# Смерть в Панама-сити

Джордж Х. Кокс

## 1

Джим Рассел знал, что однажды ему придется вернуть Максу Дарроу долг. Напоминание о том, что пора выполнять обязательства, которые он взял на себя на Лусоне ещё весною 1945 года, пришло девять лет спустя из Панамы, и в нем не было ничего странного для того, кто знал Дарроу; несколько неожиданным был скорее сам способ напоминания.

Когда в конце марта в пятницу утром он вошел в свой кабинет в адвокатской конторе «Стенфорд, Салливен, Маркс и Боун», на письменном столе лежал конверт, прибывший авиапочтой. Письмо было коротким и несколько невнятным:


> «Дорогой Расс!

> Я хочу воспользоваться тем обещанием, которое ты мне дал когда-то. Если у тебя что-то не получится, сообщи телеграммой и смени заказ на удобное для тебя время. Чем скорее ты приедешь, тем лучше.

> Заранее признателен – Макс.»


Джим ещё раз перечитал письмо, и когда его мысли вернулись в прошлое, легкая улыбка тронула уголки губ. Он достал из конверта авиационные билеты и увидел на них свое имя. После внимательного их изучения содержание письма несколько прояснилось. Из заказанных билетов следовало, что он должен вылететь через Майами в аэропорт Токумен в Панаме рейсом из аэропорта Айдлуайлд в понедельник днем; согласно обратному билету он должен был покинуть Панаму в пятницу, вылететь в Нью-Йорк через Новый Орлеан и вернуться в субботу утром.

Тут он откинулся в кресле и взглянул в окно на серый холодный туман, висевший над крышами и скрывавший вид на гавань, и улыбка его погасла. В глубине души он всегда подсознательно понимал, что такой призыв может прозвучать в любой момент и что тот будет связан с определенным риском, ибо человек, о котором он сейчас вспоминал, обладал способностью притягивать к себе неприятности в самых разных формах. Но сейчас, постаравшись прогнать эти неприятные мысли, он с удовольствием думал о том, как удачно сложились обстоятельства, благоприятствуя этой поездке.

Неожиданно подхваченный где-то неделю назад вирусный грипп заставил его на несколько дней покинуть контору. На работу он вернулся в прошлую среду и вынужден был уйти с обеда, так слабо себя почувствовал. В четверг он был вызван в кабинет мистера Стенфорда по текущим вопросам и старший партнер поинтересовался его здоровьем. Джим ответил, что чувствует себя гораздо лучше; его ещё немного пошатывает, но этого следовало ожидать.

Стенфорд удивил его.

– Что вам нужно – проворчал он добродушно, – так это немного солнца. Не стоит слишком беспечно относиться ко всем этим делам с вирусами. Возьмите отпуск на недельку, поезжайте во Флориду или куда-нибудь еще. По-моему, у вас сейчас нет никакой особо срочной работы, верно?

Джим пробормотал какие-то слова благодарности и признательности и Стенфорд отпустил его.

– Я все устрою. – сказал он. – Скажите только, когда вы хотите уехать.

Несколько растерянный от такой удачи, Джим в первую очередь проверил свой текущий счет. Еще вчера он интересовался ценами на поездку в Майами и Нассау и прикидывал на листочке свой бюджет и возможные расходы, размышляя, сможет ли себе это позволить. Теперь же он протянул руку к телефону и проверил, действительны ли забронированные ему билеты на самолет. Убедившись, что все в порядке, вызвал секретаршу и сообщил ей новости.

Полет до Майами в понедельник прошел спокойно и без происшествий. В Майами за время промежуточной остановки на час с четвертью он осмотрел современное здание аэропорта, купил журнал и вечернюю газету и съел сендвич, запив его пивом. Они вылетели в восемь вечера и к тому времени, когда Джим покончил с газетой, по трансляции сообщили, что летят они на высоте пятнадцати тысяч футов и сейчас пролетают над Кубой примерно в ста тридцати пяти милях к востоку от Гаваны.

