Хамза Есенжанов
ЯИК – СВЕТЛАЯ РЕКА

КНИГА ПЕРВАЯ

Вот они, быстротечные Едиль да Яик, не раз в верховья их устремляли герои свои челны.

Сакен Сейфуллин

Часть первая

Глава первая

1

Хаким кончал в этом году реальное училище.

В городе у него были излюбленные места, которые он посещал каждый день. Никакая непогода не могла удержать его. Этими местами были клуб медиков и дом на Губернаторской улице с высоким крыльцом и зеленой крышей. Едва на землю опускались сумерки, как он спешил в клуб потанцевать с Мукарамой, а потом провожал ее по тихим, заснувшим улицам. Мартовские события, взбудоражившие город, нисколько не волновали Хакима. Он почти не ходил на съезды, куда стремились попасть все учащиеся; как-то случайно зашел с Мукарамой, но она сказала «скучно!», – и он уже больше не помышлял об этом. Его не увлекали ни бурные споры товарищей, проходившие в общежитиях и ученических клубах, ни разговоры на улицах, Хаким отделился от друзей.

Сегодня он лениво лежал на кровати и, заложив руки под голову, вспоминал, как вчера вечером танцевал с Мукарамой, как провожал ее. Шли по освещенной стороне улицы, как хотелось Хакиму; ему было лестно на виду у всех идти рядом с Мукарамой. Возле дома с зеленой крышей и высоким крыльцом остановились. Мукарама пригласила его войти.

– Хаким, – негромко спросила она, когда они уже сидели в просторной и богато убранной коврами комнате, – что вы думаете делать после окончания училища, останетесь в Уральске или поедете в свою, как ее… Джамбейту? Какое нехорошее название! – в голосе девушки и ласка и тихая, затаенная грусть.

– Когда я возле вас, моя звезда всегда надо мною, – сказал Хаким. – Работать в хорошем или жить в плохом городе – все равно, лишь бы быть с вами вместе, – он улыбнулся, довольный своим удачным ответом. – Но почему вы считаете Джамбейту плохим?

– Некрасивое название. Что это слово означает?

– Я же не словесник, чтобы знать значение каждого слова. В нашем языке много подобных слов: Анхата, Шидерты, Бульдурты, Уленты, Калдыгайты, Кокпекты…

– Ой-ой-ой! Какое множество «ты-ты-ты»!

– Можно сказать и Анхали, Шидерли, Бурдурли, Уленди, Калдыгайли! – добавил Хаким. – Со временем ученые напишут пудовые тома об окончаниях «ты» и «ли», доказав происхождение этих звуков своими тончайшими аргументами. Но что нам до этого!

– Вы не ответили на мой вопрос, Хаким.

– Где пожелаете, там и останусь. Только сначала надо окончить институт.

– Институт?! – воскликнула Мукарама и задумалась. Она вспомнила одного знакомого. – Хаким, вы знаете доктора Ихласа?! Он, кажется, тоже из Джамбейты. Красивый такой…

– Знаю, из наших мест. Да, он красивый человек. И жена у него красивая. И сын, должно быть, будет красивый.

– У него есть жена и сын? – удивилась Мукарама.

«Зря я все-таки сказал, подумает, что ревную…» – мысленно упрекнул себя Хаким.

– Мальчик у них совсем маленький. Ему около года. Они нам доводятся дальними родственниками.

Обоим стало неловко, и к этому разговору они больше не возвращались. Хаким все еще лежал в кровати и улыбался – так приятны были ему эти воспоминания. Но размышления о докторе Ихласе настораживали его. «Почему она так интересовалась доктором? Странно… – думал Хаким. – Но нет, не может этого быть, чтобы доктор ей… Нет, Мукарама любит меня. Конечно же, только меня».

За окном – весна! Тает. С крыш звонко, одна за другой, падают крупные капли; в косых лучах солнца, щедро льющихся через окно на пол, кружатся тысячи мельчайших пылинок. Беспрерывно чирикают воробьи. Рядком усаживаясь на карниз, они то вдруг с шумом взлетают ввысь, то опять возвращаются и клювами расправляют взъерошенные перья.

Хаким смотрит в окно и сладко потягивается. Воробьиное чириканье напоминает ему родной аул, такие же солнечные мартовские дни – ту беспечную детскую пору, когда он сбивал сосульки с карнизов плоских крыш, когда, взобравшись на сено, сложенное на крыше, ложился на солнечную сторону и часами наблюдал за перелетными птицами в бездонном голубом небе. Он считал и пересчитывал их и всегда сбивался со счета. Вспоминалась теперь и пестрая деревянная чашка с курткоже[1]. Хаким словно держит в руках эту пеструю чашку, слышит запах, чувствует, как текут слюнки… «Вот бы увидела Мукарама, как я пил из той чашки…» – думает он.

В комнату вошел его товарищ по училищу Сальмен, с удовольствием растирая мохнатым полотенцем раскрасневшееся тело. Косо посмотрев на Хакима, он недоуменно пожал плечами и прошел к своей койке.

А Хаким ничего не слышал и ничего не видел. Воображение рисовало ему глиняную землянку с тухлым, прокисшим воздухом, в одном углу жалобно блеет только что окотившаяся двойняшкой овца, в другом – он и Мукарама – молодожены. Мукарама, с детства привыкшая к роскоши, меняет свой уютный четырехкомнатный деревянный дом на сырую полуразвалившуюся землянку?.. Его любимая Мукарама, привыкшая к кровати с пружиной, белоснежным простыням… Нет, аульная жизнь – не ее удел. Да и сам он вдруг почувствовал, что не сможет больше жить в такой землянке. «Я должен остаться в городе. Я буду в городе вместе с Мукарамой!»

– Эй, Онеке, ты все еще лежишь? Дорогой мой, уже десять часов! – войдя в комнату, проговорил гимназист с худощавым лицом и круглыми большими глазами.

Хаким, не обращая внимания на вошедшего, продолжал беспечно смотреть в окно.

Сальмен пригласил Амира сесть.

– Сегодня жумга – день молитвы и праздника. Некуда идти, нечего делать, вот и лежим, отсыпаемся, – как бы оправдывался Сальмен. Он уловил в обращении товарища к Хакиму какую-то иронию, но, не поняв ее, решил тут же спросить: – Скажи-ка, Амир, что это за Онеке?

– Можно сказать и Евеке вместо Онеке. Суть не изменится. Все равно – покоритель неприступных женских сердец, – сухо бросил Амир.

– А-а, вон оно что, – протянул Сальмен. – Понял, понял: Евгений Онегин… Это наш-то Хаким?!. – И, хлопнув себя по колену, громко рассмеялся.

– Эй ты, рыбак-баркин![2] Да знаешь ли ты вообще что-нибудь, кроме чудака рыбака да судака-рыбки! Слушай, я тебе сейчас новость расскажу: и Овчинникова, и Макарова, и всех этих Акчуриных и Кубжасаровых обложили налогом. Каково?.. Теперь-то, наверное, придется им распрощаться с мельницами, заводами и всем богатством. Одно осталось – бежать. А знаешь, куда нынче буржуи собираются? В Барса-Кельмесскую область[3], – продолжал неугомонный Амир, толкая в плечо Хакима.

– Оставь меня, пожалуйста, в покое, – хмуря брови, просил Хаким, – и без того не могу собраться с мыслями…

– Вставай, лежебока! Небось в любовной упряжке коренным идешь. Как по Абаю:

Шлю, тонкобровая, привет!
Похожей не было и нет!

Нечего сказать, красивая у тебя девушка. Сам видел: в момент одурачивает простачков! Смотри, Хаким, чтобы и ты не попался на ее крючок. Оторвешься от друзей – туго придется…

– Довольно! Сколько можно подшучивать?..

Но Амир не унимался:

Когда тоскую по тебе,
Мне слезы затмевают свет…

– Тьфу!..

…Ты лучше всех. За сотни лет
Подобной не был мир согрет…
Ты в сердце у меня живешь,
Во сне преследуешь, как бред…

– Ну, чего замолчал? Пропой уж до конца.

– Ты, видно, не собираешься идти на собрание, самовлюбленный Нарцисс!..

– У меня сегодня много неотложных дел.

– Конечно, конечно, – к Курбановым зайти…

Хаким отвернулся. «Завидует…» – подумал он. Но прямодушный и находчивый весельчак Амир, несмотря на то, что Хаким отвернулся от него, продолжал со смехом:

– Хаким, дружище, зачем нам городские чиновничьи дочери? Неженки… Зачем ты спешишь с женитьбой? Повремени, мы найдем себе без восьми черных!..[4] Наших, простых, степных!

– Нет, Амир, твое деление на простых – степных – и городских – чиновничьих – неверное, – возразил Сальмен. – Ты как будто не невест, а скакунов себе выбираешь. И там и здесь есть хорошие и плохие девушки.

– В спорах рождается истина, как говорил наш филолог. Правильно, Сальмен, вступай в спор. Под простыми я подразумеваю дочерей трудового народа! Понял? То-то! – Амир назидательно поднял палец. Немного помолчал и заговорил совершенно о другом: – Вчера на заводе был митинг. Выступал Дмитриев. Жаль, что вас там не было. Вот оратор так оратор! Хорошо говорил, народу собралось много. После собрания его рабочие на руках вынесли… А сегодня состоится митинг фронтовиков. Одевайтесь, пойдемте! Будет очень интересно! Опять должен выступать Дмитриев.

Хаким встал с постели и начал одеваться, не поддерживая разговора Амира с Сальменом.

– Хаким, давай и мы сходим. Ты слышал, что Амир говорил? Там будут все студенты. А после митинга втроем зайдем в чайную и пообедаем.

Хаким отрицательно покачал головой и вышел.

2

Доктор Ихлас Шугулов, приехавший в город из Джамбейты, остановился у толмача – переводчика Минхайдара Курбанова. Встал он в это утро рано. Торопливо позавтракав, пошел на заседание земства, где вторую неделю обсуждались вопросы землеустройства.

– До скорого свидания, аже![5] – Доктор почтительно склонил голову перед бойкой старушкой с узкими, плутоватыми глазами.

– Счастливого пути, доктор! Не опаздывайте на обед, – ласково ответила старуха, провожая гостя.

– Постараюсь, постараюсь…

Когда за доктором захлопнулась дверь, старуха начала на все лады расхваливать его:

– Воспитанный человек, благородный, учтивый… Уходит – прощается, приходит – здоровается. Среди теперешней молодежи это клад, а не человек.

Молодой доктор нравился старухе не только своей учтивостью и изысканностью манер, но и щедростью. Старуха, хорошо знавшая цену деньгам, умела оценить и такое благородство гостя. На деньги, что давал доктор, можно было купить продуктов на целую неделю.

– Видимо, правду говорили, что отец его – богатый человек. Да, видно, и сам он получает немалое жалованье, если имеет возможность давать деньги без счета… Красивый, очень красивый человек, – бормотала старуха, складывая в аккуратную стопку обесценивающиеся керенки. – С образованными людьми никогда не пропадешь…

Мукарама стояла перед трюмо и поправляла свои пышные волосы. Минхайдар просматривал «Уральский вестник». Они не обращали внимания на старуху. Толмач скользил глазами по заголовкам – неинтересно. Взгляд его остановился на объявлениях, набранных крупным шрифтом. Но и здесь он прочел только приказ наказного о поголовном взятии всех казаков на учет.

Свернув газету, Минхайдар положил ее на стол и несколько минут сидел молча, нервно покусывая ногти. Затем встал, прошел в свою комнату, переоделся и, вернувшись, задумчивым взглядом посмотрел на Мукараму. Она все еще стояла возле трюмо. Минхайдар позвал сестренку в свой кабинет.

– Мукарама, иди-ка сюда!

– Что скажешь, абый?[6] – спросила девушка, входя вслед за ним в комнату.

Мукарама знала: если брат вызывал ее в кабинет, то разговор предстоял серьезный. Она с нескрываемым любопытством смотрела в бледное лицо брата, стараясь угадать, о чем он будет говорить. Но лицо Минхайдара было непроницаемо – он умел скрывать свои чувства. Тонкие морщинки на нахмуренном лбу и всегда сжатые губы придавали его лицу суровый вид. Но Мукарама все же заметила внезапную перемену в брате за последнюю неделю: под глазами у него появились синие круги, и сам он казался помятым и измученным, словно не спал несколько ночей подряд. Брат теперь был холостым человеком, и Мукарама подумала: «Может, засиделся где-нибудь на гулянке?..» Но тут же отбросила эту мысль – ведь она видела, что всю ночь напролет в кабинете Минхайдара горел свет.

Толмач подошел к окну и, резко обернувшись, в упор посмотрел на сестру. Скрестив руки на груди, он медленно начал говорить:

– Когда умер ати[7], ты была еще маленькая. Растить тебя, воспитывать и учить – все эти обязанности легли на мои плечи. Ты это сама прекрасно знаешь. Вот и сейчас я частично выполняю эти обязанности. Ты окончила медицинские курсы. Это хорошо. Но достаточно ли это образование? Нет. И это ты тоже отлично понимаешь. Ты должна поступить в институт. Но!.. Но что теперь делается в мире?! Все перевернулось вверх дном, все перемешалось и перепуталось, и учиться в такой обстановке, конечно, нет никакой возможности. Гражданская война!.. Долго ли продлится она, скоро ли кончится – известно одному аллаху. Я говорю это к тому, что тебе нужно начать работать по специальности. Кое-что я уже придумал на этот счет и хочу дать тебе сегодня совет, а заодно и предложить место, которое я подыскал, где можно хорошо устроиться.

Этот нравоучительный тон брата Мукарама знала отлично. «Опять советы…» – недовольно подумала девушка. Ей хотелось теперь поскорее уйти куда-нибудь, все равно куда, лишь бы не слышать монотонного голоса брата.

– Я все выполню, что бы вы мне ни сказали! – выпалила она и схватилась за ручку двери. Но тут же отдернула руку, испугавшись своих необдуманно сказанных слов: «Выполню все… А вдруг он что-нибудь предложит такое… Родной брат, а обязательно идет наперерез твоим желаниям…» Невозмутимый вид брата, его серьезный и настойчивый взгляд не на шутку встревожили Мукараму.

– Я присмотрел тебе место, где ты получишь хорошую практику, – снова начал Минхайдар. – Ты будешь работать с доктором Ихласом. Он согласен руководить твоей практикой. Этот человек – видный хирург.

– Здесь, в Уральске? – вырвалось у Мукарамы.

– Нет. В Джамбейте… Скоро этот человек, по всей вероятности, станет министром казахского правительства… Во всяком случае, доктор Ихлас и сейчас заведует уездной больницей. У него впереди большая перспектива, и, если ты захочешь, эта перспектива будет и у тебя.

– Абый, зачем иметь огромную перспективу где-то? Для меня как для медицинской сестры вполне достаточно и здешней городской больницы, – начала было возражать Мукарама, но брат тут же перебил ее:

– Ты же только что дала обещание, что будешь выполнять все, что я скажу.

Голос брата звучал властно и твердо, и Мукарама с гневом подумала: «Жестокий, безжалостный человек! Почти выгнал свою жену, заставил ее уехать к родителям. Теперь надо мной хочешь властвовать?..» Она презирала брата в эту минуту, ненавидела его всем своим существом, но не могла сейчас открыто высказать ему свое негодование. Стараясь скрыть нахлынувшие чувства, Мукарама отвернулась и тихо проговорила:

– Куда ты меня посылаешь? В глушь, с незнакомым человеком, одну…

– Не в глушь, а в уездный центр. Там у нас много знакомых татар. Я напишу письмо Валию Черному, ты у него остановишься и будешь жить. И не вздумай плакать, Мукарама, ты уже не девочка. Люди в восемнадцать лет государством управляют!.. Тебе необходимо ехать в Джамбейту и по другой причине, но… об этом разговор будет после. Так вот, слышала, что я тебе сказал? Все!

Не успела Мукарама опомниться, как Минхайдар вышел из кабинета. Она не слышала, как брат одевался в передней, как он вышел на улицу, громко хлопнув дверью; девушка стояла неподвижно, затуманенным взглядом смотрела в окно и обдумывала, что теперь будет делать. Брат тверд, он постарается выполнить все, что сказал.

Едва Минхайдар вышел из дому, в кабинет колобком вкатилась старуха.

– Ты поезжай, Мукарама, поезжай! Не противься своему брату. С доктором Ихласом не только в Джамбейту – в Стамбул можно ехать! Такой симпатичный человек, э-э-э… – протянула она.

Мукарама внимательно поглядела на старуху и мысленно отметила, что и она в последние дни как-то изменилась: оживилась, бойчее двигала руками, громче и торопливее разговаривала, и в глазах ее светился какой-то подозрительный блеск.

– Его отец, говорят, богатый-пребогатый, – тараторила старуха. – И сам он человек щедрый-прещедрый! Среди нас, татар, редко встречаются такие люди. Разве только Акчурины?.. Но они все семейные…

И Мукараме вдруг все стало ясно. «Неужели они меня за этого доктора?.. Вдвоем решили?.. Доктор Ихлас!.. «Жена… Ребенок…» – вспомнила она слова Хакима. – Нет, этого не может быть!» Она на миг увидела перед собой Хакима. «Нет, это невозможно!..»

– Знаю, трудно в молодые годы… Вместе гуляли, ходили на танцы, привыкли друг к другу, – словно угадывая мысли девушки, говорила старуха. – Но ты не унывай, таких студентов еще встретится много, ой как много! А такой милый человек, как доктор, встречается в жизни один раз, да и то только счастливой девушке.

– Я же, бабушка, не просила вас подыскивать мне счастливого человека! Женатого… с ребенком… – Губы девушки дрогнули. – Если бы была жива мама… – Она не договорила и стремглав выбежала из кабинета.

– Э-э, ты еще молода. Не понимаешь ты ничего, – сказала вслед ей старуха и покачала головой.

3

Никто не откликнулся в доме Курбановых, когда Хаким постучал в дверь. «Неужели Мукарамы нет дома? Но если ее нет, где же тогда старуха?» Он постучал еще раз, не очень сильно, но настойчиво. По-прежнему ни звука. Прислушался: в сенцах будто заскрипели половицы, и снова тихо. «Неужели ослышался?» Хаким громко застучал в дверь и прислонился ухом к замочной скважине. Молчание. Тогда он надавил плечом – дверь поддалась. Заглянув в небольшую щель, Хаким ничего не смог увидеть. Еще сильнее надавил плечом, но массивная зеленая дверь больше не поддавалась. Юноша растерянно стоял перед нею, не зная, что предпринять. Но вдруг его взгляд упал на перила, и он решил взобраться на них и оттуда заглянуть в окно. Прохожих не было, только в конце улицы маячила одинокая фигура. Хаким быстро вскарабкался на перила и заглянул в окно. Там в знакомом ему трюмо он увидел отражение девушки. Это была Мукарама. Она сидела на корточках, обхватив голову руками. Лица ее не было видно.

«Что с ней?.. Плачет?..» Хаким ясно видел, как поднимаются и вздрагивают плечи Мукарамы, и не мог оторвать взгляда от окна. Но с минуты на минуту могли появиться на улице люди, и это заставило его спрыгнуть вниз и снова подойти к двери.

По обеим сторонам крыльца стояли две скамейки. Чтобы не вызвать подозрений у прохожих, Хаким сел на скамейку с видом человека, который живет в этом доме. «Почему не открыли дверь? Мукарама, конечно, видела меня в окно… Может быть, случилось какое-то несчастье и она не хочет, чтобы я видел ее с заплаканными глазами? Но это глупо. Может, из-за меня что?.. Может, с братом поссорилась? Из-за чего? Они всегда жили мирно».

Немного повременив, Хаким снова настойчиво постучал в дверь. Но теперь, чтобы его не могли увидеть из окна, он плотно прижался к двери. Постучал второй раз, третий – нетерпение росло. Вот скрипнула дверь, и по полу легко зашуршали шаги. «Идет!..» Сердце гулко забилось в груди. «Обниму и крепко-крепко поцелую», – подумал он и уже приготовился выполнить свои намерения, но дверь открылась, и на пороге появилась старуха.

– Вам кого? – сухо спросила она, словно никогда раньше не знала Хакима.

– Аже, я… Мне надо поговорить с Мукарамой по одному делу… – робко сказал Хаким и хотел войти, но старуха преградила дорогу.

– Мукарамы нет дома, – оборвала она Хакима и стала закрывать дверь.

Хаким не сразу нашелся что сказать; он успел просунуть руку, так, чтобы дверь не могла закрыться, и, собравшись с мыслями, проговорил:

– Аже, вы должны впустить меня. Я всего только на одну минуту. Одно только слово скажу и уйду. Ведь Мукарама дома, вон в той комнате сидит. Я ее видел…

Хаким замечал и раньше, что старуха с неприязнью относится к нему, но чтобы захлопывать перед ним дверь – этого не было. «В чем дело?..»

– Оказывается, ты не только под чужими дверьми околачиваешься, но и в чужие окна подглядываешь! – обрушилась старуха на Хакима. – Как это так – ни с того ни с сего ломиться и дверь к девушке? Где это видано? Вас только допусти, вы и в девичью спальню ворветесь!.. Мукарама больна и не велела никого впускать к себе. Убери руки и не хватайся.

Хаким вспыхнул, но сдержал себя и тихим извиняющимся голосом проговорил:

– Прошу прощения, аже. Я долго стучался, но никто не ответил. Вот и заглянул в окно. Ничего в этом плохого нет. Если Мукарама больна, то тем более я обязательно должен повидать ее.

– Нет, нет. Не велено!..

Но тут из комнаты в сенцы вышла Мукарама – Хаким увидел ее в просвет двери.

– Добрый день, Мукарама! Я хотел к тебе только на минутку, но аже не пускает меня. Мы никак с ней не можем договориться.

Девушка приоткрыла дверь, но молчала. Она безразличным взглядом обвела старуху и так же безразлично посмотрела на Хакима. Ее глаза, казалось, потускнели и были безучастными ко всему происходящему. Хаким растерялся. «Может, и в самом деле больна?» – мелькнула догадка. Он пристальней взглянул в лицо девушки, стараясь поймать ее взгляд, но она, как и в первый день их знакомства, смотрела куда-то поверх Хакима. Маленькая ямочка на правой щеке, которая всегда появлялась, когда она смеялась, теперь была еле заметна. Брови нахмурены, нижняя губа поджата. «Это что за перемена?» Робким, взволнованным голосом он спросил:

– Что случилось, Мукарама, что с тобой?

– Я вас не приглашала, – словно сдерживая гнев, ответила девушка.

– Да, мы условились встретиться в клубе, но вы же не запрещали мне приходить к вам домой! Я торопился увидеть вас!..

– Одного вашего желания недостаточно. Я в этом окончательно убедилась, – холодно проговорила девушка, все так же глядя поверх головы Хакима.

– Мукарама! – голос Хакима прозвучал умоляюще. – Что это? Я ничего не понимаю…

– Придет время – поймете.

– Мукеш, я ни в чем не провинился перед вами, чтобы так загадочно и холодно со мной разговаривать.

– Я никого не обвиняю, виновата сама…

Мукарама резко повернулась и ушла в комнату, Хаким ощутил на себе самодовольный взгляд старухи. Пока он раздумывал, входить или не входить, старуха захлопнула дверь.

Он все еще стоял перед дверью, когда его окликнули:

– А-а, молодой человек! Ты ко мне? Что, никого нет дома? – Вверх по ступенькам поднимался доктор Ихлас.

– Да, – растерянно ответил Хаким.

– Ну, садись на скамейку, присаживайся, побеседуем…

Глава вторая

1

В только что организованном Совдепе разгорались бурные прения, а враги в это время тайно готовили заговоры.

Заседания Совдепа проходили почти каждый день – один за другим назревали неотложные вопросы, и их надо было решать. Члены Совдепа выступали активно. Особенно подолгу говорил член Совдепа Яковлев. Он начинал свою речь всегда с опровержения: «Это нереально, это неосторожный шаг…» Сколько ни проходило заседаний исполкома, какие бы ни разбирались на них вопросы, Яковлев неизменно твердил свое: «Это нереально…»

На вчерашнем заседании рассматривался вопрос о претворении в жизнь решений съезда о земельной реформе. Яковлев, взяв слово, начал мягко и слащаво, как неизменный советник-дядя, но таким тоном, назидательным и безапелляционным, что возражений после него не должно было быть.

– Пока мы окрепнем и станем твердо на ноги, – говорил он, обводя присутствующих недвусмысленным взглядом, – нам нужно всячески обходить трудности, иначе говоря, лавировать на водоворотах, чтобы не опрокинуло нашу ладью. Короче, надо врага резать ватой…

Во время его слащавой и безупречно гладкой речи учитель Червяков, назначенный комиссаром просвещения, нетерпеливо ерзал на стуле, хмурил брови, недоумевающе поглядывал на председателя и, наконец, не выдержав, перебил оратора:

– По-вашему, товарищ Яковлев, скотопромышленник Овчинников придет сам в Совдеп и скажет, что у него из десяти тысяч десятин пахотных и сенокосных угодий девять тысяч девятьсот оказались лишними. Берите, мол, их, товарищи совдеповцы. Так, что ли?

Лицо Яковлева слегка потемнело.

– Вы искажаете мои слова. Я говорил совсем не так, как вы пытаетесь передать. Я подчеркивал и еще раз подчеркиваю, что вскрывать рану преждевременно не следует.

– Следует!.. Рана эта раскрылась давно и сама, сама раскрылась эта социальная язва и гноится только благодаря словам и делам таких нерешительных, как вы, товарищ Яковлев, и вам подобных р-рев-во-люционеров!

– Это, товарищ Червяков, – холодно возразил Яковлев, – с вашей стороны явное недопонимание сущности вопроса, схоластика, демагогическое рассуждение. Классовая борьба – это трудная и сложная борьба…

– Пролетариат сам возьмет власть в свои руки. А капиталисты и помещики никогда не скажут: «Нате, мол, возьмите, пожалуйста, бразды правления…»

Перепалка грозила перейти в ссору, которая затянулась бы надолго и отвлекла заседание от существа разбираемого вопроса. Споривших вовремя остановил председатель Совдепа Дмитриев. Он подчеркнул смелость и принципиальность суждений Червякова и дал понять Яковлеву, что тот неправ. Но Яковлев и на сегодняшнем заседании начал выступать с отрицания. А заседание было экстренное. Председатель Оренбургского Совдепа Самуил Цвилинг ночью вызвал к прямому проводу Дмитриева и сообщил ему, что Оренбургский Совет рабочих и крестьянских депутатов предъявил ультимативное требование Уральскому казачьему войску – в течение суток подчиниться местному Совдепу. Дмитриев доложил об этом членам Совдепа, и сейчас шло оживленное обсуждение, как и что нужно предпринять, чтобы заставить казаков выполнить это требование.

Особенно радостно встретил сообщение Дмитриева Червяков.

– Послать к наказному атаману парламентера и ускорить ответ! – возбужденно предложил он.

– Его надо заставить поскорее убраться отсюда подобру-поздорову. Пусть навьючивает свой атаманский скарб и уходит. Это лучшее, что можно сделать, – сказал Абдрахман Айтиев, исподлобья поглядывая на сидящего напротив Яковлева.

В плохо натопленной комнате холодно и просторно. В ней нет ни роскошных стульев, ни диванов – простые скамейки и дубовый стол, вокруг которого и сидят члены Совдепа. Их всегда шестеро. Они – в верхней одежде, в шапках, словно зашли сюда на несколько минут, чтобы переброситься словом, и сейчас снова пойдут куда-то по важным и неотложным делам. Только Яковлев выделяется среди всех. На нем дорогое драповое пальто, на голове черная шляпа, а на ногах дорогие ботинки. Осмотрительный и осторожный, Яковлев с привычным спокойствием адвоката выслушал Дмитриева, подождал, пока отбушевала волна возгласов и реплик, и взял слово.

– Нажим, – начал он осторожно, – оказанный Оренбургским Советом на правительство войска, и требования, предъявленные ему, – это всего лишь политический маневр, от которого нам ничуть не легче. В действительности же мы не получаем из Оренбурга ни вооружения, ни реальной помощи в людях. А сила противника? Обученные казачьи полки, готовые в любую минуту ринуться в бой и изрубить в куски всякого, кто попытается преградить им дорогу. Казаки, а это все мы знаем, народ отчаянный и безжалостный. Одно слово – го-лово-резы!.. Теперь позвольте мне задать вам такой вопрос: а чем располагаем мы? Какими силами? Добрыми желаниями и благими намерениями – и все, насколько мне известно. При таких обстоятельствах бороться с казаками, бороться всерьез – это нереально и смешно.

Яковлев говорил сидя, наклонив голову и рисуя что-то на бумажке.

– Что же тогда, по-вашему, делать? – спросил Дмитриев.

Яковлев резко поднял голову и, бросив короткий неприязненный взгляд на Дмитриева, мгновенно отвернулся к окну, чтобы этого взгляда никто не смог заметить. Но Айтиев, следивший за Яковлевым и Дмитриевым, заметил все: как скрестились их взгляды и в усталых глазах Дмитриева заблестели огоньки гнева.

Все еще глядя в окно, Яковлев продолжал:

– Товарищ Дмитриев, вы прекрасно знаете, что надо делать. Да и все мы, здесь сидящие, хорошо понимаем обстановку. Я только повторяю уже сказанное мною: в данный момент нам не следует резко нажимать на Войсковое правительство. Это, понимаете, нереально. От этого не будет никакой пользы, мы только нанесем колоссальный вред делу революции… Попробуйте сказать генералам и атаманам: «Сдайте оружие, расформируйте части и расходитесь по домам!» И не просто по домам, а в подчинение Совдепа. Что они на это ответят? Да они попросту разгонят Совдеп, а нас всех арестуют. Поиздеваются, а потом повесят или расстреляют. Истребят всех, никого не пощадят. А мне, я думаю, так же как и вам, не хотелось бы болтаться по глупости на перекладине! – Яковлев нервно забарабанил пальцами по столу.

Дмитриев встал, бледное лицо его побагровело. Он говорил, стараясь скрыть волнение, но гнев все же прорывался, и речь его была пылкой и острой:

– Давно уже было предложено генералам Мартынову, Емуганову и Акутину подчиниться областному Совдепу, ликвидировать правительство и распустить войско. Таково решение съезда. И что же, товарищ Яковлев, эти генералы уже разогнали Совдеп и мы с вами висим на перекладине? Так, что ли? Или это нереально?.. Они боятся нас! Да, боятся. Но мы не боимся их и не собираемся складывать перед ними оружия. Совдеп существует, его не спрячешь в письменный ящик. Я не могу допустить, чтобы Совдеп бездействовал. Мы должны выполнить решения съезда и областного исполнительного комитета. Сил у нас для этого достаточно. Нужно только действовать смелее и решительнее. Да если бы большевики боялись арестов и гонений, то давно бы уже распалась наша партия или стала на путь соглашательства, как это сделал преподобный социалист Керенский, как это предлагаете теперь нам вы, товарищ Яковлев… Мы не можем принимать отступнических, половинчатых решений, ибо нас осудят массы, а это пострашнее всяких перекладин! – Дмитриев обвел присутствующих вопросительным взглядом: поддерживают его другие члены Совдепа?

По тому, как члены Совдепа одобрительно закивали головами, Дмитриев понял – поддерживают.

Поднялся Червяков:

– Даже в случае, если нас – меня, Дмитриева, Айтиева и других – арестуют, от этого дело наше не погибнет. Совдеп будет жить, на смену нам придут другие и заставят подчиниться Войсковое правительство. Ведь за нами, товарищи, народ. За нами тысячи сочувствующих нам граждан, я уже не говорю о революционерах, которые всей душой преданы революции и готовы в любую минуту идти за нее на смерть. За нами наше рабочее правительство и большая Россия. Если это так, а это так и есть, какое мы имеем право хоть на вершок уступать врагу? Никакого. Оренбургский Совдеп предъявил ультимативное требование, и мы должны заставить Войсковое правительство подчиниться этому требованию немедленно, в течение двадцати четырех часов!

– Это единственно правильное решение, – подтвердил старый юрист Бахитжан Каратаев, степенно поглаживая густую бороду.

– Правильно!

– Верно!

– Итак, товарищи, вы меня здесь назвали соглашателем и трусом? – Яковлев повернулся к столу и, не дожидаясь ответа, продолжал: – Если бы я был трусом, не сидел бы два раза в тюрьме. Разве об этом никому не известно? Я должен вам сказать: нет и не было Яковлева-соглашателя, есть только Яковлев-революционер! Товарищ Дмитриев очень красноречив, но, я думаю, бросать колкости и давать клички здесь совсем неуместно.

Яковлев умолк, обиженно опустив глаза. В комнате наступила тишина. Все старались не смотреть на Яковлева. Лишь Айтиев нет-нет да бросал на него исподлобья косые взгляды. «Конечно, – мысленно рассуждал он, – человек ты, Яковлев, хороший, хваткий, иной раз даже и находчивый, но, джигит ты мой дорогой, у тебя только хороши слова, а как до дела – кишка тонка… Пальто у тебя красивое, и сам ты красивый, но лучше бы было, если бы дела у тебя были красивые, как у Дмитриева…»

– Так что же, Петр Астафьевич, кто пойдет к генералу? – спросил Червяков у Дмитриева.

– Я пойду! – Яковлев встал. – Посмотрим, кто трусливый, а кто стойкий. Я потребую немедленно выполнить ультиматум!

Дмитриев недоуменно пожал плечами: «Поступай как знаешь» – и, повернувшись к Мендигерею Епмагамбетову и Быкову, сказал:

– Не теряйте времени и поезжайте сейчас же, как уславливались. Вы готовы? – спросил он Мендигерея, широкоплечего человека в шинели.

– Собраться нам недолго, Петр Астафьевич, нужна только лошадь. Но лошадь, говорят, уже нашли. Мы с Быковым доберемся на его лошади до Требухи, а дальше поедем на свежих… Выедем сразу же после заседания, – заключил Мендигерей.

– Хорошо… Ну, товарищи, на этом заседание сегодня заканчиваем.

Комната опустела.

2

Перед Михеевым проплывала древняя Азия, как в сказке «Тысяча и одна ночь», с фантастическими городами, полными сокровищ, горами и полями, таинственными джунглями, кишащими тиграми, слонами, змеями, – обширнейший простор с бесчисленным населением, даровыми богатствами, двумя океанами и многочисленными морями, позволяющими плыть во все части света…

Вот она, величавая Приуральская низменность, как ворота соединяющая два материка. Через эту низменность лежал великий караванный путь в Азию. И славен подвиг первоказака атамана Ивана Кольцо, первым ступившего на эту благодатную землю.

Отделившись от буйной дружины Ермака Тимофеевича, Кольцо с небольшой горсткой людей двинулся вниз по Яику. На золотом куполе Сарая-Орды – ставки Ногайского хана – он сменил холодный полумесяц на свой победоносный флаг. Далеко вглубь зашел Иван Кольцо. Там, где ныне рассыпала избы станица Рубежная[8], уже давно сровнялась с землей забытая могила атамана.

Много унес в море воды Яик, много великих дел свершилось на его берегах. Одно за другим выросли военные укрепления, рождалось прославленное яицкое казачество – стальной щит Российской империи на дальней границе. Где вы теперь, закаленные в боях дружины Неплюева, Гурьева, Перовского! Неужели империя, создаваемая мечом и кровью в течение столетий, разлетится в один миг, как стекло? Казаки, герои казаки – надежда и доблесть России! Неужели вы смените шашки на посохи и палки, а властвовать будут неотесанные мужики и грубые мастеровые?.. Или возьмут над вами верх дикие киргизы и вы станете их рабами?..

– Н-нет! Не бывать этому! – Михеев встал и, заложив руки за спину, быстро зашагал из угла в угол просторного, отлично меблированного кабинета.

Яковлев шел по улице не торопясь, угрюмый и злой. «Все, кто приезжает из России, особенно петроградцы и москвичи, – хвастунишки, – ехидно думал он. – Видели там революцию, герои! Нет, революция совсем не то, что вы думаете, товарищи. С горсткой милиционеров и кучкой рабочих, причем бестолковых и безоружных, нечего соваться к казакам. Это наивысшая глупость. Только круглый дурак может не понимать этого. А заставить подчиниться казаков словами – это и вовсе смешно. Что им до наших слов, когда у них винтовки!..» Яковлев не верил, что можно сломить казаков, заставить их подчиниться Совдепу, однако все же шел в Войсковое правительство для переговоров с наказным атаманом Мартыновым.

Когда Яковлев отправлялся на переговоры, Айтиев предложил ему:

– Возьмите сопровождающих, вы же парламентер Совдепа! Одному неудобно идти…

Яковлев бросил короткий взгляд на Айтиева: «Держи свой ум при себе!» И, ничего не ответив, пошел один. Теперь, подходя к резиденции наказного атамана, он искренне сожалел, что не взял сопровождающих. Вдоль улицы и на крыльце толпились вооруженные казаки. Недоброе предчувствие охватило Яковлева, но отступать уже было поздно.

У входа его остановил дежурный офицер и, приняв за обычного просителя, начал допрашивать, по какому поводу и с каким заявлением он пришел. Когда Яковлев сказал, что он – один из руководителей областного Совдепа и требует встречи с наказным атаманом, офицер с любопытством оглядел его и потребовал документы. Он долго рассматривал поданную бумагу, потом покрутил ее в руках и повел Яковлева к дежурному капитану.

Услышав: «Член облсовдепа…» – капитан поднял голову и в упор посмотрел на вошедшего.

– Вашим вопросом сейчас занимается господин Михеев, – отрывисто сказал он. – Давайте заявление, я передам его лично в руки его превосходительства.

– Господин капитан, – бодрясь, начал Яковлев, – я приехал не для подачи заявления, а для ведения переговоров. Сейчас не то время, чтобы генералы презирали нас, трудовой народ, надо бы и вам это знать. Сейчас наша власть, и я требую…

– Господин Яковлев, нотации будете читать в другом месте и для другой аудитории. Здесь мы сами можем дать вам урок по политике! – грубо оборвал его капитан. – Однако, если их превосходительство пожелает побеседовать с вами, я доложу им о вас, – и капитан скрылся за массивными дверями генеральского кабинета.

Через несколько минут он вернулся в приемную:

– Их превосходительство господин Михеев просит вас к себе.

Невысокий подвижный мужчина средних лет с черными блестящими глазами и сединой на висках, Михеев встретил Яковлева, как хорошего знакомого. Добродушно улыбаясь, пожал ему руку и усадил в кресло. Сам сел напротив и заговорил о погоде, о затянувшейся зиме в этом году, о том, что в городе пустеют лавки, а товары не завозятся. Ни словом не обмолвился он о брожении в городе, ничем не упрекнул Совдеп и большевиков. Со стороны казалось, что Михеев был настолько далек от политики, что едва ли удастся с ним переговорить.

– Трудно теперь хорошего табачку достать, – продолжал Михеев, – приходится довольствоваться тем, что есть. Закуривайте, – он протянул Яковлеву роскошную коробку с душистым турецким табаком. Лицо его расплывалось в улыбке.

«Какая благовоспитанность! Манеры!.. Какой культурный человек! – думал Яковлев. – Сразу видно: хорошо воспитан…» И он проникался искренним уважением к собеседнику.

– Извините, ваше превосходительство, но я не курю. Спасибо за угощение, – Яковлев почтительно наклонил голову.

Михеев, продолжая улыбаться, глазами настойчиво изучал собеседника.

Яковлев, когда входил к нему, намеревался сразу же пожаловаться ему на грубые поступки караульного офицера и дежурного капитана, но то, как принял его Михеев, разрушило его планы. Добродушие председателя располагало к другому – мирной беседе. Однако надо было что-то предпринимать. И Яковлев, борясь сам с собой, начал:

– Ваше превосходительство, уважаемый председатель, вы являетесь председателем Войскового правительства. А я, насколько вам уже известно, представитель областного Совдепа. По поручению исполнительного комитета я пришел к вам узнать, какой ответ вы приготовили на условия Оренбургского Совдепа. – Он вынул платочек и вытер вспотевший лоб.

Михеев ответил не сразу. Он с минуту сидел молча, словно вспоминая что-то и стараясь понять, о чем говорил собеседник, потом глаза его оживились, и он, растягивая слова, заговорил:

– Вы упомянули Оренбургский Совдеп?.. Да, да, что-то они нам присылали… какие-то требования или даже, кажется, ультиматум. Но позвольте, для чего этот ультиматум? Он уместен только там, где люди не понимают друг друга или не хотят понимать и вечно ссорятся. Но между нами… Беда, знаете ли, в том, что некоторые из образованных людей понимают нас неверно, а иногда просто совсем не понимают. Думают, раз генералы, значит, обязательно реакционеры. А ведь это далеко не так. Свобода человека, социальный прогресс, стремление к возвышению нации – это задачи века, и они одинаковы для всех. И мы, генералы, отнюдь не противники этому. А если кто и противится, то это только по недоразумению. Сами подумайте, господин Яковлев, какой безумец осмелится возражать против величия России? Кому не радостно сознавать, что Россия может стать в ряд великих держав с просвещенным народом, как цивилизованные западные империи?

– Ваше превосходительство, эти слова не прямой ответ на мой вопрос. Вы еще не сказали мне, когда признаете народное правительство, когда подчинитесь областному Совдепу и, наконец, когда распустите ваше так называемое Войсковое правительство? – осмелел Яковлев.

Михеев в ответ громко рассмеялся. Яковлев побагровел, в нем заговорило самолюбие.

– Оренбургский Совдеп предъявил вам требование: подчиниться в течение суток! Вы должны это сделать мирным путем и немедленно. В противном случае, как только оренбургское войско прибудет, мы заставим вас силой выполнить ультиматум.

При этих словах Михеев потемнел, но стараясь скрыть свое волнение, неловко задвигался на стуле.

– Войско… В наше время всего можно ожидать: сегодня нет войска, завтра – вот оно! Но ведь мы не немцы, чтобы против нас выставлять войска? По меньшей мере это все странно. Ведь казаки – боже мой! – разве они добровольно отдадут свое оружие, господин Яковлев?! Нет. Это может решить только время. А кто же не подчинится народной власти?.. Постепенно, не спеша, как говорится, казаки и сами сложат оружие. А там уж ваше дело приучать их к мирной жизни. Кстати, господин Яковлев, ответьте, пожалуйста, на такой вопрос: оренбургский комиссар, видимо, нерусский человек? Как его фамилия?..

– Цвилинг.

– Да, да, вспомнил… Так вот что я хотел сказать: в ваших Совдепах уж очень много Бронштейнов, Цвилингов, Фрунзе, Каменских. Скажите, отчего это у вас так много жидов и немцев? Да и сами вы, кажется, мордвин?

– Ваше превосходительство, вы шовинист. Мы не делим людей на нации. Все люди равны. А вас прошу не переводить разговор на другую тему.

– Хе-хе-хе!.. Извините, пожалуйста, если мои слова вас огорчили. Вы считаете меня шовинистом? Но разве это уж так плохо? Я не вижу в этом ничего предосудительного. Но вы, кажется, не удовлетворены моими доводами, господин Яковлев?

– По существу вы мне ничего не ответили. А ваши небылицы о том, будто казаки не хотят складывать оружия, рассказывайте детям. Возможно, они поверят вам. На самом же деле Войсковое правительство противится разоружению и настраивает казаков против Совдепа. Нам известно, господин Михеев, что вы накапливаете силы, вооружаете казаков. Я еще не встречал в жизни солдат, которые отказались бы вернуться в родной дом. Казаки – тоже солдаты.

– Хе-хе-хе, господин Яковлев, теперь мне видно: вы не русский и не разбираетесь в психологии казаков. Казаки – это крестьяне. Но они не могут чувствовать себя спокойно, если рядом с плугом не воткнуты в землю сабля и ружье. Так у них спокон веку заведено. Это – традиция, и берет она начало с тех самых времен, когда казаки стали называться казаками. Изменить ее за день или за неделю абсолютно невозможно. По традиции казаки собрали Большой Круг и избрали себе начальников. А Круг созывался исключительно по воле станичных казаков. Удивительно, как вы не можете этого понять? Собственно, откуда вам, всем этим Цвилингам, знать быт и обычай русского человека, его душу – того русского, который называет себя казаком!.. Между прочим, господин Яковлев, вы большевик или меньшевик? – спросил Михеев, пристально глядя на Яковлева.

– Господин Михеев, извините, господин председатель, нет никакой надобности знать мои политические убеждения! – отрезал Яковлев, все больше и больше возмущаясь наглостью собеседника.

– Конечно, господин Яковлев, ваша воля – говорить или не говорить, каких вы придерживаетесь политических убеждений. Ведь и Керенский и Мартов – тоже социалисты. Но с ними можно вести переговоры, прийти к обоюдному согласию, а с большевиками, подчеркиваю – с убежденными большевиками, ни о чем невозможно договориться. Именно это я и имел в виду, когда спросил, к какой группе вы примыкаете.

«Что он, насмехается или выпытать что-нибудь хочет? – подумал Яковлев. – Правильно я говорил на заседании: с генералами надо разговаривать тогда, когда у нас будут вооруженные отряды. А пока – придерживаться политики: и вы хороши, но и мы не дурные… Посмотрим, товарищ Дмитриев, хватит ли у тебя геройства схватиться с казаками или нет?..» – мысленно укорил Яковлев председателя Совдепа.

– Итак, ваше превосходительство, вы не хотите по доброй воле подчиниться областному Совдепу? Хорошо. У меня больше вопросов нет, – проговорил Яковлев, вставая.

Михеев сделал вид, будто не расслышал его последних слов, и с удивлением спросил:

– Вы уходите?.. Вас отвезут на санях. Долг гостеприимства – тех, кто приезжает к нам с добрыми, мирными намерениями, встречать доброжелательно и с уважением. Вы не можете себе представить, господин Яковлев, какое огромное удовольствие доставила мне беседа с вами. Да, кстати, мы с вами могли бы хлебом-солью встретить вышедшие из Оренбурга войска. Только, к сожалению, я не знаю, роты это или полки? И когда они прибудут сюда? Вы, случаем, не знаете, господин Яковлев? – Михеев подался вперед и замер, ожидая, что ответит Яковлев.

– Господин председатель, вы, наверное, лучше меня знаете, сколько дней потребуется войску, чтобы пройти расстояние в триста километров. Судя по вашим словам, сомнительно, что вы встретите Оренбургский отряд хлебом и солью… Впрочем, это доброе намерение. Будьте здоровы!

– Всего хорошего, господин Яковлев.

Слегка кивнув головой, Яковлев вышел из кабинета.

3

– Полезная болтовня!.. Хотел показать свою силу… Ясно: как мы и предполагали, из Оренбурга вышли войска. Когда я в разговоре между прочим спросил: «Роты это или полки?..» – он проговорился: «Отряд!..» Отряд – это около батальона, если верить словам Яковлева. Я ему не дал окончательного отказа, но и ничего конкретного не обещал. Держал, как говорится, на длинной веревке и вдалбливал в его дубовую башку, что казаки – исконные вояки, привыкли к оружию и не сразу их можно заставить жить мирно. «Надо, – говорю ему, – действовать постепенно, полегоньку, уговорами…» – говорил Михеев, сидя в кабинете у генерала Акутина.

– Он начальник их или рядовой? – спросил Акутин. Свинцово-бледное лицо его продолжало оставаться неподвижным и непроницаемым.

– Все они там начальники, а этот, что был у меня, кажется, тоже председатель. На язык остер, в шовинизме меня обвинил. Ха-ха-ха… А при следующей встрече непременно скажет: «Почему не становитесь большевиком?» – Иронизируя, Михеев поглядывал на дверь, словно Яковлев только что вышел из кабинета.

– Я думаю, вы закончили с ним как положено?

Михеев чуть сощурил глаза, он понял, на что намекал Акутин – на арест Яковлева.

– Куда он от нас денется, господин генерал? Ведь это дело нескольких часов.

«Хитрый же ты человек, – подумал Акутин, глядя на Михеева. – Старая хитрая лисица: не даст ни захлопнуть лапу в капкан, ни следов не оставит. Но ничего, всему свой черед. Придет время, запляшете у меня, как на ежовых шкурах, босоногое мужичье, серошинельники! Дайте только поднять казачков…»

Акутин сидел молча, свинцово-бледное лицо его, казалось, стало еще бледнее.

– По-моему, надо сначала прибрать к рукам поселковых совдеповцев. Ваше мнение?.. – холодно обратился он к Михееву.

