Н., Ишкову М. Л…

В этой трагедии в нашей республике главная вина ложится, конечно, на Рашидова, но вместе с тем, его линию на явные приписки хлопка и взяточничество продолжает нынешний первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана Усманходжаев. Он с трибуны Пленумов ЦК КПСС и XXVII съезда партии выступает как честный ленинец, а на самом деле он после Рашидова является главным организатором всех негативных явлений в республике.

К примеру, взять 1983 год – по его требованию во всех областях УзССР допускались крупные приписки в заготовке хлопка. Когда на полях не оставалось ни единого грамма хлопка, он потребовал показывать в сводках сбор и заготовку несуществующего хлопка-сырца. Именно в 1983 г. после смерти Рашидова допущена самая большая приписка. О том, что на полях не осталось хлопка, он знал, однако продолжал от нас требовать данные о выполнении дополнительного задания по заготовке хлопка, которые мы вынуждены были выполнять. Вы хорошо знаете сельскохозяйственное производство, разве можно было в условиях того года выполнить план и дать Родине 6 млн. тонн хлопка-сырца? Об этом знают и стар и млад в нашей республике. Кто толкал на преступный путь, к припискам хлопка? Это он – Усманходжаев. Он также без зазрения совести получал взятки. Я уже говорил выше, что мною лично передано ему 100 тыс. руб. Именно Усманходжаев является одним из главных виновников развала экономики и нравственного разложения кадров республики. Поэтому он, в период революционной перестройки нашего общества, не имеет морального права быть партийным вожаком, первым секретарём ЦК КП Узбекистана. Его место среди нас, он должен, как и мы, ответить перед народом и партией за свои преступные действия. Выступать с трибун, приспосабливаясь к современной обстановке, сваливать собственные преступления на других, это дело неискреннего человека…

Привлечение к уголовной ответственности меня и других бывших первых секретарей обкомов партии и даже второго секретаря ЦК КП Узбекистана Осетрова без привлечения основного виновника всех неблаговидных деяний Усманходжаева было бы половинчатым решением…

Прошу Вас поверить, что я Вам искренне сообщаю правду о преступной деятельности Усманходжаева. Только тогда, когда он будет снят с должности, народ Узбекистана поверит, что существует правда и справедливость, ещё больше укрепит его веру в партию, её Центральный Комитет…»

А вот бывший Председатель Совета Министров УзССР Худайбердиев, коротая досуг в «Матросской тишине», прежде чем сообщить своему Генсеку о собственном мздоимстве, активно включился в подготовку очередного Пленума ЦК КПСС. Убористым почерком на 33 листах он изложил свои соображения и рекомендации по этому поводу Горбачёву 24 июня 1987 г .:

«…Из газет известно мне о том, что в стране идёт подготовка к очередному Пленуму ЦК КПСС, на котором будут обсуждаться важнейшие вопросы экономической стратегии партии. Я вижу, что идут дискуссии и споры, намечаются пути наиболее оптимального развития нашей экономики, всех сфер управления, чтобы наше общество ускоренными шагами в свете решений XXVII съезда КПСС продвигалось вперёд. Это не может оставить меня равнодушным, и поэтому решил обратиться к Вам и высказать свои соображения по некоторым принципиальным вопросам. Конечно, сейчас я нахожусь в тюрьме и уже скомпрометирован в глазах общества. Я искренне желаю, чтобы на допущенных мною и другими руководящими работниками республики ошибках учились другие, чтобы негативные явления в Узбекистане были окончательно искоренены и исчезли. Для этого я не пытаюсь выгораживать себя и считаю, что своим поведением на следствии сумел это доказать. Я не только рассказал обо всех случаях взяток, но и добровольно выдал в доход государства крупные ценности в сумме 514 тысяч рублей, которые у меня имеются. С момента ареста, ещё не зная, какими данными располагает обо мне следствие, никто меня не изобличал, я сам с первых часов допроса стал на путь чистосердечного раскаяния, добровольно рассказал и письменно написал органам прокуратуры о своих преступлениях с тем, чтобы помочь до конца раскрыть истинную картину взяточничества, коррупции, угодничества, которые сложились в Узбекской ССР».

Подробно изложив факты получения им взяток от 36 должностных лиц, рассказав о даче им самим взяток Рашидову, Усманходжаеву, Смирнову, Чурбанову, Осетрову, работникам ЦК КПСС Ишкову, Истомину, некоторым союзным министрам, выразив недоумение, почему эти лица не только не привлечены к уголовной ответственности, но и продолжают свою руководящую деятельность, Худайбердиев посоветовал Горбачёву «…обратить внимание на следующие вопросы:

– Произвести инструментальный обмер всех засеваемых площадей.

– Возможности всех научных учреждений (их около 40), хозяйств и сельхозорганов переключить на решение комплекса вопросов, связанных с ликвидацией вильта хлопчатника, иначе из-за этой болезни отечественное хлопководство резко уменьшится в количественном и ухудшится в качественном отношениях.

– Окончательно решить вопросы борьбы (в комплексе) с сельхозвредителями всех культур.

– Потребовать от системы химической промышленности производства необходимого количества ядохимикатов, гербицидов, дефолиантов с малым содержанием токсичности.

– Специализацию и концентрацию продолжать и довести до конца.

– Кормопроизводство вести таким образом, чтобы потребности всех видов скота и во всех хозяйствах обеспечить в основном за счёт собственного производства.

– Картофель сажать там, где возможно получать высокие урожаи, а остальную часть для обеспечения потребности населения завозить из других республик страны…»

Изложив ещё множество подобных рекомендаций, Худайбердиев завершил своё обращение следующим образом:

«…Уважаемый Михаил Сергеевич! Мне хочется лично искупить свои ошибки перед партией, народом и Вами лично. Я буду для этого делать всё возможное, что в моих силах. Мне хочется верить, что Вы поможете не только нашей республике, но и всем оступившимся руководителям, которые попали в эту трясину.»