Выключив лампочку для чтения, он увидел далеко внизу темную землю, россыпи огней, а затем, когда земля осталась позади, снова только мерцание воды в лунном свете. Он задремал и даже не заметил, как уснул, но вдруг почувствовал прикосновение чьей-то руки к своему плечу. Недоуменно привстав, взглянул на улыбающуюся стюардессу.

– Через двадцать минут мы прилетаем, – сообщила та…

Джим поблагодарил её и потянулся к ремням безопасности; возясь с ними, выглянул в окно. Теперь они летели значительно ниже, так что он мог видеть волнистую поверхность воды, ползущую под крылом тень, обозначавшую прибрежную полосу, и непроницаемую черноту суши. Затем море осталось позади и он с интересом прислушивался к гулу моторов, гадая, как они в такой темноте найдут посадочную полосу.

Географические познания немного подвели его и только потом он вспомнил, что океан лежит скорее к востоку, а не к западу от города Панамы, и теперь, когда самолет слегка накренился направо, он разглядел под крылом длинные волны и понял, что они пересекли перешеек. Нескольких минут они продолжали лететь вдоль побережья, потом крыло снова поднялось, самолет накренился вправо и начал быстро терять высоту. Внизу не было никаких признаков города и Джим решил, что они приземляются далеко за городской чертой.

Посадочная полоса в аэропорту Токумен была в хорошем состоянии, но аэровокзал оказался деревянным бараком, крытым жестью, и даже в слабом лунном свете было видно, что он нуждается в покраске. В половине первого ночи внутри все выглядело крайне уныло, но как только доставили багаж, иммиграционные и таможенные формальности прошли очень быстро и он получил обратно половину своей туристкой карточки с приклеенной к ней фотографией. Подхватив большой чемодан и пластиковую полетную сумку-подарок авиакомпании, которые таможня пропустила без досмотра, Джим последовал за швейцаром наружу.

Там дул сильный и влажный ветер, который прижал его брюки к ногам и пытался сорвать его шляпу, пока Джим разглядывал пассажиров, прибывших вместе с ним и покинувших самолет, который должен был продолжить свой полет в Лиму. Армейский капитан с женой и двумя сонными детьми был встречен приятелем-офицером. Супружеская чета среднего возраста, радостно приветствуемая каким-то родственником или другом, была отведена к ожидавшему автомобилю. Пока Рассел разглядывал длинный фургон, который по-видимому служил здесь общественным транспортом, к нему подошел небольшой темнокожий человечек в шоферской шапочке.

– Вы – мистер Рассел?

– Да.

– Меня послал мистер Дарроу. Я отвезу вас в отель.

Он потянулся за чемоданом, выхватил его у Рассела, махнул свободной рукой. – Туда, пожалуйста, – и зашагал через стоянку, направляясь к небольшому седану.

Они ехали до отеля примерно полчаса сначала по бетонной автостраде, шедшей мимо небольших сельских домиков, казавшихся тёмными и необитаемыми, а затем по прямой широкой улице, также в этот час тихой и спокойной. На перекрестке, где освещение было получше, он успел заметить деревянные и оштукатуренные дома, стоявшие высоко над землей на бетонных столбах. Тут и там, как признак прогресса, виднелись новенькие-с иголочки-магазинчики, станция обслуживания с привычной вывеской на крыше и рядом бензоколонок. И наконец перед собой и чуть вправо он увидел стоявший на пригорке отель, на первый взгляд выглядевший прямоугольной бетонной коробкой, лишенной окон и подпертой толстыми круглыми сваями.

Изогнутая подъездная дорожка миновала вымощенную стоянку с противоположной стороны здания и, когда Рассел вышел, он увидел справа обширный двор и легкие балкончики, как соты облепившие фасад; затем, следуя за водителем, миновал вход, где не было ни дверей, ни окон, и который представлял просто широкий проем из-под навеса над тротуаром прямо в вестибюль.

Водитель поставил чемоданы и принял протянутый Расселом доллар, улыбнувшись, поклонившись и пробормотав «Gracias». Администратор поднялся из-за стола и в ответ на вопрос Рассела, забронирован ли для него номер, утвердительно кивнул и протянул регистрационную карточку и ручку.