– Гм, гм, это, пожалуй, верно…

…Как ядовитая степная змея, готовясь напасть на жертву, зловеще шипит, поводя головой и угрожающе выбрасывая вперед жало, – белые генералы, притаившись, ждали удобного момента для нападения. Едва ушел Яковлев, они собрали военный совет. К атаманам казачьих станиц, расположенных восточнее города, поскакали нарочные с тайным предписанием: шестому полку Бородина совместно с дарьинскими казаками встретить Оренбургский отряд и разгромить его, не допуская до города; седьмому полку, соединившись с казачьими сотнями, движущимися со стороны Нижней Барбашевки, Бударина и Илецка, подойти к городу и быть готовыми к мятежу.

Руководство всеми операциями взял на себя генерал Акутин.

Глава третья

1

Когда Амир пришел на квартиру отца, во дворе стояла рыжая лошадь Быкова, запряженная в сани. Сам Быков сидел на санях, доверху нагруженных почерневшей кугой. Кивком головы поздоровавшись с незнакомым человеком, Амир прошел в дом.

Мендигерей сидел у окна и курил.

– Папа, – спросил Амир, подойдя к отцу, – далеко ль так рано собрался? В аул?

Мендигерей ответил не сразу. Он несколько секунд сидел молча, чувствуя смертельную усталость и страшную головную боль. Веки, казалось, налились свинцом и клонились книзу. Таким он вернулся с заседания Совдепа. Да и на заседании как-то был задумчив, не выступал, а только одобрительно поддерживал говоривших.

Вместо ответа он спросил сына:

– У тебя, случайно, нет порошка от головной боли?

Только теперь заметил Амир, что лицо у отца багрово-красное, а глаза помутнели, будто влажный туман гулял под ресницами.

– Ты болен, папа? Ты так изменился… А порошок, кажется, в кармане старого костюма… Я сейчас сбегаю.

– Нет, нет, не надо. Если здесь нет, то не ходи. Я сейчас уезжаю. Срочное дело, и задерживаться я не могу. Только вот ждал тебя, чтобы попрощаться.

– Так ведь у тебя температура! Смотри, как горят щеки! Разве можно в таком состоянии? Куда же ты едешь?..

Что-то тревожное проникло в сердце Амира. Мендигерей, задумчиво глядя на сына, сказал:

– Нет, у меня температура нормальная. А голова болит да болит… Это у меня иногда бывает, особенно когда долго не пью чай. Ты спрашиваешь, куда держим путь? В такое тревожное время люди предпочитают умалчивать, куда они едут и зачем. Наши деды говорили: «Сын узнает цену дитяти, когда сам станет отцом». Знай, и тебе придется не раз испытать такие поездки, и запомни: один ум – хорошо, а два – лучше, но услышанное не всегда способен удержать человеческий язык. Понял? Да, впрочем, Амир среди ваших студентов много горячих споров. Все вы еще молоды и будьте осторожны. Учтите, Войсковое правительство не дремлет, оно следит за каждым из вас. Если не преданный друг, не делись мнением. Абдрахман пока остается в городе, заходи к нему, слушай его советы…

Амир не перебивал отца, но в душе не одобрял его. «Едет больной, а куда – сказать не хочет даже сыну. Читает наставления…»

Отец заметил, как удивленно смотрит на него сын, и не выдержал:

– Еду в Оренбург по секретному заданию исполкома, – и, торопливо натянув шинель, Мендигерей крепко обнял сына и поцеловал.

– Папа, – попросил Амир, – если заедешь в аул, передай привет маме и скажи ей, что я тоже скоро приеду.

– Возможно, ты ее увидишь раньше меня, – понизив голос, сказал отец.

Сани скрипнули и заскользили по утоптанному снегу. Последние слова отца все еще звучали в ушах Амира. Он уловил в них какую-то неясную тревогу, но Мендигерея уже не было во дворе. Амир постоял с минуту, размышляя. Но, успокоив себя, вспомнил, что его ждет Хаким Жунусов, и поспешил к товарищу.

2

Рыжий конь бежал крупной рысью, сани легко катились по скованной утренним морозцем дороге. К полудню начало подтаивать, полозья врезались в мокрый снег, и конь заметно начал сдавать.

– Утомили коня… Дорога тяжелая, а розвальни – для тройки ломовых! Какой тут разговор про нас, сани б дотянул до места, – жаловался Мендигерей Быкову, шагая по обочине.

– Скоро хутор, – уверенно сказал Быков, глядя на потные бока лошади. – Сделаем остановку, покормим коня. Отдохнем, а к вечеру опять дорогу подморозит. Я думаю, доберемся. У нас обычно в эту пору снега уже не бывает, только кое-где по овражкам разве. А нынче что-то зима затянулась. А в ваших краях как? Наверное, уже настоящая весна?

– Нет, и у нас снег. Ведь аул-то мой вон в той стороне, – Мендигерей указал рукой на противоположный берег Яика.

– Вы женаты?.. И ребятишки, наверное, есть. Ждут…

– Есть, Игнат Иванович, и жена и ребятишки. И ждут, конечно. Но разве теперь до них! Контра революцию душит, а мы дома отлеживаться, хозяйством заниматься? Не такое теперь время. Вот покончим с буржуями, тогда и займемся хозяйством.

– Иногда думаешь, не лучше ли быть в такое время холостым, одиноким человеком. А у меня тоже – мать старенькая и жена с грудным ребенком. Как подумаю о них – сердце щемит. Уезжаешь, а душа там остается. Мало ли что может случиться. Да и в доме, сказать по правде, все время нужна мужская рука. А тут еще кулаки ворошиться начинают, угрозы разные, да и казаки нахохлились. Что им стоит – подожгут дом, и баста. У нас в селе народ не очень надежный. Кулаки задабривают, разные слухи пускают, а люди волнуются, черт их разберет, сами против себя идут, – делился Игнат своими тревогами и опасениями.

Сели в сани. Игнат сбоку смотрел на обветренное лицо Мендигерея, чуть выдвинувшийся вперед подбородок, мускулистую шею и крепкие плечи. «Сильный! Богатырь!.. Казахи обычно не имеют себе равных в кулачном и нагаечном боях. Мендигерей наверняка с одного удара свалит любого. А характер, видно, у него странный, – думал Игнат. – Как у нашего Василия… Он тоже вечно угрюмый. Но жалостливый, как малое дите…»

– Епмагамбетыч, не холодно? Солнце – оно светит, да не больно греет. Ветерок сырой, в шинельке-то застыть можно.

– Ничего, не застыну. Шинель хоть и старая, но греет еще. У меня под ней кожаная куртка, – и, достав кисет, свернул цигарку. Полуобернувшись, прикрываясь от ветра, чиркнул спичкой. Заклубился синий дымок. Мендигерей с удовольствием затянулся несколько раз и развалился на жесткой куге, удовлетворенно расправляя плечи. Он наблюдал, как догорает цигарка, и осторожно стряхивал пепел в снег.

В хуторе, где они остановились, чтобы покормить коня и дать ему отдохнуть, Мендигерей пристроился возле весело потрескивавшей печки и молча курил.

Обедали скупо. Поели хлеба с молоком, и Мендигерей стал торопить Игната с выездом.

Отдохнувшая лошадь весело бежала по накатанной дороге. Когда до села, куда они намеревались попасть дотемна, осталось семь верст, рыжий конь, усталый и вспотевший, едва передвигал ноги.

– Вообще-то он у меня резвый, без кнута ходит, – пытался оправдаться Игнат. – А в городе какой уход? Отощал, вот и плетется еле-еле. Но, Епмагамбетыч, теперь, считай, доехали. Что тут осталось?.. Ерунда. Давай-ка закурим еще разок и – дома… – Игнат соскочил с саней и, достав кисет, стал на ходу сворачивать цигарку.

Солнце садилось. Над горизонтом темно-синей чертой стыло облако. Багрово-красные потоки солнца словно подпирали его и, пронизывая, окрашивали небо в яркий багрянец. До захода, как мысленно определил Мендигерей, оставалось не больше одного аркана-бойы[9]. К лесу, что виднелся на противоположном берегу, летели стаи ворон.

Игнат, глядя на запад, покачал головой:

– Кровяной! Жди похолодания…

– Это хорошо, – отозвался Мендигерей. – Подмерзнет дорога, быстрее поедем. Время, время нам выиграть надо. Чем скорее, тем лучше. Кстати, мы долго не будем задерживаться у вас. Перекусим и сразу же дальше. Пусть ночью, все равно. Как ты думаешь, Игнат Иваныч, лошадь найдем, а?

Но Игнат почти не слушал Мендигерея. Он пристально всматривался в дорогу – вдалеке маячил одинокий всадник.

– Кто это так спешит, Мендигерей, погляди-ка… Да, ты спрашиваешь, найдем ли лошадь? Найти-то найдем, да как бы в тепле в сон не потянуло.

– Нет уж, на этот раз сон отставить. Отоспимся после. Главное – лошадь найти… А верховой, видно, тоже в село торопится. Скажи, куда эта дорога ведет?

Они стояли на обочине и курили. Вместе с ними отдыхал и рыжий конь.

– На Дарьинку.

– Ну, трогай! Рыжик немного отдохнул. Это все сани проклятые, а то бы давно были дома.

– Едем! Едем!..

Игнат пошел вперед. Конь без понуканий и окриков дернул сани. Повеяло жильем. Рыжий навострил уши и пошел быстрее, он чуял близкий отдых и корм. Игнат и Мендигерей теперь едва успевали за ним. Вскоре их нагнал верховой. Зорко блеснули глаза казака. Он оглядел с ног до головы идущих по обочине людей и, нахлестывая лошадь, поскакал дальше.

– Младший сын зажиточного казака Калашникова, – бросил вслед ему Игнат. – У отца две мельницы, около пятидесяти десятин земли, скота целый табун, да и курень ладный. Это один из самых клыкастых мироедов. Но в этом году ему пришлось здорово раскошелиться. Придавили налогами. Его да еще одного такого же мироеда, Пескова. Заставили сполна уплатить зерном. Злобствуют теперь. Недавно пытались поджечь поселковый Совдеп, но не удалось. В дни съезда наши ребята опять немного прижали их… А сын Калашникова, этот, что проскакал, три месяца в Дарьинке был. Там ведь целая школа организована, готовят войсковых офицеров. Видали на нем погоны?.. Скороиспеченный хорунжий. Вот такие-то и будут поднимать бунт, гады! – выругался Игнат, глядя вслед всаднику. – Если им представится хоть малейшая возможность, они, конечно, поднимут бунт.

– Как звать Калашникова?

– Захар. Что, вы знакомы с ним?

– Нет. Откуда мне его знать? Так просто спросил, вспомнил нашего Калашникова. И у нас такой же зажиточный Калашников. Нашего зовут Иннокентием.

– Гм, да, – пробормотал Игнат.

Он тоже теперь думал о другом – о доме: «Догадалась Марфуша баньку истопить или не догадалась?.. В самый раз бы теперь попариться…»

Думая каждый о своем, Мендигерей и Игнат шли молча. А конь все ускорял и ускорял шаг – порожние сани везти было легко, да и дорога под вечер снова взялась ледяной коркой.

Сгущались сумерки. Далекие избы деревни сливались с синевой неба. Подтаявший за день снег казался пепельно-синим. Наезженная дорога, темная от раструшенного сена и конского навоза, черной змейкой разрезала степной простор.

Село уже было совсем близко. Игнат и Мендигерей сели в сани. Предстояло еще переехать глубокий овраг, а там и село. Рыжий конь временами переходил на рысь.

Щеки обжигал морозный ветерок, бодрил усталое тело. Близость дома и тепла ощущали и люди. Бесконечные собрания, многочисленные хождения по неотложным делам в городе утомили Игната, и теперь, в ожидании близкой встречи с семьей, он повеселел.

Глухо стучали копыта о затвердевший снег дороги, поскрипывали полозья.

Подъехали к краю оврага. На спуске конь замедлил шаги, настороженно задвигал ушами, зафыркал. На дне оврага, сгрудившись на дороге, стояли всадники. Игнат не сразу сообразил, что это за люди и с какими намерениями собрались здесь, но почувствовал, что они затевают что-то недоброе. Он схватился за вожжи, но было уже поздно – сани скатились в овраг и врезались в толпу всадников.

– Стой!

– Кто такие?

– Быков, ты, что ли?

Игнат по голосу узнал Остапа Пескова. Одновременно он увидел склонившееся злое лицо Архипа Волкова, бесшабашного сельского пьяницы, который за стопку самогона мог сделать любую подлость.

– Поворачивай лошадь, к атаману поедешь! – заносчиво крикнул он. – А это ктой-то с тобой, комиссар?..

С другой стороны саней гарцевал на потном коне хорунжий, тот самый хорунжий, что час назад обогнал их по дороге.

– Сабли наголо! – скомандовал он казакам. – Архип, бери коня под уздцы! – И, обернувшись к Игнату и Мендигерею, визгливо добавил: – Именем Войскового правительства вы, красная комиссарская сволочь, ар-рестованы! Обыскать!.. – Голос у хорунжего тонкий, бабий.

Игнат растерялся, испуганно оглядывал окруживших сани всадников, – все они были знакомые, но чужие и злые. Мендигерей слез с саней и низким баском проговорил:

– Кто ты: разбойник с большой дороги или человек, с которым можно говорить по-человечески? Ты что тут беззаконие творишь?

Мендигерей искоса взглянул на сани, где под кугой была спрятана винтовка. «Не успею, – подумал он, – придется с одним наганом…» Он выхватил из бокового кармана наган.

– Разговаривать будешь у атамана!

– У меня нет никаких дел к атаману.

– Зато у нас есть дело к красным комиссарам… А ну, обыщите его, живо!

Мендигерей понял, что так просто не отделаться, и приготовился к обороне. Когда один из казаков слез с коня и подошел к нему, чтобы отобрать наган и обыскать, Мендигерей с силой оттолкнул его и побежал к берегу, где за обрывом можно было спрятаться и отстреливаться. За ним погнались три казака, выбросив вперед сабли.

– Догнать!.. Зарубить… – истерически кричал хорунжий.

Полуобернувшись, Мендигерей, не целясь, дал несколько выстрелов по казакам. Он был уже на краю обрыва, еще секунда – и он в укрытии. Но страшный удар по голове сбил его с ног. Он качнулся и, словно бычок, что собирается бодать, ткнулся головой в снег. Второго сабельного удара уже не почувствовал…

Выстрел вывел Игната из оцепенения. Он увидел бегущего к обрыву Мендигерея и гнавшихся за ним казаков. «Помочь, помочь добежать!..» – мелькнуло в голове. Игнат выхватил из-под куги винтовку и, щелкнув затвором, стал целиться в нагонявшего Мендигерея казака. Но выстрелить не успел. Кто-то ударил его нагайкой по лицу, потом чем-то тяжелым по голове… Руки онемели, по телу разлилась теплота. Он не слышал, как на него навалились казаки и, заламывая руки, начали связывать.

– Трогай, – скомандовал хорунжий, когда покончили с Быковым.

Ни скрипа саней, ни быстрого бега усталой лошади не чувствовал Игнат; изредка, когда на минуту к нему возвращалось сознание, до слуха его доносилась злобная ругань казаков.

3

Марфа Быкова, поджидая уехавшего мужа, покормила дочурку и попросила свекровь:

– Покачайте внучку, а я пойду запру Машку в коровник. Что-то она все к воротам подходит и мычит. Чего доброго, убежит в степь телиться…

Девочка махала ручонками, хваталась за платье матери.

– Ишь, ишь что делает, непоседушка ты моя, – говорила старуха, беря на руки внучку. – Ишь как брыкается, как не хочет к бабушке!.. Ну идем, идем, деточка, идем, пташечка ты моя, не будь шалуньей. Озорницей растешь, вся в отца…

Марфа улыбнулась:

– Разве Игнат озорником рос?

– Еще каким!.. Все в нашем роду шустрые.

Она села с внучкой на скамейку. Девочка опять начала вскидывать ручонками, стараясь ухватиться пальчиками за сморщенный подбородок.

– Спи ты, неугомонная! Баюшки-баю…

Вечерело. В комнате сгущался полумрак. Бабушка в темноте видела плохо, она скорее почувствовала, чем заметила, что Марфа чему-то улыбается.

– Ты чему это радуешься?

– Так просто. Вы назвали Игната озорником, а мне кое-что вспомнилось, вот и улыбаюсь.

– Если бы Игнашка мой не был шустрым да смекалистым, навряд ли твой отец выдал бы тебя за него замуж. Василий у меня – учитель, Игнат – всем селом управляет!.. Разве плохие у меня дети? – В голосе ее звучала гордость за детей. Неожиданно понизив голос, она начала сокрушаться: – Где Игнатушка так долго?.. Вторая неделя идет, а он все не возвращается. Уж не заболел ли? Марфуша, может, он сегодня приедет, затопила б ты баньку, а?

Девочка, задремавшая было на руках бабушки, проснулась.

– Спи, спи, моя крошечка, уже ночь… Баю-бай!..

Но девочке, очевидно, не хотелось спать. Она повернула головку и, увидев знакомую пеструю кофту, потянулась к ней.

– К мамке захотела, ах ты стрекоза! Все к мамке да к мамке, а бабушка чужая, что ли?

Девочка слушала и улыбалась, но ручонки ее по-прежнему тянулись к матери.

– Возьми ее, Марфа, она у тебя быстрее заснет, а Машку в коровник я сама запру. Да за печкой последи, чтобы пироги не подгорели. Игнаша-то весь в отца, чуть подгорелое – в рот не возьмет. Отец, бывало, чернее тучи ходил, если на столе замечал подгорелый пирог. Аккуратность любил.

Старуха набросила на голову шаль и вышла в сенцы.

Марфе шел тридцатый год. Ее муж Игнат на крестьянском сходе в феврале был избран председателем поселкового Совдепа, а в марте тот же сход послал его депутатом на областной съезд. На съезде его избрали членом исполнительного комитета. Подходила к концу вторая неделя, как он уехал в город. Дома беспокоились, все глаза проглядели, поджидая, а он все не возвращался. «Неужели забыл нас? – думала Марфа. – Лучше бы его не выбирали никуда, жил бы себе и жил спокойно, так нет… Что я сделаю одна со старухой да с ребенком?.. Скоро пахать надо, а там сенокос… А Песковы-то и Калашниковы – словно озверели. Как они давеча смотрели на меня?.. Злятся на Игната, что налогами большими обложил. Ну и что ж, у вас есть чем платить, уплатите… А Остап-то Песков что вчера говорил: «Как поживаем, комиссарша Быканиха?..» Затевают что-то они, глаза волчьи… Скорее бы уж приезжал, что ли!..»

Она положила девочку в люльку и подошла к печке. Пламя осветило полное красивое лицо Марфы. Она взяла кочергу и стала разгребать угли. До слуха донеслись какие-то непривычные гулкие звуки. Марфа не поняла, то ли это кочерга тарахтела о раскаленные кирпичи, то ли что-то другое. Она притихла, вслушиваясь. Где-то за селом глухо ухнуло, и еле слышно задребезжали стекла. Марфа торопливо подбежала к окну и отдернула шторку – на улице ни души, тихо, темно. «Может, стрелял кто?» Если бы Марфа в эту минуту была на улице, она услышала бы шумный говор людей, доносившийся из оврага, выкрики и удары плеток.

Выстрелы больше не повторялись.

В сенцах опять заскрипели половицы, это торопливо входила старуха. Она шла и разговаривала сама с собой:

– Надоели холода… Когда же, в конце концов, наступит тепло? Опять подул ветер, да такой холодный, ажно за нос и щеки щиплет. Залютуют морозы, но все равно зиме теперь недолго царствовать. – Старуха вошла в комнату. – Не беспокойся, Марфушенька, Машку я загнала. И соломки свежей подстелила – отелится она нынче ночью. Посмотрела я сейчас на нее – вся в мать свою, вся в Субботку. Та, бывало, точь-в-точь так: как телиться, так к воротам. А ворота сама открывала, рогами… Подденет засов и выходит на улицу. И Машка норовила открыть, хорошо, что мы вовремя спохватились, а то тоже бы ушла…

– Ведь на улице стреляли, разве ты не слышала?

– Стреляли?.. Не слышала, милая. Да хоть бы и из пушек палили, все одно не услышала бы. Уши-то у меня закутаны, видишь. Завязала их, чтобы не простудить. Да, так про Машку… Ушла бы за ворота, наделали бы мы с тобой делов! Ветер лютый, так под ноги и подкашивает, где бы мы ее искали в такой мороз? Да и теленок замерз бы… С Субботкой у нас однажды такой случай был. Недоглядели, ушла она со двора, и с концом, а тоже вот-вот отелиться должна была. Искали и ночью и днем – нет нигде. Игнаша все лощинки, все овражки излазил вдоль и поперек, с ног сбился, а Субботки нет. Я по берегу Яика искала, почти до другой станицы доходила и тоже не нашла. Мы уж и в табуне смотрели, и под каждый кустик заглядывали, ровно как в землю провалилась. Полтора суток мучились, да так ни с чем и вернулись домой. Загоревали, грешным делом стали подумывать, не увел ли кто нашу Субботку?.. А случилось это как раз за неделю до Ивана Купалы. Стояли теплые дни…

– Так и не нашли? – спросила невестка, чтобы прервать некстати начавшийся длинный рассказ свекрови. Но это не так-то просто сделать, раз старуха начала, она обязательно доскажет все, что хотела.

– Ты погоди, нс спеши, ведь Субботка как раз телиться должна была в ту ночь…

– И отелилась?..

– Отелилась.

– Сбросила, поди, телка где-нибудь в овраге…

– Ох, какая ты умная! Курица и та над цыплятами дрожит, покуда не выходит, а ты хотела, чтобы корова бросила своего телка. Скотина – она, что человек, а может, еще и пуще за свое чадо трясется. Вот как оно, милая. Корова своего телка за пять верст найдет. Через полтора суток объявилась наша Субботка, вечером с табуном пришла домой. Пастухом у нас тогда дед Василь был. Подзывает меня к воротам и говорит: «Анастасия Васильевна, корова твоя, наверное, в роще отелилась, потому как в обед гляжу: идет из кустов, покачивается… А брюхо-то под ребра подтянуло. Точно отелилась. Телка-то, поди, в кустах спрятала, от ревности, по своему коровьему разумению. Это у них бывает так, прячут. Идем завтра со мной на луг и покараулим: как Субботка отколется от стада, прямо за ней иди, да только не спугни смотри, она и приведет тебя прямо к телку…» – «Ладно, – говорю ему, – обязательно приду». Дед Василь ушел, а я к Субботке – и впрямь бока у нее впалые, вымя потрогала – пустое. Видать, телок-то все высосал. «Субботка, говорю, где ж ты бросила своего теленочка?..» А она как замычит, будто понимает все. Ходит по двору, словно ищет что-то, и мычит, да жалобно так. Закрыла я ворота, засов веревкой привязала и ушла в избу. Ночью слышу – ворота скрипят. Выбегаю: Субботка рогами поддела засов и норовит сорвать его. А он не поддается, привязан крепко. До самого утра не смыкала я глаз, все следила за ней, чтобы не ушла, случаем. На зорьке отвела в табун. И что ты думаешь, Марфуша, как только дед Василь выгнал табун на луг, Субботка помычала, помычала и прямо к роще… Я за ней… Игнашку-то не будила, пусть, думаю, поспит, сама справлюсь. Мешок с собой прихватила. Иду, значит, следом за Субботкой, еле поспеваю – торопится она, торопится. Почти уж бегом бегу, чтобы из виду не потерять. Спустилась Субботка к реке, помотала головой – и к даче атамана… И так она несколько раз: то к реке, то к даче, то к реке, то к даче, следы, значит, запутывала. Скотина, а соображает. Потом все-таки пошла на дачу. Тут, в кустах, я едва не потеряла ее, – несется как ветер, только спина да рога мелькают. Выбежала на полянку, живот поджала да как замычит, жалобно, призывно, вроде бы и голос-то не ее. Гляжу: из травы выскакивает теленок. Маленький, ножонки тоненькие, будто хворостинки, а самого так и качает из стороны в сторону. Не к матери он пошел, а в другую сторону… Шел, шел – да как взбрыкнет и пустился вскачь. Субботка за ним и мычит. Остановился телок, прислушался – мать ли?.. И – раз Субботке под ноги. Залез, и не видать его, только слышно, как чмокает… Вот она какая у скотины любовь к своему чаду – телиться подальше от людей ушла, да и показывать телка-то не хотела, покуда не окрепнет, а ты: «Сбросила…» Кабы сбросила, не было бы у нас Машки.

– Я же никогда об этом не слышала… кажется, кто-то к воротам подъехал!.. – насторожилась Марфа.

Она кинулась к окну и, прижавшись лицом к стеклу, стала всматриваться в ночную темень.

– Рыжик у ворот, а Игната что-то не видать, – торопливо проговорила невестка и так, без платка, бросилась к дверям.

– Шаль-то хоть накинь, простынешь! – крикнула ей вслед старуха. – Игнат-то прозяб, поди, с дороги, коня помогла бы распрячь да завести в конюшню…

Но Марфа была уже за дверями.

– Разве послушается когда-нибудь, – ворчала старуха. – Такой ветер на улице, а она с открытой головой! Платка, что ли, нету аль шубенки… – Она подошла к печи, отодвинула заслонку и стала смотреть, хорошо ли зарумянились пироги.

Подбежав к воротам, Марфа не сразу отодвинула засов. Она сначала через плетень выглянула на улицу – у ворот действительно стоял Рыжик, помахивая головой и позвякивая удилами. Увидев Марфу, он потянулся к ней мордой и жалобно заржал. Марфа искала глазами Игната: «Может, пешком шел, приотстал…» Но на улице никого не было. «Может, в Совдеп зашел?.. Или к Ивану Андреевичу?.. – Где же это он?..» В соседней избе, где жил шорник Иван Андреевич, горел свет. Марфа подбежала к окну и, приподнявшись на носках, заглянула в комнату. Ветер трепал ее волосы, леденил щеки, поднимал подол платья, но она ничего не замечала – думала только об одном: «Где Игнат и что с ним?..» Предчувствие чего-то недоброго охватило ее.

В избе соседа тускло горела лампа. Иван Андреевич сидел на маленьком стульчике и сучил дратву. Игната в комнате не было.

Марфа вернулась к воротам и завела Рыжика во двор. «Придет…» – мысленно успокаивала она себя, распрягая потного коня. И только тут заметила, что вожжи волочились по земле, концы их были покрыты ледяной коркой. Это еще больше встревожило ее. Она отвела Рыжика под навес и, вернувшись к саням, достала из-под куги коврик и понесла его в дом.

– Мамаша, Рыжик без Игната пришел! – испуганно проговорила она, дрожа от волнения и холода.

Она развернула коврик и при свете лампы увидела на нем темные пятна. Поднесла коврик ближе к свету – кровь!.. Марфа с ужасом смотрела на пятна и не могла выговорить ни слова, посиневшие губы ее дрожали, коврик выпал из рук. Подошла мать и тоже, бледная и испуганная, начала рассматривать пятна. Кровь еще не замерзла, пальцы прилипали к коврику.

– Батюшки, что же это такое? – зашептала Марфа. – Убили!.. Убили!.. Ведь стреляли, стреляли, я сама слышала! – Она застонала и, закрыв лицо ладонями, опустилась на колени.

«Боже, боже…» – шептали губы. В голове возникали и проносились картины одна ужаснее другой. Убили, убили, и лежит он теперь в снегу и замерзает… Она вспомнила перекошенное в ехидной улыбке лицо кулака Пескова, его злой, ненавистный взгляд, словно вновь услышала его насмешливый голос: «Быканиха, скоро придем к тебе свататься…» Марфа с ужасом догадалась, что это они, Песков и Калашников, подстерегли Игната и убили…

– Это Песковы подстерегли его, Песковы. Звери, волки!.. Напали, наверное, на одного, избили до полусмерти и бросили где-нибудь на дороге… Разве от них отобьешься, волки и есть волки, стаей ходят, всем родом. Испокон веку подлость творят, и дед был кровопиец, и отец, и сыновья такие же, что им стоит загубить душу!.. Беги, Марфуша, к Василию и скажи, что мол, Игната Песковы избили…

– А может, к атаману?.. Может, он лучше?..

– Нет, нет, иди к Василию, пусть он его поищет. Ты – женщина, что ты сможешь сделать? Да и атаман тебя слушать не станет. Он тоже из того же рода, что и Песковы, – волки!.. Беги скорее, Марфушенька, к Василию.

Марфа накинула шубенку и побежала к дому Василия.

Глава четвертая

1

Хаким почти не слушал доктора Ихласа, его интересовало другое, другие были у него мысли – он старался разгадать, что значит: «Придет время – все узнаешь…» Странно вела себя сегодня Мукарама, говорила резко и даже грубо!.. А старуха?.. О, эта проклятая старуха, поговорить не дала как следует… Хаким думал обо всем этом и не мог ничего понять. Он почти не слушал, что говорил ему доктор Ихлас, и безразлично кивал головой.

– Ты где собираешься проводить лето – в городе или в ауле? – спросил Ихлас.

Хаким не понял вопроса и бессмысленно ответил:

– Да.

– В ауле неинтересно, да и делать там сейчас нечего – скука. А в городе, пожалуй, можно интересно проводить время, – продолжал доктор, не обратив внимания на то, что Хаким ответил невпопад.

Он давно уже с любопытством присматривался к красивому лицу Хакима, к его тонкой и стройной фигуре, с завистью отметил, что юноша стал очень симпатичным молодым человеком и, пожалуй, красивее его, доктора. Раньше Ихлас был твердо убежден, что он самый красивый из казахов. Об этом говорили ему женщины. Вот и вчера на балу у барона Дельвига Ольга Константиновна – жена самого Жаханши Досмухамбетова – восхваляла его красоту.

– Жаханша, взгляни, пожалуйста, на Ихласа Чугуловича, ведь вправду он – красавец! – восторженно говорила она мужу. – Нашему доктору только в Петербурге на балах танцевать. Он бы непременно имел успех! Будь я чуточку помоложе, обязательно бы влюбилась в доктора Ихласа, и ни в кого больше. Я и сейчас немного влюблена в него…

Хотя Ихлас и любил, когда ему говорили комплименты и хвалили его в глаза, но теперь ему было все же как-то неловко: рядом стоял муж. Жаханша Досмухамбетов, мельком взглянув на доктора, улыбнулся и сказал, обращаясь к жене:

– Ровно десять лет назад, Ольга Константиновна, ты мне говорила точно так же. Бывают ли дни, когда ты ходишь не влюбленной в кого-нибудь?

В просторном особняке барона Дельвига собралась почти вся городская знать. Пили настойки, ели мороженое, играли в карты и танцевали. Беспрестанно гремела музыка. Весь вечер Ольга танцевала только с Ихласом, улыбалась ему и представляла своим знакомым. Все это теперь вспоминал Ихлас. Глядя на Хакима, он думал: «Если бы Ольга Константиновна увидела на балу его, несомненно, бросила бы меня среди зала и ушла танцевать с ним…»

Доктор Ихлас продолжал смотреть на Хакима, и вдруг его осенила мысль: «У Досмухамбеговых есть свои нукеры[10], которые сопровождают их везде и всюду. Сразу чувствуется власть. Правда, я не настолько известен, как они, но разве плохо, когда и меня будут окружать нукеры. Мои нукеры!.. Как же я раньше об этом не подумал? Пять-шесть молодых людей с образованием, да вдобавок красивых, как этот сын своенравного Жунуса! Отличная мысль. Великолепно! Отец будет очень доволен, если узнает, что у меня в нукерах сын Жунуса Хаким…»

Ихлас давно уже мечтал о славе и пышности. Нет, не случайно ему пришло в голову обзавестись нукерами. Доктор мечтал блеснуть перед обществом, обратить на себя внимание, и вот теперь он это сделает.

– Как кончишь учиться, Хаким, сразу же приезжай в Джамбейту, прямо ко мне, а я для тебя присмотрю подходящее место. Познакомишься с хорошими людьми и, если захочешь, сможешь сделать блестящую карьеру. Узнаешь жизнь, обтешешься, как говорится, – и дело пойдет, – уговаривал юношу доктор, поправляя пенсне.

Хаким и на это утвердительно кивнул головой.

За дверями послышались чьи-то шаги. Это, очевидно, подошла старуха, чтобы отодвинуть засов и позвать доктора в дом. Ихлас, прислушиваясь к шагам, удивленно вскинул брови:

– Оказывается, они дома! А я думал, никого нет, – он узнал старуху по походке. – Пойдем, – пригласил Ихлас Хакима, вставая и направляясь к двери. – Сыро на улице, чего доброго, простыть можно.

Зная, что при докторе все равно не удастся откровенно поговорить с Мукарамой, Хаким стал отказываться, благодарить за приглашение. Он не пошел в дом еще и потому, что не хотел встретиться со старухой. Хаким боялся, как бы старуха снова не начала кричать на него и не поставила бы перед Ихласом в неловкое положение.

– Ихлас-ага, я очень спешу, дело неотложное… Зайду попозже, в другое время, и обязательно мы с вами поговорим.

– Ладно, в таком случае приходи завтра.

– Хорошо. Будьте здоровы!

Хаким быстро сбежал по ступенькам, а Ихлас степенно и чинно вошел в открытую старухой дверь.

2

Простившись с доктором, Хаким не сразу вернулся домой – более часа бесцельно блуждал он по городу, машинально разглядывая витрины и вывески. Хаким не заметил, как очутился на площади, находившейся неподалеку от большой мельницы, пересек ее и вышел к Яику.

Широкий Яик, крепко скованный льдом, казался большим полем. Трудно было отличить, где кончается река и начинаются пойменные луга. За лугами, почти до самого устья Барбашевки, черной кромкой тянулся лес. На середине реки снег казался кремово-желтым, а по краям, где в полдень лед уже начинал подтаивать, виднелись синевато-прозрачные полоски. Реку разрезали многочисленные проторенные в снегу узкие тропинки. Они вели в лес – по ним жители ходили за хворостом.

Грустно стало Хакиму, будто вдруг попал он в какую-то щемящую душу пустоту; на минуту показалось, что не только река и поле безжизненны и мертвы, но недвижим и мертв город и все в нем убого и неуютно, а лица прохожих угрюмы и злы; ото всего веет холодом…

Хаким повернулся и торопливо зашагал по Мещанской в город. И опять он шел бесцельно, не отдавая себе отчета, куда и зачем; ему хотелось вернуться к Курбановым, подойти к дому и поглядеть: «А вдруг в окне покажется Мукарама!..» Хаким ускорил шаг. «Лишь бы не встретить сейчас знакомых, лишь бы не попался Амир. Начнет расспрашивать: «Откуда идешь?.. Куда идешь?.. Кого ищешь?.. Что, уж не здесь ли назначил свидание с девушкой?..»

Поглядывая по сторонам, Хаким неожиданно увидел яркую вывеску какого-то трактира. Он было прошел мимо, но, подумав, вернулся и вошел. С самого утра у него не было во рту ни росинки, и теперь запах лука и жареного мяса напомнил ему об еде.

Толстый трактирщик с красным, как свиной окорок, лицом не спешил обслужить Хакима. Раскачивая на ладони поднос, он торопливо подошел к столу, стоявшему в дальнем углу, и принялся услужливо расставлять тарелки с кушаньями перед каким-то господином в черном, который, уже успев захмелеть, что-то громко и азартно доказывал своему товарищу. Затем трактирщик принес чай с пирогом чиновнику, угрюмо читавшему газету, и еще двум-трем, по его мнению, порядочным клиентам и только после этого подошел к Хакиму и подал ему жидкий гороховый суп, ломоть черного хлеба и жаркое с тремя постными кусочками мяса. Хаким быстро пообедал, уплатил три «керенки» и снова заспешил на Губернаторскую к Курбановым.

Подходя к дому Курбановых, он неожиданно заметил Мукараму. Она вышла из проулка и направлялась к дому. На ней была коротенькая беличья шубка и черная шапочка; то ли от быстрой ходьбы, то ли от мороза щеки ее горели румянцем. В этот момент она показалась Хакиму необыкновенно красивой. От бледности, покрывавшей ее лицо утром, не осталось и следа. Но она была серьезна и строга. Хаким решил опередить ее, пошел быстрее, почти побежал, он летел на крыльях, и сердце гулко стучало в груди. Мукарама замедлила шаг. Хаким подбежал к девушке и в упор взглянул в черные глаза, желая прочесть в них сокровенные девичьи думы, но она, как застенчивый ребенок, опустила глаза. Полумесяцем, рожками вверх, легли на щеки ее черные длинные ресницы. Затаив дыхание, Хаким робким, срывающимся голосом спросил:

– Мукарама, что это за загадка?.. Я никогда не думал, что ты можешь… так измениться! Ведь я… Ты сказала утром, что я все узнаю, когда придет время. Как это понимать? В чем дело, Мукарама, может, я не так понял тебя?

Девушка молчала.

– Мукарама, скажи, кто бросил лед между нами? Брат? Старуха? Они, наверное, не велят тебе встречаться со мной? Я знаю: между нами становится кто-то третий, но кто, скажи, Мукарама, кто?

Девушка взглянула на Хакима и тихо проговорила:

– Сейчас у меня нет времени объяснять тебе все. Сегодня мы идем в гости. Тороплюсь, расскажу завтра…

– Нет, скажи сейчас. Скажи только одно слово…

Хакиму показалось, что в глазах девушки на миг вспыхнули прежние веселые огоньки, страстные и зовущие. Мукарама быстро поцеловала его и побежала вверх по ступенькам. Ошеломленный, он смотрел ей вслед, раздумывая, догнать ли ее или не надо, а девушка уже была за дверью.

Глава пятая

1

Дмитриев просматривал текст обращения. Он еще утром почувствовал нервный тик на правой щеке, но не придал этому никакого значения. Сейчас приступы тика повторялись все чаще и чаще, щека подергивалась почти беспрерывно, и это начало раздражать. «Что за напасть такая?..» – прошептал он и, не отрываясь от чтения, стал быстро растирать ладонью щеку. Рядом сидел Абдрахман и ждал, что скажет Дмитриев. Услышав: «Что за напасть…» – Абдрахман забеспокоился, что в текст вкралась ошибка.

– Что, Петр Астафьевич, может, где непонятно?.. – спросил он.

– Нет, нет, изложено прекрасно. Обращение нужно как можно скорее отпечатать и распространить.

– А не будет ли вот эта строка выглядеть слишком панически: «Белые генералы и казаки начали налет на Совдепы». Ведь они же на самом деле еще не начали налетать на Совдепы, только хотят, а сбудется ли их желание или нет, это еще вопрос. Может, мы преждевременно об этом пишем? – опять забеспокоился Абдрахман.

Дмитриев, словно удивляясь опасениям Абдрахмана, пристально посмотрел на него:

– А знаете ли вы последнее письмо Ленина, помните, о чем там сказано?.. Товарищи большевики, никому не верьте, вооружайте народ, рабочих. Вместе с винтовками надо давать народу и идейное оружие, объяснять, кто его истинный враг, и тогда народ сам возьмет врага на прицел. Вчера вы с Червяковым тоже сомневались – не рановато ли писать обращение? А по-моему – пора! Вот уже сутки, как Оренбургский Совет послал ультиматум, а штаб Мартынова молчит, словно воды в рот набрал. Это неспроста. Они что-то затевают. Если сегодня ночью не подымут мятеж, то, пожалуй, еще можно будет заставить атамана Мартынова подчиниться… Но, по всей вероятности, этой ночью они все же поднимутся.

Абдрахман с большим вниманием слушал его.

– По-вашему, – заметил Абдрахман, – казаки в ночь нагрянут на нас. Гробовое молчание на ультиматум Цвилинга, казачьи пикеты, осаждающие город, выпады казаков против Совдепов в станицах – все это подтверждает ваше предположение. Ну, а Оренбургский отряд, который идет сюда? Саратовский?.. А красногвардейские части Самары?.. Разве они не свернут шею атаману Мартынову и его помощникам?..

– Они постараются преградить путь отрядам, и тогда борьба может затянуться. Смотри: в Гурьеве генерал Толстов сколачивает войско, на Дону поднялся Краснов, а здесь, почти рядом с нами, Дутов! Есть и еще один сильный и опасный враг – это иностранные интервенты. Так что, Айтиевич, все идет к тому, что гражданская война может затянуться на очень и очень долго.

– И у Москвы такое же мнение?

– Может, говорю, затянуться… Но ясно одно: солдаты, рабочие и крестьяне России во главе с Лениным сумеют отстоять революцию, сумеют подавить контру и расправиться со всеми, кто осмелится поднять руку на народную власть!

Пока председатель Совдепа Дмитриев и комиссар Айтиев подготавливали обращение, события принимали неожиданно тревожный оборот.

2

В тот самый день в шесть часов вечера Дмитриев получил два очень тяжелых известия.

В кабинет робко вошла женщина. Взгляд ее был полон тревоги. Она силилась что-то сказать и не могла. Губы и подбородок ее дрожали.

Вместе с ней в кабинет вошел и Червяков.

– Эта женщина, – сказал он, – непременно хотела вас видеть. Говорит, что пришла из деревни по неотложному делу. Спрашиваю: «Что у вас за дело?» – «Кто я и по какому делу, объясню только самому Дмитриеву». Вот я и привел ее к вам. – Червяков сел на табурет, стоявший напротив председательского стола.

– Садитесь, – пригласил Дмитриев женщину и указал на стул. – Садитесь, пожалуйста…

– Кажется, это вы Дмитриев? Простите, как вас величать? Мы ведь неученые, не знаем, – глухо проговорила женщина. На голове у нее теплый коричневый платок, какие обычно носят крестьянки. Она развязала его и опустила на плечи, чтобы свободней было разговаривать и лучше слышать собеседника.

– Ничего, зовите просто товарищем Дмитриевым. Не сомневайтесь, я самый и есть Дмитриев, – добавил он, заметив недоверчивый взгляд женщины.

– Не знаете ли вы человека по фамилии Быков? – спросила она.

– Председателя Январцевского Совдепа?..

– Да.

– Очень хорошо знаю Игната Иваныча Быкова… Говорите смелее, гражданка, здесь все свои. Что, он послал вас к нам? Говорите, не бойтесь…

Женщина тяжело вздохнула, в глазах у нее появились слезы. Дрожащей рукой она достала из кармана сложенную вчетверо бумажку и протянула ее Дмитриеву.

Червяков наклонился над женщиной:

– Успокойтесь, успокойтесь. Человек, которого вы искали, перед вами. Расскажите мне все по порядку, и я вам помогу.

Женщина продолжала всхлипывать.

Дмитриев развернул листки и стал читать. Чем дальше углублялся в чтение, тем лицо его становилось тревожнее и бледнее. Червяков заметил, как снова начала подергиваться его правая щека. Четыре странички были плотно исписаны красивым убористым почерком. Дмитриев читал долго, словно изучал каждую букву; растопыренная ладонь его машинально поглаживала волосы. Кончив читать, он еще с минуту сидел в задумчивости, затем глухо спросил у женщины:

– Казачьи отряды по дороге встречались?

– Все станицы, все хутора кишат служивыми. Сколько раз меня останавливали: «Куда идешь? Зачем идешь?..» Я им говорила, что иду в Алексеево, что там у меня сестра при смерти лежит. Если бы сказала правду, не пропустили бы. В одном хуторе пристал хорунжий: «Врешь ты баба!..» Не пускает, и все. Я в слезы, да только слезами и вымолила. Василий Иваныч наказывал, чтобы я обязательно это письмо лично вам передала. Он сказал, что вы сможете освободить Игната. Товарищ Дмитриев, как же теперь, а?..

Председатель Совдепа передал письмо Червякову, а женщине утешительно сказал:

– У вас горе, но и нам сейчас трудно. Не печальтесь особенно, Игнат ваш вернется домой. Мы освободим его, но на это нужно время. А за письмо большое спасибо!

– Нельзя ждать, они изрубят Игната на куски, как того комиссара, что с ним ехал…

– Не посмеют… А вы сами видели зарубленного комиссара?

– Видела. Он прямо возле сена в овраге лежит, – женщина словно вновь стояла перед изувеченным трупом, влажные глаза ее были широко раскрыты от испуга.

– Да-а… – протянул Дмитриев. – Вы пока идите и отдохните, а мы выясним обстановку. Кстати, у вас есть в городе знакомые, где бы вы могли остановиться?

– Есть сестра. Возле Макаровской мельницы живет. Муж ее там работает.

– Вот и идите к ней. А мы все узнаем и завтра… поможем!..

– Спасибо, товарищ Дмитриев.

3

В письме, которое принесла женщина, рассказывалось о том, как были схвачены посланцы Совдепа – Мендигерей и Игнат. Они ехали навстречу выступившему из Оренбурга отряду и должны были провести его в Уральск кружной дорогой, обойдя стороной большие недружелюбные казачьи станицы.

Известие это не на шутку встревожило Дмитриева и Червякова. Было ясно: Оренбургский отряд запаздывал, а казачьи пики уже нависали над Совдепом… Никто из них – ни Дмитриев, ни Червяков – не сомневались теперь, что белоказаки, стягивавшиеся возле города, не сегодня-завтра начнут открыто нападать и громить Совдепы. А что они, совдеповцы, могут противопоставить этим вооруженным казакам? Нужно было что-то срочно предпринимать. Кто мог выдать Мендигерея и Быкова? Неужели среди членов Совдепа есть предатель?

– Павел Иванович, не кажется ли вам, что кто-то раскрывает наши планы врагу?

– Да, что-то тут есть… Судя по письму, казаки специально подстерегали их в овраге… Значит, станичный атаман все знал заранее, вернее, был кем-то предупрежден.

– И этот кто-то был, разумеется, из города.

– Что же теперь делать, Петр Астафьевич?

– Нужно срочно собрать членов иcпoлкoмa. Обсудим положение и первым долгом создадим подпольный комитет. А потом, на комитете, решим, что делать дальше.

Не успел Дмитриев договорить, как в кабинет, тяжело дыша, вошел Абдрахман.

– Плохие вести, товарищи, – с порога бросил он. – В Верхней Барбашевке взбунтовались кулаки, нападают на Совдепы! Вот записка от Алексея Колостова: «Переселенцы не решаются защищать Совдепы от кулаков, страшатся казаков. Все труднее становится сколачивать отряды…» – Он протянул записку Дмитриеву: – Читайте!

– Дурных вестей и здесь хоть отбавляй, – Дмитриев протянул письмо из Требухи.

Абдрахман прочел письмо и, всматриваясь в подпись, спросил:

– Кто это Василий Быков?

– Учитель, из Требухи, брат Игната Быкова.

– Значит, Мендигерей?..

– Да, зарубили казаки Мендигерея, а Игната арестовали. Неизвестно, что еще с ним сделают, – с грустью сказал Червяков, глядя на листки, исписанные мелким, аккуратным почерком, будто они были повинны в случившемся.

– Предали… – задумчиво проговорил Абдрахман. С минуту он стоял молча, затем снял шапку и наклонил голову, словно стоял возле тела убитого комиссара и отдавал последний товарищеский долг.

Дмитриев и Червяков тоже встали и, склонив головы, замерли. В комнате воцарилась тишина. Первым нарушил ее Абдрахман:

– Это Яковлев проболтался, когда ходил в Войсковое правительство.

– Как?..

– Что он там говорил?

Абдрахман коротко рассказал товарищам все, что узнал об этом из уст самого же Яковлева. Яковлев потребовал от Михеева немедленного ответа на ультиматум Оренбургского Совдепа и пригрозил, что в случае неповиновения большевики заставят силой распустить правительство и разоружиться казаков, так как из Оренбурга движется в Уральск красногвардейский отряд.

– Беспринципный болтун! Конечно, это он разболтал… – Правая щека у Дмитриева снова сильно задергалась.

– Это не болтливость – это предательство! Вот что, в семь часов вечера в типографии совещание… там все решим.

Кабинет опустел. Дмитриев вышел последним. У дверей остались стоять два солдата с винтовками.

4

В небольшой комнате типографии было тесно, хотя присутствовали далеко не все коммунисты Уральска. Совещание созывалось в спешном порядке, и многих просто не успели оповестить. Здесь были двое с Макаровских мельниц, восемь человек из различных учреждений города, четверо рабочих типографии и пять членов областного исполнительного комитета. Всего присутствовало девятнадцать человек.