Многих пришлось бы вытаскивать Генсеку из трясины. Того же секретаря ЦК КП Узбекистана по сельскому хозяйству Айтмуратова. Не докучая Михаилу Сергеевичу советами по комплексной борьбе с сельхозвредителями, но лично зная Горбачёва по совместной работе, он в письме от 4 октября 1987 г. рассказал своему бывшему куратору о том, что за спиной Генсека происходит в Узбекистане:

«Уважаемый Михаил Сергеевич! Я знаю, что Вы занятой человек, но я Вас умоляю, найдите немного времени, чтобы выслушать меня, мою исповедь перед Вами. Вы знали меня с хорошей стороны, нам приходилось работать вместе, но в те годы я не решался Вам открыто сказать то, о чём хочу сказать сейчас. Вы проводите сейчас очень правильную политику по оздоровлению общественного организма нашей страны. Вы получили тяжёлое наследство и всё это Вам теперь приходится исправлять. Вы уделяете большое внимание проблемам Узбекистана. На XXVII съезде выражали большую озабоченность состоянием дел, однако и до настоящего времени от Вас скрывают настоящую картину той трагедии, которая совершилась в республике. Вы очень правильно сказали на съезде о том, что работники центральных ведомств, в том числе и работники ЦК КПСС, бывали в Узбекистане, видели происходящее, но мер не принимали. Мы все поняли, что Вы имели в виду средний слой работников ЦК КПСС, которые курировали постоянно Узбекистан, видимо, и сейчас они искажают фактическое положение дел в республике, поскольку до сих пор некоторые организаторы негативных явлений остаются на своих постах…

После моего освобождения с поста секретаря ЦК, когда в республике были арестованы другие руководители, я сильно переживал, меня мучили угрызения совести, понимал – рано или поздно и со мной будет разговор. Но не решился открыто обо всём рассказать лишь потому, что Усманходжаев и многие другие «рашидовцы» продолжали сохранять основные позиции в республике. В августе 1986 г. Усманходжаев преподнёс нам всем хороший урок. Вся республика знала о том, что бывший Председатель Совета Министров республики Худайбердиев честно рассказал следователям и в суде, что приписки хлопка были при Рашидове и при Усманходжаеве. Поэтому на Бюро ЦК Худайбердиева исключили из партии и во всех газетах напечатали, что он и Рашидов вдвоём были организаторами всех негативных явлений в Узбекистане. Про себя, Осетрова, Салимова Усманходжаев молчал. Так вот, я боялся, если открыто выступлю, то Усманходжаев и меня выставит в роли организатора, лишь бы себя обезопасить. То есть, все кругом виноваты, только не он и не его люди. Ещё одно обстоятельство помешало мне обо всём рассказать раньше. Дело в том, что Усманходжаев и его сподвижники, сваливая всю вину на Рашидова и опасаясь разоблачения, выставляли себя в качестве «борцов» с негативными явлениями и «честных» коммунистов. Они распускали слухи о том, что Прокуратура СССР принуждает руководителей клеветать на них, всё что говорится против них – клевета. Распускали слухи о том, что Осетров честный, невиновный человек, что он ничего не признаёт, что «справедливость» восторжествует. Конечно, все мы знали, что Усманходжаев и Осетров, другие «рашидовцы» – крупные взяточники, но эти многолетние разговоры привели к тому, что я стал опасаться следствия. Слухи о том, что следователи издеваются, избивают и угрожают, оказались фантастической выдумкой. Когда я сам оказался под следствием, я увидел спокойный, интеллигентный разговор, гуманное и объективное отношение к себе, понял их цель объективно во всём разобраться, то мне стало ясно, почему Усманходжаев и его кампания пугает актив республики. Во-первых, для того, чтобы их самих не разоблачили, во-вторых, чтобы в мутной воде лжи их поддержали наверху. Теперь я ещё больше переживаю за то, что правдиво не рассказал обо всём раньше, я хочу, чтобы Вы знали об этом, уважаемый Михаил Сергеевич».

Далее он подробно рассказал о коррупции и приписках, привёл конкретные эпизоды взяточничества, в том числе поведал о передаче 30 000 руб. и вещей в виде взяток Осетрову. При этом отметил:

«…Отношения у нас всегда были хорошие, но Осетров очень меня разочаровал своим неправильным поведением. У меня с ним была очная ставка. Он ничего не признаёт, на вопросы следователя не отвечает, закрывает уши, говорит, что ничего не слышал (а на самом деле он слушает, только притворяется ), категорически отказывается говорить, ведёт себя по-хулигански. После того, как я закончил отвечать следователю, он начал меня всячески оскорблять, ругаться, от всего отказываться, вести себя нечестно, даже отрицая то, что он помогал нам выделением машин и мотоциклов. Хочу сказать, что он таким поведением пытается уйти от ответственности…

Главным их покровителем в ЦК КПСС является Могильниченко. Вы ему, Михаил Сергеевич, не верьте. Усманходжаев всё списал на гипноз Рашидова, вся республика смеётся над этими словами. Он с трибуны XXVII съезда КПСС солгал, что республика даёт 6 млн. тонн хлопка. Он должен отвечать за свои преступления вместе с нами, и его нахождение на посту первого секретаря ЦК дискредитирует идею перестройки. И что самое главное, он злоупотребляет Вашим именем и распускает слух о том, что Вы его лично поддерживаете и не даёте в обиду. Даже те несколько часов, что вы провели в Ташкенте по пути в Индию, и то использует как доказательство Вашей личной поддержки. Я хочу, чтобы Вы об этом знали, потому что мало кто решится честно Вам об этом сказать. Нельзя допустить, чтобы Ваше имя, даже по слухам, связывали с именем Усманходжаева. Я убеждён, что Вы меня правильно поймёте и примете справедливое решение. Я ничего не прошу для себя лично и только хочу, чтобы восторжествовала правда».

В течение 1987 – 1988 гг. около 20 подобных заявлений легло на стол Горбачёву. Что же побуждало бывших функционеров, многие из которых были лично знакомы с Генсеком, напоминать о себе, о своей преданности курсу перестройки, чистосердечном раскаянии, выдаче крупных ценностей? Что побуждало их, наконец, подробно рассказывать о своей преступной деятельности, сообщать, от кого они получали и кому давали взятки? Требовать привлечения к ответственности всех причастных к коррупции лиц? Всех ли? И только ли очищение, раскаяние были побудительными мотивами? Познакомьтесь с фрагментом беседы с одним из авторов писем к Генсеку Чурбановым:

«– Это и дураку ясно, почему они меня посадили. Потому что я зять Брежнева. Один я что ли брал, все брали, а теперь чистенькие хотят быть. Пока Леонид Ильич жив был, они ему задницу лизали, он их всех в люди вывел. Застой, застой… Оказывается во всех бедах один Брежнев виноват. Его нет, теперь всё можно говорить. Они-то сами где были раньше? Леонид Ильич последние годы от дел почти отошёл, всю политику они и вершили. И сегодня вершат, новых людей почти нет. Лигачёв-то в какую силу вошёл, как зазнался. Помню подкатывается:«Юрий Михайлович, я столько лет в Сибири, возраст у меня, помоги в ЦК перейти, поговори с Леонидом Ильичём». Ко многим подходил, не только ко мне. Пробился, теперь только и слышно. Мужиков водки лишили, виноградники вырубают. Наломают они дров. Ещё вспомнят Леонида Ильича добрым словом, вот увидите. Он простой был, подлости никому не делал. А эти… Андропов же обещал Виктории Петровне[10], что из семьи никто не пострадает. Ещё на похоронах разговор был. В ЦК об этом все знали, и Горбачёв знал. Андропов своё слово сдержал, а теперь всё валят на покойного, а Чурбанова в тюрьму. Пусть народ видит, какое у нас принципиальное руководство. И заодно на меня можно повесить все недостатки в МВД. Сразу двух зайцев убили…