Появился одетый в красивую форму цветной посыльный и взял у администратора ключи. Тот протянул ещё и конверт, и, взглянув на него, Рассел увидел, что это фирменный конверт отеля с надписанным его именем, но без почтового штемпеля. Он сунул конверт в карман и покосился на застекленную стойку коктейль-холла, которая сейчас была темной и пустой.

– Сейчас уже слишком поздно для того, чтобы выпить?

Администратор взглянул на висевшие за ним часы.

– В это время должен быть открыт бар «Белла Виста», – сказал он. – Это на крыше. Или, – он наклонился над стойкой и показал в сторону сводчатого коридора направо от себя, – вас могут обслужить в кафе. Увидите вывеску в конце коридора. Они работают всю ночь.

Рассел поблагодарил его и пошел за посыльным, завернувшим за угол к лифту. Они вышли на шестом этаже, прошли по коридору, неожиданно превратившемуся в галерею с номерами по одну сторону, а открытой стороной выходившую на дворик и бассейн, сейчас освещенный только горевшими под водой огнями, и смутно видной линией кабинок для раздевания.

Номер 601 оказался в самом конце галереи. Когда посыльный ушел, Рассел постоял какое-то время, разглядывая обстановку. В стенах не было стекол, собственно не было окон как таковых. Дверь, через которую они вошли, была деревянной, жалюзи открывались для вентиляции или закрывались для уединения в зависимости от желания хозяина. Слева – ванная, отделенная перегородкой из матового стекла. Обстановка вполне современная, обтянутые кожей кресла стояли углом, хотя сейчас одно из них было разложено в кровать, застеленную простынями.

Напротив входа – другие двери-жалюзи, за которыми открывался балкон с небольшим столиком и креслами. Когда Рассел вышел туда и взглянул вниз на улицу, по которой только что приехал, то сразу за отелем заметил что-то вроде ангара и стоявшего рядом человека в форме национальной полиции. За ним и вправо тянулись городские огни, а над ними словно на какой-то башне высоко в небе мерцали красные фонари – предупреждение для низко летящих самолетов.

Только сейчас, когда Рассел почувствовал, как высыхает пот и мягкий ветерок овевает его лицо, он понял, как устал. Все ещё отказываясь думать о том, что может случиться завтра, он решил, что сон нужнее, чем выпивка, и потому принялся распаковываться. Он сбросил одежду и надел пижаму; он развесил костюмы, разложил по ящикам стола мелочи – и лишь после того, как почистил зубы, вспомнил о записке, которую передал администратор.

Присев на край кровати, вскрыл конверт. Как он и ожидал, там были приветствия и подпись «Макс», но текст едва ли мог быть короче.

«Позвоню тебе утром» – прочел он. – «Если кто-нибудь спросит, ты здесь на отдыхе».

Рассел прочел записку и буркнул что-то, звучавшее одновременно возмущением и покорностью судьбе. А потом засунул сложенный листок в конверт, положил тот на стол, выключил свет и растянулся на постели, ещё чуть поворчав, прежде чем закрыть глаза.

## 2

На следующее утро уже в девять часов пронзительный звонок телефона на столике у постели вырвал Рассела из глубокого сна. Он на ощупь схватил телефонную трубку, голова была ещё затуманена и он действовал автоматически, как человек, который намерен заставить умолкнуть будильник.

– Да? – буркнул он сквозь полусон.

– Доброе утро, лейтенант. Вы уже проснулись?

После стольких лет голос звучал незнакомо, но короткие четкие фразы нельзя было не узнать и Рассел неожиданно полностью проснулся.

– Макс?

– Вот именно. Ты хорошо долетел?

– Отлично.

– Комната тебе понравилась?

– Превосходная.

– Все, что понадобится, можешь заказывать, просто подписав счет. Вся поездка за мой счет, приятель. Я чертовски рад, что ты смог приехать. Ты мою записку получил?

– Конечно. Я – турист.