Выходившие на улицу окна были наглухо завешены, двери заперты на засов. В комнате накурено и душно, резко пахнет типографской краской. Кто-то предложил открыть форточку. Холодная струя воздуха ударила в лица, стало легче дышать. Керосиновая лампа горела тускло, в полумраке лица собравшихся казались желтыми и неподвижными.

В глубине комнаты, прислонившись к стене, о чем-то вполголоса переговаривались два члена исполнительного комитета – Нуждин и Половинкин. Их серые шинели и форменные военные фуражки сливались с фоном стены. Напротив за столом сидел Червяков и что-то писал. Собрание еще не началось.

Многие из присутствующих не знали в лицо Дмитриева и теперь с интересом и любопытством разглядывали его. Он был в кожаной куртке и шапке с кожаным верхом, отделанной черным кудрявым мехом. При сумрачном свете лампы похудевшее лицо его казалось суровым; когда он поворачивал голову, за ухом розоватым полумесяцем мелькал маленький шрам. Дмитриев наконец открыл совещание. Говорил он просто и всем понятно. Он рассказал о том, что Советы в России окрепли, взяли прочно власть в свои руки, что уже создана Красная Армия рабоче-крестьянской власти. Теперь оставалось как следует укрепиться только на окраинах. В соседних с Уральском городах – Оренбурге и Саратове – Совдепы тоже уже имеют большую силу и успешно подавляют контрреволюционные вылазки. Дмитриев говорил о том, какое положение создалось в Уральске, о готовящемся контрреволюционном мятеже белоказаков во главе с Войсковым правительством.

– Надо вооружаться. От того, как быстро мы сумеем сколотить на заводах боевые дружины, будет зависеть исход предстоящей схватки. Надо немедленно, сразу же после совещания, приступить к организации дружин. Правда, оружия мало, его всем не хватит.

Дмитриев стоял у окна, бледное лицо его было сумрачно. Под ввалившимися глазами лежали тени, а на лбу прорезались три тонкие морщинки.

– Товарищ Дмитриев, – сказал Червяков, – всем ясно: положение серьезное. Может быть, снова придется уйти в подполье. Давайте сегодня подумаем насчет создания подпольного комитета. Этот комитет должен будет возглавить борьбу, если нам действительно придется уйти в подполье. Кроме того, на заводах для непосредственного руководства надо назначить тройки и пятерки из коммунистов.

– Возможность подполья не исключена, – согласился Дмитриев. – Мы должны быть к этому готовы. Мне кажется, что все члены исполнительного комитета Совдепа должны стать во главе подпольных партийных групп.

– Верно!

– Правильно!

– Партийные группы, – продолжал Дмитриев, – должны развернуть работу не только на заводах, но и в рабочих поселках и на окраинах города. Надо послать коммунистов в станицы, села и аулы и там разъяснить крестьянам, кто их истинный друг и кто враг.

Абдрахман, стоявший у входа, беспокойно смотрел на товарищей; он хотел что-то сказать, но не решался. Когда шум голосов утих, он подошел к Дмитриеву и спросил:

– Можно мне?.. Я хочу спросить и не знаю…

– Говорите, товарищ Айтиев, спрашивайте, что вам непонятно. Если есть какие предложения, давайте обсудим их здесь.

– Нет, не предложение, Петр Астафьевич. Вы сказали, что все товарищи, члены областного исполнительного комитета, должны возглавить подпольные партийные группы. Это верно: у партийцев и у членов Совдепа цель одна и та же. Но, товарищи, я же не член партии. Как я буду вести партийную работу? Здесь, по-моему, что-то не совсем так. У казахов есть хорошая пословица: «Если вначале разговор крепок, то и дела будут хорошие». Давайте сейчас все это выясним. Конечно, меня товарищи не оттолкнут, не скажут: «Уйди!..» Я это знаю, но…

– Айтиевич, мы вас очень хорошо знаем и доверяем вам. Я, к примеру, давно считаю вас коммунистом, – сказал Червяков.

– Я тоже давно считаю вас коммунистом, – добавил Дмитриев. – Если у вас есть желание вступить в партию, мы можем принять вас сегодня, сейчас, на этом собрании. Я за вас поручаюсь и даю вам рекомендацию.

– И я рекомендую, – сказал Червяков.

– Ну, а третьим, кто поручается за вас, товарищ Айтиев, буду я. Я рекомендую товарища Айтиева в партию, товарищи, – проговорил Петр Нуждин.

Абдрахман с минуту стоял молча, словно не понимая, что происходит, потом порывисто обернулся и кинулся обнимать сидевшего рядом Червякова. Отпустив его, с веселой и счастливой улыбкой неуклюже зашагал к Дмитриеву. Но Дмитриев сам уже шел навстречу товарищу. Он обнял Айтиева и поцеловал, уколовшись о его черные усы. Абдрахман волновался, с благодарностью посматривая на товарищей.

Коммунисты один за другим подходили к Айтиеву, поздравляли его и крепко пожимали руку.

В комнате воцарилась торжественная тишина.

– Товарищ Айтиев, – заговорил Дмитриев, – вот вам первое ответственное поручение: спрятать как можно дальше и надежнее документы Совдепа и политическую литературу.

– Хорошо, – подумав, ответил Абдрахман. – Я знаю, куда можно спрятать. Разрешите выполнять?

– Погодите. Возьмите с собой кого-нибудь из надежных товарищей, одному вам, пожалуй, не справиться.

– У меня есть надежные люди, а подводу я найду.

– Зачем подводы? Куда ты хочешь спрятать?..

– В товарные склады купца Акчурина.

– Акчурина?.. Это как же?

– Из складов очень удобно рассылать листовки во все районы. Вместе с товарами… незаметно… Там наши люди работают, они помогут. И типографскую бумагу надо спрятать туда же.

– Хорошо, идите, – согласился Дмитриев.

Айтиев ушел.

Коммунисты поочередно получали задания и расходились. На кожевенный завод для организации боевой дружины был послан рабочий Половинкин, на мельницу – Нуждин.

Глава шестая

1

В небе стыли облака. Со стороны Шагана дул пронизывающий холодный ветер, обжигая лица, заставляя прохожих ежиться и поднимать воротники. Середина марта, а зима, казалось, и не думала отступать.

В этот вечер было особенно холодно. Слегка подтаявший за день снег взялся голубоватой ледяной коркой. Мостовая звенела под каблуками прохожих, и звонкий цокот казачьих коней раскатывался по городу, казачьи пикеты разъезжали за мостом, по центральным улицам, на окраинах.

Сями пробирался по темным улицам спящего города. Он больше страшился топота копыт, чем морозного ветра. Едва где-нибудь вблизи слышалась конская дробь, мальчик вздрагивал, прижимался спиной к забору и так, затаив дыхание, стоял до тех пор, пока не проезжал пикет и не стихали вдали дробные звуки копыт. Тогда он осторожно двигался дальше. Руки мерзли от холода, идти было трудно, Сями то и дело спотыкался.

Когда проходил мимо большого дома с широкими окнами, закрытыми ставнями, одеревеневшие пальцы выпустили кисть.

Сями, может быть, и не почувствовал бы, что выронил кисть, но он услышал, как деревянная ручка звонко ударилась о хрупкий ледок. Сквозь щели ставен на дорогу падал слабый свет. Сями нагнулся и на ощупь стал отыскивать кисть. Пальцы натыкались на шершавые ледяные выступы, проваливались в ямки, выбитые капелью. Найдя кисть, он засунул ее за рукав и стал растирать окоченевшие руки. Впереди виднелось парадное крыльцо. Сями осторожно поднялся по ступенькам и оглянулся вокруг – никого… Прислушался – тихо. Мазнул кистью по двери, наклеил листовку и, крадучись, пошел дальше.

Там, где останавливался Сями, на стенах и дверях оставались листовки. На них крупным типографским шрифтом было напечатано:

ГРАЖДАНЕ!

БЕЛЫЕ ГЕНЕРАЛЫ И АТАМАНЫ – ЗАЩИТНИКИ ЦАРЯ И НАСИЛИЯ – ХОТЯТ РАСПУСТИТЬ ИЗБРАННЫЙ РАБОЧИМИ И КРЕСТЬЯНАМИ СОВДЕП!

ВСТАВАЙТЕ ПРОТИВ ГЕНЕРАЛОВ И АТАМАНОВ!

ЗАЩИЩАЙТЕ СОВДЕП!

Мальчик остановился возле высокого крыльца. Оно показалось ему знакомым. Он подошел ближе. «Да это дом Курбанова!..» На крыльце, прижавшись к дверному косяку, стоял человек. Сями его не было видно, но Хаким хорошо видел мальчика. Хаким недоумевал: «Что ему нужно? Может, заблудился и теперь разыскивает нужный номер?.. А может, к кому в окно забраться хочет?..» Хаким решил не выдавать себя и проследить, что будет делать мальчик.

Сями Гадильшин работал учеником-наборщиком в типографии, но Хаким его не знал.

Остановившись перед высоким крыльцом курбановского дома, он раздумывал – клеить или не клеить листовку. Курбанова, работающего переводчиком у татар и казахов, Сями знал, несколько раз видел его среди рабочих и считал «нашим». Но дорогой, красивый костюм, который носил толмач, и его суровый вид смущали мальчика. «Может, и не наш!.. А, чей бы то ни был, читай!..» – решил Сями и, мазнув кистью ворота, наклеил листовку.

Крадучись, Сями прошел еще несколько кварталов и очутился перед двухэтажным каменным домом. Приподнявшись на цыпочках, Сями одну за одной стал наклеивать листовки в простенках между окнами. Номерной фонарь светил ярко, и Сями торопился. Возле ворот он опять на минуту задержался, читая вывеску:

Судейская контора

ПРОКУРОР БАРОН ДЕЛЬВИГ

«Пусть читает» – и Сями быстро наклеил на ворота пять листовок. Потом облепил листовками фонарный столб, забор и, отойдя в тень, облегченно вздохнул. Он был доволен тем, что ему удалось так хорошо разукрасить судейскую контору и дом барона Дельвига.

Листовок оставалось мало, и Сями начал подумывать, что пора возвращаться. Он находился теперь в самом конце Губернаторской улицы. «Перейду на ту сторону, там ветер тише… еще к двум-трем воротам приклею и – в типографию, к печке…» Он шагнул вперед, поскользнулся и выронил банку с клеем. Железная банка звонко ударилась о лед и покатилась в канаву. Сями кинулся поднимать ее. Пока он шарил пальцами по снегу, во дворе залилась громким лаем собака. Послышались шаги – кто-то шел со двора к калитке, ворча и покашливая. Мальчик схватил банку и, перебежав на другую сторону улицы, спрятался в тень. «Поймают, за вора примут, изобьют еще, – подумал Сями. – Лучше пережду, пока все утихнет…» Он увидел, как из ворот вышел сторож, как стал пристально всматриваться в улицу, потом, цыкнув на собаку, хлопнул воротами и пошел к будке. Собака смолкла. Сторож, заслонившись спиной от ветра, прикуривал. Красновато-желтый огонек спички на секунду осветил лицо, бородатое и красное.

Сями ждал, когда сторож уйдет, но тот не уходил. Цигарка его тускло вспыхивала в темноте.

Неожиданно почти рядом с Сями раздался хрипловатый грубый голос:

– Макар, не спишь?..

Мальчик вздрогнул, сжался в комок и замер. «По ту сторону крыльца… – догадался Сями. – Нужно было спрятаться куда-нибудь понадежнее». Под крыльцом виднелись оторванные доски. Сями заметил черный провал: «Залезу туда, спрячусь, не увидят…» Мальчик полез в дырку и вскоре очутился под крыльцом. Здесь было тихо, и он начал согреваться.

Шаги сторожа скрипели за тонкой дощатой перегородкой.

– Иди сюда, Макар, поболтаем!..

Его хриплый грубоватый бас отчетливо слышал Сями. Что отвечал сторож с противоположной стороны улицы, мальчик не слышал. Ветер заглушал слова.

Томительно и жутко было сидеть под крыльцом. Сями испуганно думал: «Зачем он зовет его сюда?.. Может быть, он заметил меня и теперь зовет соседа на помощь, чтобы вдвоем схватить?.. Нет, если бы видел, сразу бы поднял шум. Ему, очевидно, скучно, и он хочет поговорить…» Мальчик держался настороже и был готов в любую минуту выскочить из-под крыльца и пуститься наутек.

Он слышал, как подошел сторож с противоположной стороны. Тревога нарастала, сердце учащенно билось.

– Ну и погодка нынче, Макар, прямо-таки не верится, что март на дворе, – слышался хриплый грубоватый голос.

– Да, Мартыныч, должно, где-то в верховьях снег выпал, ишь как оттуда леденит ветер!..

– Но скажу тебе, Макар, этот холод еще полбеды. Есть он – и не будет его: все от милости божьей… А вот когда люди меж собой стужу сеют, это худо, от этого добра не жди. Чуется мне, польется людская кровь…

– Прослышал что, аль так, со своего разумения?

– Денщик давеча сказывал… Полковник-то в штаб ушел, а он, значит, ко мне – дай, мол, табачку, ну и разговорились.

– Так что же он сказывал, Мартыныч?

– Многое говорил, рази упомнишь все. Разговор он подслушал своего полковника с генералом… Шустрый парень. Прикидывается вроде простачком, а сам себе на уме. Ведь полковник-то в нашем доме живет. Да ты же знаешь, может, видал его?

– Полковника-то?.. Может, и видал.

– Из Нижнего Новгорода приехал. Жена, говорит, там осталась, детишки…

– Денщик-то что подслушал, ну-ка, про это…

– Секретный, говорит, разговор был между генералом и полковником… Этой ночью, значит, должны всех большевиков переловить, а Совдеп распустить.

– Да ну?!.

– Вот те и ну!.. Слухай дале: атаман Мартынов, сказывают, двадцать казачьих сотен в город привел, расставил их по окраинам, казармы занял… И у Шагана стоит сотня. А еще из нижних станиц: Бударинской, Сахарной да и Верхне-Дарьинской десять сотен должно прийти. Быть крови, Макар, непременно быть!..

– А он те не врал?

– Христом клялся.

– Да-а, тадыть разгуляются казачки…

– Люди толкуют, что на подмогу казакам аглицкие и французские войска идут, вон оно как, – Мартыныч для большей убедительности прищелкнул языком.

Сями не понял, что означало «аглицкие и французские войска», но, очевидно, это было что-то страшное и, во всяком случае, страшнее казаков. Так подумал мальчик. Вслушиваясь в разговор сторожей, он окончательно решил, что они – «наши» люди. Дрожа от холода, поджимая колени к груди, Сями старался не пропустить ни одного слова из их разговора. Он знал, что казачьи атаманы – это безжалостные и злые люди, но то, что услышал сейчас от сторожей, поразило его. «Ловить большевиков?.. Это значит – дядю Абдрахмана, дядю Дмитриева?.. Как же так, а дядя Абдрахман ничего не знает об этом!..» Сями уже готов был выскочить из-под крыльца и бежать в типографию, чтобы рассказать Айтиеву обо всем, что слышал сейчас, но сторожа снова заговорили, и мальчик решил дослушать до конца.

– Поговаривали, Мартыныч, что красные захватили Саратов и Самару. Верно ли? Что-то теперь о них ничего не слыхать.

– В том-то и вся соль. Оттель прогнали офицеров, так они сюда, на окраину. Россия-то матушка большая. А и здесь им, видать, тоже на хвост наступили, вот они и поднимают головы. Наступил змее на хвост, она вмиг голову вскинет и так и норовит ужалить.

– Не на хвост бы наступили, а на голову. Жало-то вырвать можно вместе с зубом.

– Если бы одна голова, а то казаков-то много, кишмя кишат. Так просто они не поддадутся.

– А кого больше, Мартыныч, как ты думаешь, красных или белых?

– Странно ты рассуждаешь, Макар, прямо как ребенок. Я тебе вопросом на вопрос отвечу, а уж там ты догадывайся сам, что к чему. Ты знаешь рыжего рысака барона Дельвига?

– Ну, знаю.

– Видал у него на лбу белую звездочку?.. Вот теперь посуди, каких волос больше на том рысаке, красных или белых?

– Ишь ты, – рассмеялся Макар. – Конечно, красных больше. А белых, выходит, только что на лбу и есть.

– Вот именно. Кого множество в России? Мужиков. Кого полно в России? Рабочих. Кого меньше? Хозяев. Сам Овчинников, Садыков да управляющий – трое. А рабочих – пятьсот. И все они – красные. Да и в селах, к примеру, одни хохлы землю пашут. Их – море, а казаков хуторских – островки.

– Так-то оно так, да только вот непонятно, отчего же тогда казачьи атаманы на мужиков лезут. Ведь горстью земли пруда не засыпешь.

– Мало ли отчего, власть-то им терять не хочется. Тут понимать надо, – многозначительно проговорил Мартыныч, и чувствовалось, что он чего-то недосказал.

– Мартыныч, слышишь – топот!..

Сями тоже услышал конский топот, доносившийся откуда-то со стороны моста. Он приподнялся и подполз к выходу.

– Да это ветер шумит, – возразил Мартыныч. Он был немного глуховат и ничего не слышал. – Ты, Макар, побольше листовок читай, что Совдеп расклеивает. Их пишет учитель Червяков. Честный человек, смелый, ума – палата!..

– Читай не читай, все одно толку мало. Они-то по-своему, по-ученому пишут, где нам понять. И вообче, какой толк с нас, стариков. Э-э, да что там говорить, – вздохнул Макар.

– Погоди, паря, еще какой толк выйдет. Впереди дел много. Хотя бы, скажем, Совдеп избирать зачнут, а ты – тут как тут и тоже руку подымешь…

– Дядя Мартыныч верно говорит: Червяков, Абдрахман – наши!.. Дядя Макар – наши!.. – крикнул Сями, коверкая русские слова. Он выскочил из-под крыльца и стремглав пустился бежать по улице.

– Господи!.. Антихрист!.. – услышал он позади. Это говорил обомлевший от испуга Макар.

– Я тоже наш!.. – обернувшись, крикнул Сями и побежал еще быстрее.

2

Сями бежал, не чувствуя под собой ног, и чуть не сбил Хакима, сошедшего с крыльца курбановского дома и стоявшего теперь на тротуаре. Мальчик испугался. Он принял Хакима за человека, специально подстерегавшего его. Вывернувшись, Сями бросился на середину улицы. Но Хаким и не думал преследовать его; он пришел к Курбановым еще с вечера в надежде увидеть Мукараму, – может быть, выйдет она, может быть… Долго сидел на скамеечке крыльца, спрятавшись в тень, утомился и закоченел от холода и теперь, безнадежно махнув рукой, собрался уходить. Мальчика он узнал сразу: «Это тот, что наклеил листовку на ворота! – Он еще тогда позавидовал мальчику – холод, ночь, а он ходит с клеем и листовками. – Кто он? Кто послал его?» Хаким удивлялся смелости и решимости маленького Сями, который, может быть, отказался от теплой постели и ужина ради этой большой цели. Да, у мальчика была цель, а у него, Хакима?.. Какая у него цель?.. Хакиму хотелось остановить мальчика и поговорить с ним. Он выбежал на середину улицы, но Сями был уже далеко, как заяц несся по ледяному насту дороги и вскоре скрылся из виду. «Хуже мальчика, – мысленно проговорил Хаким. – Не могу добиться цели!.. Томлюсь, мучаюсь, и все из-за своей же глупости, из-за своей нерешительности. Нужно было днем зайти и все как следует узнать, почему Мукарама так вдруг изменилась… Что за причина? Скромничал. Не везде хороша скромность. Но все же что с ней?.. Хожу, а она, может, именно и нуждается в моей помощи?.. Как она тогда сказала: «Одного вашего желания недостаточно… Придет время, все узнаете!..» Странно. Что я узнаю и когда придет это время?.. Загадка. Ее надо поскорее разгадать, иначе – может быть поздно… А не кроется ли под этим какая-нибудь злая шутка?..»

Придя на квартиру, Хаким сел на кровать и, обхватив голову руками, продолжал мучительно думать о Мукараме.

Жил он возле татарской мечети, почти на окраине города, вдалеке от шумных и суетливых центральных улиц. Здесь даже днем было спокойно, а ночью обычно царила мертвая тишина. Но сегодня здесь чувствовалось волнение. Ветер доносил откуда-то обрывки разговоров и гулкий конский топот. К тому же всю ночь не спал хозяин дома. Он то и дело выходил во двор, хлопая дверями, и прислушивался к отдаленным выстрелам. Временами всадники проскакивали под самыми окнами, и тогда позванивали стекла. Хаким сидел в комнате один. Его товарищ сегодня не ночевал дома, где-то устраивал приехавших из аула знакомых и, видимо, остался с ними.

В жизни человека бывают такие минуты, когда он далек от всего, что происходит вокруг. Все для него безразлично, – только свои думы, свои тревоги. В таком состоянии был теперь Хаким. Он несколько раз принимался писать письмо Мукараме, но все написанное не удовлетворяло его. Прочитывая, он рвал на мелкие кусочки тетрадные листки и бросал на пол.

Сидеть надоело. Хаким встал и принялся ходить из угла в угол комнаты. Но желание написать письмо Мукараме не покидало его. В голове складывались стихи. Он снова сел за стол и раскрыл перед собой чистую тетрадь. Но странно, пока ходил – стихи в мыслях получались красивые и теплые, а на бумаге ничего не получалось. Хаким писал и зачеркивал, писал и зачеркивал. Наконец кое-как удалось сочинить четверостишие. Он переписал его начисто и прочел:

Ты – цветочек в саду моем,
Над тобою кружусь мотыльком,
Обнимаю, хоть листья твои
Ядовитым пылят порошком.

Прочел еще раз, стихи показались нежными и взволнованными. «Только последняя строчка немного грубовата… – подумал он. – И что-то уж очень знакомо, где-то я читал подобное?..» Он стал сочинять дальше. На бумагу ложились длинные неуклюжие строки. Стихов не получалось. Хаким в конце концов оставил затею со стихами и написал обычное письмо. Прочел – вышло сердечно и нежно. Подумав, он все же приписал внизу первое четверостишие неудавшегося стихотворения. Теперь было совсем хорошо. Он сложил страничку вчетверо, всунул в конверт и аккуратно вывел: «Лично Мукараме».

Это письмо завтра надо во что бы то ни стало вручить Мукараме, и с этой мыслью, успокоенный, лег спать. А во дворе уже трубил зарю огненно-рыжий хозяйский петух.

Сями бежал без оглядки, спотыкаясь и падая. Вскакивал и, не обращая внимания на боль, снова несся что есть духу к типографии. Он понимал, что назревали какие-то большие события. «Черный замысел белых генералов!.. Насильники атаманы!» – вспоминал он отрывки фраз из листовок. Но теперь к тому, что он уже знал, прибавился подслушанный разговор двух сторожей. «Заберут дядю Абдрахмана, заберут, – думал мальчик. – Ведь он всегда по ночам в типографии работает. Придут и заберут… Быстрее надо ему рассказать все-все…»

Абдрахман был во дворе. Он помогал рабочим выносить из типографии большие кипы бумаги и погружать их на сани. Сями схватил его за рукав и, задыхаясь от волнения и быстрого бега, потянул в сторону:

– Идите сюда, дядя Абдрахман, идите!..

– Что случилось? Кто-нибудь послал за мной? – спросил Айтиев, обернувшись.

– Нет, дядя Абдрахман, я сам хочу кое-что сказать вам. Вам одному…

Айтиев несколько секунд удивленно смотрел на раскрасневшееся лицо Сями, а потом повел в типографию.

– Ну?

– Дядя Абдрахман, казаки хотят войну открыть против нас!.. Сегодня ночью собираются напасть!..

Все еще недоверчиво глядя на мальчика, Айтиев покачал головой:

– Кто тебе об этом сказал?

Сями торопливо, глотая окончания слов и задыхаясь от волнения, рассказал Айтиеву все, что узнал от сторожей. Абдрахман слушал внимательно. Известие это, казалось, совершенно не взволновало его. Сями удивился, что Абдрахман не торопился ничего предпринимать, и даже обиделся, что ему не доверяют. Он готов был расплакаться.

– Старики правильно говорят. Ну, а ты скорее марш домой! Тебе совсем не нужно об этом знать. Это дело старших. Иди, – он похлопал Сями по плечу. Затем, словно кого-то упрекая, добавил: – Зря мальчугана посылают на такую опасную работу.

«Даже не спросит, сколько листовок расклеил, все маленьким считает, – с обидой подумал Сями. – Ладно, вот вырасту!..»

– Меня никто не посылал, сам пошел. Всю улицу обклеил листовками!..

– А самовольно пошел – это еще хуже. Надо будет кое-кого взгреть, чтобы за тобой следили. Ну что бы ты стал делать, если бы тебя вдруг поймали с листовками казаки? Что бы ты им сказал: листовки брал в типографии, а послал меня дядя Абдрахман? Так?

– Сказал бы, что сам сделал и сам пошел. Я, дядя, казакам никогда правду не скажу, не маленький.

– Ладно, иди, иди домой, нужен будешь, позову. Да без моего разрешения, смотри, никуда из дому, понял? А сейчас – живо спать, а то завтра на работу опоздаешь.

Сями нехотя повернулся и медленно вышел из типографии.

Дом был на замке. Сями отыскал в условленном месте, под доской, ключ, вошел в комнату и засветил лампу. В печке еще тлели угли. Мальчик отогрелся, достал кастрюлю с лапшой, оставленную для него на печке матерью, и принялся ужинать. Лапша была горячая и, казалось, пахла особенно аппетитно и вкусно.

«Где это, интересно, мама? – От тепла и ужина его клонило в сон. Он сидел на скамейке возле печки, прислонившись спиной к обогревателю. – Хм, маленьким считает, говорит: «Это не твое дело…» А я больше, чем любой взрослый, расклеил листовок… А завтра еще больше расклею…»

Сями не заметил, как заснул.

Глава седьмая

1

Каменные дома Акчуриных обнесены глухим кирпичным забором. В глубине просторного двора возвышаются склады и другие хозяйственные постройки; рядом с хозяйским домом, стена к стене, стоит дом приказчика, а дальше на целый квартал – магазины и лавки.

В акчуринских складах работают знакомые Абдрахману надежные люди. Ему не стоило никаких трудов договориться с ними.

Вечером он привез на санях политическую литературу и типографскую бумагу в акчуринский двор и вместе с ними запрятал все это в один из пустующих складов. Затем выпряг лошадь из саней и стал седлать.

– Абеке, – позвал его Байес, – может, зайдешь ко мне, поужинаем?..

Абдрахман подтягивал подпругу.

– Не могу, Байеке, спасибо за приглашение. Спешу на кожевенный завод. В другой раз как-нибудь. Посвободнее будет, посидим, поговорим. Кстати, ты где остановился?

– Здесь недалеко, у Уали. До завода, Абеке, не близкий путь, – пока доберетесь, там уже все будут спать. Не лучше ли все же вам завтра утром поехать? А сейчас ко мне, чайку горячего… У меня просторно, места хватит переночевать…

– Нет, – ответил Абдрахман, поправляя подушку на удобном казахском седле.

В хозяйском доме играла музыка, в окнах верхнего этажа горел свет. Продавец Салимгерей, прислушиваясь к музыке, опечатывал склад. В доме в это время кто-то распахнул форточку, и знакомая татарская мелодия вырвалась на свободу. Грустная и страстная, она словно звала куда-то.

– Вы спрашиваете, когда поеду в аул? Если ниспошлет аллах удачного пути и все будет хорошо, завтра тронусь. Товары не те достал, нужных нет: ни чая, ни сахара, да и с тканями очень плохо. Только и есть что мыло, спички и разные побрякушки. Что поделаешь, придется хоть это отвезти. Завтра все же думаю ехать, пока не тронулся лед на Яике и Анхате. А то еще две-три недели просидишь здесь.

В разговор вмешался Салимгерей:

– Байеке, слышишь, это граммофон играет. Эх, до чего ж красивая штука!.. Хозяин недавно привез из Казани. Послушали бы, как нашу татарскую песню «Бибисару» играет, просто чудесно!

Никто не ответил, Абдрахман молча скользнул взглядом по окнам, в которых маячили тени разряженных людей, и стал взнуздывать лошадь.

– Абеке, знаете ли, кто там собрался? – полушепотом заговорил Салимгерей, кивая в сторону окон. – Татарские буржуи и ученые. И казах среди них один есть, доктор, высокий такой, статный, в пенсне все ходит… Моя жена помогает прислуживать гостям.

– Что за праздник у них? Старший Акчурин из Мекки[11] вернулся, что ли? – Он вспомнил, как днем в Совдеп приходил старик Акчурин и умолял сбавить налог: «Не сможем мы, господин Абдрахман, столько заплатить. Мы же не Овчинниковы, у тех денег – дай аллах каждому столько!»

Салимгерей покачал головой:

– Нет, у них радость гораздо большая, чем встреча паломника из Мекки. В гостях два татарина-офицера. Жена моя кое-что подслушала из их разговора. Знаете, о чем они толкуют? Большевиков, говорят, сметем!..» Вино пьют!.. Кушаний полно. Курбанов со своей сестрицей тоже там.

– Ну, будьте здоровы, я поехал. – Айтиев вскочил на лошадь и рысцой выехал со двора.

– Хороший человек этот Абдрахман, – проговорил Салимгерей, глядя вслед удалявшемуся Айтиеву. – За народ день и ночь хлопочет, не спит, не отдыхает, не то что эти господчики, – не до веселья ему, не до развлечений.

– Какое там веселье, поужинать, говорит, нет времени. Приглашал я его сейчас к себе – отказался.

Абдрахман хотел заехать на вокзал к железнодорожникам, потом вдоль полотна железной дороги добраться до кожевенного завода и бойни, но пришлось отказаться от этого намерения. Между вокзалом и городом группами разъезжали казачьи патрули. Узнав от прохожих, что это были казаки и откуда они прибыли, Абдрахман вернулся в город и по улице Самарской выбрался на берег Яика. Тропинка сбегала вниз и вилась по-над самым берегом. Местами, где снег днем подтаял, виднелась черная земля. Ехать было трудно, но вскоре глаза свыклись с темнотой, и Абдрахман стал хорошо различать выбоины, канавы и бугорки. Около версты он проехал нижней тропинкой, затем выбрался на бугор и пустил лошадь рысью. Дорога здесь была ровнее и шире. Лошадь бежала бодро, поводя ушами и вытягивая морду. До завода оставалось еще около трех верст. По пути попадались низкие рыбачьи домики. Абдрахман напряженно всматривался в темноту, боясь налететь на патруль. Подъезжая к одному из домиков, он неожиданно увидел двух всадников. Они направляли своих коней ему наперерез.

– Стой! Кто едет?

– Свои!..

Всадники замолчали. Пользуясь их замешательством, Абдрахман решил действовать быстро и смело.

– Вы сами откуда, ребята? Дорогу бы указали к штабу шестого полка, – сказал он твердым, уверенным тоном.

Приостановив коней, всадники начали перешептываться:

– Киргиз он, что ли?

– А то кто же, разве не слышишь по разговору!..

– Озiн кайдан?[12] – спросил один из всадников по-казахски.

– От генерала Акутина со срочным поручением.

Всадники снова зашептались, но теперь Абдрахман ни слова не мог понять из их разговора.

– Как твоя фамилия, киргиз? – Тот же всадник подъехал к Айтиеву и стал пристально всматриваться в его лицо. Абдрахман увидел – перед ним был казак. – Ты что, военный?

– Связной. Моя фамилия Айбасов.

Казак недоуменно пожал плечами и, развернувшись, отъехал к товарищу.

– Так по какой же дороге ехать лучше, по этой, что ли? Тьма такая, хоть глаз коли, как бы не заблудиться, – продолжал спокойно Абдрахман, указывая плеткой не на кожевенный завод, а в сторону вокзала. Он хотел окончательно ввести в заблуждение казаков и благополучно отделаться от них.

– Да поезжай этой!

– Спасибо, ребята! – поблагодарил Абдрахман и, стегнув лошадь, крупной рысью поехал к полотну железной дороги.

Он не сомневался, что это был казачий пикет, специально высланный для охраны дороги к заводу. «Окружили город… А теперь и завод отрезали». Ветер дул ему в спину, и он слышал негромкий разговор казаков:

– Он же в кожаной куртке!.. Как бы не оказался большевиком!..

– Эй, киргиз, остановись!

– Что такое, ребята?

– Поедешь к сотнику, вертай коня!

– Ойбой-ау, ведь я и так опаздываю! У меня срочное задание!..

– Стой, говорю!

– Где же ваш сотник?

– В заводской конторе. Поехали!

Абдрахман понимал, что казаки мирно не отпустят его. А если попадется на завод к сотнику, то и вовсе все пропало. «Как убежать? Лошадь у меня резвая, не раз побеждала в скачках. Оружие есть. Только вот дорога неровная – ухабы, рытвины».

– Куда ехать? – покорно спросил Абдрахман.

– Поехали!.. – Казак дернул повод.

Абдрахман круто развернул коня и, прежде чем казак успел опомниться, вихрем понесся к городу.

Патрульный, стоящий поодаль, закричал:

– Стой, бесов сын! – и пустил коня следом.

– Стой!.. Стой!..

Пока казаки повернули коней и поскакали вдогонку, Абдрахман уже успел отъехать сравнительно далеко. Его отделяло теперь от казаков более ста шагов. «Лишь бы не споткнулась лошадь, уйду!» – думал он. Лошадь, чуя свободу, несла Абдрахмана по дороге к балке. Впереди зиял черной полоской ров. Лошадь рванулась через ров, но задние ноги ее поскользнулись, и она грудью ударилась в мерзлый край обрыва. Абдрахман навалился ей на шею и тоже уткнулся головой в жесткую землю. А сзади, как азартные охотники за волками, крича и неистово ругаясь, догоняли казаки. Их кони хрипели где-то совсем близко. Абдрахман соскочил с седла и, по грудь увязая в снегу, потянул лошадь в глубь оврага. Она только поворачивала голову, но не двигалась. А казаки уже были рядом. Резвый казацкий конь взвился надо рвом, и, едва Абдрахман успел пригнуться, сабля глухо щелкнула о седло. Казак, перескочивший ров, повернул коня и снова двинулся на Айтиева. Абдрахман выхватил из кобуры наган и, прячась за лошадь, приготовился к встрече. Серебряной нитью сверкала сабля в ночи; казак, вытянувшись вперед, уверенно шел на цель. Абдрахман, видя его широкую грудь и злое, красное от мороза бородатое лицо, прицелившись, выстрелил.

– Получай, рыжебородая сволочь!..

Абдрахман не сомневался, что попал в рыжебородого, что тот сейчас перекинется в седле и поползет с лошади, – он был отличным стрелком и не раз с десяти – пятнадцати шагов продырявливал из нагана медный пятак; не теряя ни секунды, стал искать взглядом второго казака, готовясь отразить и его атаку. Но второй казак не спешил. Увидя коня рыжебородого, проскакавшего мимо него без седока, он повернул обратно и помчался к домикам. Абдрахман рукавом вытер потный лоб и облегченно вздохнул.

2

Белые генералы рассчитали точно. Уральский Совдеп – молодой, как дитя, только что начинающее делать первые шаги, – не окреп, не успел еще вооружиться. Они решили разгромить его именно сейчас, пока перевес был на их стороне.

Шестой белоказачий полк, преградив путь выступившему из Оренбурга красному отряду, прочесывал станицы и деревни, расположенные по левому берегу Яика, по бухарской стороне, где жили в основном революционно настроенные переселенцы-украинцы. Белоказаки разгоняли местные Совдепы, расстреливали коммунистов. Части седьмого казачьего полка двадцать девятого марта в двенадцать часов ночи захватили Уральск. Разбившись на группы, они кинулись усмирять рабочих: две сотни были направлены на восточную окраину города, к кожевенному заводу и бойне, одна сотня оцепила вокзал и железнодорожные тупики, четвертая и пятая стремились занять мельницу и элеватор и завязали с рабочей дружиной бой. Абдрахман как раз и наткнулся на казаков, которые захватили кожевенный завод. Он снял седло с искалеченной лошади, но, подержав его в руках и подумав, бросил в ров. Надо было как можно скорее уходить отсюда, потому что казак с минуты на минуту может вернуться и привести с собой друзей. Абдрахман кинулся ловить коня убитого. Напуганный выстрелом конь дико ворочал глазами и не подпускал Абдрахмана. Поводья его волочились по снегу.

Попытка поймать коня не удалась, Абдрахман побежал в сторону города пешком. Взошла луна, крепкий морозец пощипывал щеки. Опасность еще не миновала, и он торопился поскорее добраться до города. Бежать становилось все труднее и труднее. Абдрахман оглянулся: злосчастные домики, где он наткнулся на пикет, были уже далеко и едва виднелись в синей холодной дали. Он перешел на шаг. Впереди, на темном фоне неба, черным квадратом вырисовывались контуры Макаровской мельницы. До нее оставалось не более полутора верст, а крайние избы Бузулукской улицы казались совсем рядом.

Стояла глухая полночь, город спал, лишь кое-где виднелись одинокие сиротливые огоньки. Если сзади налетят казаки, некуда спрятаться, нет поблизости ни одного знакомого дома; но все же Абдрахман понимал, что на улице легче обороняться, здесь каждая калитка – барьер, каждый сарайчик – убежище.

Однако шел он пока еще по чистому полю, и в темном одеянии его легко можно было заметить. Это-то подсказало ему свернуть с дороги и пойти берегом, где виднелась черной кромкой подтаявшая земля. Он решил во что бы то ни стало добраться до мельницы и предупредить Нуждина об опасности. Оглянувшись еще раз, пошел берегом. Теперь его одежда сливалась с черной землей.

Берег был неровный, местами размыт водой и испещрен овражками и канавами. Споткнувшись, Абдрахман чуть было не скатился под обрыв. Черные проталины перемежались со снегом. Там, где был снег, Абдрахман бежал. Сапоги скользили по голубоватому льду, ноги отказывались подчиняться. А Макаровская мельница, казалось, ни на вершок не приблизилась, все так же далеко впереди чернел ее силуэт на темном фоне неба. Абдрахман выбивался из сил, но шел, бежал, шел и снова бежал. Щеки его горели, в ушах слышался звон. Он на минуту остановился, чтобы передохнуть, сердце гулко колотилось в груди. «Неужели и вправду так сильны белые генералы и казачьи атаманы? – подумал он. – Неужели уничтожат нас вот так, поодиночке, не дав как следует собраться с силами? Где Оренбургский отряд, что же они там мешкают? Где отряды деревенских Совдепов Парамонова, Колостова, Бекмагамбетова, Морозова? А наши боевые дружины где? Неужели все это было только разговором и рабочие кожевенного завода, бойни, мельницы и железнодорожники не встанут против казаков? Если бы сейчас всем дружно подняться на борьбу, можно опрокинуть атаманов. Конечно, можно, помогли бы мелкие ремесленники, студенты и гимназисты. Эх, чуть попозднее бы заворошились казаки, показали бы мы им тогда, что такое Совдепы, поглотали бы они у нас кровь с пеной… Подоспели бы к тому времени саратовцы, и Оренбургский отряд был бы уже здесь. А крестьяне?.. Они все, как один, встали бы за землю, за хлеб и свободу!»

Порыв ветра донес неясные звуки со стороны рыбачьих домиков, где осталась хромая лошадь Абдрахмана и убитый рыжебородый казак. Абрахман насторожился. Вскоре отчетливо стал слышен дробный стук копыт. Темный клубок всадников катился по снежной ночной степи. Сомнений не было – казаки гнались за ним, Абдрахманом.

Всадники разбились на две группы. Одна из них поскакала в сторону Бузулукской улицы, другая – прямо на Айтиева. Абдрахману казалось, что они скачут по его следу. Он оглянулся вокруг, ища укрытие. Мельница была еще далеко, спрятаться можно было только под крутым берегом Яика. Не раздумывая, он кубарем скатился под обрыв. Но не стал спускаться к самой реке, где вилась одинокая тропинка; цепляясь за мерзлые кочки, задержался почти на середине склона. К счастью, неподалеку оказалась воронка, неизвестно кем и когда вырытая. Абдрахман прыгнул в нее и, сжавшись в ком, притих. Затем осторожно достал наган и взвел курок. Он почти сровнялся с землей, так что со стороны трудно его было заметить. «Патронов маловато, – с горечью подумал Абдрахман. – Но ничего, хватит на то, чтобы достойно принять смерть! Если бы их было двое-трое, пусть даже четверо, можно было бы как-нибудь справиться, а то… Почему я не взял второй наган?.. Или хотя бы винтовку?»

Абдрахман посмотрел на крутизну склона.

Казаки приближались. Раздражающе-неприятное цоканье копыт о твердую, обледенелую землю раздавалось где-то совсем рядом. Абдрахман осторожно поднял голову – по краю обрыва мелкой рысью ехали два всадника, вровень, стремя в стремя. Было видно, как их резвые кони красиво подгибали шеи, кольцами выбрасывая вперед ноги; все ближе и ближе подъезжали они к воронке. Эти первые двое, не останавливаясь, проехали мимо. Абдрахман слышал удалявшийся топот их коней и мысленно благодарил судьбу. «Пронесло!..» Но за ними ехал третий всадник, медленно, то и дело натягивая поводья и оглядываясь по сторонам. Позади него никого не было видно. Казак неожиданно остановился как раз против Абдрахмана. «Заметил…» – подумал Абдрахман и еще плотнее прижался к земле, втягивая голову в плечи.

Конь казака настороженно водил ушами.

Неожиданно ночную тишину разорвали два винтовочных выстрела. Следом прогремел третий, приглушенно, словно на той стороне реки. Абдрахман почувствовал, как холодная волна воздуха ударила в лицо, но он не понял, откуда стреляли и кто стрелял. Через несколько секунд выстрелы повторились, потом снова и снова, громче, сильнее и вскоре слились в сплошной винтовочный гул. Стреляли в городе. Где-то возле мельницы шел бой. Абдрахман видел, как два казака, уехавшие далеко вперед, повернули коней и поскакали обратно. Стоявший напротив Абдрахмана казак тоже развернул лошадь и, дождавшись товарищей, поскакал вместе с ними. По тому, как они настегивали коней, торопясь соединиться со своей сотней, Абдрахман понял, что сюда они больше не вернутся. «Нужно во что бы то ни стало добраться до Червякова…» – решил Абдрахман, поднялся и быстро пошел к городу. Вскоре он вышел на узкоколейку, соединявшую вокзал с мельницей. Снега здесь не было, и Абдрахман с сожалением подумал: «Как же это я раньше не сообразил?.. Здесь же совсем безопасно идти, никто бы не увидел…»

Но и по узкоколейке Абдрахману не удалось беспрепятственно добраться до мельничной площади. По мере того как он приближался к мельнице, яснее представлял себе все, что возле нее происходило. На площадке конные казаки группами жались к домам, в конце улицы лежала цепь пластунов, обстреливавшая подходы к мельнице. Рабочие во главе с Петром Нуждиным отвечали на стрельбу пластунов дружными залпами. Время от времени начинал строчить пулемет, приглушая винтовочную стрельбу; казаки плотнее прижимались к земле, слышалась их неистовая брань. Встревоженные стрельбой кони храпели и фыркали. В мельничном дворе, за оградой кто-то хрипло кричал. Пройти к Нуждину не было никакой возможности. Абдрахман свернул в сторону и, сгорбившись, прячась от пытливых казачьих глаз, побежал мимо базара в центр города.

3

В исполкоме Абдрахмана встретили Дмитриев и Червяков. Они не знали, что происходило в городе, не представляли себе всего размаха казачьего мятежа, но, увидев Абдрахмана, все поняли.

– Началось!.. – сухо проговорил Дмитриев, повернувшись к Червякову. – Надо срочно связаться с Саратовским Совдепом!

Червяков утвердительно кивнул головой.

– Дороги к вокзалу и на завод перерезаны казаками, через каждые сто – двести шагов – пикет! – рассказывал Абдрахман. – У мельницы идет бой!..

– Ты пешком? А где же лошадь? – спросил Червяков.

Абдрахман безнадежно махнул рукой:

– Какая там лошадь, сам еле-еле ноги унес.

Червяков взглянул на часы:

– Сейчас без четверти двенадцать…

– С самого начала было понятно, что события развернутся именно так, – как бы продолжая свои мысли, заговорил Дмитриев. – Товарищи, нужно немедленно сообщить в Саратов и Самару о том, что происходит у нас в городе.

– Я только что с телеграфа, – сказал Червяков. – Там казачий офицер сидит и никого не впускает… Сейчас возьму с собой двух-трех ребят и наведу порядок. Вы здесь будете, Петр Астафьевич?

– Да, буду ждать телефонного звонка.

Все трое смолкли. В комнате стало тихо, лишь мерно тикали стенные часы. Стрелка ползла к двенадцати.

– Я тоже пойду, – нарушил молчание Абдрахман. – Какой толк от меня здесь? На телеграфе, может, не один офицер, а целая группа.

Дмитриев не возражал. Проводив товарищей, он снова повернулся к окну.

На телеграфе было спокойно. В длинном темном коридоре – ни души. Червяков и Абдрахман с двумя вооруженными солдатами остановились у дверей. Солдаты сняли с плеч винтовки. Первым вошел в коридор Червяков. Не успел он сделать и двух шагов, как на него из темноты накинулись люди, сбили с ног и стали заламывать руки. Бросившийся на помощь Абдрахман отскочил назад: над самой головой мелькнул приклад. Удар пришелся в левое плечо. Он чуть не упал. Стоявший у входа солдат подхватил его. Казаки ринулись было вслед за Абдрахманом, но солдат не растерялся и с размаху всадил штык в грудь одного из них. Тот вскрикнул и, как мешок, осел в дверях, загородив собой проход. Остальные отпрянули назад.

Плечо нестерпимо ныло, рука не двигалась.

– Я сам как-нибудь, – сказал Абдрахман солдату. – А ты иди помоги товарищам.

Солдат, держа винтовку наперевес бросился на помощь товарищу, но казаки уже оттеснили его к двери и гнали к выходу. Стрелять нельзя – попадешь в своего, дрались врукопашную. Мелькали в воздухе штыки и приклады. Солдата окружили с трех сторон и прижали к стене…

Абдрахман, стиснув зубы от боли в плече, осторожно пробирался к воротам, правой рукой вытащил наган и, остановившись, долго взводил курок, помогая зубами и подбородком. В это время из-за угла выскочила полусотня казаков и на рысях пошла вдоль Губернаторской. Абдрахман замер, прижавшись спиной к дощатым воротам. Он обдумывал, что теперь делать…

4

Боевая дружина военного комиссара Уральского Совдепа Петра Нуждина состояла в основном из рабочих кожевенного завода. После совещания в типографии Нуждин сразу же направил на завод человека, чтобы поднять дружину и привести в город. Затем, поручив охрану здания исполкома милиционерам во главе с Шамсутдиновым, пошел на мельницу. В течение получаса он успел собрать почти всех добровольцев. Не пришел лишь пулеметчик Алексей Петров, которого уже третью неделю подряд мучила лихорадка. Нуждин рассказал добровольцам о положении дел в городе и повел их к дому исполкома. На базарной площади маленький отряд наткнулся на казачью сотню. Завязалась перестрелка. Казаки яростно наседали на отряд, тесня его обратно к мельнице. Рабочие отстреливались, бросали гранаты, но казаков было много, и пришлось отступать. Нуждин отвел отряд к складам и, укрепившись там, начал обороняться. Это было как раз в тот момент, когда Абдрахман вышел к мельничной площади.

До самого утра Нуждин отбивал атаки казаков. Площадь перед мельницей была усеяна трупами. Перед рассветом казаки подкатили пулеметы и начали штурмовать склады с трех сторон. Отряд Нуждина нес большие потери. С восходом солнца казаки ворвались в склады, захватили в плен оставшихся в живых дружинников и отправили их в тюрьму. Среди пленных был и раненый комиссар Нуждин.

Установив в парадных дверях исполкома пулемет и расставив возле окон нижнего этажа постовых милиционеров, Шамсутдинов до самого утра успешно вел бой с казаками, не давая им занять Совдеп.

Почти сразу же после ухода Червякова и Абдрахмана в исполком явился Яковлев. Он все еще находился под впечатлением своего парламентерства в Войсковое правительство. Выйдя от Михеева, он встретил Айтиева и подробно рассказал ему о разговоре с генералом. До вечера он никуда не выходил из своей квартиры. Он мысленно выработал план действий и хотел поскорее высказать свои соображения Дмитриеву. С этой целью и пришел в Совдеп. Настроен он был бодро, даже воинственно, но, увидев строгое, суровое лицо председателя, оробел.