– Юрий Михайлович! Напрасно вы пытаетесь представить себя жертвой интриги. Следствие выявило факты ваших взяток. Вы их сами не скрываете, поэтому вы здесь…

– Тельман Хоренович, Николай Вениаминович! Только не обижайтесь, но я вам правду скажу. Кто вы? Простые следователи. Над вами только в прокуратуре начальства сколько, дальше – административный блок ЦК, секретари и выше. Вы честно делаете своё дело, у меня к вам претензий нет. Но кто вы против них? Решения они принимают, а не вы, и моя судьба на самом верху решалась. Мне многие обязаны, и я знал, что у них там происходит. Не все же неблагодарные. Конечно, переживал сильно, пить стал, Галину обижал, ударил даже однажды. Она понимала моё состояние, не обижалась, пыталась хлопотать, только бесполезно. Однажды выпил, даже пистолет в руки взял… Потом одумался. Зачем, думаю, их радовать, спишут на меня что было и что не было, как на Щёлокова. Будь, что будет, но и они пусть поволнуются.

Я свои меры принял, если что ненароком случится… Вот Черненко, он вообще от Брежнева не отходил, сколько ему всего перетаскал. Другие что ли отставали? Через меня сколько всего передавали. Я пока на память не жалуюсь…

– Юрий Михайлович, вы напишите обо всём, что знаете. Кто бы какие посты не занимал – обо всех, кто замаран в коррупции. Мы гарантируем, что всё запротоколируем, будем расследовать эти факты…

– А кто вам позволит? Я жив и здоров, пока молчу о них. Знаете что происходило с людьми в Ставрополье, когда они начинали болтать лишнее? Пропадали и всё. Я же в МВД много информации имел, мне докладывали. Хотите, хороший совет дам: не трогайте вы тузов со Старой площади, там столько дерьма, все повязаны. По Узбекистану вы всё равно на них выйдете, причём на самый верх. Я-то знаю. Так прикройте глаза на это, о себе подумайте. С Чурбановым у вас проблем не будет и с Узбекистаном не будет. Наверно догадываетесь, почему они за Узбекистан взялись, и вам для работы полный простор дали? Кто курировал этот хлопок и эти приписки на Старой площади? Тот же Горбачёв – он же был секретарём ЦК по сельскому хозяйству. Мне рассказывали, как его в Узбекистане принимали. Да и не он один, многие здесь эти приписки покрывали. И вдруг такую активность проявляют, показательный процесс в Узбекистане начали. Может под себя копают? Наоборот, беду от себя отводят. Ведь рано или поздно всё бы это вскрылось. Так лучше самим сделать, пока у власти, всё под контролем. Одних узбеков обвинят, а сами чистенькие. И безопасно. Кто на Горбачёва сейчас пальцем покажет? Да никто не решится…

– Мы марионетками не были и не будем, Юрий Михайлович. Запомните это. И не надо по себе других судить. Мы служим закону и объективно во всём разберёмся. В том числе и без вашей помощи, раз вы не хотите в этом помочь…

– Да вы не обижайтесь на меня, я вам правду сказал для вашей же пользы. Потом сами убедитесь, что я был прав. Кстати, я Горбачёву письмо написал и про Усманходжаева тоже. Что он с ним тянет, ведь всё равно сдаст его. И других сдаст, лишь бы себя выгородить. Сейчас моё заявление в ЦК по всем кабинетам пройдёт, пусть читают. И знают, что я раскаиваюсь, всё на себя беру, а их никого не выдал. Им же мою судьбу решать. Они меня, конечно, осудят, так может потом помилуют. Как себя вести буду. Им ведь тоже о себе думать надо»…

Баловень судьбы, познавший изнутри всю грязную изнанку политической кухни в высших эшелонах власти, всё ещё заблуждался, что его «сдали свои», а следователи, мол, лишь выполнили «социальный заказ». Он даже мысли не допускал, что не по чьей-то команде осуществлялось расследование данного дела, в том числе и по поводу его преступной деятельности, а напротив, вопреки интересам партийной верхушки, совсем не желавшей видеть его в тюрьме. Чурбанов никак не мог избавиться от привычных стереотипов и лишь спустя время, уже в суде, окончательно осознал, что своим привлечением к уголовной ответственности обязан прежде всего «простым следователям», а отнюдь не «верхам»…

Член «царской семьи» мог позволить себе подобные откровения. Слушать эти циничные рассуждения было неприятно, но необходимо. Такова уж задача следователя: больше слушать и меньше говорить, вбирать в себя максимум информации, анализировать её, докапываться до сути происходящего. Впрочем, эти лирические отступления ни в коей мере не влияли на официальную позицию Чурбанова. Он так и не выдал никого из тех, кто вершил политику. Его «примерное поведение» было учтено в ЦК КПСС, где уже окончательно решалась его судьба, оформленная потом документом, именуемым «приговором Верховного суда СССР».

В отличие от Чурбанова другие высокопоставленные партийные функционеры были более осторожны в высказываниях. Но по отдельным разговорам, деталям, оперативной информации, анализу всех обстоятельств дела и политической ситуации того периода можно сделать вполне определённые выводы.

Говорили ли они правду о взятках, приписках и коррупции в республике? Безусловно. Они не выгораживали себя, выдавали крупные ценности. Порой лукавили в одном: несколько занижали суммы полученных и переданных взяток. Но не оговорили ни одного человека, не указали ни одного преступного эпизода, который бы не соответствовал действительности. Конечно, всем было обидно, что только они предстали в качестве «отдельных негативных явлений». Почему, не трогая другие регионы, копают только в одном Узбекистане? Но, рассуждали они, видимо такова воля верхов, а ей привыкли беспрекословно подчиняться. Привыкшие читать между строк, они наизусть помнили высказывания Горбачёва на XXVII съезде о ситуации в Узбекистане. Вспомните, как комментировал это выступление Генсека Айтмуратов в приведённом выше отрывке: «Мы все поняли, что Вы имели в виду средний слой работников ЦК КПСС, которые курировали постоянно Узбекистан». Они понимали, что это с дальним прицелом приговор. Из него они делали и другой вывод: более высокие слои в аппарате ЦК, а уж тем более из нынешнего руководства страны отвечать за приписки, тотальную коррупцию, разложение кадров не намерены. За всё ответят они – исполнители высшей воли. И это был предел, за который никто не выходил. Неслучайно в заявлениях столько выражений личной преданности лидеру страны и перестройке.