Дарроу засмеялся и наступило молчание. Когда оно стало затягиваться, Рассел прокашлялся.

– Когда я тебя увижу?

– Ну, – Дарроу заколебался, – скорее всего так… Я сегодня должен съездить за город. Думаю, тебе лучше всего пока будет познакомиться с окрестностями.

– О…

– День прекрасный и ты можешь нанять автомобиль прямо у отеля. Скажи водителю, что хочешь осмотреть деловую часть города – рынок, канал и Юнион клуб, может быть, проехаться через Анкон и Бальбоа и взглянуть на больницу и дом правительства, а затем посмотреть развалины старого города. На все это должно хватить пары часов; кроме того, я думаю, что тебе стоит взглянуть на Колон и Кристобаль. Но туда машину не бери.

– Не брать?

– Иначе это будет прогулка впустую. Ты ничего не увидишь. Поезжай поездом.

Рассел воспринимал все лишь частью своего сознания, но у него начало возникать странное чувство беспокойства. Когда он вспоминал таинственную записку и свой поспешный полет, так долго остававшийся неоплаченным долг, его охватывало смутное, но возбуждающее ожидание новых событий и новых приключений, поэтому он был изрядно разочарован разговором об осмотре достопримечательностей.

– Спасибо, – протянул он.

– За что?

– За план моей поездки, – пояснил Рассел с некоторой иронией. – Я думал, что приехал сюда, чтобы помочь тебе.

– Надеюсь, ты сможешь сделать это.

– Какие-то неприятности?

– Возможно, для меня. Не для тебя. Твое участие вполне законно. Так что не беспокойся, ладно? Поужинаем у меня. Ресторан называется «Перешеек», на Авенида сентраль – Мейн-стрит по-вашему. Любой таксист знает, где это.

– «Перешеек»?

– Пе-ре-ше-ек. Там, где канал.

– Но почему…

– Это лучшее место в городе, где можно прилично поесть.

– Хорошо, – сказал Рассел, все ещё несколько затрудняясь связать лучшее место в городе, где можно хорошо поесть, с человеком, которого он знал как сержанта Дарроу. – Я не знал, что ты стал хозяином ресторана.

– Я не хозяин, – поправил Дарроу. – Я только совладелец. В семь тридцать тебя устроит? И ты все ещё турист, приятель. Сегодня ты должен доказать это.

Несмотря на желание сделать что-нибудь полезное, Рассел поступил так, как было сказано. Швейцар у главного входа в отель показал ему на довольно новый автомобиль с шофером, который немного говорил по-английски. Тому Рассел заявил, что у него есть около двух часов, чтобы осмотреть окрестности, и постарался вспомнить все те места, которые сумел запомнить из разговора с Дарроу.

Швейцар перевел эти инструкции на испанский, водитель обогнул отель, выехал на автостраду и они направились мимо аэропорта Патилла через жилой район, смахивавший на пригород, в котором тут и там были разбросаны строящиеся коттеджи современного вида.

Плоская прибрежная часть старого города Панамы была примечательна только тем, что была полностью разрушена, когда в семнадцатом веке сэр Генри Морган осадил и сжег её. Несколько толстых серых разрушенных стен, заросших кустарником, причем не слишком высоких; над ними вздымалась только квадратная башня кафедрального собора, но и она была в плохом состоянии и разрушалась. В табличке, прикрепленной к стене, говорилось, что кафедральный собор Вознесения Богородицы был первоначально построен из дерева в 1535 году.

Вернувшись в город, они проехали вдоль берега и попали в торговый район с односторонним движением на узких улицах, забитых автобусами, автомашинами, тележками и уличными продавцами. Район был полон запахов, красок, звуков и запружен людьми, однако был свой особый ритм в этом шуме назойливых голосов, криков и споров. Полиция делал все, что в её силах, чтобы обеспечить движение, и бросалось в глаза почти полное отсутствие автомобильных сигналов и раздражения у водителей.