Здание исполкома окружили белоказаки, и Дмитриев спустился вниз к защитникам. Подбадривая милиционеров, он сам взял винтовку и вместе с ними вел огонь по наседавшим казакам.

Одну за другой отбивали они вражеские атаки. Времени, казалось, прошло совсем немного, а в окна уже начинал просачиваться серовато-синий рассвет. Казаки притихли.

– Это нереально, нам все равно не спастись! По-моему, чем дожидаться, когда нас всех здесь перебьют, лучше сдаться в плен. Нам надо выиграть время, а там, может, помощь подоспеет, – засуетился Яковлев.

Пользуясь передышкой, Дмитриев стал заставлять разбитые окна шкафами. Двух убитых милиционеров положили под лестницей. Потом Дмитриев поднялся наверх, чтобы хоть немного отдохнуть. На Яковлева он не обращал внимания.

Неожиданно в соседней комнате послышался грохот – это подкравшиеся казаки разбивали прикладами стекла и прыгали в окна. Они незаметно подтащили высокую лестницу со двора и врывались в Совдеп. Дмитриев вскочил и кинулся было туда, но дверь распахнулась, и в комнату ворвались казаки, махая револьверами и саблями.

– Руки вверх!..

Дмитриев не успел даже вытащить наган. Казак ударил его по голове прикладом. Дмитриев качнулся и медленно, прижимаясь спиной к стене, сполз на пол. Он уже не видел, как казаки избивали поднявшего руки Яковлева.

Глава восьмая

1

В погожие летние дни, когда в небе ни облачка, можно часто наблюдать, как неожиданно поднимается с земли и кружится вьюном черный смерч. Он похож на копье, воткнутое в землю. Смерч завихривает сухую траву, листья, пыль и поднимает высоко в воздух. Столб пыли медленно надвигается на аул. И чем ближе он подходит к кибиткам, тем разыгрывается сильнее, подхватывает и уносит с собой разную домашнюю утварь, а иногда и разрушает ветхие казахские юрты, разбрасывая по степи одеяла, войлок, одежду, засыпая пылью молоко и айран, запорашивая смуглые обветренные лица растерянных людей. Много мучений приносит это бедствие народу. Смерч по былинкам разносит по степи целые стога сена. Если такой вихрь налетит во время пожара, то от аула ничего не останется. Народ считает, что все это от злых духов, что это проделки черта.

Неожиданно вспыхнувший белоказачий мятеж походил на такой смерч. Он принес много бедствий народу как в городе, так и в ауле. Казаки начали производить поголовные аресты и жестоко расправляться со всеми, кто попадался им под руку.

Боясь наткнуться на патрулировавших казаков, то и дело сновавших по улице, Айтиев осторожно продвигался вдоль заборов. К рассвету он кое-как добрался до Сенной улицы и направился к дому, где обычно останавливались приезжие из аулов казахи, но, подойдя к дому, вовремя заметил казаков, производивших обыск. Тогда Айтиев стал осторожно, огородами, пробираться к квартире приказчика Салимгерея.

Едва увидев Абдрахмана, приказчик догадался, что произошло.

– Я знаю место, где можно надежно спрятаться. Идем к сторожу складов деду Камали.

Взяв Айтиева под руку, Салимгерей повел его к маленькому низенькому домику, стоявшему за акчуринским флигелем. Домик Камали походил на землянку. Маленькие оконца его тускло глядели в забор.

Приказчик вошел в домик и, переговорив с хозяином, вернулся к Айтиеву.

– Надежный старик, у него переждешь бурю. Можешь не тревожиться, сюда никто не придет, – заверил Салимгерей.

Суетливый старик Камали с приветливыми, добрыми глазами встретил Абдрахмана радушно, словно хорошего старого знакомого.

– Габдрахман-мурза, я вас прекрасно знаю, проходите в дом, – радостно сказал старик, поправляя на голове тюбетейку.

Айтиеву было не до разговоров, он молчал, лишь кивком головы отвечая на приветствие старика.

– Я вас видел, как же, конечно, видел. Мы с вами совсем недавно встречались… На прошлой жумге, когда вы выступали перед народом на базарной площади. Вы стояли за лавкой Сагита. Мы очень, очень радовались со стариком Жамалитдином, слушая ваши слова, – продолжал словоохотливый Камали, поглаживая жиденькую бородку. – Каршык[13], – позвал он старуху, – поставь-ка самовар!

Абдрахман сел на узкие нары, едва-едва вмещавшие двух человек, и только теперь почувствовал, как отяжелели ноги, как ныло все тело, клонило ко сну.

– Спасибо, аксакал[14], не беспокойтесь, мне ничего не надо…

– Если не хотите чаю, покушайте лапши. Каршык, подогрела лапшу? Неси сюда поскорее!..

На столе аппетитно задымился вкусный ужин. Старушка, такая же радушная, как и сам хозяин, просила гостя отведать мясной лапши, и Абдрахман вынужден был согласиться. Пока он ужинал, старик говорил без умолку:

– Я был очень доволен, слушая ваше выступление на базаре за лавкой Сагита. А старик Жамалитдин, так тот без конца толкал меня в бок локтем и говорил: «Вот это настоящий человек!» Он тоже был очень рад. Да и как тут не радоваться, вы очень хорошо говорили… Макаров и Карпов совсем не считают мусульман за людей! Только подумать, что их сыновья выделывают: запрягут рысаков и ну по улице гонять как сумасшедшие, давят прохожих, и им хоть бы что, никакой управы на них нет. Народ одного желает: поскорее обуздать этих злодеев. Вы хорошо выступали, Габдрахман-мурза… Нет, товарищ Габдрахман!..

Старик еще ближе подвинулся к Айтиеву.

– Эй, алласы, что это с тобой сегодня случилось, не даешь человеку покушать спокойно, – вмешалась старуха.

– Так я, значит, тогда, товарищ Габдрахман, – продолжал Камали, не обращая внимания на старуху, – пришел домой и говорю своей: «Каршык, вот когда наступила настоящая свобода – хуррият. Ты знаешь, какие слова говорит Габдрахман на базаре!..» И я, значит, сказал ей, что говорил ты очень интересно, что насилий и притеснений больше не будет и господ тоже. Все станут равными: казаки, мужики, татары, казахи. Все-все! «Так, говорю, сказал он. Вот где настоящий хуррият – свобода!» А Каршык меня спрашивает: «Какой это Габдрахман? Это не сын ли того самого абзи[15] Салахатдина, а?» Я ей: «Нет, каршык, говорю, ты только Салахатдина и знаешь, как будто только у него и есть сын Габдрахман! Тот Габдрахман самостоятельно и яйца очищенного не может проглотить. Нет, каршык, это не тот…» И начинаю ей объяснять, что выступал казах Габдрахман, казах Айтиев Габдрахман. Она, значит, опять свое: «Тот самый чернявый Габдрахман?..»

В это время в комнату вошла старуха.

– Эй, алласы, – сердито возразила она. – Я же не так говорила.

– Нет, ты именно так и сказала: «Тот самый чернявый Габдрахман?..» А я еще тебе возразил: «Вот я сам тоже черный, и ты черная, и все казахи и татары черные, но дело не в черноте, не в цвете кожи и волос, а в уме. Вот Габдрахман Айтиев – очень умный человек…»

– Но ведь и я говорила, что он умный человек.

Абдрахман, глядя на них, улыбался.

– А я сказал, – продолжал Камали, – что хорошо говорить могут только умные люди. Габдрахман хорошо говорил!.. Очень хорошо ты выступал тогда, за лавкой Сагита, да поможет тебе аллах!

Старуха поддержала Камали.

– Помоги тебе аллах, – обернувшись к Абдрахману, проговорила она.

– Да-а, аллах поможет, – протянул старик, и в голосе его прозвучало сомнение. Он и сам мало верил в помощь аллаха и сказал теперь просто так, по привычке, желая удачи гостю. – В последнее время очень многие стали выступать перед народом. И на базаре и у мельницы Макарова… И казачьи атаманы выступают. Они все больше как петухи кричат: «Россия, империя!..» А ты, Габдрахман, говорил в защиту тех, кто всю жизнь провел в нужде и мучениях. Ты правильно говорил: мужикам, казахам, татарам, башкирам – всем надо объединиться и добиваться равноправия. Вот ты, каршык, рассуди-ка, что справедливее: поддерживать богачей или заступаться за бедных, а?

– Ты же сам хорошо знаешь…

– Я-то, конечно, знаю: справедливость требует защищать слабых. А вот ты, каршык, понимаешь это или нет?

Абдрахман был доволен гостеприимством хозяев, но поддерживать разговор не мог – веки неумолимо смыкались.

– Большое вам спасибо! Если можно, я немного прилягу, – проговорил он, отодвигая тарелку.

– Хорошо, хорошо, ложитесь и отдыхайте.

– Разрешите, я прямо на нарах?

– Зачем же, нет, нет, ложитесь на кровать. Вон она, на нее и ложитесь. Каршык, приготовь постель гостю!

– А может, за печкой?.. Там очень тепло, бик яхши[16], – обрадованно подхватила старуха, заслоняя собой набитую доверху одеялами и подушками кровать.

– За печкой так за печкой, лишь бы тепло, – согласился Абдрахман. – Если случайно кто-нибудь увидит меня у вас и спросит, кто я, скажите, мол, это приказчик Акчуриных из Копирли-Анхаты, приехал за товарами и теперь ждет подводу, чтобы погрузить муку. Поняли? А если станут допытываться, как моя фамилия, ответьте так: Байес Махметулы. Не забудете? Байес Махметулы, – повторил Абдрахман и, улыбаясь, посмотрел на старика.

– Понял, понял, не забуду, – понимающе проговорил Камали. – Байес Махметулы, приказчик из Копирли-Анхаты… Вы и в самом деле похожи на приказчика Байеса, я же его хорошо знаю. У него тоже черные усы и лицо… только вот он лысый!..

– Да, усы у него, верно, черные…

Едва Абдрахман положил голову на подушку, как тут же заснул.

2

Марфа Быкова всю ночь не смыкала глаз. В комнате было тепло, даже жарко – Евдокия не пожалела дров. Она постелила ей на лежанке. Марфа уже более суток не кормила грудью ребенка, и теперь набухшие, налитые молоком груди ныли и не давали покоя. Молоко просачивалось сквозь рубашку и липкими пятнами растекалось по кофте. Болели поясница, ноги, ныло все тело от быстрой ходьбы. Днем она как-то не замечала этого, а теперь каждое движение приносило боль.

Муж Евдокии, бывший фронтовик, уже около года был дома, но все еще никак не мог поправить свое подорванное здоровье. Его мучила тропическая лихорадка. Третьи сутки он лежал почти без сознания. Ночью слышался то его бессвязный бред, то просьба подать воды. Вечером к нему приходили дружинники с мельницы, но он едва узнал их. Марфа пришла от Дмитриева успокоенная – она была уверена, что Дмитриев освободит Игната, но ночная суматоха в городе и стрельба разрушили все ее надежды. Марфа беспрестанно соскакивала с лежанки, становилась на колени перед иконой и срывающимся, дрожащим голосом читала молитвы, но это не помогало, она вновь и вновь видела чьи-то отрубленные головы, красно-багровые комки снега, смешанного с кровью, бьющиеся в предсмертной судороге тела, надрывные стоны, хрип… Всю ночь – кошмары.

Чуть засветлело, она встала с постели, оделась и выбежала во двор – вокруг было тихо, только где-то вдали, возле Макаровской мельницы, все еще раздавались одиночные выстрелы. Марфа вышла за ворота и села на скамейку с затуманенными, полными горя и слез глазами.

Вдруг Марфа вздрогнула – совсем близко раздался жуткий, душераздирающий крик женщины. Он вылетел откуда-то со двора и громким воплем покатился по морозной улице. Марфа подняла голову – по улице три человека несли труп. Один, передний, обхватив рукой мертвеца, держал под мышкой его голову, второй – поддерживал за туловище, третий – ноги. Лицо человека было обращено вниз, к земле, руки бессильно свисали и волочились по снегу. Из соседних ворот выбежала женщина и с громким воплем и причитаниями кинулась к идущим. Поравнявшись с ними, словно подкошенная, ничком рухнула на снег. Отовсюду сбегались соседи, без шапок и платков, в наспех накинутых на плечи полушубках и пальтишках, а некоторые прямо в нательных рубашках. Опережая взрослых, шныряя у них под ногами, вырывалась вперед любопытная детвора. Вскоре возле людей, несших труп, образовалось плотное кольцо. Те, кто боялся выбежать на улицу, раскрывали окна и высовывали сонные взлохмаченные головы, стараясь угадать, что происходит, а некоторые даже не открывали окон – испуганно, одним глазком выглядывали из-под чуть приподнятых занавесок.

Марфа торопливо подошла к ничком упавшей и голосившей женщине, приподняла ее голову, вытерла со щеки снег и стала заботливо и участливо приподнимать ее с земли. Плечи женщины судорожно вздрагивали, она продолжала причитать:

– Кормилец ты наш родименький, на кого ты нас оставил, сиротинушек, на кого покинул родных детушек своих! Умереть бы лучше мне, ненаглядный ты мой! Несчастная моя головушка, оставил ты меня скитаться одну-одинешеньку по белу свету! Как я теперь буду жить!..

Марфа, взяв плачущую женщину под руку, повела к воротам. Навстречу выбежала другая женщина. Плачущая упиралась, не хотела входить:

– Пустите меня, пустите, я тоже хочу умереть!.. Где ты, Андрей, где ты, родимый мой!..

Марфа не могла больше выдержать этого надрывного крика, сердце ее сжималось от боли, было трудно дышать, и она, отпустив женщину, стремительно побежала в город, к Дмитриеву. «Игнат, Игнат, что с тобой будет, – думала она. – Скорее к Дмитриеву, он поможет…» Эта мучительно-тревожная мысль подгоняла ее, как пушинку несла по улице, поддерживала, переносила с кочки на кочку. Промелькнули переулки, и вот она на большой улице. Впереди показался двухэтажный дом. Но она не дошла до него, ей преградили дорогу люди, беспорядочно толпившиеся возле чьего-то крыльца. Подойдя к женщине в коротенькой шубейке, Марфа спросила ее:

– Скажите, пожалуйста, в каком доме живет товарищ Дмитриев?

Женщина удивленно вскинула брови, пожала плечами и в свою очередь спросила:

– В городе много Дмитриевых, вам какого Дмитриева, где он работает?

– Мне председателя Совдепа, – робко сказала Марфа.

– А-а… – протянула женщина, стоявшая рядом. – Вот послушайте, что говорит адвокат, тогда поумнеете…

Пожилой человек невысокого роста в длинном пальто и черной шляпе, отчетливо выговаривая каждое слово, громко читал какую-то бумажку. Толпа внимательно слушала.

– «Граждане! Атаманы и генералы хотят вновь возвести на престол кровопийцу царя Николая!..» Снова!.. Поняли?.. – Человек в черной шляпе внимательно посмотрел на сгрудившихся возле него людей. – Снова хотят возвести его на трон!.. «Помещикам и капиталистам, которые угнетали трудовой народ в городах и деревнях, снова хотят вернуть былое могущество и власть!..» Слышали?.. «Не дать свершиться коварным замыслам атаманов…» Поняли?

– Поняли!

– Ясно, чего там!

– Правильно написано!

– Долой атаманов!

Толпа заволновалась, зашумела.

– Спасибо тебе, адвокат, правильно говорил!

– Люди добрые, это же не мои слова. Это обращение Совдепа.

– Все равно спасибо!

К толпе рысью подъехали два казака. Они направили коней в самую гущу и ударами плеток стали разгонять людей.

– Что за сборище? Р-рас-хо-ди-ись!..

Один из казаков, пришпоривая коня, стал пробираться к человеку в черной шляпе.

– Что за бумага у тебя, а ну, давай ее сюда!

– Да вот народ просил прочитать…

Рослый, крутоплечий старик, стоявший рядом с адвокатом, выхватил у него из рук обращение и, спрятав за пазуху, юркнул в толпу. Но второй казак перерезал ему дорогу:

– Куда, старый черт, а ну, давай бумагу!

Кони с храпом налетали на людей. Толстые нагайки со свистом опускались на сгорбленные спины. Народ бросился врассыпную. Побежал и адвокат.

Старика, спрятавшего за пазуху обращение, казак догнал и схватил за ворот. От сильного толчка колени старика дрогнули, и он повалился под грудь лошади, но казак не дал ему упасть, крепко держал за ворот. Крича и ругаясь, он поволок его на середину улицы.

Адвокат негодовал, он пытался доказать казаку, что ни в чем не виноват.

– Неграмотные, темные люди хотят знать, что творится на белом свете. Вот тот старик меня попросил почитать, я и прочел, а остальные слушали… Что вам от меня надо? Это настоящее хулиганство! Это беззаконие! Вы нарушаете гражданское право!

На шум подоспела полусотня. Казаки согнали не успевших убежать людей в кучу и, давя их конями, нахлестывая нагайками, как стадо овец, загнали в ближайший огороженный двор и заперли.

Казак, державший старика, выхватил у него спрятанное на груди обращение и со злостью изорвал его в клочки. Адвоката в черной шляпе и старика четверо казаков погнали по Губернаторской улице в сторону «Сорока труб».[17]

По каждой улице разъезжали казачьи пикеты, на углах стояли посты. В несколько часов они успели разогнать все сборища людей, улицы опустели, в городе воцарилась тишина.

Вестовые и нарочные расклеивали по городу приказ Войскового правительства.

ВВИДУ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ ДО УСТАНОВЛЕНИЯ ПОЛНОГО ПОРЯДКА ГОРОД ОБЪЯВЛЕН НА ВОЕННОМ ПОЛОЖЕНИИ. С ШЕСТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА ДО ДЕВЯТИ ЧАСОВ УТРА ЗАПРЕЩЕНО ВСЯКОЕ ДВИЖЕНИЕ ЧАСТНЫХ ГРАЖДАН ПО УЛИЦАМ.

Одновременно со всех заборов, ворот и стен срывались и соскабливались обращение Совдепа к народу, большевистские листовки и призывы. Белоказаки «очищали» город от неугодных Войсковому правительству бумажек.

Во время этой «чистки» конный разъезд наткнулся на Хакима, стоявшего на крыльце курбановского дома. Он пришел сюда перед рассветом и в нерешительности топтался возле дверей, раздумывая, что бы предпринять такое, чтобы встретиться с Мукарамой. Казаки, увидев по форме, что он студент, тотчас окружили его. Один из них спешился, сорвал с ворот листовку и, подойдя к Хакиму, сунул ему бумажку в лицо:

– Читай, что здесь написано.

Простодушный Хаким, не поняв недобрых умыслов казаков, думая, что те и вправду хотят узнать содержание листовки, быстро без запинки прочел ее.

– Кто писал?

– Тут фамилии не указано, неизвестно, кто писал, – проговорил Хаким, пятясь.

– А кто приклеил?

– Не знаю…

– Притворяешься, книжный антихрист!

– Ну-ка, марш вперед, живо!..

Казаки погнали Хакима по улице, крича и подстегивая нагайкой. Они торопились догнать других конвойных, которые вели старика и адвоката и были уже далеко, около здания окружного суда. Хаким был одет налегке, в короткой форменной тужурке, и удары больно ложились на спину. Может быть, оттого, что он был студентом, казаки особенно свирепствовали, норовя стегнуть его по лицу, по глазам. Они наезжали на него конями, заставляя бежать во весь дух, пока не присоединили к старику и адвокату.

3

Словно растревоженный улей, всю ночь безумолчно гудели учащиеся мужской гимназии. Мнений было много, но в конце концов было принято единое решение – утром в знак непокорности Войсковому правительству и протеста против бесчинств, творимых казаками, организованно, в колонне пройти по Губернаторской улице – устроить демонстрацию.

Слабый солнечный луч, пробившись сквозь серую пелену туч, вмиг озарил кумачовое полотнище, гордо реющее на ветру. Солнце взошло и скрылось за тучами, словно боясь земной стужи, а красный флаг продолжал бесстрашно развеваться над колонной.

Жгучий морозец, хрусткий снег.

Узкие, удобные гимназические мундиры. Форменные фуражки.

Юные лица. Четкий шаг.

Стройные, тонкие фигурки, смелые, задорные движения.

Колонна!.. Уверенная поступь.

Как только гимназисты свернули с Причаганской улицы на Губернаторскую, грянула песня. Пронизывающий ветер, дувший с Шаганского водоема, подхватил страстные, волнующие слова революционного гимна и понес их по улице, туда, к центру, где в безмолвии стыли высокие каменные дома богатеев Уральска.

Это есть наш последний
И решительный бой…
С Интернационалом
Воспрянет род людской!..

Торжественно и гордо звучал гимн, то набирая высоту и паря как орел, то стремительно падая вниз и сливаясь воедино с твердой, уверенной поступью сотен ног; как волна готовая смести все на своем пути, шагала песня по Губернаторской улице вместе с колонной гимназистов. Для них, казалось, не было никаких преград.

Казаки, патрулировавшие по Губернаторской, не сразу поняли, откуда доносилась песня и кто ее пел. От неожиданности они остановили коней и растерянно озирались по сторонам. Кто-то высказал догадку, что это вошел в город красный отряд; подхорунжий, трусливо ежась, повернул лошадь и хотел было уже скакать к дому вице-губернатора, где размещался штаб генерала Акутина, но, еще раз взглянув на двигавшуюся колонну, остановился. Он заметил, что все демонстранты одеты в одинаковые темные форменные мундиры. Несколько секунд подхорунжий пристально всматривался в них и затем, облегченно вздохнув, проговорил:

– Бьюсь об заклад, это, кажись, проклятые студенты!

– Точно, они, испорченные книжники!

– А ты как думаешь, на чьей стороне они?

– Известно, на чьей!..

Занятые разговором, казаки не заметили, как сзади к ним подъехал сотник. Только когда неожиданно раздалась команда: «Р-разогнать!..» – они испуганно вздрогнули и, быстро оглянувшись на сотника, поскакали в сторону гимназистов.

– Стой! Остановись!

– Поворачивай назад!

Но демонстранты не испугались, их не остановили грозные окрики конных вооруженных людей. Не обращая внимания на свирепые лица казаков и их угрозы, гимназисты продолжали уверенно идти вперед. Между тем сотник уже успел собрать вокруг себя патрулировавшие на соседних улицах казачьи разъезды. Он выстроил их. Холодным блеском сверкнули в воздухе сабли. Казаки ринулись на демонстрантов.

Гимназисты поняли – им не пробиться сквозь казаков, не пройти в центр города; песня смолкла, и они, не нарушая строя, как на параде, развернулись и пошли обратно. На Губернаторскую прискакала еще полусотня казаков, срочно высланная штабом для наведения порядка. Казаки наглели, наезжали на демонстрантов, замыкавших колонну, хлестали нагайками по тонким юношеским спинам, злобно кричали и ругались…

Ни один из гимназистов не выбежал из строя, не проявил трусости. Неторопливым шагом колонна приблизилась к воротам и медленно вошла во двор.

Как только последний ряд гимназистов вошел во двор, Амир, несший впереди революционное знамя, торопливо захлопнул ворота перед самыми мордами коней.

Казаки окружили гимназию. Сотник послал нарочного в штаб. Через полчаса прибыл сам генерал Акутин и приступил к выявлению зачинщиков демонстрации.

Гимназисты молчали. Никто не выдал организаторов демонстрации. Генерал Акутин, обозленный, стал по лицам отбирать «преступников». Тридцать человек взяли под стражу и отвели в городскую тюрьму. Разгулявшиеся мятежные казаки хватали всех без разбора, кто попадался им на улице, и гнали их в тюрьму. И блуждавшего, тоскующего по любимой юношу, и уставшего от долгой несправедливой жизни и жаждущего правды старика, и добродушного законоведа, и боровшихся за счастье людей революционеров, и пылких гимназистов, вышедших на демонстрацию.

Глава девятая

1

В первые минуты, когда Хакима окружили конные казаки и погнали к тюрьме, он был ошеломлен – позор!.. Его, как убийцу, как грабителя и вора, гонят в тюрьму! Это равносильно смерти. Он был готов провалиться сквозь землю, ему казалось, что все прохожие смотрят на него. «Лучше умереть, чем пережить такой позор! Такое бесчестье!»

Нет, не только физические страдания мучили его, когда он, задыхаясь, бежал перед казаками, а те, гикая, нахлестывали его по спине нагайкой, – страдала душа, к горлу подступала обида, а глаза затуманивались слезами. Только когда присоединился к двум арестованным – невысокому интеллигенту в черной шляпе и слегка поношенном черном пальто и сгорбленному старику с кровоточащими ссадинами на лице, – немного успокоился. Интеллигент в черной шляпе всю дорогу до тюрьмы безумолчно говорил о несправедливости казаков, арестовавших его, безвинного человека. «Это вопиющее беззаконие! Я никогда и нигде не видел такого произвола, это неслыханно! Это насилие! Растоптана человеческая гуманность. Неслыханная наглость – первого попавшегося человека хватают на улице и гонят в тюрьму! Дикость, доисторическая дикость, от которой холодеет сердце!..» Эта обличительная тирада адвоката ободряюще подействовала на Хакима.

«Не я один опозорен и обесчещен, – подумал он. – Не я один схвачен ни за что. Вон какого интеллигента арестовали, не посчитались ни с чем…»

Пока Хаким рассуждал над тем, какое несчастье неожиданно обрушилось на его голову и как теперь выйти из этого положения, казаки подогнали его к высокому каменному забору с колючей проволокой. Хаким с ужасом глянул на эту холодную темную стену с двумя сторожевыми вышками по углам, за которыми виднелось такое же холодное и серое здание тюрьмы. Он не сразу понял, для чего были сделаны вышки и натянута проволока; тюремные охранники распахнули тяжелые железные ворота, впустили арестованных и снова закрыли, громыхнув массивной задвижкой. Стало жутко, словно Хакиму только что вынесли приговор: «Ты больше не увидишь ни солнца, ни голубого неба, вечно сидеть тебе в промозглой сырости и темноте!..» Это прочел он в глазах охранников, об этом говорили молчаливые каменные стены и многочисленные железные двери со скрипучими запорами, через которые проводили их. Наконец арестованных ввели в темный длинный коридор, по обеим сторонам которого черными столбиками виднелись двери.

– Раздевайтесь!

Все трое, испуганно прижимаясь друг к другу, не могли разобраться, что означал этот грозный окрик и к кому он относился. Приказывал надзиратель, одетый в черное; в руках он держал связку ключей, каждый из которых по величине напоминал молоток. «Расстреляют?!» – молнией пронеслось в голове Хакима. Он задрожал, будто на него вылили ушат ледяной воды, звонко застучали челюсти.

– Чего выпучил шары, старый хрен! А ну скидай свои лохмотья! – надзиратель ткнул старика кулаком в грудь. – А ты, черный котелок, кого ждешь? – повернулся он к адвокату и с издевкой добавил: – Шляпу нацепил, арда несчастная!..

Другой надзиратель грубо снял с Хакима пальто и принялся обрывать пуговицы на нем.

– Раздевайся догола!

Хаким, продолжая стучать зубами от испуга и холода, стал раздеваться; адвокат и старик тоже неуклюже и робко принялись сбрасывать с себя одежду. Надзиратели приступили к обыску: ремни и шнурки они откидывали в сторону, с брюк и рубашек посрезали крючки и пуговицы; вывернув карманы, забрали все документы, бумаги и деньги.

– Вы топчете человеческое достоинство. Не имеете права так обращаться со мной. Это варварство! – начал было снова горячиться адвокат.

Старший надзиратель рявкнул на него:

– Заткни рот! – и сунул ему под нос увесистый кулак.

Голых, их поставили рядком вдоль стены. Старший надзиратель заставил три раза присесть и встать, согнуть и разогнуть спины, затем, не разрешая одеваться, сунул им одежду в руки и втолкнул в камеру.

Могильной сыростью обдало Хакима. Стены грязные, исцарапанные и исчерканные чем-то твердым, в кровяных пятнах от раздавленных клопов; высоко, почти под самым потолком, узкое окно с железными решетками и разбитыми стеклами. Один из глазков оконной рамы заткнут не то изодранным в клочья старым одеялом, не то ватными брюками. Все трое молча стали одеваться; вместо брючных ремней кое-как приспособили связанные носовые платки и оторванные с кромкой подолы нижних рубашек.

В тот же день, когда, спустя несколько часов, в их камеру втолкнули арестованных гимназистов, Хаким повеселел, словно вновь очутился на свободе. Схватив Амира в объятия, он радостно воскликнул:

– Ойпырмай[18], просто чудесно, что ты оказался здесь!

– Я вижу, ты радуешься моему несчастью? – удивился Амир.

– Как ни толкуй, а я сказал правду. Если бы не вы, я умер бы от отчаяния в этой мрачной гробнице!

Как ни казалось ему, что легко делить тяжесть и горечь заточения вместе с товарищем, сердце точила разъедающая тоскливая боль.

Для самых различных по характеру и образу жизни людей, столкнувшихся по воле судьбы в камере, прошедшие трое суток показались невыносимо жуткими, как страшные кошмарные сновидения, но это было лишь началом мучений, унизительных пыток, которые предстояло еще испытать и которые не могли представить ни само болезненно-лихорадочное воображение, ни охватить здравый рассудок…

– Это ты, большевистский прихвостень, расклеивал листовки? – размахивая наганом, кричал офицер на Хакима во время допроса. – Тебя мало расстрелять, повесить тоже мало!.. Ты будешь всю жизнь мучиться, прикованный к тачке! И я это сделаю! Даю ночь на размышления. Утром все расскажешь. Только правдой можешь вымолить прощение. Иди, скотина!..

Вернулся Хаким в камеру с видом обреченного на смерть человека, который потерял последние надежды на спасение, и не было даже соломинки, за которую можно ухватиться. Он больше уже никогда не увидит ослепительно сверкающего мира, навеки порвана связь с жизнью, похоронены самые дорогие мечты, и нет для него теперь ни радости, ни счастья, ни горячих юношеских надежд на будущее.

Прошла ночь. Он почти не спал, а утром был мрачен как туча.

К нему подошел Амир и стал успокаивать:

– Не бойся, мне они говорили то же самое, что и тебе, с той только разницей, что обещали не к тачке приковать, а подвесить за ногу. Да, да, вот за эту ногу. А что еще могут пообещать враги? Или ты ждешь, что они поклонятся тебе: «Добро пожаловать, господин, искренне сочувствуем и желаем поскорее выбраться отсюда в полном здравии»? Брось печалиться, не тужи, подними выше голову! Кто знает, кому еще придется возить тачки и быть подвешенным за ногу!

Сидевший неподалеку от них рабочий-татарин одобрительно закивал головой:

– Не отчаивайся, малый, с вами ничего не случится. Только не подписывайте никаких бумажек и держите язык за зубами. Тюрьма кишит провокаторами.

«Многое видел в жизни этот татарин-рабочий, не раз, видно, сидел в тюрьме, опытный, умный человек. Пожалуй, он правильно говорит. Ну хорошо, если со мной ничего не сделают, тогда зачем держат в тюрьме, для чего унижают и издеваются? Тут действительно, как говорил адвокат, настоящее варварство. Ведь никто не знает, где мы, что с нами. Если даже всех нас уничтожат, все равно никто не узнает».

В углу камеры заворочался арестованный с забинтованной головой, заплывшими от побоев глазами и распухшими губами. Он не мог разговаривать. Татарин-рабочий объяснялся с ним знаками.

– Хороший человек, лев-джигит!.. Председатель Январцевского Совдепа. Это кулаки его так, собаки!.. – сказал татарин, вставая и направляясь к больному.

Камера переполнена, людей набили сюда, как овец в тесный загон. Заключенные сидят плотно, плечо к плечу, многие в одних рубашках. Когда втолкнули сюда Хакима со стариком и адвокатом, было холодно, а теперь от человеческих тел и дыхания сделалось тепло, в камере стоял кисло-горький тяжелый запах, смешанный с табачным дымом, было трудно дышать, неприятно першило в горле.

Тюрьма как могила, сырая и холодная, и кажется, что стены наваливаются на плечи и вот-вот раздавят человека.

«Настанет ли светлый день для нас или нет?» – грустно подумал Хаким, взглянув на ржавые железные прутья и тусклые стекла высокого тюремного окна.

2

После полудня воробей, умостившись на подоконнике высокого тюремного окна, суетливо повертел своей крохотной серовато-темной головкой и сквозь железные решетки с любопытством, как показалось арестантам, заглянул в камеру.

– Хаким, воробушек на тебя смотрит, – наверное, тебя выпустят? – наперебой закричали арестованные.

Хаким сидел на краю железной койки, спиной к окну. Пока обернулся и выглянул в окно, воробушек чирикнул и улетел. Хакиму страстно хотелось, чтобы это была правда. Стараясь ничем не выдать своего волнения, небрежно сказал:

– Все эти приметы – ерунда!

– Совсем не ерунда, – возразил татарин-рабочий, подойдя к Хакиму. – Верный примет. Освободишься.

Не успел он проговорить, как целая стайка воробушков с шумом уселась на подоконник, но через секунду, словно вспугнутая кем-то, – улетела!

– Ура!

– Ура!

– Все как один уйдем отсюда! – нестройно закричали арестованные.

Некоторые на радостях даже захлопали в ладоши.

– Оллахи, хорошо, малай. Все равно мы победим. Красная гвардия… – начал было татарин, но тут же смолк.

Хаким, глядя на взволнованное скулистое лицо татарина, подумал: «Многое претерпел в жизни этот человек, крепкий!»

– Товарищи! – татарин выбросил вперед руки, как бы зазывая к себе в объятия. – Давайте споем! – И, не ожидая согласия, густым сильным басом затянул:

Смело, товарищи, в ногу,
Духом окрепнем в борьбе.
В царство свободы дорогу
Грудью проложим себе.

Песню подхватили второй, третий, четвертый, и вскоре вся камера загудела от мощного слитного хора голосов.

Страстные призывные слова песни и щемящая, захватывающая мелодия проникали в самое сердце. Песня вырвалась в коридор и потекла по камерам, она проникла в самые темные закоулки тюрьмы, в самые глухие подвалы с щербатым и грязным цементным полом, куда никогда не попадал солнечный луч.

Как пламя во время пожара, раздуваемое ветром, вдруг охватывает весь дом, – так всколыхнулась и охватила тюрьму песня. Не прошло и минуты, как ее запели и в других камерах. Словно эстафету, ее передавали от камеры к камере: от восьмой к девятой, от девятой к десятой… от двадцать второй к двадцать третьей – общим камерам, расположенным в конце коридора. Второй куплет пела уже вся тюрьма.

Вышли мы все из народа,
Дети семьи трудовой.
Братский союз и свобода —
Вот наш девиз боевой.

Пели на разных языках: русском, казахском, татарском, пели во весь голос, вдохновенно и бодро, казалось, что песня вот-вот сорвет крышу и разбросает по камушкам эти холодные стены тюрьмы.

Арестованные не спрашивали себя, зачем они поют и кто первый запел, – песня сама вырывалась из груди. Она звала к борьбе, и каждый чувствовал себя в этот миг сильным и свободным, уносился мыслями вперед, к светлым дням, которые непременно наступят и принесут счастье и радость. Песня окрыляла, заставляла надеяться и верить.

Песню услышали и в соседнем корпусе, где томились женщины. Она проникла и в глухие одиночные камеры, в одной из которых сидели Червяков и Дмитриев.

Червяков подбежал к узкому зарешеченному окну, закрытому снаружи дощатым козырьком, и стал внимательно прислушиваться.

– Петр Астафьевич, подите сюда!.. Поют «Смело, товарищи…». Это в общих камерах. Да, в общих камерах поют! Там, очевидно, произошла какая-то перемена.

В глазах Червякова загорелись огоньки; чем дольше он вслушивался, тем шире расплывалась по лицу радостная улыбка.

– Перемена?.. Это вполне естественно, особенно теперь, в настоящий момент, – улыбнулся Дмитриев. – Пожалуй, и мышь едва ли согласится сидеть без движения в этой каменной скорлупе.

– Все громче и громче поют, Петр Астафьевич, слышите? По-моему, там что-то большое произошло. Может, помощь подоспела, а?..

Дмитриев некоторое время молча вслушивался, затем тихо проговорил:

– Нет, Павел Иванович, это не помощь… Рановато ей, да и откуда она сейчас?.. Поют, вероятно, по какому-то другому случаю.

– Но ведь вся тюрьма поет!

– И что же…

Из соседней камеры послышался стук – это вызывали Червякова. Учитель подошел к стенке и стал тоже стучать.

В камере, откуда раздался стук, сидели Половинкин и Нуждин. Червяков установил с ними связь и все время поддерживал ее. Он заставлял Дмитриева расхаживать по камере, а сам в это время разговаривал с Нуждиным. Вот и теперь, прослушав выстукивание, он подошел к Дмитриеву и сказал:

– Нуждин передает, что это, по-видимому, песня протеста.

– Это его предположение? Да, конечно…

Надзиратели бегали, суетились, но песня все росла и росла, и казалось, раскачивалась и трещала тюрьма от ее силы.

Кто-то побежал за начальником.

Когда в сопровождении шести жандармов в коридор вошел начальник тюрьмы – низкий рыжеусый старичок, с отекшими мешочками под глазами, – заключенные второй раз пели куплет:

Долго в цепях нас держали,
Долго нас голод томил,
Черные дни миновали,
Час искупленья пробил.

Начальник тюрьмы, постояв с минуту на пороге, прошел к двери восьмой камеры. Он молча кивнул коридорному надзирателю, давая знак открыть.

Старичок надзиратель возразил:

– Эту страшную кутерьму затеяли вон в той камере, – и он указал ключом на седьмую.

– Открой!

Надзиратель послушно вложил в замочную скважину ключ, повернул его и открыл дверь. В камере пели:

…Час искупленья пробил…

Заключенные стояли возле дверей. Увидев группу вооруженных жандармов во главе с начальником тюрьмы, теснее прижались друг к другу. Песня постепенно стала стихать.

– Прекратить! – рявкнул рыжеусый.

Один за другим заключенные стали отходить в глубь камеры, но те, кто посмелее, продолжали еще петь, хотя голоса их уже звучали тише и вскоре совсем смолкли. В камере наступила тишина. Амир выступил вперед и, иронически улыбаясь, заговорил:

– Господин начальник, в камере пятнадцать гимназистов, десять рабочих, пять железнодорожников, четыре крестьянина и два интеллигента. Все они посажены сюда безо всякой вины и пока пребывают в добром здравии. Хлеб, отпускаемый вами, лопают целиком и крошки тоже. А революционные песни поют с разрешения самой новой власти и всей душой желают, господин начальник, неизменно цвести и вам на вашем служебном посту.

– Пошел!.. Заткни глотку! Без вины… Хороши: без вины… Бунтари! Нарушители порядка! На законную власть руку подняли! Молчать!.. – возмущенно гаркнул начальник тюрьмы и зло топнул ногой.

– В чем же мы виноваты, господин начальник? – понизив голос, заговорил Амир. – Что мы сделали? Мы только называли вещи своими именами: на белое говорили белое, на черное – черное. Какие же мы «нарушители порядка»? Если уж говорить правду, то нарушителем является прежде всего сам господин Акутин, который оторвал нас от учения и запер сюда, в довольно неприятное для «гостей» помещение. Здесь тысячи клопов. Тысячи!.. А спим мы прямо на цементном полу, вместо пуховых подушек – доски! Вот, смотрите на нас, – мы же должны зачеты сдавать, понимаете, в Пифагоровых штанах разобраться…

Последние слова Амира, где речь шла о каких-то «штанах», начальник тюрьмы истолковал по-своему, увидев в этом намек; огненно-рыжие усы его нервно задергались.

– Молчать, – срывающимся голосом крикнул он. – Пуховые подушки… цементный пол… штаны Пифагорьева…

В этот момент сидевший в глубине камеры адвокат поднялся и, расталкивая заключенных, подошел к начальнику тюрьмы.

– Господин начальник тюрьмы, – заговорил он, жестикулируя, словно выступал на судебном процессе, – на ваших глазах творится страшное безобразие, которого нельзя ни передать словами, ни описать пером. За что посадили этих людей? Ни за что. Это ни с чем не сравнимое шарлатанство, возмутительное бесчинство, не имевшее себе равных ни в какие времена ни в одном цивилизованном государстве. Это можно классифицировать как самоуправство, по принципу: что хочу, то и делаю! Вы растоптали священный свод законов о гражданских правах, незыблемо существовавший со времен Петра Великого и Екатерины Великой. Этот закон никто не имеет права нарушать. Вам должно быть хорошо известно, что, прежде чем арестовать кого бы то ни было, честного гражданина или даже преступника, власти должны оформить обвинительные документы и передать их прокурору, чтобы получить санкцию на арест. Прокурор выявляет наличие и характер преступления. Если находит оного гражданина опасным для общества, дает санкцию на арест, а дело передает в руки правосудия. Следственные органы устанавливают по вещественным доказательствам и по опросу свидетелей степень виновности. Только после этого человека сажают в тюрьму. Так записано в гражданском праве. А наше насильственное заключение – это нарушение закона, это тягчайшее преступление. Это, если хотите, приведет к нарушению незыблемых основ нашей Российской империи, фундамент которой – Закон!..

Начальник тюрьмы, бледнея, презрительно смотрел маленькими злыми глазами на адвоката.

– Вы?.. Вы кто такой есть?

– Я адвокат. Елеули Буйратов. Член окружной коллегии адвокатов. По долгу своей службы я, как адвокат, обязан защищать безвинно пострадавших людей. И вот я, как обычно иду утром на коллегию суда. По дороге ни с того ни с сего налетают на меня казаки, хватают и приводят сюда, к вам, где содержатся только преступники. Таким образом, я сам очутился…

– Вижу, большой вы мастер по части законов. Это хорошо. Но куда прекраснее, господин Буйратов, не оказываться вместе с бунтарями. Нет, не господин, а арестант Буйратов.

– Не арестант я, господин начальник, не имеете права так называть меня.

– Всякий, кто попадает сюда, – арестант! Вы тоже должны это знать, бывший адвокат Буйратов.

– Мне еще никто не предъявлял никаких обвинений.

– Предъявят, долго не придется ждать.

– Какое обвинение? Меня попросил простой человек прочесть бумажку, которая была наклеена на воротах. Я прочел, разве это вина? Граждане, не умеющие читать сами, имеют полное право просить кого угодно… Я не лгу, пусть подтвердит вон тот старик. Не так ли было, Мартыныч? – адвокат повернулся к высокому старику с отекшим лицом и умоляюще посмотрел на него.

Мартыныч, с достоинством кивнув головой, проговорил:

– Зря ты тратишь золотые слова, адвокат. В наши дни закон не стоит и одной щепотки табака…

– Закон… закон. Закон вы любите, а почему тюремную дисциплину нарушаете? Почему устроили в камере шум? За нарушение порядка всех посажу в карцер, – медленно проговорил начальник тюрьмы, обводя суровым взглядом заключенных. Затем, обернувшись к надзирателю, добавил: – Эту камеру на пять дней перевести на карцерный режим!

– Да-а, щепотки табака… – покачал головой Мартыныч, провожая взглядом выходившего из камеры начальника тюрьмы.

Глава десятая

1

Словно обессиленный, притих Уральск. На улицах пустынно, люди попрятались в дома. Учреждения, лавки, магазины – все закрыто, на дверях тяжелые висячие замки, на закрытых ставнях с угла на угол железные болты. Не только люди, не только все живое в городе притихло, присмирело, предчувствуя какую-то неотвратимую беду. Даже дома и заборы, казалось, уменьшились в размерах, жались к земле, будто старались сровняться с ней. Не слышно собак, обычно с громким лаем бросавшихся из-под ворот на прохожих; они позабивались в самые глухие уголки.

Но город жил. Люди осторожно, со страхом в глазах, глядели из окон на разъезжавших по улицам суровых, рыжебородых и светлоусых казаков, на их обветренные лица и заломленные набекрень папахи. Сытые кони с подвязанными хвостами звонко разбивали копытами жидкий, смешанный с водой и грязью снег, желтоватые брызги разлетались по сторонам. В тени, где снег был еще твердый, копыта выстукивали дробь.

Набатный звон колоколов, то затихающий, то вновь надрывный и тревожный, с утра до вечера парил над городом, еще больше угнетая и настораживая жителей. В церквах служили молебны, а по улицам рыскали казачьи наряды, бряцая саблями и щелкая затворами.

Колокола гудели и в тот день, когда со стороны Яика в город въехала большая темная кошевка, запряженная парой великолепных вороных коней.

На козлах осанисто и важно сидел кучер в черной шапке и коричневом чекмене, перетянутом холщовым кушаком; он натягивал вожжи, сдерживая вороных, направлял их по кромке дороги, где снег был крепче. Кошевка свернула на Губернаторскую. В ней сидел хмурый невысокий господин в полицейской форме, ноги его были накрыты цветным дорожным ковриком. Золотые эполеты с аксельбантами, по которым сразу можно было признать в едущем полковника, сливались с ярко начищенными медными пуговицами, отчего на груди и плечах, казалось, поминутно вспыхивали огоньки. Это было особенно заметно на фоне черной шинели. Под козырьком форменной с кокардой фуражки светились зоркие черные глаза. Господин в полицейской форме бросал злые взгляды на редких прохожих. Еще год назад все трепетали перед суровым полицмейстером, лишний раз боялись по улице пройти, а теперь… «Расхрабрилась черная голь!.. – думал господин в кошевке, проезжая мимо маленьких избушек. – Ничего, наведем порядок… Железная дисциплина!..» Он взглянул на подтянутого, бравого адъютанта, скакавшего впереди, и удовлетворенно погладил усы, загибая пальцами их острые кончики вверх. Нет, не все еще потеряно, снова надежда окрылила полковника – ему мерещились генеральские погоны, ордена, затем почетная отставка… счастье… слава… всеобщее уважение…

– Погоняй, погоняй, Жамак! Ровнее держи!..

Хотя полковник крикнул, как обычно, резко и властно, в голосе его не было прежней суровости, и это сразу заметил кучер Жамак. Да, полковник имел сегодня все основания не быть строгим с подчиненными – он возвращался к своей былой славе и власти. Жамак в первую минуту не поверил ушам, ему показалось, что он ослышался. Кучер, обернувшись, удивленно посмотрел на хозяина. Никогда раньше полковник не говорил: «Погоняй, Жамак!» Он грубо тыкал стеком в спину и кричал: «Гони, дурак! Куда правишь, скотина!..» Эти тычки и окрики Жамак помнит с самого детства, с тех пор как впервые сел на козлы. Иначе полковник никогда не разговаривал с ним. Не первый раз вез Жамак полковника в город, – нет, не помнил кучер ни одного случая, чтобы хозяин был к нему добрым. Приходилось ездить и в дождь, и в стужу, и ночью, и днем, и в буран, и в ясную летнюю погоду, когда вольный степной ветер бросал в лицо душистые запахи трав, невольно поднимая настроение, но и тогда только тычки в спину и крик «Гони, дурак!» оставались неизменными.

А сегодня – удивительно!.. Обычно злое, с торчащими вверх усами лицо полковника теперь казалось мягким и добрым. В уголках маленьких, как кнопки, немигающих глаз собрались легкие морщинки, как мелкая рябь на реке, которой всегда любуется Жамак, приводя утром коней на водопой… «Э-э, понятно: по службе соскучился и теперь рад-радешенек, что возвращается…» – мысленно проговорил Жамак, догадываясь о причине хорошего настроения хозяина. Он заметил, что полковник жадно всматривался в двухэтажный каменный дом.

Но полковник, вдруг переменившись в лице, грубо крикнул:

– Не знаешь, что ли, куда ехать, дурак! К губернатору держи, не на службу, а к дому!..

– Но-о!.. – Жамак щелкнул вожжами и повернул кошевку к большому дому.

Полковник, за долголетнюю верноподданническую службу научившийся почитать и уважать военачальников, и на этот раз, не заезжая к официальному представителю Войскового правительства адвокату Фомичеву, первым долгом решил навестить самого наказного атамана Мартынова.