Задумайтесь: почему Осетров или Смирнов не помышляли о раскаянии? Потому что оба были подготовлены перед арестом, знали, что за их судьбу будет борьба. Выдать кого-то означало лишить себя шанса оказаться вновь на свободе. Большинство функционеров такими надеждами себя не тешили. Да и находясь в длительной изоляции, могли судить о политике лишь по длинным речам и докладам, публикуемым в прессе. Но как только в апреле-мае 1989 г. сотрудники КГБ «разъяснили» истинную позицию Политбюро, все раскаявшиеся подследственные скопом изменили показания: раз так нужно верхушке партии, то они вмиг стали честными руководителями, жертвами произвола следователей.

Как же реагировал Горбачёв на этот поток признаний, достаточно искренних и правдивых, которые ложились к нему на стол? В своей обычной манере – никак. Разумеется, ни один из подследственных так и не получил ни от него, ни от его подчинённых из ЦК КПСС никакого ответа.

Жалоба вручается адресату.
За пять тысяч.

А в самом деле, зачем главе партии и государства реагировать на информацию подследственных? Что, у него без того дел мало – важных и серьёзных? Всё так, если бы мы жили в нормальном государстве, где верховенствует право и все равны перед законом. В таком случае вмешательство руководства любой партии или общественной организации в сферу правосудия было бы просто абсурдом. Но дело всё в том, что речь идёт о тоталитарном режиме нашего социалистического образца. А у нас вопросы ответственности крупных функционеров находятся не в ведении Генерального прокурора, а в исключительной компетенции Генсека. Разрешат он и его окружение применить закон к конкретной личности, и он будет применён, ну а если не разрешат – и жаловаться некому. Это во-первых. А во-вторых, жалоба жалобе рознь. И Генеральный секретарь при всей своей занятости находил-таки время реагировать на каждую дошедшую до него жалобу на действия следователей.

Главное заключалось в том, чтобы ухитриться положить такую жалобу к нему на стол. За столь деликатные дела с охотой брались покровители из ЦК КПСС, которых подкармливали мафиозные группы из Узбекистана. Естественно, небескорыстно, ибо дополнительная услуга требовала и дополнительных расходов, факты такого рода выявлялись не только в ходе нашего расследования, но в других уголовных делах, где фигурировали «уважаемые люди».

12 декабря 1985 г. Прокуратурой Узбекской ССР был взят под стражу председатель колхоза «Политотдел» Коммунистического района Ташкентской области М. Хван. Герой социалистического труда, член ЦК и депутат Верховного Совета УзССР, делегат пяти съездов партии, руководитель передового хозяйства, он был известен во всей республике. Важные московские деятели, например министр внутренних дел СССР Щёлоков, работники ЦК КПСС, местные партийные баи, Рашидов и Усманходжаев, непременно заезжали в колхоз, где были оборудованы прекрасные домики с обязательным обильным угощением и немалыми дарами. Хван давно привлекал наше внимание, поскольку много знал, имел обширные связи. Следствие располагало информацией о даче им взяток многим должностным лицам. Кроме того, в ходе ревизии выяснились крупные приписки и хищения и в его колхозе, в связи с чем республиканская прокуратура, проводившая следствие, неоднократно просила в Верховном Совете Узбекистана согласия на привлечение Хвана к уголовной ответственности, но получала отказ. Лишь в декабре 1985 г. согласие было получено, Хван был взят под стражу и препровождён в Ташкент – в следственный изолятор КГБ УзССР, где тогда находились и некоторые наши обвиняемые.

Поскольку у нас были свои вопросы к Хвану, мы получили от прокурора республики письменное разрешение допросить его. Несколько дней встретиться с Хваном не удавалось, отвлекали другие более неотложные дела. В это время в Ташкенте появился ответственный работник Прокуратуры Союза, который пожаловался нам, что его откомандировали в Узбекистан как на пожар, даже чемодан толком не собрал. А всё лишь потому, что Генеральному прокурору из ЦК передали жалобу Хвана, и лично Горбачёв распорядился немедленно разобраться и доложить. Стало понятно, что в Москве у Хвана есть влиятельные покровители, ибо дураку ясно, что просто так жалобы к Горбачёву на стол не попадают.

20 декабря 1985 г. мы встретились с Хваном. В течение целого дня слушали его исповедь, исповедь талантливого хозяйственника, вынужденного действовать в преступной системе, и потому невольно вовлечённого в приписки и хищения, взяточничество и злоупотребления. Он рассказал о взятках, которые давал Усманходжаеву и Осетрову, другим руководителям. В ходе допроса выяснилось, каким образом его жалоба оказалась на столе Горбачёва и чем объясняется столь поспешная реакция на это обращение. Вот что рассказал Хван:

«Я написал письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС тов. Горбачёва М. С. В письме я изложил суть дела, что меня необоснованно обвиняют в организации приписок хлопка, и изложил доводы в опровержение этого, просил снять с меня необоснованные обвинения. Вместе со своей женой Ким Тамарой Николаевной рано утром 10 декабря 1985 г. самолётом мы прилетели в Москву. Сразу по прибытии устроились в гостиницу «Россия», номер на южной стороне 4 этажа. После этого, оставив жену в гостинице, я отправился в ЦК КПСС, захватав с собой письмо на имя М. С. Горбачёва. На тот момент я являлся членом ЦК Компартии Узбекистана, имел удостоверение об этом, поэтому меня беспрепятственно пропустили в здание ЦК КПСС. Я решил обратиться за помощью к своему бывшему партийному руководителю и хорошему знакомому Истомину Б. М. и прошёл в сельхозотдел ЦК. Истомин более 10 лет был вторым секретарём Ташкентского обкома КП Узбекистана, а примерно восемь лет назад перешёл на работу в Москву в ЦК КПСС, сейчас он заведующий сектором сельхозотдела ЦК. И когда он был вторым секретарём обкома партии, и когда работать стал в ЦК КПСС, между нами всегда были хорошие отношения. Когда Истомин приезжал из Москвы в командировку в Узбекистан, то он всегда посещал наш колхоз «Политотдел», и мы встречали его как высокого и почётного гостя. Истомин курировал регион Средней Азии, в том числе и нашу республику, но мне не приходилось обращаться к нему с какими-либо просьбами до декабря 1985 г. Я подробно рассказал Истомину суть вопроса, показал ему составленное мною письмо на имя Генерального секретаря ЦК КПСС».