Водитель Рассела, откинувшись на спинку сиденья, спокойно ждал своей очереди. Как только предоставлялась возможность, он чуть продвигался вперед и снова ждал. Солнце отражалось в хромированных деталях машины и казалось, что температура уже достигла ста двадцати градусов. Рассел разглядывал торговцев – женщин, которые пришли сюда из пригородов, проделав многомильный путь, а тем временем пот пропитал насквозь его рубашку и добирался уже до куртки. Им понадобилось пятнадцать минут, чтобы проехать два квартала, но зато потом они повернули налево и поднялись немного выше, и там оказалось больше воздуха.

Президентский дворец возвышался в самом центре деловой части города, но производил впечатление только в сравнении с окружающими зданиями и благодаря обилию полицейских в форме вокруг него. Неподалеку от берега моря шофер припарковал машину и прошелся вместе с Расселом до площади Франции и затем вдоль дамбы. Был отлив, и примерно на полмили до края воды всюду торчали весьма негостеприимные камни, а за ними тянулись соединенные дамбами с материком небольшие островки, смахивавшие на шоколадные конфеты.

– Это укрепления, – пояснил водитель.

– А что там дальше, – спросил Рассел, указывая на лежавшие за ними два больших острова, покрытых горами и казавшихся на таком расстоянии голубыми.

– Табога, – ответил водитель, – и Табогийя.

Вернувшись назад, они проехали по Авенида Сентраль мимо парка Лессепса к зоне Панамского канала. Водитель показал Расселу отель «Тиволи» и Анкон-хилл с его мачтообразными башнями. Они взабрались наверх мимо ухоженных лужаек, миновали массивное здание больницы Горгаса и шеренгу административных зданий, осмотрели улицу Прадо с растущими вдоль неё пальмами и в районе Бальбоа выехали к железнодорожному вокзалу.

Путешествие через перешеек в чистом, но старомодном железнодорожном вагоне заняло час и двадцать минут и действительно оказалось самой интересной частью прогулки. Как и обещал Макс Дарроу, он смог увидеть шлюзы Мирафлорес и Педро Мигуэль. В Гамбоа он увидел большую землечерпалку, стоявшую в доках, и сам канал, который был настолько узок и тесен, что, когда поезд остановился, он смог видеть, как корабль компании «Грейс Лайн» обгоняет другое судно под английским флагом. Озеро Гатун походило на многие мили залитой водой земли с торчащими деревьями и пеньками, тогда как вдали стояло на якоре около полудюжины судов, ожидавших своей очереди на прохождение последних шлюзов перед выходом в Атлантику…

Джим Рассел вернулся в отель после пяти, тут же сбросив одежду отыскал в телефонной книге два номера и позвонил по ним. Первый принадлежал его школьному товарищу, которого звали Тед Ленгли и который уже полтора года служил в зоне Панамского канала. Дружески поболтав, он записал адрес Ленгли и пообещал встретиться с тем на следующий вечер. Второй звонок был в газету «Панама Ситизен». Коллега из нью-йоркской конторы передал ему письмо для человека по имени Джордж Гиббс, работавшего там, но телефон не отвечал и он мысленно взял себе на заметку, что нужно будет связаться с Гиббсом на следующий день.

В семь тридцать вечера Авенида Сентраль, казалось, была столь же оживлена, как и в начале дня. Там, где кварталы скромных построек уступали место деловой части города, огни стали ярче, тротуары – многолюднее, и вереница автобусов – некоторые явно были импортными и современными, тогда как другие с самодельными кузовами, разрисованными яркими картинками – казалась бесконечной. Будка регулировщика уличного движения на перекрестке напомнила Расселу такие же, которые он видел в Бостоне ребенком. На углу стоял серый полицейский автомобиль с торчащей антенной, позади него из качающихся дверей ресторана доносились звуки музыки. Возле бровки тротуара в ряд стояли такси и водители с орлиными профилями довольно мирно спорили друг с другом относительно возможного барыша. Такси Рассела остановилось вплотную к ним перед скромной неоновой вывеской «Перешеек».