Прибыв на свою городскую квартиру, полковник умылся, нафабрил усы и, надев новый мундир, поспешно вышел на улицу. В приемной вице-губернатора, где в старые «добрые» времена толпились купцы, богатые горожане и разного рода просители, теперь было тихо и почти безлюдно, только военные торопливо сновали взад и вперед, хлопая дверями. На диване сидели два капитана и мирно беседовали между собой. Заметив вошедшего полковника, они вскочили и, щелкнув каблуками, отдали честь. «Адъютанты наказного…» – подумал полицмейстер, едва заметно кивнув головой. Не останавливаясь, он прошел прямо к столику, за которым сидел казачий полковник.

– Помощник атамана!.. – представился казачий полковник, вставая и протягивая руку вошедшему. – Рад видеть вас, султан Арун-тюре[19].

Султан Арун-тюре поблагодарил полковника за приветствие и сказал, что он только сейчас прибыл в Уральск и немедленно хочет встретиться с наказным атаманом.

– Мне нужно срочно переговорить с ним по неотложным служебным делам.

– Прошу вас, султан, чуточку подождать, у атамана сейчас генерал. О вашем прибытии я доложу!..

Полковник ушел.

Арун-тюре грузно опустился в кресло. Обещанная полковником «чуточка» оказалась очень долгой. Султан несколько раз вынимал из кармана часы и с тоской поглядывал на стрелки. Наконец ему надоело сидеть, и он стал нетерпеливо прохаживаться по комнате. Взгляд его привлекли обветшалые, выцветшие портреты генералов. Он остановился и начал рассматривать худые и полные брюзгливые лица, мысленно проклиная их, словно не атаман Мартынов, а они заставляли его переживать унизительные минуты ожидания. Капитаны-адъютанты продолжали сидеть на диване и о чем-то перешептывались, Арун-тюре искоса поглядывал на капитанов, но, чтобы не уронить своего достоинства, делал вид, что не замечает их.

В день переворота наказной атаман Мартынов назначил генерала Емуганова председателем военно-полевого суда, и теперь генерал, готовясь приступить к выполнению своих обязанностей, пришел к наказному, чтобы уточнить списки и согласовать, кому из заключенных какой вынести приговор. Многие недолюбливали генерала за его чрезмерную жестокость, но атаман Мартынов как раз и ценил в нем это качество. Низкий, сутуловатый, с короткой и толстой шеей, которую по уши закрывал жесткий воротник мундира, Емуганов имел странную манеру выдвигать при ходьбе правое плечо вперед. Нижние чины прозвали его за это «тщеславным коротышем». Он и теперь, прохаживаясь по комнате, неуклюже выставлял правое плечо. В противоположность Емуганову, наказной атаман Мартынов был высок, угловат и грузен, говорил басом, внушительно и властно. Теперь, усадив Емуганова напротив себя, он давал указания об ускорении следствий и о немедленном вынесении смертных приговоров большевикам, сидевшим в Уральской тюрьме.

– Расстреливать всех, всех, кто хоть сколько-нибудь причастен к революции!.. Вы спрашиваете, что делать с гимназистами? Если против них нет достаточных улик, то… исключить из гимназии, – медленно докончил Мартынов.

Емуганов не случайно начал разговор о гимназистах. Сегодня ему жаловался начальник тюрьмы, что арестованных каждый день пригоняют из поселков и деревень прямо толпами, а сажать их некуда, все камеры до отказа забиты.

Как бы между прочим он дал понять, что в тюрьме зря занимают камеры шестьдесят два гимназиста, которые даже по фамилиям нигде не значатся. Они устраивают в камерах невероятный галдеж, распевают песни и вообще творят безобразия. Емуганов был согласен с начальником тюрьмы, что гимназистов надо выпустить, но не дал на это своего согласия, решив предварительно на этот счет заручиться мнением наказного. И вот теперь он осторожно намекнул атаману Мартынову на гимназистов.

– Верно вы говорите, Кирилл Матвеевич, – подтвердил Емуганов. – Безвинных не сажают в тюрьму. Арестовывают только тех, кто нарушает порядок и восстает против законной власти. Гимназисты тоже кое в чем замешаны, но не настолько, чтобы их судить. Конечно, исключить из гимназии их обязательно следует, но, по-моему, прежде чем выпустить их из тюрьмы, необходимо выпороть розгами. Пусть запомнят и сыновьям закажут, как бунтовать!.. Как вы думаете?.. – генерал, втянув голову в воротник, разразился сиплым смехом.

– Розгами?.. Хе-хе-хе!.. Умное наказание…

В комнату вошел полковник:

– Султан просит вашей аудиенции.

– Какой султан?

– Султан Арун-тюре Каратаев.

– А-а… его кто звал сюда? После драки кулаками махать?.. Когда нужно, с огнем не сыщешь никого, как полевые мыши, прячутся по норам…

– Совершенно верно, Кирилл Матвеевич, – поддержал атамана Емуганов, все еще продолжая смеяться. – Эти султаны всегда рады на готовое… теперь повалят один за другим…

– Султан Арун-тюре Каратаев сидел в свое время в тюрьме. Его освободил барон Дельвиг. После этого султан был вынужден уехать в свое имение и скрываться там. Он только сегодня вернулся в Уральск и желает засвидетельствовать вам свое почтение, – вставил полковник.

– Вы удивительно метко, Кирилл Матвеевич, сравнили этого султана с черной полевой мышью… Он может нам здорово пригодиться. Султана можно направить по следам его земляков-большевиков, он старый сыщик и сможет оказать нам весьма большую услугу.

– Пусть войдет! – распорядился атаман Мартынов.

Султан Арун-тюре в это время нетерпеливо поглядывал на свои золотые часы и уже начинал нервничать. К нему подошел помощник атамана и, козырнув, проговорил:

– Его высокопревосходительство наказной атаман милостиво просит вас, султан Арун-тюре, к себе.

Помощник атамана учтиво склонил голову, словно он и не был свидетелем только что происшедшего не очень лестного для султана разговора между наказным и генералом. Затем полковник, широко распахнув двери, движением руки пригласил султана войти в кабинет.

Стройный и подтянутый, полицмейстер легко и уверенно перешагнул через порог.

– Верноподданнейший слуга его императорского величества обер-полицмейстер и шеф жандармерии города Уральска султан Арун-тюре, отстраненный бунтовщиками от своих священных обязанностей, имеет честь засвидетельствовать готовность служить царю и отечеству! – взяв под козырек, отрапортовал Арун-тюре. Подойдя легкой и красивой походкой к столу, пожал протянутую атаманом Мартыновым руку.

– Рад видеть вас, султан Арун-тюре, покорнейше прошу садиться. – Голос прозвучал тихо и вяло, как-то не верилось, что это говорил сильный и волевой старик. – Желаю вашей семье всякого благополучия и надеюсь, что ваша благородная супруга изволит пребывать в полном здравии.

– От души благодарю вас, ваше высокопревосходительство, за столь любезное отношение ко мне и моей семье, – ответил с достоинством Арун-тюре, четко выговаривая каждое слово. – Высокообразованное общество восхищается вашим мужеством и достойными самой высокой похвалы действиями по усмирению неблагодарной голытьбы во славу и процветание отчизны! Жители нашего края всегда будут преисполнены благодарности вам за вашу отвагу и решительность.

Атаман ответил едва уловимым кивком головы.

Арун-тюре слегка поклонился сидевшему в кресле генералу и извинился, что не знаком с ним. Однако атаман Мартынов не счел нужным познакомить их. На поклон, султана генерал тоже слегка наклонил голову, но не встал и не подал руки, желая подчеркнуть свое превосходство, еще удобнее расположился в кресле, откинувшись всем корпусом на мягкую спинку. Но и Арун-тюре не спешил протягивать ему руку, он тоже не хотел ронять своего султанского достоинства. Несколько секунд все трое молчали. Арун-тюре мысленно готовился к беседе. Атаман легонько постукивал пальцами по краю большого дубового стола. Он хотя и знал, что султан после Февральской революции находился в тюрьме и был затем вынужден скрываться в степи, но сделал вид, что ничего не знает, и спросил:

– Во время этой сумятицы… гм… во время этого безвластия вы имели счастье спокойно отдыхать в вашем имении?

Проницательный султан сразу же уловил в словах атамана плохо скрытую иронию.

– Когда его высокопревосходительство вице-губернатора господина Мордвинова сияли, кхе, кхе… отстранили от власти, такая же участь постигла и меня. Но меня не только отстранили, а и взяли под стражу и заключили в тюрьму. Только благодаря усилиям благороднейшего барона Дельвига мне удалось кое-как выпутаться из этой неприятной истории. Пришлось на время уехать в свое дальнее имение, в степь.

Атаман Мартынов, только что говоривший султану: «Рад вас видеть!..», теперь, казалось, не испытывал никаких радостных чувств. Напротив, он как будто сожалел, что бывшего полицмейстера и шефа жандармерии города Уральска освободили из тюрьмы. А султану хотелось, чтобы атаман порадовался за него и поздравил с благополучным возвращением на службу. Острым взглядом Арун-тюре подметил, как брезгливо шевельнулись ноздри наказного. Генерал Емуганов, молча наблюдавший за блеском черных, как бусинки, глаз полицмейстера, еще раз мысленно согласился с наказным, что султан здорово похож на черную полевую мышь. Он отвернулся и с трудом удержал невольно заигравшую на губах улыбку. Между тем Мартынов стал сухо рассказывать о том, как был разгромлен Уральский Совдеп и в городе восстановлена «законная» власть Войскового правительства. С большой похвалой он отзывался о деятельности генералов своего штаба.

– Благодаря исключительным способностям господина Михеева и особенной энергии генерала Акутина мы в одну ночь уничтожили здесь большевистский центр и вернули обществу мир и спокойствие. Однако многие члены Совдепа успели скрыться и, видно, надеются уклониться от правосудия. Особенно ваши сородичи-большевики. Как просо по полю, рассыпались они по аулам, и кое-кто действительно может ускользнуть от наказания, если не будет проявлена с нашей стороны максимальная прозорливость. Не нахожу надобности напоминать вам, высочайший султан, о нашем высоком долге перед отчизной и надеюсь, что вы вместе с его высокопревосходительством генералом Емугановым направите все свои усилия на полное искоренение красной заразы. Вы знакомы, генерал, с султаном Арун-тюре Каратаевым? – обратился атаман к Емуганову. – Желаю вам успеха! – И, снова повернувшись к полицмейстеру, деликатно добавил: – Как выберете время, высочайший султан, заходите к нам откушать чаю.

Генерал Емуганов встал. Арун-тюре тоже, почувствовав, что аудиенция окончена, склонил голову:

– Тронут вашей любезностью, сочту за высшее удовольствие и счастье быть в вашем обществе и в обществе вашей благороднейшей супруги Елизаветы Николаевны. Как только улажу все дела, непременно зайду.

Емуганов и Арун-тюре вышли из комнаты. Генерал неожиданно взял султана под руку, как хорошего старого знакомого, и повел его в свой кабинет.

2

Как тараканы, повыползали из своих щелей и разные жандармские чины, едва султан Арун-тюре появился в управлении. В формах и без форм они толпились в коридорах и комнатах.

Султан собрал всех своих бывших сыщиков, по рвению напоминавших охотничьих гончих, и стал внушать им, что самая главная и почетная задача сейчас – выловить всех большевиков и сочувствующих им и навести в городе и по всей губернии порядок. Убедившись, что сыщики вполне уяснили себе, что они должны делать, отпустил их и стал раздумывать, как действовать дальше. «Эти псы болвана наказного без разбору кидались на всех и только напортили дело… А кто будет до конца доводить?.. Кто соизволит заняться поимкой тех большевиков, которые укрылись в русских деревнях и казахских аулах? Кстати, где размещена их типография? Каждый день появляются новые листовки и воззвания, каждую ночь их сотнями расклеивают на заборах. Не заборы, а пестрые халаты сартов! И впрямь можно подумать, что эти большевики – колдуны. Просто непостижимо, неужели их прячет весь город? Неужели из каждых трех один большевик, а двое других – сочувствующие ему?..»

– Позвать ко мне исполнителя чрезвычайных поручений при туземном управлении толмача Курбанова! – приказал султан своему секретарю.

– Есть позвать, султан Арун-тюре! К которому часу прикажете ему явиться?

Арун-тюре, чуть помедлив, ответил:

– Пусть придет немедленно!

Но Курбанов, которому было приказано явиться немедленно, долго не показывался в жандармском управлении. Несколько раз султан принимался ходить взад-вперед по кабинету и снова садился за письменный стол. Лишь только когда прошло добрых полтора часа, секретарь наконец доложил, что толмач Курбанов прибыл.

– От всего сердца рад вашему благополучному возвращению, султан Арун-тюре, – проговорил толмач и слегка склонил голову.

– Благодарю вас, садитесь.

– Дел много, – начал толмач, присаживаясь. – Земство завалено делами, и все земельные тяжбы!.. Просто удивительно, с чего это наши казахи снова начали спор за давно отошедшие к хохлам клочки земли. Ведь это узкие клочки, представляете, самые узкие! Словно степи им мало, такие просторы – немереные. Я никак не могу понять, для чего им понадобились эти клочки земли величиной с коровий язык?.. – Курбанов говорил о тяжбах как о большом и важном деле, хотя хорошо знал, что они вовсе не интересуют султана.

«Знает, хитрец, зачем я его вызвал, – думал Арун-тюре, слушая толмача. – А притворяется невинным ягненком, о тяжбах начал разглагольствование…»

– Разве земельный, а не идейный спор сейчас является самым главным, господин Курбанов? Нам с вами надо бы сейчас отложить все эти мелкие дела земства в сторону и заняться более серьезными и важными.

– Вы говорите: идейный спор?.. Да разве это спор! Это настоящая, не знающая ни жалости, ни пощады резня, которая определенно кончится тем, что люди перегрызут друг другу глотки. Вмешиваться в такие дела могут лишь люди крупного масштаба, такие, например, как вы, султан. А разве нам, мелюзге, можно соваться в эту кашу, ведь мы беспомощны, султан.

– Хм!.. Но я полагаю, господин Курбанов, наша гражданская совесть не позволит нам сидеть сложа руки и бесстрастно созерцать то, что творится кругом?

«Зачем он меня вызвал? – подумал Курбанов. – Чтобы читать эту мораль? Или хочет дать мне какое-то задание?..»

– В городе, как выяснилось, еще скрывается много разбойников, и, к сожалению, наших с тобой сородичей, – продолжал между тем Арун-тюре, намекая на революционеров-казахов, – которых нужно немедленно поймать и арестовать.

– Разбойников, говорите? Это вы имеете в виду шайку конокрадов известного Аязбая, султан? – словно не поняв полицмейстера, переспросил Курбанов.

Арун-тюре поморщился. Ему не понравились ни ответ Курбанова, ни интонация, с какой толмач произнес последние слова. Размышляя над причинами все усиливавшегося влияния большевиков на население, султан часто приходил к выводу, что не только мелкие чиновники и голытьба, ютящаяся в рабочих кварталах города, но и многие татары-торговцы и даже образованные люди заражены идеей большевизма и скрытно ведут разлагательскую работу среди народа. И вот Курбанов, теперь сидевший перед ним, был словно живое подтверждение этим выводам. Толмач явно хитрил, прикидываясь простачком, старался увильнуть от прямого ответа, ссылаясь на занятость своими земскими делами и беспомощность. «Неужели он и в самом деле, не понимает сущности того, что творится сейчас в России? Если так, то это совсем плохо… Но, может быть, просто не хочет со мной разговаривать, ведь он тоже государственный чиновник!..»

– Господин Курбанов! Я совершенно далек от мысли считать вас человеком, сочувствующим большевикам, однако ваш ответ заставил меня обо многом подумать. Вы, конечно, прекрасно поняли, кого я имел в виду, когда говорил о разбойниках. Если вы не знаете, где они скрываются, это другое дело, так и надо говорить. Видимо, ваша земская работа настолько отвлекает вас, что вам совершенно не остается времени подумать о других, более важных вопросах. Но тем не менее вы должны знать, что если не искореним полностью нашего общего врага – большевизм, то ни в земстве, ни в каком-либо другом учреждении порядка не будет. Да и будут ли вообще существовать сами эти учреждения!

– А-а, вы говорите о казахах-большевиках? Понял, понял. Вполне с вами согласен. Но, султан, я же не работник следственных органов, чтобы знать, имеются в городе враги или нет и где они скрываются. Поэтому вполне естественно, что я не смог сразу понять вас, вернее, ваш намек, – улыбнувшись, сказал Курбанов. Но улыбнулся только уголками губ, а брови остались нахмуренными и темно-бронзовое лицо мрачным.

Курбанов умел хорошо скрывать от собеседника свои истинные чувства и мысли, редко поддавался уговорам, был остроумен. Многие избегали с ним встречи только из-за его острых и колких шуток. Но толмач так же хорошо мог перевоплощаться и в простачка и тогда наводил уныние и скуку на собеседника. Так было и теперь. Даже Арун-тюре, любивший оперативно принимать решения и так же быстро выполнять их, сейчас начал позевывать. Он недовольно заерзал в кресле, словно под него вдруг подложили кошму с закатанными в нее репьями.

– Вы прекрасно знаете, что деятельность подпольных типографий за последнее время усилилась. Кое-что нами уже обнаружено, но… – султан поднял вверх указательный палец.

Говоря: «Кое-что нами уже обнаружено…», Арун-тюре этим хотел дать понять Курбанову, что полицейское управление не бездействует. На самом же деле султан только прилагал усилия, чтобы обнаружить типографию, но пока что все старания его были тщетны.

Курбанов удивленно вскинул брови:

– Все возможно… Мне одно только не понятно: вы спрашиваете меня о том, чего я совершенно не знаю. Я уже сказал вам, что не являюсь работником органов надзора и не имею к сыскным делам никакого отношения.

– Хотя вы и не являетесь нашим работником, но вам поручалось ведение особо секретных дел, вы неплохо выполняли важные государственные задания. Нам это доподлинно известно, господин Курбанов. Вы имеете связь с влиятельными людьми и некоторыми представителями черни. Вот почему в этот тяжелый для отчизны момент мы вынуждены снова обратиться к вам за помощью, и ваш гражданский долг должен подсказать вам, как поступить…

Арун-тюре встал и, бросив суровый взгляд на толмача, отошел к окну.

Курбанов задумался. Он покосился на широкую спину султана, затем перевел взгляд на висевший над креслом обер-полицмейстера обветшалый, невзрачный портрет царя Николая Второго с чуть продолговатым апатичным лицом и рыжей бородкой. «Вот такие типы, как султан, в раболепном преклонении веками поддерживали твой трон!.. Хорошо говорится об этом в казахской пословице: «Один-единственный катышек способен испортить целый бурдюк масла!..»

– Султан, ведь эта мода уже устарела?! Если, конечно, не вздумали снова отдать Россию с ее шестьюдесятью нациями в кровожадные лапы двуглавого орла! – сказал толмач, кивнув подбородком на царский портрет. Казалось, он закусил губы от ненависти, так они были плотно сжаты.

– Сейчас, когда кругом анархизм и безвластие, когда происходят мятежи, двуглавый орел олицетворяет символ железного порядка. Он должен висеть на стене! Но не затем я вызвал сюда вас, господин Курбанов, чтобы толковать об этом. Вы уже выполняли важные поручения, у вас богатый опыт. Кроме того, вы пользуетесь авторитетом в народе, казахское и татарское население вам доверяет и ничего не станет утаивать от вас. Вы должны нам помочь найти большевиков.

– Я работник другого профиля, Арун-тюре. Эти слова не должны вас обидеть. Вас и ваше учреждение я очень ценю. Но лично я для службы в нем не способен, – решительно заявил Курбанов, глядя в упор на султана.

– Ну что ж, ладно, обойдемся и без вашей помощи. Но, уверяю вас, придет время – и вы будете раскаиваться. Я имел самые добрые намерения предоставить вам возможность искупить ваши прошлые грехи, – холодно сказал султан.

– Султан, не пугайте. Совесть моя чиста. Ни в прошлом, ни теперь я никаких преступлений не совершал. Вы ошибаетесь, мне нечего искупать.

– Подумайте, господин Курбанов. Вспомните ваши связи в восточных странах… Ведь вы, кажется, ездили туда в составе миссии торгового представительства, а?.. Впрочем, будем откровенными. Я имею в виду ваши переговоры с главным визирем…

– Никакой измены не было. Веяния времени заставляют каждого задуматься о судьбе своего народа, о судьбе угнетенной нации, султан. Это не преступление, это – гражданский долг! – Курбанов встал, его бледное лицо слегка порозовело. Опершись руками о край массивного дубового стола, он пристально посмотрел на султана. – Прошу оставить пустые угрозы, султан Арун-тюре. Я уверен, если бы вы располагали в достаточный степени компрометирующими материалами, вы не пощадили бы меня.

– Тогда пеняйте на себя. Я не трогал вас, надеясь, что вы все же окажетесь честным гражданином. Опираться на извечного нашего врага, на Стамбул, – это преступление, прощения которому нет, – еще более холодно проговорил Арун-тюре. – Мне больше нечего вам сказать, идите!

Курбанов не шелохнулся. Он продолжал пристально смотреть на султана, лицо его теперь стало серым.

– Хорошо, – сказал толмач, на скулах его задвигались желваки. – Какую же роль вы мне приготовили?

– Не позднее как завтра я должен знать, где находится комиссар Абдрахман Айтиев и типография, в которой он печатает листовки.

Так же как и при встрече, Курбанов едва заметно кивнул головой и, не говоря ни слова, вышел.

– Согнешься еще, как таловый прут, – процедил сквозь зубы султан, когда за толмачом захлопнулась дверь.

Глава одиннадцатая

1

Прокурор окружного суда барон Дельвиг был широко известен в Уральске не только как юрист, но и как автор довольно объемистого труда о ростовщичестве. В течение многих лет он наблюдал и изучал ростовщичество в казахской степи, так называемую «осимь» и «несие»: когда скот отдавался кому-нибудь в пользование на определенное время и затем возвращался с нагулянным приплодом. Об этой системе и написал барон Дельвиг книгу. Одним словом, в интеллигентских кругах он славился и как юрист и как ученый. Он был лично знаком со всеми именитыми людьми округа, а с богатым хаджи Шугулом водил особенно тесную дружбу и называл его тамыром[20]. Бывая у него в доме, барон присматривался к ростовщической деятельности старика и тем самым пополнял свои знания в этой области. Дельвиг ездил гостить к Шугулу большей частью летом, когда у хозяина бродил в сабах[21] кумыс. И хотя барон плохо говорил по-казахски, а старик Шугул почти ни слова не знал по-русски, они иногда очень хорошо понимали друг друга. Особенно понятны для обоих были слова: «осимь хорош» и «несие законно»[22]. Видно, старику Шугулу очень нравилось получать хороший «осимь», а Дельвигу – что «несие» отдавалось на законном основании. Между тем ростовщическая система «несие» имела свои особенности и во многом противоречила закону. Но прокурор старался не замечать этого. В своих статьях и книге он, напротив, всячески хвалил эту дикую систему ростовщичества, подкрепляя свои выводы философскими формулами из Гегеля. Дельвиг частенько читал Гегеля в оригинале, на немецком языке, но многое для него было туманным, и лишь одно твердо усвоил барон из трудов знаменитого философа: «Все действительное – прекрасно». Это он помнил хорошо, и часто, когда ему приходилось оценивать те или иные явления жизни, он не выходил за пределы этого излюбленного изречения.

Когда генерал Емуганов попросил прокурора Дельвига дать санкцию на арест уже посаженных в тюрьму людей, барон не сразу согласился.

– Схожу сам, посмотрю… – сказал он.

Но в душе Дельвиг был вполне согласен с генералом Емугановым. «Конечно, сажать людей в тюрьму без санкции прокурора – незаконно, но, раз это свершилось, значит, верно», – рассудил он. Приказав запрячь в коляску своего лучшего, серого в яблоках, рысака, он поехал в тюрьму, прихватив с собой сына старика Шугула – доктора Ихласа. Доктор как раз в это время зашел к нему, чтобы попрощаться перед отъездом в Джамбейту.

В течение трех дней тюрьма беспрерывно пополнялась новыми партиями арестованных. Чтобы разместить их, генерал Емуганов решил выпустить гимназистов. Перед освобождением, для острастки, приказал выпороть их розгами. Экзекуция происходила на широком тюремном дворе. Прокурор Дельвиг и доктор Ихлас приехали в тюрьму как раз в момент порки и невольно стали свидетелями этой неприятной сцены.

Доктор Ихлас в первую минуту растерялся. Сняв золотое пенсне, он принялся тщательно протирать стекла; барон тоже почувствовал неловкость, особенно перед доктором, которого случайно привез с собой. Неожиданный приезд прокурора смутил и начальника тюрьмы. Быстро переступая маленькими кривыми ногами, он заспешил навстречу барону, дрожа и пугливо озираясь.

– Ваше сиятельство, – скороговоркой начал он, – это по приказу его превосходительства, господина генерала… мы только исполняем… извините… Только по пять ударов перед освобождением…

– Им, значит, санкции не требуется, раз они выходят из тюрьмы, – проговорил прокурор. – И все-таки наказание розгами – нарушение закона…

– Это для острастки, чтобы навеки зареклись бунтовать! Так приказали их превосходительство… А оно, конечно, может, и незаконно…

– Где генерал?

– В моем кабинете, ваше сиятельство…

Дельвиг посмотрел на тюремных надзирателей, которые только что положили для порки очередного гимназиста. Один из них сел юноше на ноги, второй стал у изголовья, третий ритмично, с оттяжкой стал стегать его розгами по смуглой худой спине… Там, где ложилась розга, вздувался синий кровяной рубец. Удар за ударом – и спина гимназиста превращена в сплошной багрово-красный волдырь. Через несколько минут на скамейку кладут другого. Опять багровые полосы на смуглой коже… Надзиратель машет розгой с остервенением, бьет изо всей силы, и кажется, что это занятие ему приносит удовлетворение. Гимназисты не кричат, стиснув зубы, молча переносят боль. Только тела их против воли при каждом ударе судорожно вздрагивают.

«Лопаются мельчайшие подкожные капилляры, кровь попадает в ткань, от этого спина вздувается и синеет…» – думает доктор Ихлас, глядя на исполосованных розгами гимназистов.

Барон Дельвиг, морщась, отвернулся и пошел в кабинет начальника тюрьмы. Он хмурил брови, делая вид, что страшно недоволен самоуправством, но мысленно уже повторял излюбленную формулу из Гегеля: «Все действительное – прекрасно!..»

Как у беспомощных ягнят, глаза гимназистов выражали покорность и смирение. Тесно прижавшись друг к другу, они безропотно ждали, когда настанет их очередь переносить это позорное, унизительное и вместе с тем мучительное наказание. Доктор Ихлас, разглядывавший гимназистов, неожиданно заметил знакомое лицо. Хаким, охваченный ужасом перед поркой, давно уже с надеждой ждал, когда Ихлас взглянет на него. «Может быть, доктор выручит меня?..» Всем своим существом он как бы говорил: «Спасите!» И вот доктор увидел его, мгновенно отвернулся и тоже зашагал вслед за Дельвигом в кабинет начальника тюрьмы, но тут же остановился. «А я еще хотел сделать его своим нукером, этого глупца и бунтаря. Собственно, ничего другого и нельзя было ожидать от сына известного бузотера Жунуса!..»

Но Ихлас все же подошел к Хакиму и с удивлением спросил:

– Как ты попал сюда? Или уже в студенческую организацию бунтарей вступил?

– Нет, Ихлас-ага. По ошибке. Сидел на крыльце курбановского дома, подъехали казаки, схватили меня и пригнали сюда. Говорят: «Ты приклеивал листовки!..» А мне никогда и в голову не приходило такое, чтобы ходить расклеивать листовки. Это делают какие-то мальчишки, сам видел. А эти вот, – он кивнул головой в сторону надзирателей, – думают, что все это сделал я, – тихо закончил Хаким. Он облегченно вздохнул и с радостью подумал: «Ну, теперь я избавлен от этой страшной порки!..»

Доктор Ихлас улыбнулся, чуть шевельнув уголками рта, снял пенсне и, вынув из кармана черного пальто большой носовой платок, стал неторопливо протирать им стекла.

– Да, нехорошо получилось с тобой. А знаешь, как это называется по-казахски? – спросил он Хакима и, не дожидаясь ответа, добавил: – Ты как ялух, случайно попавший вместе с матками в косак[23]…

Стоявший рядом тюремный фельдшер, прислушиваясь к разговору доктора с гимназистом, решил: «Наверное, хороший знакомый или родственник…» Внешне Ихлас и Хаким были похожи друг на друга: оба высокие, стройные, красивые, и даже цвет лица у обоих был одинаков – бледно-матовый. Только доктор выглядел чуть погрузнее.

– Не родственник ли вам этот джигит, доктор? – спросил тюремный фельдшер.

Ихлас задумался. Нет, он не мог признать арестованного гимназиста своим родственником, это унизительно.

– Просто земляк, из одних мест мы.

Фельдшер отошел к начальнику тюрьмы, стоявшему в сторонке, и что-то шепнул ему на ухо. Тот в знак согласия кивнул головой, подозвал одного из надзирателей и тоже что-то тихо сказал ему. Хаким напряженно следил за ними. И вот надзиратель подошел к нему, молча взял за руку и повел к Ихласу.

– Вашего земляка освободили без порки, – улыбаясь, сообщил фельдшер Ихласу и отдал честь.

– Спасибо. Но все-таки не вредно было бы палок пяток всыпать этому разине, чтобы поумнее был и в следующий раз не лез караулить чужие ворота, – степенно ответил доктор и тоже чуть улыбнулся уголками рта. Он не спеша рассказал тюремному фельдшеру, как Хаким попал в камеру.

– Пойдемте отсюда, доктор, эту процедуру надзиратели прекрасно проделают и без нас, – предложил фельдшер.

Шугулов согласился, и они вдвоем зашагали в тюремную канцелярию, где размещался к маленький врачебный кабинет. Он был тесен и темен, небольшое окно плохо освещало длинную, коридорообразную комнату. Фельдшер, усадив Шугулова на стул, попросил осмотреть одного больного.

– Будьте добры, доктор, ослушайте и осмотрите…

В комнату привели комиссара Нуждина. Грудь, руки и голова его были перебинтованы, кровь просочилась сквозь бинты и засохла красными пятнами. У него была прострелена левая рука, сломано предплечье и пробита голова, на отекшем лице виднелись кровяные подтеки. Ихлас, мельком взглянув на арестованного, поспешно осмотрел рану и тут же велел снова забинтовать ее.

Когда Нуждина увели, фельдшер спросил:

– Как вы думаете, заживет?..

Ихлас снял пенсне. Он имел привычку всегда снимать пенсне во время разговора, и особенно когда смеялся: оно спадало с тонкого носа. Видимо, поэтому он и улыбался всегда только уголками рта.

– До свадьбы заживет, – ответил он русской поговоркой.

Тюремный фельдшер, умудренный жизненным опытом (не одна сотня арестантов умерла в его тюремной больнице), сразу понял, о какой «свадьбе» говорил доктор…

2

Хаким не помнил, как он очутился на улице, как тюремные ворота, выпустив его, тяжело проскрипели за спиной. Он был возбужден и обрадован, вырвавшись из душной камеры на свежий воздух. Бодрость и сила растекались по телу, он не шел, а почти летел и чувствовал себя легче пушинки. Ни разу не обернулся назад – глаза жадно впивались в окружающий светлый мир: небо было необыкновенно голубым и ясным, серые стены домов – приветливыми и ласковыми; хотелось жать руку каждому прохожему и кричать: «Я жив! Я жив!» «Сон это или явь?..» – думал Хаким, стараясь одним взглядом охватить всю необъятную даль, стелившуюся перед ним. Да, он видел все наяву: и важного кучера на козлах, и военного с усиками в кошевке, и того, с лопатой, что отводит от ворот талую воду, и куда-то спешащую женщину, и торопливо шагающего чиновника с папкой – все это живые, настоящие люди. Под ногами хлюпает талый снег, сосульки со звоном разбиваются о камни, из труб тонкими струйками вьется синеватый дымок…

Пройдя несколько кварталов, Хаким остановился. Он только теперь почувствовал, что промокли ноги. Оглядев себя, ужаснулся: форменное пальто из темного сукна измято, полы забрызганы грязью, на брюки страшно смотреть – тоже все в грязи. Хаким провел ладонью по лицу, и ему показалось, что и щеки покрыты толстым слоем грязи. Стало ясно, почему прохожие смотрят на него. Он свернул с Губернаторской на глухую Причаганскую улицу и опять побежал, торопясь поскорее добраться до квартиры, вычистить пальто, вымыться, причесаться, надеть чистое белье, переменить рубашку и костюм и выйти на улицу. Пока сидел в тюрьме, редко вспоминал о Мукараме, угнетало другое – позор и неволя, но теперь, когда он снова был на свободе, опять всем его существом завладели мысли о встрече с любимой. Хотелось поскорее увидеть ее, переговорить обо всем, ведь перед арестом он так и не виделся с ней. «А вдруг она разыскивала меня? Что она подумала о моем внезапном исчезновении? Что ей скажу, как объясню причину моего ареста? Позор, позор!.. Она не поверит… Да и сказать, что сидел в тюрьме, – лучше умереть!.. – думал Хаким, пробегая мимо серых низких домиков. – А все это наделали проклятые казаки, привыкли бить кого попало нагайками, идиоты! Настоящие идиоты! Разве они когда разбирались, кто виноват, кто прав. Они и теперь всех подряд сажают в тюрьму. Чем виноват, например, тот старик, что сидел со мной в камере? А адвокат и татарин-рабочий?.. В чем их вина? А гимназисты?.. О Россия, управляемая держимордами!..»

Хаким рывком открыл дверь и почти вбежал в комнату. Сидевший за книгой Сальмен вскочил и радостно кинулся навстречу.

– Жив?! Откуда? А вид-то у тебя какой, словно из земли вылез! Четвертый день ищу тебя, где ты пропадал? Я уж думал, не казаки ли изрубили?..

– Не спрашивай, Сальмен, не надо, это ужасно. По сравнению с тем, где я был и что видел, даже дантовский ад покажется раем. Как вспомню эти розги, которыми пороли гимназистов, мороз по коже бежит, словно ремни со спины срезают… Тьфу, будьте вы прокляты, блюстители сумасшедшего порядка сумасшедшего времени!.. – взволнованно докончил Хаким.

– Сидел в тюрьме?

– А ты что думал? Надо скорее, скорее уходить из этого гадкого места…

Хаким рассказал Сальмену о своих злоключениях и попросил его:

– Никому не говори о моем позоре. Чтобы никто не знал, ни дирекция, ни… Особенно смотри не проговорись Мукараме…

– Обожди-ка, тут она тебе записку оставила.

Сальмен вынул из книги письмо и передал его другу. Хаким торопливо раскрыл и начал читать:

«Хаким! Я приходила к вам три раза, но вас все не было дома. Даже ваш товарищ не знает, куда вы исчезли. Помните, как часто я подшучивала над названием вашего уездного городка? А вот теперь я еду туда на работу. Меня устраивает доктор Ихлас в свою больницу медсестрой. Так пожелал мой абый. Абый и умный и деспотичный человек. То, что он сказал, обязательно выполнит… Не клевещу на него, говорю лишь истину. Я не могу не подчиниться ему…

Так вот, еду в вашу Джамбейту. Приезжайте! Приезжайте! Приезжайте! Жду вас!

М.К.»

– Уехала? – спросил Хаким, бледнея.

– Должна была выехать вчера вечером или сегодня утром. Раз не пришла сегодня, очевидно, уехала. Пусть едет, а ты иди мойся и отдыхай.

Глава двенадцатая

1

Небо серое. Воздух влажен. В комнату врывается со двора неприятная пронизывающая сырость.

В тот день, когда султан Арун-тюре Каратаев на паре вороных въехал в город, Абдрахман находился в маленьком домике, расположенном на стыке улиц Губернаторской и Мостовой. Нахмурив брови, он стоял у окна и с тоской глядел на унылую, сбегавшую к Яику улицу, на женщин, копошившихся возле своих калиток, – они отводили от домов талую воду. Абдрахман отошел от окна и, заложив руки за спину, стал прохаживаться из угла в угол полусумрачной комнаты. Чуть поскрипывали чисто вымытые и выскобленные половицы. Неузнаваемо изменился Абдрахман за последние сутки: лицо осунулось, под глазами появились отеки, на впалых щеках ни тени румянца. Но в глазах – решимость и сила. Он думал о предстоящей борьбе, все мысли его были устремлены к родной степи…

Воображение рисовало широкие, неповторимые в своей красе степные просторы. Изумительно прекрасна степь весной! Вот, как брошенная в траву сабля, изогнулась река Барбастау. За нею – гряда холмов в синеватой дымке. Чем дальше едешь в глубь степи, тем отчетливее видны эти холмы, они словно растут и сами набегают на тебя. А там, за кряжем Сырымшыккан (так назвал его народ, потому что когда-то с его гребня обозревали окрестность легендарный батыр Сырым и его дозоры), открывается бескрайняя равнина, сливающаяся с горизонтом. Она вся видна как на ладони. У одинокой могилы мудрой Боргумаш, будто голубой ковер, виднеются холодные воды озера Ханкуль. Глядишь и не наглядишься на весеннюю степь, до того она роскошна и привлекательна. Ветерок колышет густые травы, волнами переливается простор. Только редкие юрты, как черные точки, остаются неподвижными в этой зеленой степи. Изредка попадаются две-три землянки, приютившиеся на берегу ручья. Доедешь до них – и опять равнина с рассыпанными по ней редкими аулами, а за ними – вновь безмолвное приволье, тишина… Радостно смотреть на степь, но нерадостно в ней жить. Тихая, как заброшенный пустырь, дремлет она под полуденным солнцем. Разве сравнишь ее с российским Зауральем, где устремились вверх заводские трубы, где пролегли железнодорожные ветки, где жизнь бьет ключом?..

«Разбудить, разбудить степь! Надо ехать туда, в эти дремлющие просторы, к народу!.. Надо звать людей к новой жизни, звать на борьбу!.. Теперь самое время, да, самое время!..»

Неожиданно, откуда-то с улицы, донесся звон колокольчика. Абдрахман насторожился – нет, это, наверное, ему просто послышалось. Он снова, раздумывая, заходил по комнате. Вспоминались товарищи, которые томились теперь в тюрьме, вспомнился председатель Совдепа Дмитриев и его слова на последнем собрании в типографии: «Мы сами должны возглавлять партийную работу… Члены исполнительного комитета обязаны лично руководить подпольными группами…»

Звон колокольчика повторился, теперь отчетливее и резче. Абдрахман подошел к окну, прислушался – кто-то важный едет по улице!.. Кто?.. Он осторожно отодвинул шторку и посмотрел в щель. От Яика быстро катили к городу сани, запряженные парой вороных. Колокольчик мелодично вызванивал под дугой коренного. Впереди и позади саней скакали вооруженные всадники – эскорт почетного конвоя…

Абдрахман еще издали узнал человека, сидевшего в санях, – это был султан Арун-тюре Каратаев.

Откинувшись на мягкую, покрытую ковром спинку саней, султан держался самоуверенно. Быстро и торжественно промчались сани мимо маленького домика, у окна которого стоял Абдрахман.

Уже стих топот и смолк звон колокольчика, а Абдрахман все еще смотрел на улицу. Он думал о султане Аруне-тюре, так поспешно и торжественно приехавшем в Уральск…

…Высоко было поднялся по служебной лестнице потомок ханов султан Арун-тюре, но с падением царя Николая Второго лопнула и его карьера, лопнула как мыльный пузырь. Как весенние талые воды, выдернув с корнем кряжистую иву, уносят ее неизвестно куда в своих водоворотах, смыла волна революции султана с насиженного жандармского кресла и загнала далеко в степь. Еще два года назад Арун-тюре Каратаев именем его императорского величества объявил народу июньский манифест царя, по которому молодые казахи мобилизовывались на тыловые работы. Именно он, султан Арун-тюре, сажал в тюрьмы и отправлял на каторгу тех, кто пытался уклониться от мобилизации. Это он, жандармский офицер Каратаев, сломил волю старых казахов и втоптал в грязь жизни молодых. Он, потомок богатых ханов, неусыпно охраняя кровожадный строй империи, получал чины и ордена. В Кокпекты у него обширное имение. Земли его никогда никто не мерял. По три раза в день усердно читает султан молитву: «Боже, царя храни!..» И вот этот человек, более полугода скрывавшийся в степи, снова приехал в Уральск, чтобы еще больше раздуть пожар контрреволюции, чтобы вместе с белыми генералами сажать в тюрьмы, вешать и расстреливать знаменосцев революции, проливать рабочую кровь…

Приезд в город султана Аруна-тюре ускорил решение Абдрахмана покинуть Уральск и выехать в степь, в дальние аулы. Он думал также о спасении членов Совдепа, скрывавшихся в городе.

«Выехать сегодня или, в крайнем случае, завтра, а то будет поздно…» – мысленно проговорил Абдрахман и опустил шторку.

2

У Магрипы такой вид – едва ли кто обратит на нее внимание. Она незаметно может пройти в любую часть города. И все же Абдрахман, посылая ее за гимназистом Шамилем Каратаевым, велел идти глухими улицами, куда почти не заглядывали казачьи патрули.

Худощавый молодой гимназист с тонким, по-юношески гибким станом, войдя в комнату, остановился на пороге и вопросительно посмотрел на Абдрахмана, словно на незнакомого человека или, вернее, знакомого, но которого видел всего лишь несколько раз, давно и успел совершенно забыть. Шамиль смотрел прямо в глаза Абдрахмана и не узнавал его.

Абдрахман заметил его растерянность и спросил:

– Не узнаешь? Или думаешь о том, узнает меня султан Каратаев или нет? Не беспокойся, узнает, да еще как! Изменяйся не изменяйся, от змеиных глаз султана не ускользнешь, везде сыщет. Ну, а здорово я все-таки переменился, как ты находишь?

В уголках глаз Абдрахмана затеплилась улыбка. Шамиль не понял его. Гимназисту показалось, что слова «змеиные глаза султана» относятся к его отцу, ко всей фамилии Каратаевых. «Что это?.. Неужели между Абдрахманом и папой что-то произошло?..» – подумал Шамиль.

– Абдрахман-ага, я не понял, на что вы намекаете. Извините меня, конечно, за мою тупость, но… А смотрю я так потому, что вас совершенно невозможно узнать. Вы совсем не похожи на себя. Я подумал: «Нельзя ли и моему папе вот так же перевоплотиться!..» А так вообще-то, почему же не узнать вас? Надменностью и высокомерием, чтобы не узнавать друзей, ни я, ни папа пока что не страдаем…

Абдрахман засмеялся:

– Оказывается, ты и вправду не понял меня. Под султаном я подразумевал Аруна-тюре Каратаева, а не твоего отца. Это от аруновских змеиных глаз трудно ускользнуть, вот что.

– Но ведь султана в городе нет, он сейчас живет где-то в степи. Можно не опасаться его.

– В том-то и дело, что он вовсе не в степи, а тут, в Уральске. Не больше как час тому назад он проехал мимо моего окна. В такое тревожное время, когда белые генералы подняли головы, наверняка приехал он не затем, чтобы мириться с нами. Вот что, Шамиль, твоего отца нужно немедленно увезти из города. Арун-тюре едва ли поступит по-мусульмански. Хотя твой отец и доводится ему троюродным братом, Арун все сделает, чтобы отправить Бахитжана на дно Яика. За этим-то я и позвал тебя. Где сейчас Баке?

– Папа у Нуртазы.

– У какого Нуртазы?

– У муллы Нуртазы.

– Что он там делает? Он не говорил тебе, что собирается уезжать?

– Нет, ничего… Я ему говорил: «Папа, тебя могут схватить казаки, давай тайком уедем в аул». Он не согласился:

«Разве меня в ауле не схватят? Куда, говорит, я со своей бородой и в таком одеянии спрячусь? В ауле я буду у всех на виду, там меня каждый знает и в любое время может выдать… А здесь я более спокоен. Да еще мне надо закончить письмо Ленину и поскорее отправить его!» Вот так он ответил мне, а сам заперся в комнате абыстай[24] и читает отчеты Государственной думы.

– Эх, Баке, Баке, – покачал головой Абдрахман. – Узнаю его… Беспечен, как ребенок. Вот уж воистину святой человек. И нашел же место, где скрываться! Да стоит только чуть нажать на муллу, как этот служитель аллаха самолично отведет Баке к генералам. Наверное, ищейки Аруна-тюре уже поползли по городу… Да, не знаешь, кто кучером у султана?

Шамиль удивленно пожал плечами:

– Не знаю, батрак какой-нибудь, не иначе. Кто же еще в кучера пойдет.

– Вот что, ступай к кучеру Аруна-тюре и скажи ему: «Султан велел немедленно отвезти моего отца на Меновой Двор». Да сначала переоденься в военную форму, будто ты – адъютант султана. Понял? Садись верхом и скачи впереди саней. Казаков увидишь, кричи во все горло: «Дорогу султану-полицмейстеру Аруну-тюре!..» Не останавливайся, мчись во весь опор. Найди форменную одежду и для Баке. Ни один русский, ни один казах не подумает, что это маскировка. Только действуй быстро и решительно, иначе провалишь все дело и обоих вас арестуют.

Глаза Шамиля заблестели.

– Согласится ли папа?

– Я напишу ему записку, согласится.

Абдрахман быстро набросал на клочке бумаги несколько строк и передал Шамилю.

– Скажи отцу, чтобы он не задерживался в Кокпекты, менял лошадей и прямо скакал в Актюбинск. Сам поезжай вместе с ним, пригодишься в дороге, мало ли что может случиться. Из Актюбинска немедленно выезжайте в Оренбург, там обо всем расскажете нашим, заодно и письмо, которое теперь пишет Баке, отправите в Москву. Ну, джигит, это очень рискованное предприятие. Если не будешь действовать решительно, погубишь отца и сам погибнешь. Понял?

– Понял, понял.

– Коли понял, немедленно в путь-дорогу! Счастливо вам добраться до Оренбурга. Передай от меня Баке привет. До свиданья, родной, будь смелее!

Абдрахман поцеловал Шамиля в щеку и, взяв под руку, проводил до калитки.

3

В тюрьме из всех гимназистов надзиратели особенно недолюбливали Амира за его дерзкий язык и смелые выходки. Во время порки они всыпали ему вместо пяти «положенных» семь розг.

– Не могу двигаться, все тело болит, словно в цепи заковано! И все же не лег в постель. Теперь-то я понимаю: дороже всего на свете человеку – свобода, нужнее, чем пища. Как вышел из тюрьмы, буквально несся на крыльях, не чувствовал под собой ног, словно ботинки совсем не прикасались к булыжной мостовой. Ты, Хаким, видит аллах, счастливый человек. Нас розгами пороли, спина горит, будто кипятком ее обожгли, а ты легко отделался. Мне больше всех досталось: два лишних удара всыпали, негодяи!.. Видать, фортуна крепко обняла тебя. Да и ты ее… Так что равнять нас невозможно… – отдирая прилипшую к спине рубашку, проговорил Амир. Он всего лишь час назад вышел из тюрьмы и, едва успев переодеться, прибежал к своему другу.

– Тебя «Пифагоровы штаны» загубили, – смеясь ответил Хаким.

– Это верно. Запомнил меня этот начальник с огненно-рыжими усами! С такой злостью посмотрел на меня, когда нас во двор вывели…

– Не будь доктора Ихласа, и по моей спине бы походили розги. Дай аллах здоровья доктору!.. Ума не приложу, откуда он появился? Словно с неба свалился. Да шут с ним, как бы там ни было, если бы не он, влетело бы и мне как следует.

– Да, если бы не Ихлас, получил бы и ты на орехи, не ерзал бы теперь так на стуле… Но, собственно, ты же совсем ни за что попал. Хоть бы с нами на демонстрации был, что ли, а то бродил где-то по улице, вздыхал и охал, а тебя тут раз – и сцапали! Эх ты, – упрекнул Амир друга.

– Теперь назад не вернешь… Надолго запомнится мне то утро!.. Оказывается, правильно говорят, нельзя праздно прохаживаться по берегу, засунув руки в карманы, когда люди преодолевают переправу…

– Значит, ты тоже не прочь примкнуть к большинству? Ты тоже сторонник нового?..