Далее Хван рассказал, как его жалоба была передана помощнику Генерального секретаря Александрову («он был у нас в Узбекистане, и я слышал о нём хорошие отзывы»,– отметил Хван по поводу помощника Генсека), как Истомин ходил договариваться по поводу его письма, как он передал Истомину почтовый конверт с деньгами в сумме 5 000 руб. «Деньги были в банковской упаковке 50-рублевыми купюрами. Когда я отправился с женой в Москву, то захватил с собой эти деньги для того, чтобы по совету знающих людей найти в Москве солидного адвоката, который бы помог в моём деле по юридическим вопросам. Эти деньги я носил в почтовом конверте в кармане пиджака. И именно эти деньги я отдал Истомину для того, чтобы он помог мне в том, чтобы моё прошение попало по назначению и меня больше не беспокоили по вопросам приписок в колхозе. Я ещё не знал в то время, что в отношении меня уже есть постановление на арест и дано согласие Верховным Советом УзССР на привлечение меня к уголовной ответственности. 12 декабря 1985 г. в номере гостиницы «Россия» я был арестован, а потом доставлен в Ташкент. Как дальше развивались события в ЦК КПСС по моему заявлению, мне неизвестно».

А события развивались так. После изучения материалов дела, получения объяснений от Хвана и иных лиц проверяющий пришёл к выводу об обоснованности привлечения его к уголовной ответственности и несостоятельности доводов Хвана в жалобе Горбачёву. Руководство союзной прокуратуры направило по этому поводу подробное заключение в ЦК КПСС, отметив, в том числе, каким путём жалоба попала к Горбачёву, и какую роль в этом сыграл Истомин. Описав круг, проделав тысячи километров, жалоба Хвана с заключением прокуратуры вновь оказалась в папке Горбачёва. Полагаете, что Истомину пришлось туго? Отнюдь. Цековский «труженик» не только под суд не угодил, его даже не пожурили по-отечески. А в то же время краснобаи из ЦК на все лады захлёбывались речами о том, что наша славная партия начала перестройку, о новом мышлении, о строительстве здания правового государства. Какие кирпичи в его фундамент закладывали архитекторы со Старой площади – видно не только на примере дела Хвана. Такими вот «кирпичами» партийная верхушка и завалила дело № 18/58115-83.

Лигачёв проявляет интерес

Не только привлекаемые к уголовной ответственности функционеры и их родственники обращались к Генсеку. Вынуждены были на этот шаг идти и мы – двое следователей по особо важным делам при Генеральном прокуроре СССР, руководители следственной группы. Обращаясь к Генеральному секретарю ЦК КПСС через голову своего руководства, мы грубо нарушали субординацию, что в чиновничьем мире является непозволительной дерзостью, тяжким грехом. Но приходилось действовать так не от хорошей жизни. Нужно было использовать все возможности для продолжения расследования.

В докладной записке, направленной Горбачёву в марте 1986 г ., мы подробно проинформировали его об обстановке тотальной коррупции и приписок в Узбекистане, о необходимости привлечения к уголовной ответственности Усманходжаева, Осетрова, Салимова, Чурбанова и других сановников. Мы сообщали о том, что установлены факты получения взяток Чурбановым на сумму свыше 670 000 руб., а Усманходжаевым – свыше 500 000 руб. «…Кроме того, – писали мы Горбачёву, – именно Усманходжаев был одним из инициаторов обмана государства при заготовке хлопка-сырца. Так, министр хлопкоочистительной промышленности Усманов В. показал, что после смерти Рашидова Усманходжаев в декабре 1983 г. лично дал ему и Председателю Совета Министров Худайбердиеву Н. указание о приписке в государственную отчётность 240 000 тонн хлопка-сырца на сумму более 183 000 000 руб. Этот факт подтвердили Худайбердиев и другие должностные лица. Всего же, как свидетельствует заключение планово-экономической экспертизы, только в 1983 г. в Узбекской ССР приписано 991 700 тонн хлопка-сырца, за что незаконно выплачено хлопкосеющим хозяйствам более 757 000 000 руб., из которых 286 000 000 руб. было похищено…

Трудящиеся хорошо осведомлены о причастности нынешних руководителей республики к совершённым преступлениям, в связи с чем вокруг них образовался вакуум доверия, а точнее – отсутствие всякого доверия к власти в их лице. Нерешительность и колебания, какими бы соображениями они ни были продиктованы, а тем более оставление руководителей в их нынешнем положении, основной частью населения республики будет расцениваться как очередное покровительство антисоциальным элементам со стороны высшего руководства, как это и имело место в прошлом…»

Через несколько месяцев нас вызвали к заместителю заведующего отдела административных органов ЦК КПСС В. Аболенцеву. У него на столе лежало наше письмо с резолюцией Горбачёва «разобраться и доложить» и рядом резолюция нижестоящих должностных лиц. Началась обычная в стенах ЦК иезуитская беседа-шантаж: на кого замахиваетесь, не слишком ли много себе позволяете. А после того, как мы решительно отвергли такую тональность разговора, последовали благодарность за принципиальную постановку вопроса и заверения от имени руководства, что все проблемы будут решены в кратчайший срок. На том всё и кончилось. Все материалы были списаны в архив. Никто даже пальцем не пошевелил.

Фото 1. Встреча крёстных отцов. Л. Брежнев в гостях у Ш. Рашидова. Ташкент, 1982.

Фото 2. Руководство республики на первомайской демонстрации в Ташкенте. Вскоре они станут подследственными и будут раскаиваться в «Матросской тишине».

Фото 3. Древняя Бухара. Здесь начиналось «кремлёвское дело».

Фото 4. Трудом этих людей создавались богатства партийных баев.

Фото 5. Ахмаджон Адылов – делегат съезда КПСС.

Фото 6. Один из лучших следователей группы Бахтияр Абдурахимов.

Фото 7. Допрос ведёт следователь Людмила Пантелеева.

Фото 8. Следователь Светлана Московцева.

Фото 9. Вылет следственно-оперативной группы на очередную операцию.

Фото 10. Возвращение с задания. Изъятые ценности доставлены.

Фото 11. Меры предосторожности не были лишними.

Фото 12, 13. 1984 г. Извлечение из тайников золота партии. Вот почему так ненавидели следственную группу.

Фото 14, 15. Следователи за работой. Вычищаются подпольные кладовые.

Фото 16. Лидеры компартии страстно любили монеты царской чеканки.

В июле 1986 г. мы повторно направили Горбачёву ещё более объёмную записку о необходимости привлечения к уголовной ответственности Усманходжаева, Осетрова, Чурбанова, Смирнова, Салимова и других руководителей, о массовых репрессиях, которые они организовали в отношении рядовых работников, вовлечённых в систему тотального взяточничества, о противодействии расследованию со стороны Генерального прокурора Рекункова и его заместителя по следствию Сороки:

«…Желание «отсидеться в окопах», действовать по принципу – как бы чего не случилось, и не брать на себя ответственность, является определяющим фактором в их поведении. С первых дней расследования мы получили прямое указание от тов. Сороки не расширять дело и ограничить ход следствия рамками виновности 8 лиц, арестованных органами КГБ в апреле-июне 1983 г. Но уже в конце того же года следствием были добыты бесспорные доказательства о причастности ко взяточничеству ответственных партийных работников и руководства МВД УзССР, о чём было доложено тов. Сороке. Однако такой подход к объективному установлению истины вызвал его крайнее раздражение. Он вновь дал указание не выявлять организаторов преступления и прекратить дальнейший сбор доказательств в отношении них. Мы отказались выполнять его незаконное требование, после чего последовали угрозы об отстранении от следствия и даже увольнения из органов прокуратуры. Аналогичной позиции тов. Сорока упорно придерживается и до настоящего времени.

Встретив такое ожесточённое сопротивление с его стороны, мы тем не менее продолжали всестороннее глубокое расследование и ставили своё руководство перед свершившимся фактом, когда на каждого из организаторов преступления были добыты многочисленные доказательства получения ими взяток в сумме от 500 000 до 800 000 руб. При таких обстоятельствах тов. Сорока был бессилен отказать в санкции на арест, хотя каждый раз выражал своё недовольство, сопровождающееся угрозами. Однако и после дачи санкции он всячески препятствовал реализации арестов, что привело к самоубийствам министра внутренних дел УзССР Эргашева К., его первого заместителя Давыдова Г., первого секретаря Кашкадарьинского обкома партии Гаипова Р. …

Наиболее нетерпимая обстановка сложилась вокруг дела в конце 1985 г ., когда мы довели до сведения тов. Рекункова и Сороки о преступной деятельности Усманходжаева и других лиц. В ответ на занятую нами позицию не замедлили сказаться репрессии со стороны Генерального прокурора СССР, который, держа у себя в сейфе все переданные ему следственные материалы о виновности Усманходжаева и его приспешников, 2 января 1986 г. в присутствии всего состава следственного управления поставил под сомнение работу следственной группы и высказал целый каскад угроз в наш адрес… С этого времени дальнейшая работа по изобличению преступников была парализована с лёгкой руки тов. Рекункова. Под видом фальшивой доброжелательности тов. Сорока стал убеждать, что мы неправильно понимаем политическую ситуацию момента, всё, что нами делается, является самоубийством, и что самое разумное решение – закончить расследование и побыстрее выбраться из опасной зоны, пока не начались драматические события для прокуратуры в целом. Убедившись и на этот раз в нашей бескомпромиссности, тов. Сорока пошёл на дальнейший саботаж расследования, выразившийся в том, что запретил выезды руководителя следственной группы в Узбекистан, а по существу посадил под домашний арест, чтобы таким путём ещё более осложнить дело. Он же без каких-либо обоснований отказал в даче санкции на арест министра внутренних дел УзССР Ибрагимова Н. и его заместителя Султанова М. Более того, открыто и в категорической форме заявил, что Усманходжаев, Осетров, Чурбанов, Смирнов никогда не будут привлечены к уголовной ответственности. Эту позицию, по его словам, он будет отстаивать на всех уровнях.

Отрицательная роль нашего руководства проявилась и при расследовании других уголовных дел в Узбекистане. Например, следствие по так называемому «хлопковому делу» проведено таким образом, что к уголовной ответственности были привлечены более двадцати тысяч второстепенных лиц, а главные организаторы этих массовых преступлений из числа областных и республиканских звеньев остались в стороне, сохранив миллионные богатства, нажитые за счёт своих подчинённых, которые по их вине оказались на скамье подсудимых.»

Как же отреагировал Михаил Сергеевич на наше повторное обращение? А никак. Вновь документ спустили вниз и благополучно положили под сукно. На этот раз не посчитали нужным даже снисходительно побеседовать с нами.

Но мы тоже не сдавались. Надо было либо капитулировать, либо продолжать попытки продвинуть вперёд расследование, столкнуть с мёртвой точки вопросы, решение которых, увы, зависит только от руководства страны.

В ноябре 1986 г. мы вновь обратились к Горбачёву. И на этот раз документ, побывавший, как мы выяснили по своим каналам, у него на столе, постигла прежняя участь: никакой реакции. И тогда с аналогичной запиской мы обратились уже к Ельцину. Мы писали, что по предыдущим обращениям реальных мер не принято. Продолжает восседать в своём кресле Усманходжаев, хотя выявленная следствием сумма полученных им взяток уже превышает 1 200 000 руб. Спокойно чувствуют себя Осетров, Салимов, Абдуллаева и другие руководители республики, а их покровители, засевшие в цековских креслах – Могильниченко, Пономарёв, Ишков, по-прежнему дезинформируют руководство страны. Как ни в чём ни бывало пребывает на посту второго секретаря ЦК КП Молдавии Смирнов. Чурбанова руководители Прокуратуры СССР доводят до самоубийства. Мы вновь обратили внимание на массовые репрессии против второстепенных правонарушителей в Узбекистане, проводимых мафиозной группировкой Усманходжаева и правоохранительными органами республики и центра: «Трёхлетнее расследование убедило нас в том, что «принципиальность» нашего руководства проявляется лишь в отношении второстепенных и третьестепенных нарушителей закона и вовсе отсутствует, когда речь идёт об организаторах. По существу они явились их жертвами, у них не было другого выхода, чтобы устоять и выжить в тех невыносимых условиях, когда, начиная от Рашидова и кончая руководством районного звена, все вымогали взятки у подчинённых. Мы глубоко убеждены, что поголовные аресты такого количества людей без учёта степени вины и реальной ситуации, в которой было ими совершено правонарушение, является ошибочным, политически вредным решением. Эта гигантская масса на местах лучше любого прокурора знает поимённо главных преступников, знает также, благодаря кому они вовлечены в эти преступления. Поэтому привлечение одних и оставление на свободе организаторов приведёт к взрыву недовольства, что уже имеет место, когда сотни людей окружают райкомы, обкомы, ЦК КП Узбекистана, требуя справедливости в решении их судеб. Не отрицая свою вину, они открыто ставят вопрос об ответственности тех, кто сделал из них преступников. И никто до сих пор не может дать им разумного ответа.

…Эти люди убеждены – беззаконие совершается от имени государства. К примеру, если взять за основу, что каждый из двадцати с лишним тысяч привлечённых к уголовной ответственности по «хлопковым делам» имеет 100 родственников (крайне заниженная цифра), то окажется, что более 2-х с лишним миллионов населения автоматически встанет в оппозицию к акту государственного правосудия. Не является ли это блестящим доказательством разрушительной работы со стороны административных органов в борьбе с организованной преступностью, когда корни, породившие это явление, сознательно (а точнее – преступно) остаются нетронутыми, в то время как карательные усилия направляются на побочные явления. Получается так, что зло вновь порождает зло, а добро оборачивается в свою противоположность.

Трагедия этой республики с 18-миллионным населением не знает аналога в стране по степени социального разложения общества. И всю полноту ответственности за происшедшее должны нести руководители республики и их приспешники на местах, а не «стрелочники». Мы категорически выступаем против неоправданных массовых репрессий в этом регионе в виду их полной политико-правовой несостоятельности и крайне негативных последствий для оздоровления социальной обстановки в Узбекистане.