– Это вопрос давно решенный, – твердо сказал Хаким, ладонью откинув назад упавшие на лоб черные кольца волос. – Только вот ничего не могу с собой поделать, сидит у меня здесь, в сердце, одна девушка… Поэтому я все время как-то и откалываюсь от вас.

– Зачем откалываться, ты и ее веди к нам.

– Об этом следует подумать. Но ведь эта девушка уже уехала в Кзыл-Уй.[25]

– Что же, думай, думай… Курица тоже думала, думала, да и не заметила, как снесла яйцо.

– А ну тебя, вечно что-нибудь приплетешь.

– Слушай, друг, сейчас посадят Прометея в колесницу Зевса. Хочешь посмотреть, пойдем, – полушепотом проговорил Амир, наклонившись почти к самому уху Хакима.

Хаким не понял его. Тогда Амир, хотя в комнате никого не было, так же полушепотом рассказал другу, как Шамиль собирается покинуть город…

Пока они собрались и пришли к дому Нуртазы, расположенному как раз возле татарской мечети, Шамиль, посадив отца в сани султана Аруна-тюре, был уже далеко за городом. Он скакал впереди саней, как адъютант султана-полицмейстера, и слышал за спиной громкие возгласы кучера Жамака, подгонявшего вороных.

4

Лютые ветры, всю неделю свирепо дувшие с Сары-Арки, ночью внезапно стихли; к рассвету с юга повеяло теплом. Тяжелые серые тучи угрюмо поползли по небу, сгущаясь, придавливая землю, стелясь туманом над Яиком, обволакивая сырой хмарью холмы в степях. Подтаял и осел матово-лазоревый снег. Днем почти ни разу не появлялось солнце, а к вечеру тучи совсем сгустились, и на землю упала молочно-белая мгла…

Верный признак весны – над городом сегодня впервые появилась утка-кряква, она летела к Шагану.

Абдрахман, держа грабли одной рукой, сгребал во дворе мусор. Заметив уток в сером небе, залюбовался их полетом и смотрел до тех пор, пока они совершенно не скрылись из виду. На душе как-то стало теплее от этих предвестников весны, – казалось, они несли на своих крыльях какую-то радость. Уток уже не было видно, а Абдрахман все смотрел и смотрел в небо, наслаждаясь весенней свежестью, затем тяжело вздохнул и снова принялся за свою работу. Он убирал двор, потому что тоскливо и скучно было сидеть одному в комнате. Маленький домик вдовы Магрипы и небольшой котлообразный дворик напоминали ему далекий родной аул…

Там, во дворе, возле низкой землянки, так же весною был повсюду разбросан мусор, так же местами бугрился нерастаявший снег, плавали в лужах стебельки соломы и ветки. Шатаясь, как призраки, бродили по дворам исхудавшие за зиму коровы и овцы. С тоской поглядывая на серые, еще не успевшие зазеленеть луга, они подбирали все, что попадалось на пути: полувтоптанную в грязь солому, разные будылья и стебельки, прелый камыш. Воду пили прямо из луж, утопая ногами в размякшей земле. Когда еще Абдрахман был маленьким, у них по двору ходила старая красная корова. Однажды она так отощала к весне, что уже не могла подняться. Тазовые кости выпирали из боков так сильно, что казалось, вот-вот они прорвут кожу. Абдрахман с отцом тянули за хвост этот живой скелет, пытаясь поднять ее на ноги, но все было напрасно. Абдрахман живо вспомнил все это теперь, глядя на худую корову Магрипы, которая тоже была кожа да кости. Но она еще вставала на ноги без посторонней помощи. Корова лежала сейчас с заветренной стороны сарая и жевала жвачку, пуская слюну и время от времени жмуря глаза, словно от удовольствия.

Абдрахман не стал тревожить корову, только подгреб около нее мусор и стал убирать другую часть двора. Иногда он останавливался и осторожно ощупывал пальцами больное плечо. Ранка засыхала, но плечо ныло, и Абдрахман опасался, что переломлена ключица. «Пусть даже и переломлена, не беда, – мысленно успокаивал он себя. – Заживет… Могло быть и хуже, могли и вовсе убить…»

За спиной неожиданно скрипнули доски забора. Абдрахман мгновенно повернулся: в серые, обветренные и выжженные солнцем доски впились чьи-то детские пальцы. Пока он соображал, кто это может лезть через забор, показалась круглая голова Сями. Абдрахман поспешил к мальчику, чтобы помочь спрыгнуть ему на землю, но, едва сделал несколько шагов, Сями уже был на земле.

– Тише, упадешь!

Сями, запыхавшись, побежал к Абдрахману:

– Скорее прячьтесь в дом!.. Вас могут увидеть!..

Мальчик тяжело дышал, по его широко открытым глазам было видно, что он сильно напуган.

– Разве кто-нибудь спрашивал обо мне? – нетерпеливо спросил Абдрахман Сями. – Ты что-нибудь слышал?.. Кто может увидеть меня?..

– Шел я сейчас мимо татарской мечети, смотрю, догоняет меня толмач Курбанов и кричит: «Постой, мальчик, отнеси-ка вот эту бумажку Абдрахману Айтиеву!..» Посмотрел я на него и сразу понял, что обманывает. Я сделал вид, что совсем не знаю вас, и сам спросил толмача: «А кто такой этот Айтиев?» – «Ну, большевик Айтиев, который часто приходит к вам в дом», – ответил он и нахмурил брови. «Не знаю», – сказал я ему и пошел. А он опять кричит: «Постой, постой, я тебе денег дам!..» – и за мной. Я бегом, только не домой, а совсем в другую сторону. Почти полгорода обежал, пока сюда добрался. А через забор – это чтобы никто не видел, в какой двор я вошел, – торопливо рассказал мальчик.

– Спасибо, родной, – сказал Абдрахман. – Курбанов один тебя встретил или с ним еще кто-нибудь был?

– Вместе с толмачом был еще высокий человек, но он ничего не говорил.

Абдрахман стал перебирать в памяти всех знакомых людей, стараясь угадать, кто же это был с толмачом высокий. Курбанова он знал хорошо, много раз встречался с ним и даже имел продолжительные беседы. «Что за дело у толмача ко мне? Или он уже продался белым генералам? Но ведь он был против царя, враждебно относился к колониальной системе. Однако он ненавидит и революцию!.. Чего же хочет этот Курбанов? И Керенский ему тоже, кажется, не по душе пришелся. Вот уж где истинно отвратительный тип. Как назвал его Баке?.. Кажется, нигилистом? Да, да, нигилистом. Нет, толмач не нигилист, а во сто крат хуже!.. Надо подальше держаться ото всех этих негодяев…»

– Хорошо ты сделал, Сями, что не сказал, где я нахожусь. Непонятные они люди, а может быть, даже и вредные…

5

Когда Амир, ничего не знавший об отце, вошел в дом Магрипы, у Абдрахмана больно сжалось сердце. Стараясь скрыть свою слабость перед молодым человеком, он отошел к окну и, делая вид, что хочет взглянуть на улицу, незаметно смахнул рукавом навернувшиеся слезы. Амир не заметил его волнения, он так был изумлен и поражен изменившейся внешностью Абдрахмана, что от удивления и неожиданности даже раскрыл рот. Куда делись густые, черные, жесткие из волосы, которые Абдрахман всегда зачесывал назад? Из-под татарской тюбетейки выглядывала синеватая, наголо обритая кожа черепа, совершенно исчезли с верхней губы красивые усы, ввалившиеся щеки придавали когда-то круглому лицу продолговатую, овальную форму. Смуглое лицо его словно кто покрыл воском. В довершение ко всему левая рука, полусогнутая в локте, беспомощно висела на полотенце, перекинутом через шею. Долгополый татарский бешмет наглухо застегнут.

Амир очень уважал Абдрахмана и никогда не шутил и не острил при нем, хотя от природы любил сострить и даже с отцом не раз вступал в шутливую перепалку; ему не хотелось, чтобы этот умный человек подумал о нем нехорошо, считал его легкомысленным гимназистом. И сейчас он сдерживал себя, чтобы не засмеяться и не сострить, хотя вид у Абдрахмана был явно смешной, в татарском бешмете и тюбетейке на бритой голове он походил на циркового актера перед выходом к публике. И еще с одним человеком Амир мысленно сравнил Абдрахмана: «Как слепой начетчик Касен, что целыми днями торчит у входа в канаху…»[26]

– Проходи, иди сюда… – тихо позвал его Абдрахман.

Амир подошел.

– У меня есть одна бумажка, надо ее тебе…

Не докончив фразы, Абдрахман как-то сразу засуетился, достал из-за потускневшего зеркала мусульманскую книгу и стал торопливо перелистывать ее. Наткнувшись на сложенную вчетверо бумажку, он осторожно расправил ее одной рукой и приблизил к глазам, словно хотел выяснить, та ли это бумажка.

– Дядя Абдрахман, это письмо от папы? – нетерпеливо спросил Амир и тоже попытался заглянуть в исписанный листок. «О чем же пишет отец? – подумал он. – Наверное, уже дома и шлет привет от мамы?..»

– Нет, не от папы, Амиржан, а о нем…

Абдрахман подал письмо Амиру и, отойдя к окну, взялся рукой за голову, словно ощущал в висках какую-то страшную боль.

Амир взял письмо и стал торопливо читать:

«Уважаемый товарищ Дмитриев!

Очень прошу вас извинить меня за то, что на чтение этого письма я отнимаю у вас несколько минут вашего драгоценного времени, столь необходимого вам для нашего общего народного дела, однако и эта записка есть частица того большого дела, которому вы отдаете все свои силы.

Письмо сие пишет вам учитель сельской школы из села Требухи. Вам, вероятно, известно, что уроженец нашего села Игнат Быков был избран председателем поселкового Совдепа. Его избрал народ. Проще говоря, наши крестьяне-бедняки на сходе порешили поставить во главе новой власти самого честного труженика села Игната Быкова. Будучи председателем Совдепа, Быков сделал много добра для бедняков. Наших кулаков-мироедов Пескова и Калашникова обложили большим налогом. Эти два богача – самые кровожадные люди в селе. Почти все лучшие земельные угодья принадлежат им, они владеют пашнями и выпасами, у них множество скота. И мельница ихняя, и конный завод тоже принадлежит им. Быков отобрал у Пескова и Калашникова землю и отдал ее беднякам. Реквизировал у этих кулаков хлеб и тоже отдал сиротам и вдовам, чьи кормильцы погибли на войне. И вот выше указанные мироеды, тая лютую ненависть и смертельную злобу к народному заступнику, замыслили против него большое коварство…»

«Быков?.. Быков?.. – Амир вспомнил, что он сидел в тюрьме вместе с каким-то Быковым, тот был в очень тяжелом состоянии. – Это, наверное, о нем говорится в письме. Но для чего дядя Абдрахман заставил меня читать это все?..»

Амир снова побежал глазами по строчкам:

«…В прошедший четверг, то есть марта 27-го дня, сын кулака Калашникова, офицер царской армии, собрав вокруг себя шайку вооруженных людей, напал на возвращавшегося из Уральска товарища Быкова и ехавшего месте с ним комиссара…»

У Амира, едва он дочитал до слова «комиссар», екнуло сердце, ослабли руки и неприятный холодок пробежал по телу. Он вспомнил отца, всего шесть дней назад уехавшего по заданию исполкома… У ворот стояла рыжая лошадь, запряженная в сани. На санях – уже немолодой русский, среднего роста… «Это и был Быков?!» Амир мысленно перенесся в тот маленький домик – место прощания с отцом. Вот отец, задумавшись, сидит у окна… Амир словно вновь слышит, как тихо говорит ему отец: «Что-то голова разболелась, Амир, нет ли у тебя каких-нибудь порошков?..»

Амир, словно его кто подтолкнул, внезапно оторвал взгляд от письма и посмотрел на Абдрахмана – в глазах Айтиева были слезы. Это еще больше обеспокоило и встревожило Амира, он инстинктивно почувствовал, что случилось что-то недоброе, непоправимое. Читать письмо дальше он уже не мог.

– Что случилось, дядя Абдрахман? Что случилось с моим папой? – торопливо спросил он.

Абдрахман взглянул на Амира – лицо его было бледно.

– Что горько и что пресно – об этом знает тот, кто отведал; что далеко, а что близко – об этом знает тот, кто прошел или проехал весь путь, – так говорят казахи, – издалека начал Абдрахман, уже немного овладевший собой. – Когда-то, давным-давно, жил-был много повидавший, многое испытавший, широко шагавший по тернистым тропам жизни мудрый бий[27] Жеренше. Это был человек очень умный, красноречивый, со стремительным взлетом мыслей. Однажды, вернувшись из далекого и долгого путешествия, он застал в юрте всех знатных людей своего рода. Они устроили бию достойную встречу. Потом стали потихоньку подготавливать бия к тому, чтобы рассказать ему о несчастье, которое постигло его, пока он ездил в далекое путешествие…

– Дальше все понятно, дядя Абдрахман, – с отчаянием в голосе проговорил Амир, опустился на корточки и коротко всхлипнул, потом слезы словно прорвались и ручьями потекли по щекам, плечи вздрагивали, и весь он дрожал, как в лютую стужу. Чтобы дать ему выплакаться вволю, Абдрахман не сразу стал утешать Амира. Несколько минут он стоял молча, потом продолжал свой рассказ:

– Жеренше задали вопрос: «Что будет с джигитом, если у него умер отец?» Мудрый бий ответил: «Это значит, что у него рухнула вершина высочайшей горы…» Но, Амир, отцы бывают разные. Есть отец, который хоть и умер, но имя его остается бессмертным, жизнь и дела его служат примером не только для сына, но и для многих и многих последующих поколений. Мендигерей был одним из тех, кто протягивал руку к царству справедливости, кто мечтал добыть счастье для народа. Он погиб, погиб в то время, когда уже наступил рассвет этого лучезарного завтра!.. Он был моим товарищем и старшим братом, наставником. Его убили временно торжествующие враги. Больно, конечно, что Мендигерей не увидит всего того, о чем мечтал, за что отдал жизнь. Он не увидит уже, как взойдет над нами настоящее солнце!.. Мужайся, мой друг, стань твердо на ноги!..

Амир, шатаясь, почти в полуобморочном состоянии, пошел было к двери, но Абдрахман взял его за плечи, обнял и несколько раз поцеловал в щеки.

– Я думаю выехать сейчас, Амиржан. Поеду в степь, в родные аулы. А вы не теряйте связь с оставшимися здесь товарищами.

– Мы тоже уезжаем, дядя Абдрахман. Нас исключили из гимназии. В тот день, когда папа собирался уезжать, я просил его передать привет маме. Он мне ответил: «Привет передаст тот из нас, кто первым увидит ее…» Да, теперь уже мне придется передавать его прощальный привет маме… До свиданья, дядя Абдрахман, – дрогнувшим голосом проговорил Амир.

– Амиржан, мы еще увидимся, – ответил Абдрахман и крепко стиснул руку юноши.

Глава тринадцатая

1

Дорога тяжелая, подтаявший за день снег за ночь превратился в ледяные кочки. Лошади с трудом тянут сани, глухо ударяя копытами по ледяному насту; тягуче поскрипывают полозья. По краям дороги тонким слоем лежит осевший пепельно-серый снег. Вокруг вправо и влево на возвышенностях и бугорках виднеется черная земля. Только по северным склонам оврагов еще по-зимнему белеют метровые пласты снега, но и им недолго осталось лежать – с каждым днем все сильнее пригревает солнце, все горячее становятся его лучи; не пройдет и недели, как степь почернеет и запарит оттаявшая земля.

Все шире и шире разливается над равниной утро. Вспухли и зажурчали первые ручьи по дороге. Вода быстро заполнила все впадинки и овражки. Ехать стало еще труднее, лошади то и дело останавливались, и их приходилось понукать.

– Хорошо бы до Барбастау добраться, пока совсем не развезло дорогу. Да как бы не начался ледоход на Анхате!.. Абеке, поправьте ящик, не то упадет… – оглянувшись назад, сказал Байес, шагавший рядом с передними санями.

Абдрахман здоровой рукой поправил ящик и подтянул расслабленную веревку. Серая лошадь остановилась. Абдрахман достал кисет с махоркой, оторвал пожелтевший листок газетки и, свернув кое-как цигарку, закурил. Он с тоской посмотрел на спину лошади, на ввалившиеся бока и покачал головой. Пока хозяин курил, лошадь успела немного отдохнуть. Затем Абдрахман взял ее под уздцы и, прикрикнув, повел по обочине, где было больше снега и лучше скользили сани. Местами дорога настолько размякла, что превратилась в грязь, приходилось помогать лошадям. С юга подул теплый весенний ветер, обещая вконец растопить снега. Глядя на серую ленту дороги, Абдрахман с грустью сознавал, что до полудня им ни за что не добраться до места. С рассвета они проехали всего лишь двенадцать верст, и если так будут двигаться дальше, то едва ли сегодня смогут далеко отъехать от города. А кто может поручиться, что за ними не будет выслана из Уральска погоня? Они двигаются вершками, а погоня наверняка будет нагонять их саженями. Не всегда можно надеяться на смелость и отвагу, двум трудно устоять против дюжины!.. К тому же и боец Абдрахман теперь плохой – трудно даже пошевельнуть плечом, не то что держать оружие… А враг сейчас особенно зол и беспощаден.

– Байеке, – окликнул Абдрахман Байеса, который, помогая лошади, плечом подталкивал передние сани. – Нам надо что-то другое придумывать… Эта дорога не только не допустит нас до Малой Анхаты, но и до Ханкуля едва ли по ней доберемся. Раз начала лет утка-кряква, значит, жди: не сегодня, так завтра вскроются речки. Ты посмотри, посмотри в небо, как они парами дугу чертят!.. Это значит, что впереди нас снега нет.

Заслонив глаза ладонью от яркого солнца, Абдрахман вглядывался в небо.

– Вы так полагаете, Абеке? – спросил Байес, останавливаясь. – Надо бы нам обязательно добраться до аула. У нас ведь товары, а где, у кого их тут оставишь?

– У меня есть один знакомый старик пастух. Он живет недалеко от дороги, верстах в двух, не больше. Место там тихое и глухое. Старик надежный, у него вполне можно оставить товары, да и сами пока поживете у него. А потом по ящику, по два будете привозить ко мне… За мной-то следить будут, а вы – человек вне подозрений. Скажете: «Еду закупать шерсть и на обмен товары везу…» Вам поверят. Ну если случится, что вас задержат и станут проверять, тоже есть выход. «Закупил, мол, эти бумажки, для обвертки товаров». Спросят: «Где?» – «В редакции газеты «Уральский вестник»…»

– А вы где будете, куда вам привозить?

– Сперва заеду в свой аул, повидаюсь с семьей, а затем… сообщу, где буду находиться.

Байес отрицательно покачал головой:

– Прыгать будешь, скорее в сети попадешься… Ваш план никуда не годится. Ехать вам домой нельзя. Тогда уж лучше было бы оставаться в Уральске. В городе не только человека, даже верблюда с большим успехом можно спрятать. Город большой, дворов и улиц много, а что в ауле? Там все на виду. Не успеете вы и в юрту войти, как все жители аула будут знать. Нет, домой вам заезжать никак нельзя. Тем более в ваш аул в любое время могут нагрянуть казаки. Товары мы оставим у пастуха, это верно, с этим я согласен, а потом подседлаем лошадей и верхами уедем в наш аул. Поживете у нас, как следует отдохнете, подлечитесь, а потом и за дела можно будет приняться. Аул наш в таком глухом месте, что казаки и не додумаются к нам приехать. Да и вас никто не знает, кто вы такой. Кстати, у этого пастуха найдутся для нас седла? – спросил Байес, словно все уже было решено и оставалось достать только седла.

Абдрахман согласился с Байесом. Советы продавца были умными и верными. После окончательного выздоровления Абдрахмана Байес обещал возить его по аулам в качестве своего помощника, а в случае необходимости – и в город. Это вполне устраивало Абдрахмана.

Оставив товары у старика пастуха, они подседлали лошадей, завязали им хвосты, чтобы не забрызгались грязью, и ясным полднем отправились в путь. Ехать решили напрямик через озеро Ханкуль, так было ближе до аула Байеса.

– Есть и другая дорога, ровнее и лучше, через Суттигенди, – сказал Байес. – Но это слишком далеко, а через Ханкуль почти вдвое короче…

2

Султан Арун-тюре, откровенно говоря, не надеялся, что Курбанов придет в полицейское управление. Скрытный, упрямый и несговорчивый толмач не побоялся тогда его угроз, спорил с ним и даже говорил дерзости. Другой на его месте перепугался бы насмерть, задрожал как осиновый лист. Но толмач оказался не трусливым человеком. Но, в сущности, полицмейстер и не имел против Курбанова почти никаких компрометирующих материалов, просто действовал своим излюбленным методом – запугиванием. Султан был удивлен, когда секретарь неожиданно доложил, что пришел Курбанов. На этот раз султан решил принять толмача тепло и радушно.

– Проходите, – мягко проговорил он, выходя из-за стола и подавая Курбанову руку. – Прошу вас, садитесь.

– Благодарю, султан, – сдержанно и немного суховато ответил толмач. – Дело, по которому я зашел сюда, небольшое, да к тому же и времени у меня нет, чтобы долго задерживаться у вас. А поэтому еще раз благодарю за приглашение сесть… Мы поговорим стоя. Вы вчера назвали имя одного человека, про него и хочется мне сегодня сказать вам пару слов. Нет, это не секретная информация, которую вы хотели бы услыхать. Вы же понимаете, что я далек от всего этого…

– Нет, нет, господин Курбанов, я вовсе не хотел, чтобы вы были нашим секретным информатором, да и ваши достоинства не позволяют вам заниматься такими мелкими делами. Я только напомнил вам вчера о большом гражданском долге в наше время, – торопливо вставил Арун-тюре, стараясь польстить толмачу и добиться его расположения.

Несколько секунд Курбанов молчал, недоверчиво глядя на султана, затем, откашлявшись, снова заговорил глухим басом:

– Я нахожусь в стороне от всех политических и иных споров, держусь подальше от враждующих между собой людей. Почему так? Трудно объяснить: то ли здесь слишком сказывается мой гуманный характер, то ли с детства присущая мне застенчивость, не знаю. Повторяю: я нахожусь в стороне от всех событий, но все же стараюсь уяснить себе, что это за люди большевики, на какие слои населения они опираются и чего добиваются своими действиями. Вы, кажется, интересовались Абдрахманом Айтиевым? Я и до вас еще слышал кое-что о нем, и мне даже несколько раз приходилось с ним встречаться и беседовать. Вчера, когда я вышел от вас, все время думал, что из себя представляет этот Айтиев. И вот мне случайно попала в руки одна весьма любопытная бумажка. Первой на ней значится подпись Айтиева. Я прочел ее и многое понял. Надо сказать, большевики действуют как герои, они настойчиво добиваются своего. Это смелые и решительные люди. Сам я не из храбрых, но безумно люблю сильных людей, восхищаюсь их упорством и стремлением к великому идеалу. Вот она, эта бумажка. Я, собственно, и пришел сюда затем, чтобы прочесть ее вам, – толмач достал из кармана сложенный вчетверо листок и передал его султану. – Авторы этого письма сейчас могут находиться и в Кара-Обе, и в Шынгырлау, и в Требухе, и Илецке, и в Дарьинке, да и в Барбастау. Словом, они есть везде и всюду, какое бы село или город вы ни назвали.

Маленькие пальцы султана с поразительной проворностью и ловкостью раскрыли бумажку, небольшие черные глаза впились в неровные строчки. Это было короткое письмо. Едва Арун-тюре прочел несколько слов, небольшой смуглый лоб его болезненно сморщился, словно от укуса комара, и на переносицу легли угрюмые складки. Курбанов, с еле скрываемым злорадством следивший за полицмейстером, заметил, как задрожала бумажка в руке султана.

Арун-тюре читал:

«Товарищам, томящимся в тюрьме!

Не падайте духом! Это в последний раз злобствуют белые генералы и атаманы. Дни их уже сочтены. Мы временно вынуждены покинуть город, потому что безродный страж царизма – обер-полицмейстер Арун-тюре Каратаев – снова выпустил свору своих сыщиков из псарни и наводнил ими Уральск. Но уже посланы люди в Оренбург, Самару и Саратов за помощью. Пока придет победоносная Красная гвардия, мы будем в селах и аулах вооружать крестьян и казахскую бедноту, задавленную гнетом баев и волостных. Люди хотят свободы, хотят видеть вольными и цветущими родные просторы, хотят быть хозяевами своей земли, и они будут бороться за правду и справедливость.

Нас много. А богатеев – горстка. Не падайте духом! Ждите! Мы придем!

Куйте из цепей мечи!

Айтиев, Колостов, Парамонов и другие.

2 апреля 1918 года».

– Откуда вы взяли эту бумажку? – спросил султан. Рука его все еще дрожала, и черные глаза сверкали злостью и гневом.

– Я уже сказал: она попала ко мне совершенно случайно. Мне передали ее старики татары. Точно такую же бумажку видел я и у одной русской старухи. Татары говорили, что эти бумажки кто-то ночью расклеил по всей Сенной улице. Как вы находите, крепко написано, а? Конечно, тут кое-кого лично упоминают, но…

– Как вы смеете, господин Курбанов!.. – перебил его Арун-тюре, бледнея.

– А что ж, по-моему, письмо очень логично. Я удивляюсь, почему вы не заметили этого. По-вашему, Айтиев – бунтовщик, но это едва ли соответствует действительности, – спокойно ответил Курбанов.

– Вы сами сочувствуете большевикам, поэтому и признаете письмо логичным.

– Простите меня, султан Арун-тюре, но если хорошенько вдуматься, то можно найти в этом письме много правды. «Помощь из Оренбурга, Саратова… Красная гвардия…» – эти слова указывают на то, что действительно существует в жизни.

– Пропаганда!.. Уж не собираетесь ли вы, господин Курбанов, заставить и меня поверить в Оренбург и Самару?.. Можно подумать, что вы полностью перешли на сторону Айтиева.

Арун-тюре пристально посмотрел на Курбанова, словно желал убедиться в правоте своей догадки.

Толмач холодно улыбнулся:

– Между мной и Айтиевым огромная дистанция, к поставить нас в один ряд едва ли возможно. Меня удивляет и восхищает то, что Айтиев, добиваясь своей цели, опирается на народ. А вы – это мне совершенно непонятно, – почему вы хватаетесь за обломки рухнувшей монархии? В конце концов от вас откачнется войсковое правительство, и казаки тоже не допустят вас к себе, – сказал Курбанов больше с насмешкой, чем с сожалением.

– Вы – фанатик-тюркоман. Если вы сию же минуту не перестанете злословить по адресу монархии, я арестую вас!..

Курбанов громко захохотал:

– Извините, султан, если я сказал что-либо лишнее. Я далек от мысли оскорбить вас, упаси аллах, очень далек от такого намерения. Зачем вы меня снова пугаете? Это просто нехорошо. И вы и я – мы служили одному правительству. А по закону этого правительства никто не имеет права меня задерживать. Если вы не знакомы с этим документом, – толмач подал султану удостоверение, – то советую посмотреть… Этот документ полностью гарантирует мою неприкосновенность. Если бы меня арестовала власть, которую старается установить Айтиев, тогда разговор другой, противиться ей я не стал бы. Да, кстати, на ваших санях, с вашим кучером и даже под охраной вашего личного адъютанта большевик Бахитжан Каратаев вчера вечером благополучно покинул город и уехал в аул. Это как понимать? Или вы располагаете особым правом одних большевиков арестовывать, а других брать под свою защиту? – спросил Курбанов, зло и ехидно улыбаясь.

Арун-тюре вздрогнул.

– Что вы сказали? – удивленно переспросил он.

– Член областного Совдепа, юрист Бахитжан Каратаев вчера вечером на ваших лошадях в сопровождении вашего адъютанта уехал из города на бухарскую сторону Яика. Выходит, что ваше недремлющее око, призванное следить за большевиками, то открывается, то закрывается, смотря по обстоятельствам. Мне, конечно, тяжело судить, как и что, возможно, вы не располагали правом задерживать Бахитжана Каратаева?

– Клевета, сплетни, ложь!.. Откуда вы это взяли? Вы хотите этой ложью отомстить мне?.. Если бы я знал, где большевик Каратаев, если бы он попался мне в руки, я бы немедленно приговорил его к расстрелу! – тяжело дыша, проговорил Арун-тюре.

Курбанов снова засмеялся:

– Интересный вы человек, султан. Я никогда не враждовал с вами. Я – человек маленький, у меня нет ни власти, ни карательных органов, и спорить, а тем более мстить – ни при каких обстоятельствах не могу. Но должен вам сказать, что вы ошибаетесь, что могли бы приговорить к расстрелу Бахитжана Каратаева. Каратаев юрист, почти более двадцати пяти лет он охранял закон. И еще – он является депутатом Государственной думы, человек довольно известный и уважаемый, так что не только расстреливать, но и допрашивать его вы не имели права.

– По закону от двадцатого июня разрешено применять не только расстрел, но и казнь через повешение ко всем лицам, которые ведут подрывную работу против государственного строя.

– Этот ваш июньский закон не больше как нарушение основного закона. Вы говорите, конечно, о законе Керенского. Теперь же нет ни той власти, ни самого правителя. К тому же вы являетесь ярым сторонником монархии, как же вы позволяете себе опираться на законы Керенского, который помог уничтожить эту самую монархию? Удивительно и непонятно!.. Ладно, все это пустой спор. Я зашел к вам только показать письмо… Теперь, мне кажется, мы ничего не должны друг другу. Мы – квиты. О том, как вы помогли большевику Бахитжану Каратаеву бежать из Уральска, я не стану рассказывать Войсковому правительству, вы это прекрасно знаете, – закончил Курбанов, поклонился и широкими шагами вышел из кабинета.

Долго в задумчивости сидел Арун-тюре. Хоть он теперь смертельно ненавидел толмача, острие своего гнева направил в другую сторону. Не прошло и получаса, как большой отряд, составленный из казаков и полиции, пустился в погоню… Одиннадцать человек во главе с Ешмухамбетовым поскакали по следам Бахитжана Каратаева к урочищу Кокпекты, а остальные сорок были направлены на поимку комиссара Абдрахмана Айтиева. Эта группа разбилась на две части: одни поскакали за Айтиевым в сторону Кара-Обинской волости, другие – к Суттигенди через Нижний Барбастау. Айтгали Аблаев, которому было поручено возглавлять погоню, предполагал найти Абдрахмана именно у озера Уйректы-Куль. О том, что комиссар мог через Ханкуль пробраться на Анхату, никто не подумал.

Часть вторая

Глава первая

1

В народе говорили о Байесе – ловкач, торгаш!.. Но он не был ни тем, ни другим, честно служил приказчиком в одной из многочисленных акчуринских лавок, разбросанных по окрестным селам и аулам, и умел ладить с хозяевами. При помощи главного приказчика Акчуриных он сумел добиться у белоказачьей власти письменного разрешения на вывоз товаров в аул (Войсковое правительство строго контролировало дороги и никого не выпускало из города), достал удостоверение своему другу Абдрахману Айтиеву, что тот является продавцом, и вместе с ним спешно покинул Уральск.

Он привез Айтиева в свой родной аул Мечеть Таржиман, расположенный почти у самого устья реки Анхаты, впадавшей в озеро Шалкар. Аульному миру, с жадным любопытством ловившему любую весточку и примечавшему каждого заезжего, Байес объявил, что Абдрахман – его знакомый учитель, если ему полюбится местность и будут приемлемы условия, то он останется на осень обучать детей. А пока Абдрахман прибыл в аул только погостить. И еще добавил Байес, что дорога была отвратительная, гололедица, и учитель в пути сильно ушиб плечо. Он принялся лечить Абдрахмана по старым обычаям, прикладывая к ключице казы[28], кормил свежим бульоном и поил кумысом, который специально добывал для гостя, в течение нескольких дней сам почти не отходил от Айтиева и не разрешал ему выходить из дому; заботливый уход незамедлительно оказал свое действие, и учитель стал быстро поправляться.

Спустя неделю после их приезда Анхата вспухла, взломала лед и понесла его к пологим берегам озера. Весна наступила дружно, талые воды затопили все низменности; только острые былинки камыша, как иглы, торчали над студеной свинцово-серой гладью. Связь с городом прервалась надолго. Нельзя было пробраться и в соседние аулы – вода затопила все балки, овражки и ложбинки. Медленно сходила вода, лениво, нехотя, словно не хотела покидать степное раздолье и возвращаться в узкие берега Анхаты.

Медленно тянулись дни, но чем выше поднималось солнце, тем теплее и зеленее становилось вокруг, казалось, больше оживали аулы; Абдрахман читал книги, разговаривал с людьми, приходившими по вечерам к Байесу, все чаще и чаще стал выходить к реке и подолгу бродил в прибрежном кустарнике, наслаждаясь свежестью и весной.

Лавка Байеса всегда была полна народу, хотя выбор товаров и был невелик – только спички и мыло.

Большинство приходило в лавку узнать новости. Люди с любопытством слушали рассказы учителя с перевязанной рукой и просили его почитать газеты, которые он прихватил из города. Это были в большинстве своем небогатые, безземельные жители аула, которые кормились только тем, что давала им река; пока по Анхате шла шуга, они были свободны. Учитель был с ними ласков и приветлив, терпеливо рассказывал о том, что творилось теперь на белом свете, говорил о новом правительстве в России, о событиях, происходивших в Уральске – городе, который казахи называли Теке, старался разъяснить им, что в жизни есть люди, которые борются за правду и справедливость; люди с жадностью ловили каждое его слово, и перед ними открывался новый мир, о котором раньше они только мечтали.

Покидая город, Абдрахман сорвал обложки с книжек Ленина «Что делать?» и «Что такое «друзья народа»…» и сжег их, а листки, расшив, смешал с бумагой, которую вез с собой для обвертки товаров Байес. Здесь, в ауле, он вновь стал собирать эти две книжки, листок к листку, складывать аккуратно по страницам и переплетать. Байес, хорошо говоривший по-русски, читать не умел. Он ревниво посматривал на книги, которые старательно сшивал Абдрахман, бережно разглаживая ладонью скомканные страницы, и невольно проникался уважением к незнакомым четким строкам. «Вот почитать бы их, – думал он, тихо прищелкивая языком. – Ленин – умная голова! Весь мир всколыхнул!.. Большой человек!.. И Абеке тоже молодчина. Ведь он наш, казах, а голова у него – каждому бы такую…» Байес, довольный, с улыбкой смотрел на круглую голову Абдрахмана, покрытую густыми черными волосами, на его темные с искорками глаза, прямой, с тонкими ноздрями, красивый нос и широкий покатый лоб.

– Абеке, наши рыбаки вами очень довольны, – заговорил Байес, как бы продолжая свои мысли. – Говорят, что с тех пор, как вы появились в ауле, они научились отличать плохое от хорошего. Удивляются, как вы много знаете и рассказываете им, будто побывали в их землянках и сами переживали вместе с ними нужду. «Хороший джигит, – говорят. – Никто еще с нами так не разговаривал, не сочувствовал нам. Наконец-то, – говорят, – нашелся настоящий заступник народа!..» Я им потихоньку шепчу: «Такие, как он, скоро-скоро, может даже завтра, отдадут вам землю и воду, а уездных и волостных начальников, разных старшин и баев разгонят. Сами будете хозяевами этой степи и реки. Записывайтесь, – шепчу, – в большевики…»

Абдрахман стоял у окна, проверяя страницы только что сшитой книги. Когда Байес кончил, Абдрахман повернулся и в упор посмотрел на него:

– И что же они ответили вам?

– Они спросили: «Разве этот человек большевик?..» – Байес улыбнулся, темные усики задрожали над верхней губой. – Хотя рыбаки и умеют держать язык за зубами, но я все же не решился открыто назвать вас большевиком.

Подумав, Абдрахман сказал:

– Неверно поступил, Байеке. Они у тебя с открытой душой спрашивали, а ты… не доверился им. Дороже всего на свете это доверие, когда люди верят и хотят знать правду. Так что же они все-таки сказали: обещали записываться?..

– Я ведь говорил им так, между прочим, и никакого ответа не добивался. Но скажу вам, Абеке, среди них есть по-настоящему надежные люди. Помните этого маленького сероглазого, да того, что из седьмого аула приходит все к нам, Асан. Этот Асан и наш Хажимукан – на них смело можно положиться…

Крепко задумался Абдрахман после этого разговора. Он нисколько не сомневался, что те, кто ютятся в жалких землянках, недоедают, ходят в лохмотьях, – все как один встанут на борьбу против богатеев и угнетателей, только им надо открыть глаза…

2

Старшина Жол был хитрый и пронырливый человек. Зная, что Байес с утра до вечера находится в лавке, он решил днем сходить к продавцу домой и попытаться разузнать у его жены, что за «учитель» вот уже вторую неделю гостит у них. Жол плохо разбирался в событиях, которые происходили в Теке, но чутьем угадывал, что творилось что-то неладное. По аулам распространялись разные слухи, но никто толком ничего не мог сказать; новостей каждый день было очень много, но старшину интересовала больше всего одна – о Джамбейтинском ханстве. Как желтая бита, что выделяется своим цветом среди других при игре в альчики, так Джамбейтинское ханство было для Жола особенно заметным среди других многочисленных новостей, еще более неправдоподобных, но также заманчивых. Особенно радовало Жола то, что ханство будет укреплять власть биев и старшин, всех тех, кто считается в ауле уважаемым, чтимым и состоятельным человеком. Едва услышав об этом, старшина сразу же сбросил с себя робость, которая вынуждала его всю зиму сторониться разных людских сборищ, стал смелее и ретивее исполнять свои обязанности, одним словом, хотел, чтобы его заметила и оценила новая, еще не созданная власть. «Ханства пока еще нет, но оно будет…» – рассуждал он сам с собой.

Байес хотя и не отличался особой ученостью, зато как свои пять пальцев знал городскую жизнь, был хорошо осведомлен о тех событиях, которые происходили теперь в губернии, но Жолу ничего не рассказывал. Напротив, избегал с ним встречи, а когда случалось бывать вместе, несмотря на родство, держался с ним холодно. Причина заключалась не только в том, что зимовки их располагались далеко друг от друга, – они были разными людьми, по-разному смотрели на вещи, по-разному относились к бедным аульчанам. От зари до зари носился Жол по аулу, выполняя свои обязанности старшины, совался куда надо и не надо – разнимал драчунов, неожиданно вырастал между ссорящимися супругами и со всех срывал определенный куш. Сбор налогов и податей он считал для себя самым почетным занятием; когда удавалось отомстить кому-нибудь за давнюю, давно забытую грубость – радовался, и ему хотелось в этот день петь песни. Аульчане хорошо знали повадки своего старшины, сторонились его, мысленно посылая проклятия: «Когда только аллах избавит нас от тебя!..» А Байес, напротив, был очень общительным человеком. Когда он уезжал в город, жители аула с нетерпением ожидали его возвращения, ожидали, как весеннюю птичку, – покупали товары, а главное, узнавали новости. Вот и теперь народ толпился возле лавки Байеса – это видел сейчас Жол, проезжая мимо. И по тому, как люди затаенно перешептывались и отворачивались от него, старшина снова почувствовал, что происходит что-то неладное. «Они узнали что-то, чего не знаю я, – подумал Жол. – Или…» А что «или», на этот вопрос старшина не мог ответить. Он заметил пытливый, пронизывающий взгляд учителя и невольно поежился. «И усы сбрил, и бороду… Может, ты и есть тот самый сатана, который, скрываясь, сеет смуту в народе?..»

Возле дома Байеса Жол грузно сполз с лошади. Привязав ее за жердь, он торопливо зашагал к двери, широкие полы длинного ватного чапана распахнулись, показались лоснящиеся хромовые сапоги.

– Здравствуй, келин[29], как поживаешь? – поприветствовал он Бигайшу, проходя в глубь комнаты, к почетному месту, застланному ковром. Верный своей привычке, он мигом обшарил взглядом комнату и, обернувшись, пристально посмотрел на женщину с худощавым продолговатым лицом. Бигайша стояла возле двери и смущенно поглаживала ладонью щеку. Взгляд ее был устремлен к печке, где с лежанки свисал краешек одеяла. Жол тоже быстро посмотрел в ту сторону.

– Слава аллаху! Как сами, как ваше здоровье? – ответила Бигайша и, торопливо взяв веник, принялась сметать с кошмы сор.

Она имела привычку: какой бы гость ни заходил к ним в дом, обязательно, прежде чем усадить его, проходилась веником по кошме. Но на этот раз был и другой повод, заставивший ее взяться за уборку. Бигайша хотела поскорее спрятать бумажку, торчавшую из-под одеяла, пока еще старшина не заметил ее, а если уже заметил, то – не запрятал в свой глубокий карман. Шмыгнув мимо Жола, она подошла к лежанке и, делая вид, что поправляет одеяло, скомкала пожелтевший листок бумаги, отпечатанный крупным типографским шрифтом, и спрятала его в разрез старенького камзола. Затем, облегченно вздохнув, принялась медленно подметать комнату, чуть дотрагиваясь до кошмы, досадуя на себя: «Как же я раньше не удосужилась убрать ее, ведь этот пронырливый мог взять ее и прочесть!.. Из-за моей нерасторопности с учителем могла бы приключиться большая беда!..» Хотя Бигайша и не совсем понимала, о чем говорилось в этой бумажке, но зато прекрасно знала, что ее ни в коем случае не следует показывать своему деверю-старшине. Не раз она слышала, как об этом говорили между собой ее муж и Абеке-учитель. Бумажку скрывали от старшины, но зато читали ее беднякам-рыбакам.

Как ни поспешно Бигайша спрятала бумажку, Жол заметил ее. И даже успел прочесть заголовок, набранный крупными, как большие крючки для ловли щук, буквами: «ВОЗЗВАНИЕ». Он мысленно повторил это слово несколько раз, стараясь разгадать, что оно обозначает. «Воззвание?! Воззвание?! А-а, вон оно что – звать!.. Звать народ! Призывать народ, смутьянить!..»

– Келин, дай-ка мне эту свою бумажку!

Бигайша вздрогнула, но не подала вида, что испугалась. Продолжая водить по кошме веником, спросила:

– Какую бумажку, кайнага?[30] – Она принялась неторопливо перевязывать веревочку на венике.

– Воззвание, которое ты только что положила себе в карман.

– Что вы, кайнага, да это… просто так, ненужная бумажка, чай был в нее завернут. Жаппар мой вечно разбрасывает мусор по комнате… Сколько раз я ему говорила: «Не сори, не бросай!..» Не понимает, – сердито проговорила Бигайша. – Вон он, посмотрите на него, – она кивнула головой на смуглолицего парнишку, только что вошедшего в комнату.

Жаппар заметил, что мать смотрела на него совсем не сердито, она глазами указывала на листок, спрятанный в кармане; мальчик растерялся, он никак не мог сообразить, что хочет от него мать. Робко переступая с ноги на ногу, он подошел к ней и остановился в недоумении.

– Меня, келин, не интересует, нужная это или ненужная бумажка. Я говорю: сейчас же отдай ее мне!

«Вон что: бумажку просит, а мама не хочет отдавать, – догадался Жаппар. – Схватить бумажку и убежать!..» Черные глазенки мальчика засверкали, он стал присматриваться, как удобнее просунуть руку в карман, чтобы выхватить смятый листок, из-за которого сейчас шел спор между матерью и Жолом.

– Ойбай-ау, кайнага, что вы говорите, она же грязная, зачем вам марать руки…» – растерянно пробормотала женщина и снова взглянула на сына. Глаза ее словно говорили: «Ну, ну же, бери и беги!..»

Жаппар выхватил из кармана матери воззвание Уральского Совдепа и опрометью кинулся вон из комнаты.

– Ах, безобразник, куда, куда? Что ты делаешь?.. – закричала женщина, нарочито повысив голос, но не стала ни догонять, ни отбирать бумажку у сына.

Хотя Байес почти никогда ничего не рассказывал жене о своих делах, Бигайша знала, что он заботится о бедных людях, делает благородное дело, и, как могла, помогала ему. Когда муж привез из города незнакомого человека – учителя, она стала ухаживать за ним, как за старшим братом. Женское чутье подсказывало ей, что учитель – это не просто учитель, а нужный человек, иначе муж не пригласил бы его в свой дом. Если бы сейчас Жол прочел бумажку и унес ее с собой – нет, она никогда бы не простила себе этой оплошности. Но гроза миновала, «сорванец сынишка» вовремя подоспел и выручил из беды. Она радовалась сообразительности сына. А Жол побледнел и затрясся. Он уже готов был потирать руки: «Врасплох застал! Наконец-то напал на след…» Но в одну секунду все рухнуло. «Испортила все, проклятая баба!..»

– Где Байес? Здесь или опять уехал в Теке за воззваниями? – сурово спросил он Бигайшу, словно на самом деле не знал, где сейчас был продавец.

– Здесь, здесь, кайнага! Сейчас придет… Чай уже закипел, раздевайтесь. А тот постреленок Жаппар – не догонишь его теперь… Как ваш скот кайнага, благополучно ли окотился?

Жол, стиснув челюсти, угрюмо смотрел в окно.

– Этот учитель, которого твой муж Байес привез из Теке, – проходимец и смутьян! Что ж, Байес, наверное, по Сибири тоскует, а?.. Для чего он собирает вокруг себя таких, как этот учитель? Если ему не нужны ни жена, ни дети и не считается он ни с каким родством, пожалуй, можно будет его скоренько отправить в Сибирь!..

Старшина начал теперь запугивать, чтобы выудить у женщины нужные ему сведения.

Бигайша в упор глянула на него, стараясь понять, правду ли он говорит или просто пугает. Жол сидел чернее тучи.

– Кайнага, на что вы намекаете?.. Ваш двоюродный брат только и думает о том, как бы побольше достать разных товаров. Спаси аллах нас от всяких бед и напастей, особенно теперь, когда в ауле живется неплохо, народ здравствует, скот благополучно множится… Мы все считаем вас нашим благодетелем. И мой муж тоже… Неужели он будет затевать что-либо против вас? Никогда. А учитель, наверное, помогает ему вести торговые дела.

– Я один держу ответ перед аульным миром! И я хочу, как святыню, хранить хорошую репутацию нашего аула, чтобы ни одна капля грязи не оскверняла ее. И Байеса должен сохранить, чтобы не угодил в Сибирь. В ауле развелось много смутьянов, и я получил строгий приказ ловить их и передавать волостному. Ловить всех, кто возбуждает народ против власти. А вас я предупреждаю из жалости к вам. Смотри, чтобы твой Байес не слушался разных смутьянов, а то… Ты ему это скажи. Конечно, пока я буду старшиной, не допущу, чтобы о нем говорили плохо, но все же пусть будет осмотрительным. А ты, милая, мне говори все, другим нет, а мне говори. Вот и сейчас, зачем от меня скрываешь правду, а?

Бигайша немного оробела, ее испугали слова старшины. «Как бы Байес за дурной поступок не угодил в Сибирь…»

– Кайнага, пусть всевышний аллах будет свидетелем – я все поняла, что вы сказали. Мы не считаем вас чужим. Кто же нас защитит от лихой беды, кроме вас?.. – льстиво заговорила Бигайша.

– Этот ваш учитель – бунтарь. Большевик он, вот кто. Власти преследуют таких людей и заодно и тех, кто укрывает их. Ты слышала, о чем он разговаривает с твоим мужем? Разве он не говорил, что нужно уничтожить биев и волостных?

– Вы где это слышали, кайнага?

– Как где?.. Да, да, слышал… Но чем именно теперь занимается ваш учитель, вам лучше знать, ведь он живет в вашем доме. Скажи мне, как он смущает народ? Что он говорит им? Что нужно отобрать землю и скот у баев и присвоить себе, так, что ли? Ведь это он разные бумажки распространяет по аулу?

– Кто вам это сказал?

– Сказали те, кто счел нужным сказать. Как звать учителя: Абекеш или Адыгали?

– Мужчины зовут его Абеке.

– Это и я знаю, что Абеке… А как его настоящее имя?

Женщина задумалась. Она точно не знала, но предполагала, что учитель – это человек, который жертвует своей жизнью ради благородного служения народу. Она слышала, как об этом говорил муж, видела своими глазами, с каким почтением относятся к учителю люди. «Наверное, и у него в каком-нибудь далеком ауле осталась такая, как я, жена, такой же сынишка, как мой Жаппар. Может быть, и старики еще живы – отец и мать…» – жалостливо подумала Бигайша.