Таким образом, действия нашего руководства вольно или невольно объективно совпадают с позицией группировки Усманходжаева. В чём это выражается? Во-первых, делается всё возможное, чтобы организаторы были оставлены на своих высоких постах вместе с награбленными богатствами и не понесли наказание за содеянное. Во-вторых, всё направлено к тому, чтобы к уголовной ответственности было привлечено максимально возможное количество людей из той социальной группы, которая была вынуждена выполнять преступные установки своего руководства. И, наконец, в-третьих, поступая таким образом, руководство Прокуратуры Союза ССР и группировка Усманходжаева выступают в роли «активных борцов» с организованной преступностью в Узбекистане, что вполне удовлетворяет тех и других, независимо от того, что все выявленные в ходе следствия основные проблемы республики по-прежнему остаются нерешёнными. Действия этих лиц отличаются лишь целями и мотивами их поведения. Если прокурорские работники проявляют нерешительность, граничащую с беспринципностью, не хотят рисковать и брать на себя личную ответственность, чтобы не вызвать гнев и раздражение защитников этой преступной группировки, то Усманходжаев со своими приспешниками всячески лавируют, пытаясь предстать перед Центром принципиальными и чистыми руководителями, сохранить занимаемое положение и уйти от ответственности. Именно этим объясняется то обстоятельство, что наиболее крупные уголовные дела, расследуемые в Узбекистане, умышленно не были объединены в одно производство, чтобы профессионально корректировать тактику и стратегию всего следствия, ибо в таком случае вскрылись бы огромные масштабы преступной деятельности тех лиц, которые сегодня необоснованно берутся под защиту…»

Мы не случайно дословно приводим эти выдержки из наших посланий Горбачёву и Ельцину в ноябре 1986 года. Не прошло и трёх лет, как нас стали обвинять в том, против чего мы открыто выступали. На съездах народных депутатов и сессиях Верховного Совета СССР именно на нас мафиозное лобби пыталось возложить ответственность за аресты десятков тысяч людей в Узбекистане. Делалось это вопреки официальной информации Прокуратуры, где указывалось, что за 6 лет группа привлекла к уголовной ответственности лишь 62 человека. Тем не менее, с подачи Лукьянова, отлично знавшего фактическую сторону дела и умело дирижировавшего депутатским оркестром, нас обвинили в репрессировании десятков тысяч жителей республики.

Осенью 1985 г. после поездки в Узбекистан Ельцин ставил перед Горбачёвым вопрос об освобождении от должности Усманходжаева, но получил отпор. Воспользовавшись нашей докладной запиской, содержавшей конкретные факты и доказательства, он решил вынести этот вопрос на заседание Политбюро и настоял на его рассмотрении. Докладная записка была оглашена. На заседание срочно из санатория ЦК КПСС «Барвиха» был вызван Генеральный прокурор Рекунков. По результатам обсуждения было принято следующее постановление.

Коммунистическая партия Советского Союза.

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

Совершенно секретно

№ П43/ХУ

Т.т. Горбачёву, Лигачёву, Соломенцеву, Разумовскому

О письме в ЦК КПСС работников Прокуратуры СССР т.т. Гдляна Т. Х. и Иванова Н. В. от 11 ноября 1986 г .

Поручить т.т. Соломенцеву М. С., Разумовскому Г. П. провести партийную проверку по письму работников Прокуратуры СССР и о результатах доложить Политбюро ЦК КПСС.

(Из протокола i 43 заседания Политбюро ЦК КПСС от 4 декабря 1986 г .)

Вот как рассказывал об этих событиях Ельцин 17 апреля 1990 г. на сессии Верховного Совета СССР, когда он предложил отклонить представление Генерального прокурора о нашем увольнении с работы и аресте:

«…Я был кандидатом в члены Политбюро и хочу сказать хотя бы об одном факте, который характеризует обстановку, в которой работала группа Гдляна и Иванова. В начале 1986 года они обратились к руководству КПСС, ко многим членам Политбюро с серьёзной запиской, где были обрисованы факты, с которыми они встретились, и попросили, чтобы им дали разрешение на то, чтобы начать следствие против руководителей республики, в том числе Усманходжаева. Полгода – ни ответа и никакого решения. Они написали письмо мне. Я пришёл к Генеральному секретарю, затем вынес этот вопрос на Политбюро. И я должен сказать, что Политбюро в тот момент не согласилось с тем, чтобы привлекать к ответственности или по крайней мере возбудить дело против Усманходжаева…»

Позиция, занятая Ельциным, помогла, хоть и со скрипом, сдвинуть дело с мёртвой точки. В ходе обсуждения данного вопроса в Политбюро было дано устное согласие на привлечение к уголовной ответственности Чурбанова, Осетрова, Худайбердиева. Что же касается не только Усманходжаева, но и других действующих функционеров ЦК КПСС и ЦК КП Узбекистана, упоминавшихся в докладной записке, то было дано поручение ещё раз всё проверить, во всём разобраться, выяснить, не оговорили ли важных товарищей, а лишь потом делать выводы. В переводе с цековского языка на житейский постановление Политбюро № 43 о проведении «партийной проверки» означало фактически отказ следствию на привлечение этих лиц к ответственности.

И всё же это была хоть и частичная, но всё же победа. Даже такое компромиссное решение партийной верхушки позволяло продвинуть расследование вперёд. Хотя на деле его выполнение также сопровождалось многочисленными препятствиями. Дело Чурбанова Рекунков распорядился выделить в отдельное производство и передать в Главную военную прокуратуру (ГВП). Тут уже поднялся шум. О том, что столь произвольное выделение дела отразится на объективности и полноте расследования, пришли к выводу даже в очень послушной ГВП. Тогда придумали компромисс: её следователя В. Миртова включить в состав нашей следственной группы, дело Чурбанова в отдельное производство не выделять, но допросы брежневского зятя поручалось проводить одному Миртову.

Вся суть правосудия, вершившегося в огромной державе верхушкой КПСС, была сформулирована в одной фразе: «Я вам не позволю копаться в грязном белье Генерального секретаря». Так высокомерно заявил нам заместитель Генерального прокурора Сорока. На что тут же получил ответ: для того и работаем, чтобы у Генерального секретаря бельё было чистым. Сорока отказался санкционировать арест Чурбанова, поскольку постановление было вынесено от нашего имени. Постановление на арест Чурбанова было перепечатано и подписано Миртовым. Вся эта недостойная возня была затеяна ради того только, чтобы угодливо докладывать в ЦК КПСС: Чурбанов арестован Главной военной прокуратурой. Так что волю Старой площади Прокуратура услужливо исполнила. Рекунков и Сорока отказались также санкционировать обыски в квартире Чурбанова, на его даче, в квартире покойного Брежнева.

Каким же кликушеством звучали приказы и указания руководства союзной Прокуратуры о неуклонном и строгом соблюдении законности. Уж где-где, а в доме 15-а на Пушкинской улице с законностью привыкли обращаться как с проституткой. Неукоснительной там почиталась лишь одна «законность» – наглые требования преступной верхушки КПСС. Любой мало-мальски грамотный юрист покраснеет от стыда, узрев слово «законность» в деле Чурбанова. Только вдумайтесь: по закону Генеральный прокурор и его заместители вправе отстранить своего подчинённого от расследования и передать дело другому следователю. Но запрещать руководителям группы вести допросы арестованного по их делу подследственного и поручать эту работу подчинённому – такого мировая практика, пожалуй, не знает.

Естественно, мы не выполнили незаконного указания. С первого же дня, как арестовали Чурбанова, оба проводили его допросы, очные ставки. Участвовали в этой работе и Миртов, и начальник следственной части Прокуратуры СССР Г. Каракозов. Примерно через месяц об этом стало известно Рекункову и Сороке. Но было уже поздно: Чурбанов дал показания, замять его дело было уже невозможно.

…Я сидел в приёмной Председателя КПК Соломенцева. Гдлян в это время находился в Узбекистане, и по вызову мне пришлось явиться одному. Уже который день в Прокуратуре Союза царил переполох. Одного за другим на Старую площадь вызывали работников, причастных к ведению нашего дела. Я ждал уже минут 20. Наконец, из кабинета вышел наш куратор Каракозов. По случаю вызова в ЦК КПСС он был в прокурорской форме с петлицами Государственного советника юстиции 2 класса. Угрюмо кивнул и направился к выходу. Минут через пять меня пригласили в кабинет. Соломенцев был не один, рядом с ним сидел секретарь ЦК КПСС Разумовский, отвечающий в то время за партийные кадры. На столе перед ними лежала наша докладная записка на 15 листах, которая 4 декабря 1986 г. была предметом обсуждения на Политбюро.

В ходе двухчасовой беседы мне сообщили, что делом интересуется Лигачёв. Ни у меня, ни у моих сановных собеседников не было никаких иллюзий по отношению друг к другу. Прокуроры в цековских креслах интересовались, как чувствует себя арестованный 13 декабря 1986 г. Осетров, как ведёт себя на допросах, о чём рассказывает. По всему было видно, что судьба вляпавшегося в уголовщину верного товарища по партии далеко не безразлична высокопоставленным покровителям. Много говорили о фактах массовых репрессий в Узбекистане, о позиции Прокуратуры СССР в этом вопросе. Очень подробно расспрашивали, как содержатся арестованные, чем их кормят. Когда речь зашла о том, что подследственные получали взятки не только денежными знаками, но и дублёнками, коврами, Разумовский совершенно искренне изумился: «А разве это криминал? Ведь так же принято – дарить друг другу подарки». Так что с нравственностью у наших лучших представителей «ума, чести и совести» было всё в полном порядке.

«С кем вы связались, – в сердцах сказал нам Караказов, – это же шайка, воры». Через пару дней он передал нам указание предоставить Соломенцеву все материалы по Усманходжаеву и некоторым членам ЦК КПСС. Мы отлично понимали, что сие означает. Поэтому копии ушли по указанному адресу, а оригиналы остались у нас. А дальше, хотите смейтесь, хотите – нет, – Соломенцев распорядился, чтобы мы подготовили ему вопросы, которые председатель КПК собирался задать Усманходжаеву! Собственных усилий, видимо, для этого не хватало. Усманходжаев позже рассказывал нам, что в кабинете у Соломенцева он очень внимательно и обстоятельно изучил все документы, которые собрало к этому времени следствие по его преступным деяниям. А затем улетел в Ташкент продолжать руководить республикой. Он был занят этим важным делом ещё более года.

В итоге вся наша переписка с Генсеком фактически закончилась тем, что Горбачёв и его окружение целых три года покрывали Усманходжаева и ещё дольше – его московских соучастников, всячески уводя их от ответственности.

Вот так вели следствие «законники» со Старой площади, хотя Прокуратура СССР находилась совсем в другом месте.

ВРЕМЕНА И НРАВЫ

Наказания в колхозе «Ленинизм»

«Свиньи, ишаки, скоты, душманы! – громыхал хан. – Я вас научу работать!» Рядом, как изваяние, застыл средних лет грузный мужчина с затравленными глазами. На вытянутых над головой руках, боясь пошевелиться, он уже не первый час держал большой ком земли. Хан, обнаружив, что земля на его поле плохо боронована, был в гневе. Другие подданные, втянув головы в плечи и опустив глаза, думали лишь об одном: чтобы их миновала немилость владыки. Ведь рядом были ханские нукеры[11], готовые исполнить любое повеление своего господина, например, посадить провинившегося в зиндан[12]…

Подобные сюжеты из жизни азиатских деспотий знакомы нам по учебникам истории рабовладельческого Востока и художественной литературе. Однако следствие по делу № 18/58115-83, в котором подробно описывается этот случай, мало занимали предания старины глубокой. Дело происходило в 1982 году во время заседания бюро райкома компартии в городе Гиджуване Бухарской области Узбекской Советской Социалистической Республики. «Нукерами» были здесь работники милиции, «подданными» – партхозактив района, а живым монументом с комом земли над головой – председатель колхоза имени Владимира Ильича Ленина Ибрагим Тохтаев. Наконец, в роли грозного «хана» выступал первый секретарь райкома партии Салим Рахимов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Речь шла о семье Брежнева. (3десь и далее примечания авторов).

Вернуться

2

М.С.Горбачёв, Генеральный секретарь ЦК КПСС.

Вернуться

3

Е. К. Лигачёв, секретарь ЦК КПСС (люди из близкого окружения называли его Юрием Кузьмичём).

Вернуться

4

К. Н. Могильниченко, заместитель заведующего отделом организационно-партийной работы ЦК КПСС.

Вернуться

5

Г. П. Разумовский, секретарь ЦК КПСС.

Вернуться

6

И. Б.Усманходжаев, первый секретарь ПК компартии Узбекистана.

Вернуться

7

М. С. Соломенцев, председатель Комитета Партийного Контроля при ЦК КПСС, в то время часто болевший.

Вернуться

8

В настоящее время генерал Духанин занимает высокий пост в Министерстве безопасности России (ныне Федеральная служба контрразведки)

Вернуться

9

Железобетонный отсек, площадь которого составляет 1 кв. метр .

Вернуться

10

Жена Л. И. Брежнева.

Вернуться

11

Нукер – воин в странах Востока.

Вернуться

12

Зиндан – тюрьма.

Вернуться