– Не знаю, кайнага, – вдруг твердо ответила женщина, приподняв голову. – Вы сами спросите обо всем у своего двоюродного брата. И с учителем сами разговаривайте. Я не могу порочить хорошего человека. – Бигайша подошла к двери и, приоткрыв ее, крикнула: – Жапаш, позови-ка отца, скажи ему, что у нас сидит кайнага и что мама зовет его пить чай!..

Жол смолк. Он понял: ни угрозами, ни елейными словами – ничем нельзя заставить эту женщину рассказать правду. Он стал обдумывать, о чем будет говорить с Байесом. С учителем старшина не хотел встречаться, но, очевидно, тоже придется… Он заранее почувствовал неловкость, словно кто кольнул его иголкой в спину.

3

Добрую половину этого большого аула, расположенного в устье реки Анхаты, составлял подрод Танабай. Танабайцев было очень много, и все они, за исключением двух хаджи и старшины Жола, жили бедно, занимались только рыболовством.

Другие, богатые подроды, у которых в степи гуляли бесчисленные отары овец, табуны лошадей и гурты разного скота, пренебрежительно называли бедняков-рыбаков «черноногими танабайцами». Хажимукан и был одним из представителей этой «черноногой» рыбацкой голи. Землянка его стояла на берегу реки. Он сидел на завалинке в окружении друзей-рыбаков, когда неожиданно к нему подошли Абдрахман и Байес. Они присели рядом, завязалась беседа. Абдрахман незаметно перевел разговор на политическую тему и стал рассказывать о Совдепах. Его перебил Хажимукан. Он начал говорить взволнованно и горячо:

– Я все понял, Абеке! Я знаю, кто вы есть, понимаю вас всем сердцем. Да и от Байеса мы слышали о вас очень многое. Овец через переправу ведет вожак… И нам нужен крепкий духом человек, который повел бы нас!.. Ведь мы ничего сами не можем сделать. Нам даже запретили ловить рыбу в нашем же собственном озере. Вот и сидим, ждем, когда можно будет на реку выйти. Но ведь река перегорожена проволочной сетью, и глупо верить в то, что в наши водоемы попадет крупная рыба. А к Шалкару нас даже не подпускают. Им владеет тот самый Макар, о котором ты, Абеке, говорил в прошлый раз. Он-то и поставил на реке железную сеть-запруду!..

Большинство сидящих опустили головы, кое-кто вопросительно поглядывал на Абдрахмана, словно искал у него защиты.

– Я уверен, – начал Абдрахман, – если мы все вместе, все бедняки, станем бороться против несправедливости, против кучки богачей, которые захватили себе и землю и воду, мы в один миг сломим их, как этот прутик, и выбросим в канаву.

Кто-то недоверчиво покачал головой:

– Не осилить нам их.

Другой добавил:

– Если нас не поддержат власти, нечего и пробовать тягаться с Макаром…

– Да, да, конечно, нечего…

– Тихо, – остановил их Хажимукан. – Говорите по одному. Пусть кто-нибудь один расскажет учителю о нашем горе. Байеке, давай ты. У тебя это хорошо выходит.

– Говори, Байеке…

Байес действительно умел хорошо говорить, а главное, он, пожалуй, больше самих рыбаков знал об их бедах и несчастьях.

– Наше озеро, Абеке, – начал он, – можно сказать, настоящий клад. Рыбы в нем очень много. Ведь почти весь аул питается рыбой. Ее можно и продавать, выручать, как говорится, за нее деньги на сахар, на чай и одежду. Прямо скажем, нет такого человека у нас, кто бы не рыбачил, особенно из бедняков, у которых всего и есть что корова, да и та – одни мослы. Но богатством Шалкара, этим самым кладом, о котором я говорю, завладели баи, словно получили они озеро в наследство от своих предков. А что они сделали перед шестнадцатым годом?.. Как раз перед тем, как джигитов стали брать на тыловые работы, они перегородили устье реки проволочной сетью, чтобы рыба не выходила. Ведь в Анхате рыба почти вывелась… Вот о чем хотели сказать вам рыбаки.

– Ты говоришь, Байеке, до набора джигитов на тыловые работы?.. А ведь устье перегородили в тот самый год, как раз во время набора, – поправил продавца Хажимукан, продолжая чинить сеть.

– Может быть, в год набора и есть… Ну да, джигиты еще хотели разорвать сеть, но у них ничего не вышло. А сеть, Абеке, до сих пор стоит, и даже, говорят, не ржавеет, проклятая.

– Не понимаю, как можно перекрыть реку? – удивился Абдрахман.

– Нарочно сделали, чтобы рыба из озера не выходила в реку. На обоих берегах вбили по чугунному столбу и протянули между ними мелкоклетчатую проволочную сеть… Видите, вон столбы торчат…

Абдрахман быстро перевел взгляд с облепленной рыбьей чешуей холщовой рубахи Хажимукана на Байеса и посмотрел в направлении его указательного пальца. Там, в самом узком месте, где река вливалась в озеро, виднелся полосатый столб, величиной с паромную стойку. Он напоминал железнодорожный шлагбаум, только без верхней перекладины. Хотя до реки было более полуверсты, Абдрахман хорошо видел этот столб.

– С этой стороны один, – продолжал Байес. – И с той такой же стоит, а между ними сеть. Видите второй? Вон он, из кустов торчит… – Байес опять протянул руку.

Но сколько ни напрягал Абдрахман зрение, всматриваясь в поросший тамариском противоположный берег, ничего не мог увидеть.

– Озеро у нас большое, – опять заговорил Байес. – В длину оно около двадцати верст, а в ширину – тоже, пожалуй, все пятнадцать будет. С той стороны из озера вытекает речка Ашы и впадает в Яик. Так что Шалкар связан с Яиком. Весной рыба из Яика по Ашы идет в озеро, а из озера сюда, в Анхату, метать икру. Исстари всем известно, что самая различная рыба, если хотите, девяносто девять разновидностей, о которых поется в айтысах девушек с джигитами, водится именно здесь, в нашем озере. Однажды, не помню уже, в какой год, было особенно много рыбы. И крупная сельдь, и черноокая вобла с круглым синим хребтом… согнешь ее, жир течет. Кучи рыбы лежали на льду, всю зиму возили ее в город. А ведь жирный судак – прекрасная еда, сами это хорошо знаете. Так вот, в тот год рыбаки наши прямо наводнили судаком рынок Теке. Конечно, где попало ставить сети нельзя, иначе быстро обезрыбишь реку. Наши аульные рыбаки все это знают, из года в год промышляют на реке, кормятся ею. Да-а, в тот год много разных разговоров было и в Теке и в окрестных аулах о богатстве Шалкара. Пошла молва, что в озере столько развелось рыбы, что не умещается. Оно и верно так было: прорубит кто прорубь и не сетью, а прямо сачком или черпаком выгребает ее оттуда. Рыба-то сама идет к проруби, к свету тянется. Узнали о нашем чудо-озере богачи. Видно, мало им было табунов да отар – и рыбку захотели прибрать к своим рукам. Спустя год, смотрим, приезжают на озеро казак Макар, богач с Кос-Атара, и с ним один кердеринец Шорак. Как только замерз Шалкар, они и начали ставить сети по всему озеру, словно на свое собственное джайляу приехали. Другое дело, если бы они пользовались наравне со всеми, а то сами ловят, а другим не дают. Позахватили все лучшие места и никого к ним не подпускают. Особенно озлобились против Кенжекея, да и против других. Кенжекей – старый рыбак, все лучшие места на озере знает, как свою собственную семью. Так вот, этот Макар с Шораком так сказали рыбакам: «Мы арендовали это озеро у правительства, заплатили деньги, честь честью по договору, и теперь, кроме нас, здесь никто рыбу ловить не будет!» Сначала угрожали, а потом и силу стали применять. Кто из рыбаков где поставит сети, заставляли немедленно убирать. Был у нас и невод, купленный в складчину тридцатью или даже сорока семьями. Так и тот выбросили. А людям – хоть по миру иди. А они: «Озеро наше, река ваша, вот и ловите там!..» Самоуправством начали заниматься: в лютые крещенские морозы трех рыбаков наших в проруби искупали.

– Настоящие изверги, никакой жалости к человеку.

– Да-а, – продолжал Байес, – хотя на озере нашим рыбакам больше не разрешали ловить, но есть хочется, и люди шли тайком. По краям ставили сети, ночами. Да и привычка многое значит: если человек привык к промыслу, ничем его не отобьешь. А рыбная ловля к тому же еще и увлекательное занятие. Был у нас в ауле такой замечательный рыбак Малдыбай. Вырос, как говорится, на озере. Все протоки, все перекаты на Шалкаре знал. Если уж он поставил сети, то улов обеспечен наверняка. Даже дно озера наизусть знал – где солончаки, где высокие места, ведь рыба солончаки обходит. Не совру, если скажу, что он точно предсказывал, какая рыба в какой день и в каком направлении пойдет. Вот Кенжекей не даст соврать, какой однажды случай был с Малдыбаем. Да и с ними тоже, они ведь все втроем ходили. Накрыли их на озере казаки… Это было в морозную ночь. Рыбаки просто заблудились и попали на другой конец озера. Белый туман стоял, так что невозможно было различить, где берега, а где середина озера. Шли-то они к своим сетям, расставленным по-над берегом. Сам Кенжекей так рассказывал нам об этой встрече с казаками: «Сети свои мы еще с вечера расставили, когда чуть начало темнеть. Приметили место и в полночь пришли проверять. Смотрим: полные сети судака набилось, да крупного, величиной с руку. Особенно много рыбы попало в малдыбаевские сети. Он-то знал, куда поставить их – как раз в то место, где косяки судака зимовали. Мы, значит, как воры, – оно и верно, сети-то крадучись ставили – начали выгребать рыбу на лед. Над озером туман белый пошел. Торопимся, спешим поскорее собрать улов, чтобы не застали нас казаки. Но, видно, сам аллах попутал нас – поехали с рыбой, да не в ту сторону. Оно и не мудрено было заблудиться, когда на небе ни звездочки. Какое на небе – в десяти шагах ничего нельзя было разглядеть. Едем, едем, а берега не видать. Что за напасть такая, думаем, куда же он провалился? Наконец увидели дерево – к нему. Это дуб шортанбаевский, что на том берегу. Подъезжаем, а возле него двое караульных с ружьями. Окружили они нас, обозвали ворами и повели к землянке, где охрана ночевала. Времянка у них там такая есть. Отобрали рыбу, забрали лошадь и сани и прогнали нас. Вышли мы и думаем: «Как же это так, ну рыбу забрали, аллах с ней, а зачем же сани и лошадь?..» Вернулись и стали просить, чтобы вернули нам нашу лошадь и сани. Не отдают, ругаются. Разве Макар когда жалел казахов, он и с хохлов-то готов три шкуры содрать! Да, пожалуй, он и был в то время в землянке. Рослый такой, с окладистой бородой, на плечах шуба из волчьего меха. Встал он и говорит: «Пусть киргизы узнают, кто такой был Иисус! Окрестить их!..» А «окрестить» – это значит искупать в проруби. Таков у русских казаков обычай. Жмемся мы у порога, нам-то невдомек, не знали мы этого обычая тогда. Казаки набросились на нас, скрутили нам руки и вывели на лед. Перевязали веревками за пояс и – в прорубь…»

– Ужас какой!.. – вздрогнув, проговорила жена Хажимукана, словно ее самое опускали в прорубь.

– Вот так рассказывал Кенжекей… Конечно, разве человек выдержит ледяную воду, от которой коченеют суставы? Палец сунешь в прорубь, и то обжигает как огнем. А их прямо в одежде купали. Да по нескольку раз с головой окунали. Только когда они уже совсем посинели, как мертвецы, судорогой посвело их, – бросили на лед… Удивительно все же, до чего человек живуч! Мороз сильный был, одежда на них разом коркой взялась, но они все же добрались до аула. Сапоги, помню, с Кенжекея снимали – в теплой воде отмачивали, еле-еле сняли. Кенжекей и Каипкожа еще ничего, а Малдыбай как пришел домой, свалился, так уже больше и не встал. Три дня похворал и скончался. Каипкожа с тех пор калекой остался, чуть ноги передвигает, да и в грудях у него все что-то хрипит. В постели лежит… А ведь во всем ауле никто так не умеет играть на сыбызге, как он. Заслушаешься, как ударит по струнам. Да и во всей округе нет такого сыбызгиста, как Каипкожа. Сгубили его проклятые богачи… Но он не бросает сыбызгу, играет и сочиняет кюи. Недавно сочинил кюй «Раскололся лед». У самого у него, когда играл, слезы по щекам текли, – видно, вспоминал ту морозную ночь, когда окунули его в прорубь. Здорово играл, словно ночным морозом веяло от сыбызги. Густой, глуховато-заливистый звук то лился медленно, плавно, то вдруг скрипел, как снег под полозьями. Люди даже ежились от холода, такое впечатление производил кюй. Слушаешь, и будто пронзает тебя насквозь стужа. Так иногда зашумит сыбызга, как лед в крещенские морозы… Нет, никогда я не встречал такого сыбызгиста, как наш Каипкожа! А его кюй «Нар иген»?!. Абеке, я попрошу Каипкожу сыграть его для вас. Жаль только, что он сейчас очень болен. Но, даст аллах…

– Байеке, про сыбызгиста потом… это длинная история. Ты давай про бесчинства казаков, – перебил продавца Хажимукан.

– Хорошо… Дальше, значит, вот что было. Народ решил рассказать волостному, какие чудовищные зверства чинят казаки вместе с баем Шораком над рыбаками, чтобы он пресек их самоуправство и вернул озеро. Надеялись, что волостной поможет. Правда, не все, кое-кто посмеивался: дескать, ждите, может, и дождетесь… Некоторые предлагали жаловаться прямо уездному. Были и такие, которые говорили, что нужно подавать прошение самому белому царю, потому что ни уездный, ни волостной ничего не смогут сделать, ведь они тоже богатые. Разве ворона вороне станет клевать глаз?

Подали жалобу и туда и сюда, а ни от кого помощи не дождались – ни от уездного, ни от самого белого царя. Никакого ответа от них не было: ни плохого, ни хорошего. Жалоба наша как в воду канула. Зато в аул безо всякого приглашения прискакали жандармы с урядником…

– Это после праздника курбан-айта[31], что ли? – спросил Хажимукан, бросив сеть на землю.

– Да, да, как раз после курбан-айта. Скандал-то был в самый праздник, а уж жандармы потом приехали… Абеке, казаки, отобрав озеро, оскорбили наших аульчан. А сколько еще унижений пришлось перенести бедным рыбакам, да и сейчас приходится. Все это в душе накапливается, но настанет время – прорвется наружу. Тогда ненависть, как степной пожар, от искорки разгорается. Вот такая вспышка у людей и была в самый день айта. Зима суровая стояла в тот год. Лед окреп, санные дороги по Шалкару легли – все как полагается. Наши люди с утра до ночи на озере батрачили на Макара и Шорака, тянули сети. В день айта никто не вышел на работу, грех в этот день трудиться – священный праздник. Собрались всем аулом и поехали в гости к соседям. Далеко растянулась вереница конных и пеших. Едут, смотрят, на озере кто-то работает. Обидным, оскорбительным показалось это людям. Как можно не уважать священный праздник? Зароптали. Кто-то сказал, что надо осквернителей прогнать с озера. Ну, рыбаки сгоряча и кинулись разгонять работающих. Сначала думали просто по-хорошему попросить уйти их с Шалкара, а все получилось иначе… Я тоже вместе со всеми поскакал. Лошаденка у меня худенькая была, к тому же и не кованая. А еще такой дурной характер имела – никогда не ступит на лед. Бывало, где на дороге попадется подмерзшая лужица, обязательно обойдет. А на озеро – убей ее, не сдвинется с места. Отстал я ото всех, стою на берегу и смотрю, как наши люди окружили казаков, кричат, плетками машут. Есть хорошая русская пословица: «На воре шапка горит!» Кто чувствует за собой вину, обязательно пустится наутек. Казаков мало, а наших много. Побросали казаки сети и рыбу, вскочили в сани и – вскачь к берегу своему. Наши, значит, вдогонку, расхрабрились, ну и обида давняя вспомнилась. Догнали их и плетками отстегали как следует. Били до самого берега. Потом вернулись, поразорвали сети, раскидали рыбу и только тогда поехали дальше, праздновать…

Вот так и отомстил народ обидчикам-казакам и баю Шораку, прогнал их в тот день с озера, как косяк меринов с посева. Теперь, Абеке, судите сами: кто был виноват во всем этом? Те, кто захватил себе земли и воды, кто отобрал у бедняка последнее право на существование, или те, кто стал отстаивать это право, кто поднял руку на своих насильников?.. Спустя три дня после этого случая на льду Шалкара к нам в аул и приехали жандармы с урядником. За ними прибыли и уездный и волостной начальники, переводчики из Джамбейты. Даже из самого Теке были люди. И все в один голос обвинили нас, что мы «подняли бунт» и совершили преступление. Начались сходы, собрания, расспросы, допросы. Все это начальство нужно было кормить, пока разбирательство шло. Э-э, один аллах ведает, сколько скота было заколото! Я еще не сказал вот о ком: с окрестных аулов все богачи съехались, бии и хаджи, и тоже против нас заговорили. Уездный начальник кричит: «Найдите и приведите бунтовщиков, иначе всех до единого сошлю в Сибирь!..» Народ тогда здорово перепугался, не знал, как быть, что делать, но – молчал. Были, правда, такие людишки, которые говорили, что нужно пожертвовать двумя-тремя джигитами, чтобы отвести беду от народа, чтобы, значит, кара не на всех пала. Но их никто не слушал. Все смотрели на старика, хаджи Жунуса, ждали, что он скажет. Старик был справедливый, уважали его в ауле. Он и говорить хорошо умел, и честностью отличался особенной, никогда в жизни не обманывал. Ни за что бы он и теперь не выдал джигитов, если бы даже и знал зачинщиков. Вышел Жунус вперед и говорит: «Господин уездный начальник, виновник всему этому есть… Приведите сюда жену Малдыбая!» Уездный, волостной и вся их братия, что прибыла расследование вести, повеселели. Как же, ведь старик только что сказал, что виновник есть… Послали за женой Малдыбая. Вскоре пришла вдова с маленьким ребенком на руках. Другой мальчик, постарше, стоял рядом и держался за платье. Оборванный, в коротких штанишках, потрепанных ичигах, из которых выглядывали голые пятки. Да и на вдове все платье было из одних заплат. «Прежде всего следует строго наказать вот этих троих, – сказал Жунус, указывая пальцем на жену Малдыбая с детьми. – Это они учинили разбой на Шалкаре!» – «Что он несет, этот дряхлый хаджи, смеется, что ли, над нами?! Как могла возмутить народ эта нищая, невежественная дикарка?..» Уездный поднялся, глаза его яростно засверкали. Он побагровел и, казалось, готов был живьем проглотить старика Жунуса. «Ваше превосходительство, господин уездный начальник, позвольте мне говорить правду, – снова начал Жунус. – Эта женщина действительно бедна и несчастна. Если вы будете милосердны с ней, значит, вы – защитник справедливости. А те, что сгрудились позади вас, – бездушные, алчные люди. Это они позаботились о том, чтобы оставить малюток сиротами, женщину – нищей, отобрать у них то единственное, чем они кормились, – рыбу. Это они в лютый январский мороз искупали в проруби отца этих малюток и загнали его в могилу!.. В торжественный день айта, в наш большой праздник, люди не хотели зла, они не стали убивать тех, кто погубил жизнь Малдыбая, просто напомнили им, что справедливость еще не похоронена, она жива, и есть кому защитить ее. Вот, господин уездный начальник, все, что я хотел вам сказать. Если найдете нужным обвинить эту вдову с детьми, – ваше право выслать их в Сибирь. Если посчитаете преступлением то, что мы заступились за сирот, тогда вам придется арестовать триста человек, опустошить триста домов, вернее, угнать в Сибирь всех нас, жителей этого аула…» Уездный растерялся, да и что он мог сделать после таких слов старика. Смотрит на толпу – люди злые, нахмуренные. Может, от испуга, а может, просто от усталости, – только глядим, стал собираться уездный в дорогу. Сказал волостным: «Кончайте сами!..» – и уехал. Волостные еще помучили народ с неделю и тоже – восвояси. А Макар с Шораком привезли проволочную сеть и перегородили устье реки. В общем, не тем, так другим отомстили. С тех пор в реке нет крупной рыбы, вся в озере оседает.

– Вот это настоящее издевательство, чистейшая подлость, – сказал Хажимукан и опять прищелкнул языком.

– А старик Жунус жив еще? – спросил Абдрахман у Байеса.

– Бодрый старик, здравствует. После того случая его еще больше в ауле стали уважать. Он живет по соседству с Халеном. Хален и Жунус – большие друзья. Через Халена можно будет, если хотите, познакомиться с Жунусом и поговорить с ним.

«Это надо будет обязательно сделать», – подумал Абдрахман и вслух добавил:

– Конечно, конечно!

4

– Ни коке[32], ни учителя в лавке нет, пошли к рыбакам на реку, – сообщил Жаппар, бегавший в лавку за отцом.

Чай был готов. Жол расположился поудобнее. Он допил шестую чашку и, разомлевший, раскрасневшийся, рукавом смахнул со лба обильный пот и окинул взглядом всю комнату. Бигайша исподлобья наблюдала за ним и старалась угадать, будет ли кайнага пить еще и заваривать или не заваривать чай? Жол медленно повернул к ней голову и проговорил:

– Налей еще, келин. У моей чай кончился. Просила тебя: «Пусть Бигайша хоть с полфунта чаю пришлет…» – Старшина расстегнул грязный ворот полотняной рубашки, обнажив свою птичью грудь.

– Кайнага-ау, можно сказать, и у нас чай кончился, это последняя заварка. В эту по… – Бигайша смолкла на полуслове, прикусила язык. Она чуть не назвала Жола по имени[33]. – В этот раз он не привез чаю.

Бигайша снова заварила чай и, налив в чашку, подала ее старшине.

– Я ведь много не прошу, всего только полфунта… А там сами достанем. Зато, келин, у вас, наверное, сахару много? Завернула бы гостинец для своей би-женеше[34] хотя бы несколько кусочков…

Жол крутил в пальцах кусочек сахара, который надкусывал с чрезмерной аккуратностью, рассчитывая растянуть его еще на несколько чашек. «Если Бигайша говорит правду, – подумал он, – то этого кусочка не хватит на две чашки, даже если будешь только лизать языком…»

Женщина смотрела на потную, красную шею старшины и мысленно ругала его: «Когда же ты уйдешь, проклятый!..»

– Байес найдет, – продолжал между тем Жол. – Наверное, у богачей-татар в Теке гниют в кладовых тюки сахара и чая?

– Никаких товаров у них нет, в городе все вверх дном перевернулось, так хозяин мой рассказывал, когда из города вернулся.

– Разве у торговцев когда-нибудь переведутся товары, келин, да ты, оказывается, еще ребенок. У них припрятано немало – всему нашему аулу на год хватит… Как хозяин-то говорил: «Город вверх дном перевернулся»?..

– Кто его знает, разве разберешь, что к чему, когда говорят мужчины. Одно я поняла, что товаров нет, вот и все.

Бигайша знала, что творилось в городе, но она не хотела говорить об этом Жолу и поэтому ответила на его вопрос уклончиво. Она продолжала с тоской думать: «Как бы поскорее избавиться от тебя? Отдать эту последнюю четвертушку чая, что ли, чтобы ушел?.. Отдать – самим остаться без чая, не давать – будет сидеть до вечера! Как пиявка, зайдет к кому, пока не насосется вдоволь, пока не возьмет, что ему надо, ни за что не уйдет…» Бигайша принялась перемывать посуду и убирать скатерть, искоса поглядывая на отдувавшегося старшину. Жол, казалось, совсем не собирался уходить. Откинувшись на подушках, он блаженно отдыхал, вытирая пот с лица и от удовольствия жмуря глаза. Бигайша поняла – не уйдет. Она подошла к резному синему сундуку и, со звоном повернув ключ, открыла крышку.

– Кайнага, вот весь наш чай. Хоть сами будем пить чистую воду, но я все же решила отдать четвертушку би-женеше, – четко выговаривая каждое слово, сказала Бигайша и протянула Жолу пачку чая, завернутую в пожелтевшую бумажку. – Люди, наверное, говорят про нас, что, мол, у нас и чаю и сахару вдоволь. Но ваш двоюродный брат хоть и торгует в лавке, меньше всего думает о доме. Видите, нет у нас ничего.

– Гм, да-а… – Жол взял чай, положил его на ладонь, как бы взвешивая, сколько потянет, и, приблизив к глазам, стал рассматривать, словно это была сахарная косточка и он определял, с какой стороны лучше начинать ее обгладывать. – «Цейлон»!.. – прочел он на обертке. – Из Казани, видать, добротный…

Он торопливо завернул четвертушку чая в большой полосатый ситцевый платок, которым до этого вытирал пот, и спрятал в карман старенького бешмета из черного сукна. По тому, как смотрела на него Бигайша, старшина понял, что женщина действительно отдала последнее, что у нее было. Боясь, как бы она, опомнившись, не потребовала чай обратно, Жол быстро поднялся с места и заспешил уходить. «Чудесно, чудесно!.. – мысленно восклицал он, ощупывая пальцами в кармане сверток. – Неожиданная удача! Шел за одним, а достал другое… Чай – это хорошо, это тоже хорошо, теперь Бахитли вылечит свою голову…»

– До свиданья, келин! Да ниспошлет аллах благоденствие вашему дому! – скороговоркой пробубнил Жол и стремительно направился к двери.

Когда Жол выходил на улицу, Жаппар стоял возле его серой кобылы и дергал из хвоста волосы для лески. Мальчик все время прислушивался, не хлопнет ли дверь, не появится ли хозяин; едва скрипнула наружная калитка, он отскочил в сторону и как ни в чем не бывало стал разглядывать седло. В черных глазах его горели озорные искорки. Жесткий конский волос, спрятанный под рубаху, раздувал ее, Жаппар локтем старался придавить волос, но ничего не получалось. Тогда мальчик положил обе руки на живот, скрестив их, как заправский покупатель на скотном базаре. Жол, разумеется, погруженный в свои думы, ничего не заметил, он мальчика увидел только тогда, когда уже отвязал лошадь и просунул ногу в стремя. «Надо выманить у этого сорванца воззвание!..» Жол смотрел на мальчика и напряженно думал, чем бы задобрить его, чтобы он отдал ему бумажку.

– Жаппар, дать тебе денег, а? – Старшина полез в карман за мелочью.

Жаппар вздрогнул и насторожился: верить или не верить старику?.. «Не обманывает ли? Может, говорит просто для приманки, а сам поймать хочет?..» – боязливо подумал мальчик.

Жол, угадав опасения мальчика, достал из кармана две пятикопеечные монетки и, заманчиво позвенев ими, одну за другой бросил Жаппару:

– А ну лови!..

Мальчик ловко поймал обе монетки, улыбнулся и протянул снова руку, как бы прося Жола подкинуть еще.

– Ох и джигит!.. Весь в отца, шустрый! Наверное, годика через два сам вместо отца будешь ездить в город за товарами, а? Хе-хе, джигит!.. Я вот для насыбая нашел листик табаку, нет ли у тебя, Жаппаржан, какой-нибудь бумажки, чтобы завернуть его? А то пока доберусь до дому, пожалуй, весь поискрошу и рассыплю…

Деньги и ласковые слова старшины благотворно подействовали на мальчика.

– Найду бумагу, би-ага! – радостно воскликнул он. – Бумаг разных у меня много… А нет ли у вас бумажных денег, я хочу купить ручку и чернильницу.

– Есть. Дам тебе, только ты сначала найди мне большую бумажку, чтобы завернуть табак.

– А бумажные деньги годятся для игры в карты?

– Ох и глупенький ты! Те деньги, которые я тебе дам, на все пригодны: хоть в карты играй, хоть покупай ручки и чернильницы. Вот они, держи!.. – Жол протянул мальчику три керенки, на которые теперь ничего нельзя было приобрести.

Мальчик радостно подпрыгнул; крепко стиснув в левой ладони медяки и керенки, правой рукой он достал из-за пазухи скомканное воззвание и передал его Жолу.

Взяв в руку измятый желтый листок, на одной стороне которого типографским способом был отпечатан текст воззвания, он разгладил бумажку и, аккуратно свернув ее, запрятал в глубокий карман своего чапана.

– Жаппар, эта твоя бумажка очень подходящая для курения. Нет ли другой какой, только побольше? А то табачный листок широкий и жесткий, его никак не завернуть в эту бумажку, которую ты дал. – щуря плутоватые глаза, проговорил Жол.

– Би-ага, как вы приедете к нам в следующий раз, я найду еще бумажку. Сегодня коке ушел к рыбакам и лавку закрыл.

– Хорошо. Найдешь, значит?

– Найду.

«Теперь-то вы в моих руках, голубчики!..» – мысленно проговорил Жол, легко садясь на серую лошадь. Раньше он только слышал о воззваниях, которые распространял учитель в ауле, но не видел их, а теперь оно лежало у него в кармане. Хитровато улыбаясь, он заспешил к писарю, настегивая кнутом серую кобыленку, чтобы вместе с ним поскорее прочесть воззвание, написать протокол и отправить его с нарочным волостному.

5

Под утро Манар спала чутко, беспрерывно просыпаясь, боясь упустить время дойки коровы. Она слышала, как муж торопливо встал с постели и, наскоро накинув на плечи бешмет, направился к двери.

– Шырагым-ау![35] Ты что так рано?

Хажимукан, не расслышав ее вопроса, вышел. Манар глянула в окно – рано еще!.. Ее снова охватила сладкая предутренняя дрема.

Как спелое яблоко, наливался рассвет. Ночная темень, сползая с Баркин-тау, растекалась по степи, таясь и прячась в овраги и низины, торопливо уносилась на запад, к темно-синим просторам Шалкара.

Над устьем Анхаты стелилась голубая дымка, скрывая от постороннего взгляда зимовье Ашетер, расположенное на противоположном берегу реки. Хажимукан, выйдя во двор, направился прямо к красному быку, лежавшему возле перевернутых саней и жевавшему жвачку. Накинув на рога налыгачи, он привязал быка к саням. Пока хозяин затягивал узел, бык затих, покорно склонив голову и перестав жевать жвачку, затем глубоко, по-бычьи, вздохнул и снова задвигал челюстями.

– С вечера-то забыл привязать быка, чуть было не ушел на пастбище… – неторопливо войдя в комнату, сказал Хажимукан.

Манар полуспала. Она слышала, как хлопнула дверь, как зашуршали по полу шаги мужа, поняла все, что он сказал, но ей не хотелось открывать глаза, не хотелось прерывать неуловимо-забывчивые приятные предутренние грезы. Длинные ресницы ее слегка вздрагивали, она не открыла глаз, ничего не ответила мужу.

– Ну покажем мы им сегодня!.. С корнем вывернем эту проклятую железную сеть, по проволочке разберем и разбросаем, чтобы и кусочка не нашли от нее. А то, видишь ли, перепрудили реку и хозяйничают в озере, как у себя дома…

– О чем ты это толкуешь? Ложись лучше, чего встал ни свет ни заря, на реку, что ли, собрался? – спросила Манар, лежа по-прежнему с закрытыми глазами.

– Какое тебе ни свет ни заря, уже давно утро. Да и не время теперь отлеживаться. Вчера мы сговорились собрать всех быков вместе и вырвать железную сеть из реки!..

Манар вздрогнула от неожиданности, сна как не бывало.

– Как?!. Лучше терпеть голод, только подальше от разных скандалов. Пусть вырывает, кто хочет! Нам нет до этого дела. Ведь это будет большой скандал, и принесет он много несчастья людям! – испуганно проговорила она.

– Никакого скандала и никакой беды не будет. – В Рашай[36] мужики давно уже отняли у богачей землю и воду и сами стали хозяевами. А мы что смотрим? Разве мы не сможем сделать то же самое? Ты женщина и, пожалуйста, не суйся в наши мужские дела. Мы тоже сумеем постоять за себя. Гнули спины, на белый свет не смели по-человечески смотреть – довольно, больше этого не будет. Настал и для нас день, расправим плечи!..

Хажимукан достал с шестка завернутый в бумажку насыбай, захватил пальцами щепотку и поднес к носу. Высохший за ночь табак легко втянулся с воздухом и проник почти в самое горло. Рыбак поперхнулся, закашлялся и зачихал, а потом долго сморкался.

– Чего это тебе взбрело вдыхать эту сатанинскую пыль?.. И не смей ходить выворачивать сеть, это не наше дело.

Давно уже привык Хажимукан к ворчанию жены и теперь не обратил на ее слова никакого внимания. «Предостерегать – это женское дело, а мы, мужчины, должны подчиняться своему разуму», – мысленно проговорил рыбак и, продолжая чихать, вышел на улицу. Начиная с соседа, за какие-нибудь полчаса он обошел все рыбацкие хибарки, расположенные вдоль берега, и разбудил людей. Сонные, они сходились к площадке, неся с собой кто арканы, кто сыромятные ремни, а некоторые прихватили цепи для тяжей. Сюда же привели быков, лошадей, и вся эта многоголосая толпа направилась к озеру. Обгоняя старших, шныряла под ногами шумная ватага ребятишек, их звонкие голоса далеко разносились над голубой гладью Шалкара. Когда взошло солнце, к собравшимся возле устья Анхаты людям подошли Абдрахман и Байес.

– Рыбаки, – поздоровавшись, проговорил Байес, – Абеке хочет сказать вам несколько слов. Как думаете, пусть скажет?..

– Пусть говорит!

– Говори!

– Говори, Абеке, мы все сделаем, только как бы нас за это…

– Да, как бы потом нас Макар с Шораком не сделали несчастными. Они все могут!.. Придут сюда и новую сеть поставят, еще более крепкую!..

Кто-то из толпы возразил:

– Не поставят! Не посмеют, царя-то белого больше нет. Это они при нем хозяйничали, а теперь – отошла их власть!

– Братья-джигиты, я много рассказывал вам о великом народном вожде Ленине. Вы – понятливые люди. Я думаю, вы хорошо помните мой вчерашний рассказ… Так вот, советская власть во главе с Лениным издала декрет, что земли и воды и все богатства принадлежат народу. Истинный хозяин земли – это крестьянин, это рабочий, это все те, кто трудится не покладая рук: пашет, сеет и убирает, все те, кто добывает себе пищу потом и кровью. А богачи, которые нанимают себе батраков и работников, которые живут за счет чужого труда, лишаются права пользоваться землей и водой. Вы – рыбаки. Ваше богатство – богатство озера. Только вы являетесь подлинными его хозяевами, и никто больше, потому что вы трудитесь день и ночь, мерзнете в холодной воде, расставляя сети для весеннего лова, стынете зимой над прорубями, добывая себе на пропитание. Вам и вашим детям принадлежат это озеро и эта степь, что лежит вокруг. И никто не посмеет отнять ее у вас. Такие же бедные люди, как вы, которые уже взяли власть в свои руки в России, помогут вам отстоять это право. Скоро, может, очень скоро мы и здесь установим такую власть, и вы сами будете управлять аулом. Не нужно бояться баев, нас много, и если мы все вместе дружно встанем против них, – не нам, а им придется убегать отсюда. Вот это сегодня я и хотел сказать вам, – закончил Абдрахман.

– Все поняли? – спросил Байес.

– Поняли!

– Поняли!

– Коли поняли, идемте и вырвем эту проклятую проволочную сеть из воды! – сказал он и направился к вбитому с небольшим наклоном в землю полосатому рельсу, от которого тянулся к реке железный трос, державший сеть.

Рыбаки закрутили столб цепями и впрягли цугом несколько бычьих и конских упряжек. Упряжки протянулись вдоль берега и образовали довольно длинную вереницу. По бокам стояли люди, готовые по сигналу понукать животных. Ждали сигнала с противоположного берега, где рыбаки обрубали трос. Когда трос наконец был обрублен, Байес поднял руку и крикнул:

– Погоняй!..

Под шум и гам толпы быки и лошади рванули вперед, постромки натянулись, и полосатый рельс, как нож из теста, мягко выскользнул из земли. Упряжки рванули сильнее, и из воды показалась ржавая проволочная сеть. Она перервалась, и нижняя половина ее легла на дно.

Толпа радостно закричала. Седовласые старики, благодаря аллаха, зашептали молитвы.

В это утро была порвана еще одна сеть, при помощи которой ненасытные богачи отбирали у людей право на жизнь.

Глава вторая

1

Отшумел грозами и холодными ливнями с градом Кура-лай[37], и наступило раннее мягкое лето. Установились теплые, погожие дни. Небо, омытое дождями, казалось особенно голубым и прозрачным. В одну неделю поднялись травы, и зеленое раздолье заколыхалось, как море, под ласковым южным ветром. Степь зацвела и с каждым днем становилась все краше и краше.

Аул учителя Халена перекочевал на летнее пастбище Молалы Тогай и остановился на берегу реки, как раз напротив зимовки. Это привольное джайляу омывалось с двух сторон степными речками – Анхатками. Здесь проводили лето почти все близлежащие аулы, они покидали роскошное летнее пастбище только тогда, когда кончалась уборка сена с поименных лугов правобережья и дехкане приступали к жатве хлебов на богаре.

Аул Халена небольшой, всего шесть юрт. Среди буйной зелени они похожи на застывшие серые кочки. В них нет ни белой кошмы, ни дорогих ковров. И скота вокруг аула пасется очень мало. Бедно живут родичи учителя – хозяева этих юрт. У Асана всего лишь два козленка и корова. Примерно столько же скота имеют и его брат Найке, и батрак Рахманкул, и вдова Кумус. Чуть получше живет середняк Кубайра. Все жители аула Халена зимой рыбачат, а летом нанимаются пасти скот.

Самый состоятельный человек в ауле – сам учитель Хален. Его просторная юрта хотя и не очень большая, но все же выделяется среди других своим убранством. В ней всегда чисто и уютно, пол застилается узорчатыми кошмами. В правой стороне, рядом с сундуками, стоит деревянная кровать с целой горой одеял. Наверху, под самым сводом, как белый девичий платок, красуется четырехугольный тундук[38].

Отец Халена был человеком довольно богатым. Он умер рано, оставив сыновьям неплохое наследство. Хален к этому времени уже окончил учительскую семинарию в Оренбурге и поступил работать учителем в школу в уездном центре, а хозяйство вели старший и младший братья. Зимой Хален жил со своей женой Маккой при школе в уездном городке, а на лето приезжал отдыхать в родной аул.

В тяжелый год коровы[39], когда в степи вспыхнула эпидемия черной оспы, умерли мать и братья Халена. Хозяйство пошло на убыль, скота с каждым годом становилось все меньше и меньше. Оставшихся после смерти старшего брата девочку и мальчика Хален увез с собой в город. Нужно было их кормить и воспитывать, а средств не хватало. И вот, в довершение всего, учитель неожиданно был отстранен от работы.

Это случилось прошлой осенью. Джамбейтинскую двухклассную русско-киргизскую школу, где работал Хален, посетил инспектор от нового правительства, образованного здесь, в степи, бывшими управителями и баями. Едва уехал инспектор, как директор вызвал к себе Халена и сказал:

– Вы должны подать в отставку.

– Почему?

– Так хочет господин инспектор.

Хален попытался было выяснить причины, почему его отстраняют от работы, но директор к тому, что уже сказал, ничего не добавил. «Так хочет господин инспектор…» И Халену пришлось покинуть школу, где он проработал почти десять лет, и уехать в аул.

Долгой и скучной показалась зима учителю. Хотя он и занимался с детьми дома, но что это были за занятия! Учились у него всего пять учеников, да и те приходили далеко не каждый день: то не пускала их из юрт пурга, то родители заставляли работать по хозяйству. Открыть постоянную школу Хален не мог, у него не было на это средств.

Седьмой аул Копирли-Анхатинской волости, состоявший из рода Баркин, был самым многочисленным в округе. В нем насчитывалось около трехсот домов. В этом ауле была мечеть известного святого хазрета Таржеке и при ней две духовные школы – медресе. Люди отдавали своих детей учиться в эти медресе, тогда как в новые русско-киргизские школы посылали редко и неохотно. Мечеть и медресе содержали сын святого хазрета Таржеке – хазрет Хамидулла и ишан Губайдулла. Оба они, довольно известные люди в степи, когда-то учились в Бухаре и служили мюридами у великого имама; при них было трудно, почти невозможно отдавать детей учиться куда-либо помимо медресе. Кроме того, в этом ауле жили еще двенадцать почетных хаджи и свыше десяти других различных ишанов и магзумов[40]. Они разъезжали по округе и говорили родителям:

– Ты что же это, хочешь, чтобы твой черноглазый, отрастив волосы, стал переводчиком? – И тут же почти приказывали: – Веди его в медресе!..

Как ни старался Хален привлечь детей в русско-киргизскую школу, это ему не удавалось, мешали хазреты, ишаны, магзумы.

Только один хаджи Жунус давал своим детям русское образование и ни в какое медресе не соглашался их посылать. Его старший сын Хаким учился в Джамбейтинской русско-киргизской школе у Халена, и, когда учитель переехал жить в аул, хаджи привел ему своих младших сыновей – Алибека и Адильбека.

– Хален, ты учил Хакима, и я вполне доволен тобой, – сказал хаджи Жунус. – Теперь я отдаю в твои руки и вот этих своих двух сорванцов… Обучай их грамоте. За оплату не беспокойся, постараюсь хорошо отблагодарить тебя, ведь мы же соседи и даже немного родственниками доводимся…

Старик Жунус, хотя и был хаджи – когда-то совершил паломничество в Мекку, а теперь собирался стать мюридом хазрета, жил далеко не одними религиозными наставлениями, он делал все по своему разумению, был прямым и честным человеком и в людях тоже уважал правду и честность. Он не задумывался над тем, как воспримут его слова, – говорил правду в глаза, поэтому даже многие богачи опасались его, не перечили ему, старались подладиться под крутой характер своенравного хаджи и делали то, что он говорил.

Из пяти учеников Халена, которых обучал он этой зимой, двое как раз и были сыновьями Жунуса. Третий ученик – сын двоюродного брата учителя Ертлеуа, а остальные двое – мальчики из аула, расположенного у самого устья Анхаты. Один из них – сын приказчика Байеса, другой сын – расчетливого и энергичного Батыра. По пятницам эти двое уезжали к себе в аул и жили там по два-три дня, а иногда пропадали по целой неделе и срывали занятия.

С наступлением весны у Халена не стало и этих учеников. Привыкший к постоянной работе, учитель загрустил, затосковал, он вдруг почувствовал вокруг себя какую-то пустоту, и ощущение этой пустоты еще больше угнетало его. Не было и хороших собеседников, потому что еще не все аулы перекочевали на джайляу. Тосковал Хален и по газетам и журналам, которых на этом летнем пастбище совершенно невозможно было достать. Пастбище, замкнутое с двух сторон степными речками, находилось в стороне от больших дорог, сюда никто не приезжал ни из уезда, ни из волости, а если и приезжал кто, то только по делу.

В эту весну запаздывал с перекочевкой и аул Жунуса. Хаджи обещал Халену приехать на джайляу сразу же вслед за ним, через два-три дня, но почему-то задерживался. Учитель догадывался почему. Старший сын Жунуса Хаким заканчивал в Теке реальное училище, и родные ждали его возвращения. Шла вторая неделя, а Хаким все не приезжал, и аул Жунуса по-прежнему оставался на зимовке.

«Если бы перекочевал Жунус, сразу на джайляу стало бы веселее. Хаджи – человек энергичный, знает толк в хозяйстве, может многое подсказать. И собеседник он приятный, сам рассказывает много и любит слушать. Если бы все люди были такими… Хороший старик, всегда за правду стоит…» – думал учитель, вглядываясь в степь. Он надеялся увидеть кочевку Жунуса. В последнее время учитель особенно сдружился со стариком, делился с ним всеми сокровенными думами и теперь с нетерпением ждал его на джайляу.

– Макка, – войдя в юрту, сказал Хален, – не пора ли гнать кобылиц на луг?.. Наверное, и жеребята пить захотели…

– Рано еще… – ответила Макка, продолжая полоскать в ведре кожаный подойник.

– Нет, не рано.

– Ну что ж, пора так пора… На реку хочешь?.. Ты опять сегодня все утро смотрел на дорогу, будто кого-то ждешь с базара.

– Угадала, Макка. Я жду, только не с базара… ты же знаешь, я не могу жить без газет, журналов, книг, без уроков. На днях должен приехать из города сын Жунуса, а может, уже и приехал, вот его я и жду. Он наверняка привезет что-нибудь новенькое почитать.

Она знала, что муж скучает по школе, по учительской работе, но ничем не могла ему помочь. Искоса взглянув на скучное лицо Халена, она тяжело вздохнула и пошла доить кобылицу.

2

Когда Макка закончила дойку, Хален погнал кобылиц и жеребят к реке. Впереди, как всегда, бежала вороная кобыла. Спустившись с яра, она смело вошла в воду и, вытянув шею, начала пить. По мере того как вода мутнела у ее ног, она продвигалась все дальше и дальше в реку, вместе с ней вошел в воду и жеребенок, он едва касался копытами дна, почти плавал. Сходя по тропинке вниз, учитель с опаской смотрел, как жеребенок задирал вверх голову, рыжая спинка его то и дело захлестывалась волной. Напившись, кобыла вышла из воды и рысцой затрусила к лугу. За ней потянулся весь табунок.

Хален стоял на берегу и смотрел, как медленно успокаивалась и светлела вода после ухода кобыл. Было тихо, безветренно. Но вот со степи пахнул легкий ветерок, и спокойная речная гладь вмиг покрылась кудрявой рябью. Солнце перевалило за полдень. На противоположном берегу из камышовых зарослей выплыли две утки-лысухи и, чего-то испугавшись, снова скрылись в зеленом тростнике. Почти под самым яром Хален заметил голову нырка с взлохмаченным хохолком. Нырок скрылся под водой, и минуты две его не было видно. Учитель с интересом стал наблюдать, где появится эта хитрая птица. Хохлатая голова нырка показалась почти у самых тростников и снова скрылась под водой.

То там, то здесь слышались всплески. Это маленькие рыбешки, вспугнутые крупной рыбой, на вершок выскакивают из воды и снова с плеском падают в нее. В лицо дует свежий ветерок, донося из камышей кряканье уток. Где-то среди мшистых кочек квакнула лягушка, ей ответила вторая, и вскоре заголосил целый хор лягушачьих голосов. Звуки с каждой минутой все нарастали и нарастали. «Красиво под вечер на реке…» – подумал учитель. С противоположного берега послышалась радостная песня. Хален улыбнулся, вслушиваясь, но песня неожиданно оборвалась. «Кто это?..» – мысленно проговорил учитель и посмотрел в сторону аула – возле юрт никого не было, ни человека, ни скотины, тишина. Бедные юрты сейчас показались Халену особенно убогими и невзрачными, как серые пни; они только нарушали красоту степи и были совершенно лишними и чужими на устланном яркими цветами зеленом ковре джайляу. Учитель тяжело вздохнул и снова повернулся к реке. «Да, бедно мы живем, убого, а ведь вокруг такое богатство!.. И люди у нас в ауле вроде не ленивые, горы могут ворочать. Но почему они все несчастны? Почему нет у них настоящей работы?..» Снова послышалась песня. Хален стал пристально всматриваться в противоположный берег – между густых зарослей ивняка мелькнула фигура всадника. Страстная, полная силы и жизни мелодия вырывалась из ивняка на простор. Песня сливалась со звуками приречья, дополняя и усиливая их; свежий речной ветерок подхватывал радостную мелодию и уносил ее далеко в степь. Чем ближе подъезжал всадник, тем песня звучала все громче и громче, отчетливее слышались слова:

Только две коровы у Мухита,
Только двух телят он к лету ждет,
Юрта его светится, как сито,
Но Мухита горе не берет…

– Бедна наша жизнь, а в песнях – красивая, – проговорил учитель, с наслаждением слушая песню. Бодрая мелодия проникала в сердце учителя, волновала и радовала, уводила в мир веселья и счастья. Учитель смотрел на всадника, и приподнятое настроение джигита передавалось ему. Всадник свернул с тропинки и, подъехав к самому берегу, остановился напротив Халена. И хотя певец был теперь весь на виду, голос его слышался приглушенно и слабо, – джигит, узнав стоявшего у яра учителя, смутился и стал петь тише. Хален с трудом разобрал слова последнего куплета:

На соль Туз-тобе я смотрю с удивленьем,
Я встретить косинскую девушку рад,
Но сесть на коня не могу от волненья,
Лишь вспомню любимой приветливый взгляд.

Еще издали, по голосу, учитель определил, что это едет джигит Аманкул. «Знаю, дружок, чему ты радуешься, к кому едешь…» – подумал учитель, приветливо и ласково глядя на всадника и улыбаясь. А всадник, ловко спрыгнув на землю, начал расседлывать лошадь.

Аманкул был младшим братом батрака Рахманкула и доводился дальним родственником учителю. Летом он пас табуны богатого и известного в округе хаджи Шугула. Сейчас Аманкул возвращался домой из аула Шугула, что располагался километрах в пятнадцати вниз по течению реки.

Шугул редко отпускал Аманкула домой, но джигит все же ухитрялся по нескольку раз в неделю бывать в родном ауле. В разное время приезжал он: то вечером, то поздней ночью, а то и днем, как сегодня. Он был аульным весельчаком – шутником и острословом, без него не проходило ни одной свадьбы и ни одного празднества в округе. Он словно по запаху угадывал, где в этот вечер будет веселье, и всегда успевал приехать к самому разгару торжества. Первым узнавал Аманкул разные степные новости, значительные и незначительные, и рассказывал их своим одноаульцам. Люди его любили, всегда ждали его приезда.

Обрадовался и Хален приезду Аманкула. Он с нетерпением ждал, когда джигит переправится на эту, сторону. Но джигит не торопился, он спрятал седло под развесистый ивовый куст, привязал лошадь арканом и пустил пастись на лужайку. Затем выволок из камыша лодку, слил из нее воду и спустил в реку. Постояв еще немного на берегу, словно раздумывая, как лучше переплыть реку, он сел наконец в лодку и стал наискось пересекать быстрину. Хален неторопливо пошел по пологому песчаному берегу к тому месту, где должна была пристать лодка.

– Ассаламуалейкум, Хален-ага! – крикнул Аманкул, изо всей силы налегая на весла.

Плоскодонная казахская лодка, подпрыгивая на волнах, быстро приближалась к песчаному откосу. Вода вспенивалась за кормой, разбегаясь двумя кружевными волнами. Но вот днище заскрипело о песок – лодка почти на аршин выскочила на берег.

– Ассаламуалейкум, Аманкул! Как здоровье?

– Ничего, пока не жалуюсь, ага, – весело ответил джигит. Он выпрыгнул из лодки и за цепь вытащил ее на песок. – Как ваше здоровье? Все ли в порядке дома, как поживает аул?

– Все благополучно. Тебя вот только давно не было, соскучились. Ждем.

Аманкул, заметив лукавую улыбку, нарочито обиженно сказал:

– Ох, Хален-ага, вы всегда подшучиваете надо мной. Вас не поймешь, то ли вы правду говорите, то ли нарочно… Если ждут меня, то что ж… вот приехал.

– Нет, нет, Аманкул, шутки в сторону, я сам тебя первый жду. Одевайся и идем в аул.

Аманкул посмотрел на свои босые ноги, засученные до колен брюки и покачал головой. Как разулся он на том берегу, разыскивая в камышах лодку, так и не обувался. Кожаные сапоги, сшитые на прямую колодку, лежали в лодке. Он быстро обулся, отряхнул полы теплого, на верблюжьей шерсти, чекменя и вместе с учителем зашагал по тропинке к аулу.

– Прямо от Шугула или заезжал по пути в какие-нибудь другие аулы? – спросил Хален. Ему хотелось поскорее услышать от Аманкула новости.

– Ни в какие аулы я не заезжал, Хален-ага. Еду прямо из Мыншукыра с пастбищ, от табунов. Даже к Шугулу не заглядывал, а то разве бы он отпустил меня. Хоть умри, ни за что не отпустит. Прямо от табунов и сюда… Ехал по-за Ханжуртами… Правда, в аул Сагу заезжал, но там я был совсем недолго, даже с лошади не слезал. А еще к зимовке Жунуса подъезжал, не к самому Жунусу, а к Кадесу. Еду, значит, смотрю: на кстау[41] Жунуса кони оседланные стоят. Дай-ка, думаю, узнаю, чьи это кони, вот и подвернул к Бекею. Спрашиваю: «Кто это приехал к хаджи и откуда?» – «Сын, – отвечает, – из Теке…» Это Хаким, значит. Да-а, а Кадес говорит, что сын Жунуса теперь будет большим начальником!.. Там сейчас пиршество вовсю идет. Барана закололи, но я не стал ждать, пока мясо сварится, его только при мне в котлы заложили… Я же знал, что меня здесь в ауле ждут, вот и поспешил приехать, – шутливо докончил Аманкул.

– Постой, постой, ты так тараторишь, что тебя трудно понять. Хаким, значит, приехал? Каким же он начальником хочет быть? Ты что-то тут путаешь…

– Хален-ага, ничего я не путаю. Лопнуть мне на этом месте, если я вру. Это мне Кадес говорил, что сын Жунуса теперь будет большим начальником. А почему бы ему и не быть начальником? Ведь старик Жунус только и мечтает об этом. Сын Шугала Ихлас держит в своих руках весь Кзыл-Уй, вот и Жунус хочет, чтобы и его сын был таким же. Да, да, не смотрите на меня так, Хален-ага, я как раз говорю про Хакима, который приехал из Теке, а не про кого другого. Таким стал важным, мимо прошел и даже не посмотрел, – дескать, что с тобой здороваться… Не узнает своих земляков. Конечно, ему можно задирать голову, ведь отец его – хаджи Жунус! Почти что Шугул!.. Именно почти что… и только. Я скажу, никогда не догнать этому неотесанному чурбаку и грубияну Жунусу Шугула. И за что только люди его называют хаджи? Тоже мне хаджи, разговаривать-то как следует не умеет. Ведь он как со мной говорил?.. Увидел меня и, вместо того чтобы поздороваться, кричит: «Эй ты, шугуловская гончая, откуда едешь?» Хм, значит, я – гончая собака. За что он меня так, а? Будто я ему молоко испортил, – сказал Аманкул, хмурясь. Он был недоволен стариком Жунусом и его сыном и теперь всячески старался очернить их перед учителем.

– Ты, я вижу, здорово обиделся на Жунуса. Разве ты до сих пор не знаешь характера старика? Если и сказал он тебе: «Эй ты, шугуловская гончая…» – так вовсе не желал тебя оскорбить, он просто злится на Шугула, только и всего. Но он не такой, как Шугул, намного беднее его, да и человечности в нем больше. Как ты ни говори, а хаджи Жунус умный человек, он много делает добра людям. А каким начальником хочет стать Хаким? Этого не сказал тебе Кадес?.. Странно, неужели Хаким и в самом деле этого хочет? Странно. Нет, Аманкул, ты все-таки что-то напутал.

– Эх, Хален-ага, вы все стараетесь обелить хаджи Жунуса, потому что он ваш друг. А вообще-то он противный человек, и хвалить его не за что. Оно, может быть, и верно, что Жунус не такой, как Шугул, но какая для нас, батраков-пастухов, разница, Шугул ли это, или Жунус, или еще кто другой, – все равно нам от них нечего добра ждать. Большебек – вот кто может помочь бедным людям, вот кто может защитить нас, пастухов… Да, чуть было не забыл, Хален-ага, приказчик Байес передавал вам большой привет. Сказал, что скоро вместе с Абеке приедут к вам в гости. Знаете, кто такой Абеке? Вот он – настоящий человек! Когда я зашел в лавку к Байесу, он был там. Подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал: «Ты, джигит, не унывай, что пасешь лошадей Шугула. Скот будет принадлежать тем, кто его пасет, а земля – кто ее обрабатывает. Скоро, говорит, придет рабочая власть, которая будет защищать бедных и заботиться о них». Вот это действительно умно сказано. Да, Байес попросил меня передать вам лично в руки кое-какие бумаги. Так и сказал: «Лично!» Я ему ответил, что вы доводитесь мне родным ага и поэтому беспокоиться совершенно не следует, бумаги будут переданы лично в руки… Умные люди, – я говорю про Абеке и Баке, – справедливые. – Аманкул не спеша вынул из-за пазухи сверток желтой бумаги, перевязанный сученой ниткой, и передал его Халену.

– Абеке, говоришь?.. Кто он такой? – переспросил Хален, принимая сверток. Он стал перебирать в памяти всех Абеке, каких только знал, стараясь угадать, кто же мог быть в лавке у Байеса.

Словоохотливый Аманкул лукаво взглянул на учителя, как бы говоря: «Это большая тайна!..» И хотя вокруг никого не было, Аманкул стал оглядываться по сторонам, словно опасался, что его могут подслушать. Затем полушепотом заговорил:

– Это тот Абеке, который из Теке приехал. Вы должны его знать. Он-то вас хорошо знает. Он – большебек!.. Первый раз я увидел его недели две назад. Ехал с пастбища домой под вечер, ну и завернул в аул Сагу, потому что там джигиты ойын[42] хотели организовать. Приехал в аул, а там никакого ойына нет. «Почему?» – спрашиваю. Мне говорят: «Нет ни сладостей, ни фруктов». – «Пойдемте в лавку Байеса», – говорю джигитам. «Были, ничего у него нет». Я настаиваю: «Пойдемте, есть у него, только надо хорошенько попросить». И мы, значит, пошли с Сагингали. Заходим в лавку, а там вместо Байеса этот самый Абеке за прилавком. Ну, я его, конечно, не знал. Говорю, что нам, мол, то-то и то-то нужно. А он: «Сейчас, джигиты, нет ни конфет, ни кренделей. Какие могут быть сладости во время войны?! Конфеты будете кушать, когда прогоним казачьих атаманов и баев. Вам самим их надо прогонять, вот что делать, а не о конфетах думать. Да вы знаете, говорит, что сейчас происходит на белом свете? Русские, говорит, уже прогнали своих богачей и сами хозяевами стали. У них теперь и земля и скот принадлежат бедным…» Стоим мы, значит, и слушаем, разинув рты. Когда вышли из лавки, я спросил у Сагингали: «Что это за человек?» Сагингали по секрету сказал мне, что это большой человек, умный и добрый. «Большебек он, говорит, и приехал к нам из Теке…»

– Сколько ему приблизительно лет, какой он из себя?

– Примерно столько же, сколько и вам. Чернявый такой, роста среднего. Усов не носит, когда говорит, то кажется, насквозь пронизывает тебя взглядом, – охотно пояснил Аманкул.

Из длинного и сбивчивого рассказа Аманкула учитель все же кое-как понял, кто такой Абеке. Многое объяснили Халену слова: «Надо прогнать казачьих атаманов и баев!..» Он стал мысленно рассуждать: «Так мог говорить только большевик Абдрахман Айтиев. Конечно, Абдрахман – это и есть Абеке… Но что же тогда выходит: говорили, что в Теке разогнали съезд крестьянских депутатов, разгромили Совдеп и всех большевиков арестовали. Наверное, Абдрахману удалось бежать из тюрьмы. Но зачем же он к нам сюда приехал? Ведь Джамбейтинское правительство его тоже не помилует…»

Когда подошли к аулу, Аманкул, попрощавшись, свернул к своей юрте, а учитель торопливо зашагал к своей. Он был так занят мыслями об Абдрахмане, что не заметил, как удивленно и пристально посмотрела на него жена. Подойдя к столу, Хален начал быстро распаковывать сверток.

3

Весь день и вечер учитель читал присланные Байесом газеты и писал. После ужина снова сел за чтение.

– Чего не ложишься? Всю ночь, что ли, читать будешь? Сам не спишь и другим не даешь. Что с тобой случилось сегодня? – проснувшись, спросила жена.

Было далеко за полночь, а Хален все продолжал шелестеть газетами. На столике тускло мерцала керосиновая лампа.

– Спи, спи, – ответил он ей, на минуту отрываясь от чтения. – Все хорошо, все прекрасно…

– Что же хорошего?.. О чем ты говоришь? С тобой что-то неладное творится. Сам с собой разговариваешь, словно бредишь. Все твердишь: «Вот молодец Абдрахман!..» Кто такой этот Абдрахман?

– Ничего со мной не творится, все в порядке. Просто читаю газеты, и все, а Абдрахман – это джигит, с которым я когда-то вместе учился. Он прислал мне эти газеты и письмо. Обещает на днях сам приехать. Ну спи, спи, а то детей разбудишь, а об Абдрахмане я тебе как-нибудь потом расскажу.

– Как же тут спать, когда горит свет, ты беспрерывно шелестишь бумагой и что-то бормочешь. Что это за такие дела, что они ни днем, ни ночью тебе покоя не дают? Ночью надо спать, а не думать.

Учитель рассмеялся:

– Ты, Макка, рассуждаешь иногда, как ребенок.

– Ну да, только ты один и можешь по-взрослому рассуждать.

– Не разговаривай, дети проснутся.

– Ты тоже не шелести бумагами и не бормочи.

– Как же тут не будешь бормотать, когда не сегодня-завтра весь мир должен измениться?

– Что произошло? – встревожилась Макка. Она приподняла голову и пристально посмотрела на мужа. – В прошлом году тебя за такие мысли освободили от учительства. Неужели ты опять продолжаешь старое… Прямо как по поговорке. «Сорок человек в одну сторону, а упрямец в другую!» Что это за сила такая, что мир изменить может?

– Милая ты моя, спи же, завтра я тебе обо всем расскажу. Беспокоиться сейчас нет никаких оснований, напротив, есть вести, которым надо радоваться. Вот посмотришь, как изменится мир. Правда не может не победить…

– Сидеть спокойно дома, – заключила она, – это самое милое дело. Я тебя очень прошу: ни во что не вмешивайся.

– Ты хочешь сказать, что у нас есть дом, немного скота и нам больше ничего не нужно? – возразил Хален, недовольный ответом жены.

– А что нам еще нужно? И за это надо благодарить аллаха. Многие ведь только мечтают достигнуть того, чего достиг ты.

– Эх, Макка, Макка. Надо дать образование народу, научить его ремеслу – вот самая большая цель. И чтобы достигнуть ее, нельзя валяться на кровати, как я, а нужно знать, что происходит в мире, нужно заботиться не только о благополучии своего дома, но и всего народа.

– На всех добра не напасешься. А если говорить об образовании народа, так ты же обучал пятерых детей, чего еще. Или это не в счет?

– Что пятерых! Не пятерых, а пятьдесят человек надо обучать, вот это другое дело. Скажи, пожалуйста, кто должен научить грамоте всех наших аульных ребятишек? Кому я передам свои знания, которые приобретал годами? Кому, как не им…

Макка давно уже стала подмечать, что Хален почти совсем не заботится о доме. Его доброта к людям и щедрость приносят хозяйству только убыток. Вот и сейчас он говорит о том же, чтобы заботиться о ком угодно, только не о себе. Она не выдержала и решила наконец высказать ему все свое накипевшее недовольство.

– Все люди, когда отдают детей учиться, платят за обучение. Даже если и муллу нанимают для детей, и ему платят. Пока тебя не было в ауле, хаджи Жунус содержал муллу Сакипа, который за всю зиму не смог научить детей даже азбуке. А ему ведь за труд дали корову. Мать Алибека говорит, что и на этот год они хотят опять пригласить муллу. Если платят такому мулле, как Сакип, за труд, то что же тогда выходит – ты хуже этого муллы, что ли? Или ты обязан бесплатно обучать детей грамоте?

Макка говорила правду. Об этом учитель и сам думал не раз. Собственно, в том, что он ничего не получал за свои труды, виноват был он сам. Когда хаджи Жунус привел своих младших сыновей к Халену и сказал ему: «Говорят, что если дело делается по договору, то и результат его бывает хорошим. Дай образование моим двум сорванцам, научи их как следует грамоте, но скажи, чего хочешь за это. Кобылу попросишь – дам, верблюда – дам. Пока имею возможность, буду платить, чтобы только сыновья выросли образованными, умными людьми». Хален тогда на это ответил: «Хаджи, в этом году мне не надо за них никакой платы, пусть учатся, потому что я все равно каждый день буду заниматься с племянником, занятия мне нужны для моей практики. Когда откроется школа и будут в ней парты, доски и хорошие учебные принадлежности, когда дети будут заниматься регулярно, вот тогда можно будет говорить и о плате…» Хален сейчас обо всем этом хотел рассказать жене, но не решился.

– Ну полно, полно, ты права, – сказал он, ласково посмотрев на жену. – Это тоже большой разговор, мы еще как-нибудь потолкуем об этом.

Может быть, они спорили бы еще до самого утра, но их разговор прервал большой красный бык, чесавшийся боком об арбу, стоявшую перед самой юртой. Бык поддел рогами край серой кошмы, и юрта заскрипела. С полки упали две деревянные чашки и, подпрыгивая, покатились по полу. Было отчетливо слышно, как пыхтел бык, раздувая ноздри. Пока учитель вышел во двор, бык второй раз ударил рогами в юрту, и скова послышался звон посуды и скрип решеток.

Хален отогнал быка к загону, где лежал скот.

Ночь была теплая, и возвращаться в юрту не хотелось. На небе ярко горели звезды. Невдалеке шапками чернели соседние юрты. Глаза Халена свыклись с темнотой. Он увидел, как из ближней юрты вышел высокий человек и направился к загону. Учитель сразу же узнал Аманкула. «А он чего это не спит?» – подумал Хален. Сегодня он был особенно доволен Аманкулом за привезенные им газеты от Байеса и Абдрахмана и еще раз мысленно поблагодарил его.

Торопливо шедший джигит вдруг присел. Он увидел учителя, стоявшего возле загона. Высокий, стройный, худощавый Хален стоял неподвижно и разглядывал звезды. «Что есть такого на небе, чтобы на него можно было так долго смотреть? – подумал Аманкул, мысленно смеясь над учителем. – Как ни умны ученые люди, но у них, по-моему, чего-то не хватает…»

Глава третья

1

Кстау хаджи Жунуса расположено на склоне глубокого подковообразного оврага. Жунус не очень богат, но имя его известно всей округе.

Одни хвалят его за умение вести свое хозяйство, другие – за общительность и справедливость. Иногда вспоминают и о покойном отце Жунуса. «Суйеке постоянно заботился о народе. Хаджи Жунус весь в отца…»

У Жунуса четыре сына. Самый старший из них – первый помощник отцу в хозяйстве – Нурым. Второй – Хаким, который закончил реальное училище в Уральске и со дня на день должен был приехать домой. Хакима ждали в среду, но проходил уже и четверг, а его все нет. Второй день родственники хаджи, приехавшие встретить Хакима, томились в душной землянке. Иногда кое-кто из них взбирался на горку и смотрел в степь. Хаким мог ехать домой по двум дорогам; в объезд через мост Копирли-Анхаты и по прямой через Шолак-Анхаты.

Сегодня гости разместились на кошме, разостланной в теневой стороне землянки. Стараясь польстить и угодить хозяину, они с самого утра начали расхваливать Хакима, вспоминая, каким проворным и умным мальчиком он рос. Не забывали при этом бросить пару хвалебных слов и в адрес отца.

Кадес, лелеявший мечту послать своего сына учиться в Уральск и именно в то училище, которое окончил теперь Хаким, как бы между прочим вплетал в разговор словечко-другое о своем сыне Тайете.

– Помню я, как же, очень хорошо помню: Хаким с самого детства был очень способным. За зиму два раза прочел Аптиек!..[43] Но и мой Тайет нисколько не уступает Хакиму, сейчас уже перевалил за Таберек[44]. Прямо как Хаким! Да что удивительного, они ведь родственники. Скажи-ка, пожалуйста, хаджи-ага, сколько лет Хаким учился по-русски в Кзыл-Уйе? Я тоже думаю отдать Тайета сначала туда, – сказал Кадес, стараясь втянуть в беседу Жунуса.

– Шесть лет, – коротко ответил Жунус. Он не любил пустых разговоров. – Ты отдай его Халену, больше толку будет.

– Я думаю отдать Халену Амантая, а Тайета все же отправить в Кзыл-Уй, а затем в Теке. Он ведь такой же способный, как Хаким.

Хаджи пристально посмотрел на Кадеса. Обычно он обрывал Кадеса: «Сначала надо сделать, а потом говорить, а ты – болтун!.. Нечего бахвалиться преждевременно…» Сейчас, при гостях, воздержался, но все же взглядом дал понять, что не одобряет его болтовни. Кадес смутился и смолк.

– Говорят, кто свою собственную жену и детей расхваливает, тот самый последний человек. Вот и ты, Кадес, все про своего Тайета… – проворчал Ареш.

Кадес сделал вид, будто совсем не слышал, что сказал Ареш. Он вообще старался не замечать Ареша. Повернувшись к Тояшу, сидевшему на опрокинутой ступе, Кадес учтиво спросил:

– Тойеке, это в каком же году Хаким чуть было не утонул, а?

– Кажется, в тот год, когда в последний раз кочевали в Есен-Анхаты. Ну да, в тот год еще у Сетиканара ноздри порвались.

– Да, да, тогда Хаким чудом спасся от смерти! Если бы не ты, Тойеке, утонул бы!.. Но, видно, долго суждено ему жить, вот и сохранила его судьба.

– Голубчик мой, Хакимжан, да сохрани тебя аллах, чего же это ты так долго не едешь?!. – причитала байбише Жунуса, полоская кадушку из-под айрана.

– Это Сулеймен, наверное, уговорил его ехать кружной дорогой через мост Копирли-Анхаты. Иначе Хаким еще вчера бы был дома. Да, я совсем забыл, Тойеке, зачем это мы тогда на реку ходили, когда Хакима спасли?

– За брусками…

– Верно, – подтвердил Кадес. Он и сам хорошо помнил, зачем они ходили и как спасли Хакима, но спрашивал теперь только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть свою услужливость Жунусу. – Верно, за брусками ходили… Вспомнил, Тойеке, вспомнил: под водой каменные плиты искали. Их находить трудно, песком и галькой занесены. Идешь по колена в воде и шаришь ногами по дну. Нащупал плиту, а поднять ее тоже трудов много надо. Но я ведь их легко поднимал. Поднимешь плиту, а под ней одни бруски, да ровные, как выточенные, только знай себе собирай. Прямо такие квадратные брусочки, словно кто-то специально их для правки кос приготовил. Я эти плиты легко находил…

– Ну, пошел хвастать… Чего тут особенного: под водой лежат плиты, под плитами – бруски. Да их вдоль берега сколько угодно, на каждом шагу, – перебил Ареш.

Но Кадес опять сделал вид, что ничего не слышал, и спокойно продолжал, обращаясь к Тояшу:

– Иду я к берегу, полные руки у меня брусков, и вдруг вижу, как Хаким тонет… Он в глубоком месте купался. Помнишь, Тойеке, как я закричал тогда: «Ой-бой, Тойеке, спаси Хакима, тонет…» Слава аллаху, что ты был совсем близко от него. Схватился ты, значит, и в воду. Смотрю, ни тебя, ни Хакима, только круги кольцами по воде… Бросил я бруски на берег и тоже в реку, вас спасать. Но вы уже на мелкое место вышли. Тут я и подоспел, взял Хакима на руки и вынес на берег. Ну ты и фыркал тогда, Тойеке, от твоего чихания наверняка маленькая юрта свалилась бы…

– А Хаким синий-пресиний был, изо рта вода текла… До-олго лежал он без памяти, еле-еле откачали. Вот от какой смерти спасся наш Хакимжан, а теперь вот видишь, ждем его из Теке, ученого. Бал-женге, сколько тогда ему было лет?

– Пятый годок моему миленочку шел. Быстро прошло время, теперь он такой большой, а ведь, кажется, совсем недавно, только вчера, еще на руках носила его…

– Да, как раз ему пять лет тогда и было. Когда я положил его на песок – маленький, ну как раз пятилетний. Но мой Тайет куда крупнее, хоть и мало ему лет…

– Слов нет, твой Тайет крупный, но он такой же рыхлый и мешковатый, как и ты сам. Если он будет бороться с Алибеком или Адильбеком, они его мигом на лопатки положат, как щенка, – с нескрываемым ехидством бросил Ареш.

– Где наши ребятишки бегают до сих пор? – спросил Жунус у жены.

– Ушли на реку, скоро должны вернуться.

– Почему ты разрешаешь им бродить целыми днями по воде? На что у них стали похожи руки и ноги?

Теперь начали говорить о двух младших сыновьях хаджи – Алибеке и Адильбеке. Кадес тоже включился в разговор и, выждав подходящий момент, начал расхваливать Жунуса:

– Адильбек действительно очень шустрый, подвижкой… Скажу вам, он еще и очень смелый, весь в отца пошел, весь в нашего уважаемого хаджи-агу!..

Хаджи Жунус слегка приподнял брови. Он хотя и продолжал оставаться степенным и суровым, но сравнение Кадеса пришлось ему по душе, словно вдруг ощутил на языке сливки. Он сухо покашлял и, постукивая тростью по земле, медленно проговорил:

– Мальчишка не только бойкий, но и находчивый.

– Отец всегда судья своим детям, так ведь, Тойеке, а? – сказал Кадес, снова посмотрев на Тояша.

Тояш ничего не ответил. Он был скуп на слова, больше слушал, никогда не вмешивался в разговор. Он и сегодня почти не разговаривал, только слушал, с тоской поглядывая на голенище своего сапога, где была спрятана шахша[45]. С самого утра ни Тояш, ни Кадес еще не нюхали табак, боялись оскорбить Жунуса, время от времени они с тоской поглядывали друг на друга, как бы говоря: «Пойдем-ка в сторонку да понюхаем табачку!..» Руки их по привычке тянулись к голенищам сапог, но они только пальцами ощупывали табакерки и продолжали сидеть на своих местах.

День был жаркий, безветренный, звуки, казалось, застывали в густом полуденном зное, стоило на несколько шагов отойти в сторону, как голоса уже слышались приглушенно, и невозможно было разобрать, кто и что говорил. Разморенные духотой и утомленные ожиданием, гости сидели в тени, разговаривали и не слышали, как, громыхая по кочкам, к кстау подъехал тарантас.

– Ах ты, проглядели, проглядели! Даже не слышали, с какой стороны подъехал!.. – удивленно воскликнул Кадес, вставая и направляясь к тарантасу.

Кучер Сулеймен лихо подогнал тарантас к землянке и осадил коней возле самых дверей.

Все с радостными восклицаниями бросились к Хакиму, поспешно слезавшему с тарантаса. Только один хаджи Жунус не двинулся с места. Он смотрел на сына, оглядывая его с ног до головы, чувство отцовской гордости переполняло его сердце, но он ничем не выдавал своего радостного волнения. Взгляд его остановился на густых черных волосах – каракулевую шапку Хаким держал в руках.

Хаким почти год не был дома, давно не видел родных и теперь, радуясь встрече, застеснялся, как ребенок, он подошел к отцу и протянул руки, но хаджи Жунус медлил приветствовать сына. Хаким, ощущая на себе пронизывающий, пытливый взгляд отца, почувствовал неловкость. Старик Жунус медленно, словно нехотя, пожал руку сына. «Самый умный и самый образованный у нас человек – учитель Хален не отращивал себе волос, – с горечью подумал отец. – Доктор Жангалий из рода Буки тоже не имеет таких, словно у русского попа, длинных волос. Никто из ученых казахов не носит чубов!.. А мой Хаким?.. Видали его, как он нарушил степной обычай!.. Хаджи не обнял сына, не поцеловал. Хаким недоумевал, отчего так холодно его встречает отец. «На волосы смотрит?.. Так ведь теперь все носят прически, неужели отец не знает этого? Как же я сплоховал, надо было подстричься». Бессмысленно улыбаясь, Хаким стал надевать на голову шапку. Он торопливо поздоровался со стоявшими в стороне Бекеем, Тояшем, Кадесом и Арешем и торопливо подошел к матери. Балым обняла сына и, всхлипывая, начала целовать его. Шапка слетела с головы Хакима, и мать гладила его волосы, приговаривая:

– Светик ты мой ненаглядный, в городе-то некому было за тобой ухаживать, похудел как!..

Хаким был бледен. Тревоги, которые ему пришлось перенести в последний месяц пребывания в Уральске, отразились на его здоровье. Сказались и экзамены, и бессонные ночи, и скудная пища. В городе как-то никто не замечал ни бледности его лица, ни худобы. Для горожан это было вполне нормально, но плечистые, упитанные, краснощекие степняки сразу заподозрили в этом нехорошие признаки болезни.

У очага две женщины варили курт. Каждый раз перед кочевкой Балым готовила курт. «Хоть недолго нам кочевать, – обычно говорила она невесткам, – но переправляться через глубокую Анхату не очень-то просто, поэтому надо все хорошенько упаковать, избавиться от лишнего жидкого груза…» Вот и сегодня она заставила своих келин-жан варить курт, а сама, довольная, с еще не высохшими на глазах слезами радости, принялась разливать гостям густой красный чай, то и дело ласково поглядывая на сына.

На дастархане лежали вкусные баурсаки, любовно приготовленные Балым для угощения сына, куски сахара, в цветной деревянной чашке стояло масло, были даже жент[46] и изюм, хранимый матерью для уразы[47].

– Ешь, светик мой, ешь! Наверное, соскучился по домашним кушаньям? Может, тары[48] тебе дать со сметаной? – суетилась мать, пододвигая чашку с тары к сыну.

Старик Жунус тоже доволен сыном, хоть и холодно встретил его. Глядя на Сулеймена, за обе щеки уплетавшего баурсаки, хаджи спросил:

– Что нового в городе, все ли спокойно?

– Какое нынче спокойствие, хаджи-ага, все вверх дном перевернулось. Белкулли[49], белкулли!.. – протягивая руку за очередным баурсаком, ответил сухощавый, разговорчивый Сулеймен. – Подошел я к Елекшаю[50], что мост возле Теке охраняет, и попросил у него табачку на понюшку. Вокруг никого нет. Тогда я спросил его: «Не отберут ли у меня коня в городе?» Дорогой я слышал такие разговоры, что в городе коней у приезжих отбирают. Елекшай напугал меня: «Придется тебе, Сулешка, тарантас самому везти, коня у тебя непременно заберут. Да не только коня, и чапан, и шапку заберут. Весь город, говорит, полон казаками и ханскими киргизами…»

Кадес и Тояш рассмеялись над тем, что Сулеймен ходил просить у русского табачку на понюшку. Им это показалось неприличным. Но хаджи не обратил на это никакого внимания. Он думал о другом. Ему и раньше приходилось слышать, что люди из Джамбейтинского правительства отбирают в городе у казахов лошадей, одежду и продовольствие, а джигитов записывают в белые отряды, но как-то все не верилось. Он хорошо знал, что Сулеймен мог приукрасить, наговорить много того, чего и не было, однако в его словах, видимо, было много правды.

Сулеймен продолжал:

– Я, значит, опять спрашиваю Елекшая: «А у тех, что по делу приехали, тоже лошадей забирают?» А он: «Фу, какой ты ребенок, Сулешка, разве кто без дела приезжает сюда, – у каждого какая-нибудь нужда есть. Так вот, у всех приезжих казаки и ханские киргизы отбирают хороших лошадей, а взамен дают кляч. Ты, говорит, поезжай сейчас к Мишке, знаешь Михаила Пермякова, что плотником работает?.. Поставишь у него в сарае лошадь, дашь ей сена и иди в город пешком. Постарайся закончить все свои дела днем, а ночью поедешь обратно…» Об этом же говорил мне и сват Бозымбет: «Отнимут у тебя коня, поезжай лучше на окраину к русским, днем найдешь Хакима, а ночью незаметно выедешь из Теке…» Поневоле пришлось заезжать к Михаилу Пермякову. Вот поэтому, хаджи-ага, и задержались мы, выехали из города только на следующую ночь. А Мишка говорил, что теперь казахи боятся даже скот на базар пригонять, скоро базара совсем не будет. Белкулли, белкулли, хаджи-ага!..

Пившие чай Кадес и Ареш делали вид, что очень внимательно слушают Сулеймена, и, когда кучер закончил, Кадес многозначительно протянул: «Да-а», а Ареш покачал головой. Затем они оба взглянули на Жунуса, стараясь угадать, как воспринял хаджи известие Сулеймена.

– Разве правительство не может призвать к порядку своих башибузуков? – спросил Жунус. – Как это так: у всех подряд отбирать лошадей и одежду?..

– В Кзыл-Уйе, говорят, еще строже, чем в Теке. Там и ночью никуда не скроешься, – ответил Сулеймен, вытирая с лица пот красным ситцевым платком.

– Мы думали, что в Теке уже все спокойно, в следующее воскресенье я на базар собирался, а оно вон как, оказывается, в городе-то!.. Хорошо, что ты предупредил нас, Сулеймен, – сказал Ареш, перевернув стакан вверх дном и отодвигая его от себя. Он этим давал понять хозяевам, что сыт и больше пить чай не будет.

– Ты что, своего красного вола хотел продать?

– Да. Хотел кое-что из одежонки купить, да и чай уже кончился.

Хаким все намеревался спросить у матери, где младшие братья, ему не терпелось поскорее увидеть их. И вот они вошли в юрту вместе с Дамеш.

Старуха прямо с порога заголосила:

– Ты что, Балым, никому ничего не сказала, что приехал твой сын? Вижу, ты хочешь скрыто от людей той сделать! Ну и скрывай. Разве ты не знаешь нашего степного обычая?.. Вот Адильбек, дай аллах ему здоровья, будет жив, будет уважать и ценить старую аже. Посмотрите, какой он принес подарок своей аже!..

Дамеш не без гордости показала сидящим большую щуку, держа ее на вытянутой руке.

Хаким встал и, улыбаясь, пошел навстречу Дамеш и младшим братьям, чтобы поприветствовать их. Бабушка обняла и поцеловала Хакима.

– Спасибо, сыночек, пусть даст тебе аллах долгую жизнь! Ну как у тебя, все благополучно? – Дамеш отпустила Хакима и, снова обернувшись к гостям, добавила: – А все-таки мой Адильбек будет лучше всех!

– На мели у Аткулака поймал, – начал рассказывать Адильбек, не обращая внимания на подошедшего Хакима. – Поймал и аже подарил…

Алибек продолжал смущенно стоять возле дверей.

Бойкий Адильбек снова начал повторять рассказ, как он поймал на реке щуку и подарил ее аже, и все внимание гостей теперь было приковано к нему.

2

На другой день, это был день жумги, утром хаджи Жунус велел запрячь гнедого коня и вместе с Хакимом поехал в мечеть на молитву. Обычно хаджи ездил на молитву один, но сегодня отец с сыном сидели рядом в тарантасе, радуясь встрече и прохладному утру. Тарантас мягко катил по проселочной дороге.

Не случайно Жунус взял с собой Хакима. Он хотел познакомить взрослого, окончившего училище и, пожалуй, уже способного управлять аулом сына со всеми знатными людьми – хаджи и ишанами, приезжавшими в день жумги в мечеть.

На небольшом холме, носившем название Шала, находилось кладбище Акпан. Дорога, по которой ехали отец с сыном, пролегала у самого подножья Шала. Уже показались могилы, огороженные глинобитными стенами, местами разрушенные дождями и ветрами; островерхие четырехугольные строения, окутанные легкой дымкой утра, издали напоминали какой-то сказочный город. Но когда подъехали ближе, эта сказочность исчезла и кладбище предстало перед путниками во всей своей унылой наготе. Полуразрушенные могилы богатых хаджи, надгробные плиты с эпитафиями, бесчисленное множество серых, едва возвышавшихся над землей бугорков – все это наводило тоску и заставляло думать о бренности жизни. Проезжая мимо кладбища Акпан, Жунус всегда останавливался и совершал молитву за упокой усопших, покинувших безрадостный, беспокойный, приносящий только одни страдания скорбный мир. На этом кладбище группами располагались могилы покойных из всех аулов, кочевавших вдоль Анхаты до самого Алакуля. Здесь были похоронены и многочисленные предки Жунуса.

– Сворачивай к могиле деда, помолимся. Молитву читать будешь ты, – сказал хаджи сыну. Он посмотрел на чисто выбритую голову Хакима и улыбнулся: «Вот теперь тобой и предки вполне будут довольны!..»

Давно не читавший молитв и уже успевший позабыть отдельные стихи Корана, которые отлично знал в детстве, Хаким сначала растерялся. Пока шли к могиле, он мучительно думал о том, как ему теперь быть, ведь отец может страшно обидеться. Хаким мельком взглянул на суровое лицо отца и мысленно улыбнулся – нашел выход… Опустившись на колени на зеленую траву перед могилой деда, Хаким прочел Агузи (первый стих Корана), затем Альхам (основной стих Корана) и снова повторил Агузи. Завершил молитву троекратным повторением Кулхуаллу (аллах един, нет аллаха кроме аллаха…). Едва Хаким начал второй раз повторять Кулхуаллу, отец сурово посмотрел на него, но не прервал молитву. Когда сын окончил обряд, хаджи Жунус строго спросил его:

– Это что за нововведение в Коран?

– Отец, так читают татарские муллы в Теке, – солгал Хаким. – Они говорят, что если прочитать один раз Альхам и три раза Кулхуаллу, это все равно что прочитать весь Коран.

Хаджи покачал головой и задумался, не зная, верить или не верить тому, что сказал сын. Хаким сослался на авторитетных текенских мулл, на самом же деле он узнал об этом легком способе прочтения Корана не от мулл, а от Амира. Тогда он поспорил с другом, не поверив ему, но теперь – теперь это нововведение Амира очень пригодилось Хакиму. Не нужно было краснеть и оправдываться перед отцом, почему и как забыты молитвы.

Они возвращались к тарантасу. Хаким шел сбоку, чуть приотстав от отца и ухмылялся.

Сели в тарантас. Хаким взял вожжи.

– Ну как, сынок, не разучился еще править лошадьми? В детстве ты хорошо ездил… Тише, тише, не гони!..

Хаджи с удовольствием глядел на широкий круп лошади, бежавшей крупной рысью по обросшей густой травой проселочной дороге. У оврага узкая лента проселка влилась в большую дорогу.

Хаким натянул вожжи, придерживая гнедого на повороте, чтобы не опрокинул тарантас, и снова пустил коня крупной рысью по накатанной пыльной колее.

Настроение хаджи с каждой минутой поднималось: удобный тарантас, хорошая лошадь, густо растущая вдоль дороги трава, легкий ветерок, бросавший в лицо утреннюю степную свежесть, – все это пробуждало сокровенные мечты. От природы крутой и замкнутый, хаджи любил своих сыновей, но бывал с ними строг и держал их на расстоянии. Сегодня пахучее степное утро возбудило в нем желание поговорить с сыном по душам, узнать его думы и намерения.

– Не знаешь, что делает сын Шугула Ихлас? – начал хаджи издалека, чтобы вовлечь сына в разговор. – Шугул говорит, что его сын – главный визирь хана, правда это или нет?

– Ихлас – доктор. Он лечит людей. В Джамбейте есть и другие доктора, кроме него. Всех их теперь, отец, называют не визирями, а членами правительства. Они ведают вопросами охраны здоровья людей.

– Не визирь, говоришь?.. Не люблю, когда хвастают. Хоть и побывал в Байтолле[51], а лгать не перестал, – сказал Жунус, не скрывая от сына свое недовольство Шугулом.

– Слово «визирь» уже устарело, отец.

– Тогда почему же Жаханшу народ ханом величает? Где хан, там должен быть и визирь.

– Да и Жаханшу ханом величают тоже по старой привычке.

– Ну, а сам ты что думаешь делать, куда хочешь определиться?

– Хочу дальше учиться, отец, а пока побуду возле Ихласа.

– Да-а… – многозначительно протянул Жунус. Ему не понравились последние слова сына.

Хаким заметил недовольство отца. Он подумал, что отцу не понравилось его намерение учиться, и тут же добавил:

– Конечно, для учения требуется много средств… Если вы одобрите, отец, то я пока устроюсь на какую-нибудь службу.

– Сколько нужно средств?.. – спросил Жунус, в упор глядя на сына.

– Это будет зависеть от того, где и на кого учиться. Если в Оренбурге – одни расходы, а если поехать дальше, скажем, в Петербург…

– Хален ведь в Оренбурге учился?.. Чем прислуживать сыну Шугула, лучше продолжать учиться. Пока жив буду, обеспечу.

Только теперь понял Хаким, что именно не понравилось отцу в его ответе: «Отец не хочет, чтобы я находился возле Ихласа…»

– Сейчас кругом война… – сказал Хаким, приветливо глянув на отца. – Дороги все закрыты. Ни в Оренбург, ни в Петербург проезда нет. Пока кончится война, хочу определиться на службу. Вы одобряете это, отец?

– Где, интересно, сейчас Баке, он бы помог тебе.

– Вы спрашиваете про адвоката Бахитжана?

– Да.

– Говорят, что он сидит в тюрьме.

– Как ты сказал?!. – На полном старческом лице хаджи появилась растерянность. Он был глубоко убежден, что тюрьмы существуют не для таких, как Бахитжан Каратаев, – в них содержат только конокрадов, разбойников и убийц.

«Что тут особенного, – думал между тем Хаким. – Я тоже сидел в тюрьме… Настоящие преступники, наверное, редко попадают в камеры, там томятся в основном невинные люди…»

Хаджи очень удивился этому известию, но ни о чем не стал расспрашивать сына. Он сказал:

– В том году, когда был указ о мобилизации джигитов, Баке очень много добра сделал людям. Джигитов из нашего рода он всех освободил от посылки на тыловые работы. Смелый человек, умный…

Хакиму нравилось, что сегодня отец, против обыкновения, был разговорчив и весел, а главное – одобрил его намерение продолжать учебу. Ему вдруг вспомнилось, как отец вчера вечером в разговоре с гостями как бы между прочим сказал: «Не случайно мы дали сыну имя Хаким!..» «Отец мечтает о том, чтобы я стал хакимом!..»[52]

– Отец, – спросил он, – кажется, это вы рассказывали о том, как адвокат Бахитжан был переводчиком у своего брата Аруна-тюре?

– Да, это и было как раз в том году, когда царь дал указ о мобилизации джигитов.

– Разве Арун-тюре не знал по-казахски?

– Знал… Я лично видел его тогда. Арун-тюре был человеком воспитанным, родовитым, правнуком самого хана Каратая, а в народе его как-то не очень уважали, вернее, не любили. Он хорошо говорил по-русски, всегда садился рядом с помощником губернатора… А свои выступления заставлял брата Бахитжана переводить на казахский язык, потому что Бахитжан был очень красноречив, народ знал его и уважал. Да и еще одно обстоятельство заставляло Аруна-тюре держать при себе переводчиком брата – это повышало авторитет султана.

– А много тогда народу собралось?

– Почти все население бухарской стороны Яика. Слух о том, что всех джигитов от девятнадцати до тридцати одного года заберут служить, сильно взволновал народ. Прибыли почти все люди шести родов Кара и восьми родов Айтибета и все семиродцы[53]. Площадь возле Менового Двора, где раньше проводилась ярмарка, была запружена конными и пешими. В центре площади устроили высокий навес, а под ним трибуну. Сквозь узкий проход, образованный в толпе цепочкой жандармов, прошли на трибуну чиновники и военные с золотыми погонами и орденами. Я стоял почти у самой трибуны и все хорошо видел. Поднялся Арун-тюре и что-то стал говорить по-русски. Народ шумит, никто не понимает. Потом вышел Бахитжан, и все смолкли. «Не беспокойтесь, не волнуйтесь, казахи, – начал Бахитжан, – ваши сыновья не на войну пойдут, а на тыловые работы. Так говорит вам султан Арун-тюре…»

– Так и назвал своего брата?

– Да, он ведь умный человек. Тебе Бахитжан во многом помог бы… И вот таких людей сажают в тюрьму! Эх, чем все это кончится?!.

– Всего интереснее то, что казах говорил с казахами по-русски, а потом его слова переводились на казахский язык! – засмеялся Хаким, но, заметив, что отец не одобряет его шутки, ударил вожжами по крупу лошади и, притихнув, спросил: – У кого остановимся, отец?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Курткоже – суп, заправленный куртом.

Вернуться

2

Баркин – ветвь рода Байбакты, занимавшаяся рыболовством.

Вернуться

3

Барса-Кельмесская область – дословно: поедешь – не вернешься.

Вернуться

4

Без восьми черных – то есть без калыма. Обычно калым за девушку устанавливался в восемь голов рогатого скота, среди которых должны были быть четыре стельные коровы.

Вернуться

5

Аже – бабушка.

Вернуться

6

Абый – старший брат (татарск.).

Вернуться

7

Ати – отец (татарск.).

Вернуться

8

Рубежная – самая старинная казачья станица на Яике.

Вернуться

9

Аркан-бойы или тусау-бойы – характерные выражения у казахов при определении времени по солнцу (до захода оставалось не больше двух-трех метров).

Вернуться

10

Нукеры – свита.

Вернуться

11

Совершивший паломничество в Мекку у мусульман считается святым человеком. Паломника, возвращающегося из Мекки, встречают радостно и устраивают в честь его большие торжества.

Вернуться

12

Озiн кайдан? – Сам-то откуда?

Вернуться

13

Каршык – моя старушка (татарск.).

Вернуться

14

Аксакал – почтительное обращение к старшим (дословно: белобородый).

Вернуться

15

Абзи – дядя (татарск.).

Вернуться

16

Бик яхши – очень хорошо (татарск.).

Вернуться

17

«Сорок труб» – так казахи называли городскую тюрьму в Уральске.

Вернуться

18

Ойпырмай – возглас радости, удивления.

Вернуться

19

Тюре – начальник (иран.).

Вернуться

20

Тамыр – приятель, друг.

Вернуться

21

Саба – бурдюк, сосуд из кожи, в котором хранится кумыс.

Вернуться

22

«Осимь хорош» и «несие законно» – возвратил хорошо и отдал в пользование законно.

Вернуться

23

Косак – натянутая между двух столбиков веревка, которой петляют овец для дойки.

Вернуться

24

Абыстай – жена муллы.

Вернуться

25

Кзыл-Уй (Красный Дом) – так называли раньше город Джамбейту.

Вернуться

26

Канаха – особая келья в мечети, где священнослужители поодиночке читают проповеди своим преемникам.

Вернуться

27

Бий – в данном случае предводитель рода.

Вернуться

28

Казы – лошадиное брюшное сало.

Вернуться

29

Келин – сноха, невестка.

Вернуться

30

Кайнага – брат мужа, деверь.

Вернуться

31

Курбан айт – религиозный праздник, жертвоприношение.

Вернуться

32

Коке – отец.

Вернуться

33

По старому казахскому обычаю, невестка не имеет права назвать деверя по имени. «Жол» – в переводе на русский язык означает «дорога, путь, поездка». Бигайша хотела сказать «поездку…», но это значило, что она должна была произнести слово «жол», и деверь мог понять это как оскорбление.

Вернуться

34

Женеше (от женге) – тетушка (ласк.).

Вернуться

35

Шырагым-ау – вроде русского «милый мой», но удивленно.

Вернуться

36

Рашай – искаженное Россия.

Вернуться

37

Куралай – «День козленка». Бывает в первой неделе мая. В этот период обычно проходят ливни и град.

Вернуться

38

Тундук – квадратная кошма, закрывающая верхнее отверстие юрты.

Вернуться

39

Год коровы, год обезьяны и т.д. – у казахов годы было принято называть именами животных.

Вернуться

40

Магзум – сын хазрета (старшего духовного лица мечети).

Вернуться

41

Кстау – зимовка.

Вернуться

42

Ойын – игра (вечеринка).

Вернуться

43

Аптиек – малый сборник хадисов из Корана, по которому раньше обучали детей.

Вернуться

44

Таберек – один из хадисов Аптиека.

Вернуться

45

Шахша – табакерка из рога.

Вернуться

46

Жент – кушанье из сушеного творога.

Вернуться

47

Ураза – мусульманский пост.

Вернуться

48

Тары – кушанье из сушеного поджаренного пшена.

Вернуться

49

Белкулли – совсем (конец).

Вернуться

50

Елекшай – Алексей.

Вернуться

51

Байтолла – храм в Мекке.

Вернуться

52

Хаким – правитель (арабск.).

Вернуться

53

Роды Малого жуза.

Вернуться