Дверь под вывеской была распахнута и Рассел прошел через слабо освещенное фойе в длинный узкий зал с приглушенным, но вполне достаточным освещением, стены которого были отделаны лакированным бамбуком. Слева располагался ряд кабинок с круглыми столиками и диванами. В дальнем углу мягко играло под рояль струнное трио. Сбоку от двустворчатых дверей в служебные помещения лестница с железными перилами вела на маленький балкончик к узкой двери. Справа находился полукруглый бар, за которым на одном из табуретов сидел Макс Дарроу, а перед ним стоял стакан с выпивкой.

Почти сразу углядев Рассела, он поднялся навстречу, протягивая руку.

– Привет, парень! – сказал он, скаля зубы в улыбке.

– Привет, Макс.

Они постояли, разглядывая друг друга, оба крепкие, хорошо сложенные мужчины. Дарроу был на четыре или пять лет старше и на два дюйма ниже, чем Рассел, но отнюдь не коротышка, с волосами песочного цвета, лицо его было загорелым, с твердым взглядом холодных серых глаз, в глубине которых проступало странное беспокойство, даже когда он улыбался.

Рассел видел Дарроу последний раз в 1948 году, когда тот поступал в юридический колледж и несколько дней жил в его квартире. Если не считать загара и нескольких новых морщинок в уголках глаз, он не обнаружил больших изменений, о чем и сказал.

– Я могу сказать про тебя то же самое, – сказал Дарроу. – Если не считать того, что ты стал выглядеть несколько мягче.

– Вот что делает с нами кабинетная работа.

– Ну, ты можешь с этим справиться… Садись, Джим. Что будешь пить?

– Если твой бармен сумеет хорошо приготовить, то «мартини».

– Он сумеет…Фред, – повернулся он к цветному бармену. – Специальный«мартини«для моего друга. – Он допил свою порцию и двинул стакан старинной формы по стойке. – А мне повтори ещё раз. Ну, – теперь он переключил свое внимание на Рассела, – как провел сегодняшний день? Были в Колоне? Накупил парфюмерии? Ты ведь знаешь, она здесь дешевая.

– Да, немного.

– Для приятельниц?

– Для сестры и секретарши.

– Как, у тебя нет подружек? Что с тобой происходит, черт возьми?…О, Луис.

Он обернулся, чтобы перехватить плотного черноглазого мужчину лет сорока пяти с напомаженными усами и бледным мягким лицом. Одетый в безукоризненный белый смокинг, тот держал под мышкой меню и когда Дарроу его представил, поклонился в пояс на континентальный манер и начал отвечать с каким-то необычным акцентом, которого Рассел не мог определить.

– Это мой старый друг, – представил Дарроу. – Джим Рассел – Луис Кастанца. Луис, – добавил он, – пожалуй лучший метрдотель по эту сторону Португалии. Я прав, Луис?

Кастанца позволил себе слегка улыбнуться.

– Иногда мне нравится так думать.

– Мы посидим здесь минут пятнадцать, – сказал Дарроу. – И последите, чтобы «севиш» была приготовлена как следует.

– Здесь, – заверил Кастанца, – она всегда приготовлена как следует.

– Он не шутит, – подтвердил Дарроу, когда тот отошел. – Без Луиса тут было бы совершенно не то…Ну, – сменил он тему, – как у тебя успехи? Как твоя адвокатская практика?

Они ещё выпили и пятнадцать минут прошли в непринужденной болтовне о какихто не слишком важных вещах, причем совершенно не касаясь того факта, что Рассел оказался здесь при не совсем обычных обстоятельствах. Когда Кастанца появился и сообщил, что ужин готов, Дарроу подвел друга к девушке, сидевшей в дальнем конце бара.

Подойдя поближе, Рассел увидел, что это эффектная блондинка лет двадцати пяти, хотя она могла быть и старше, с карими глазами и подкрашенными ресницами. На ней было короткое вечернее платье с низким вырезом, подчеркивавшее формы; кожа гладкая и нежная, но глаза выглядели усталыми и уголки накрашенного рта опустились, когда она ответила ему небрежной улыбкой.

– Лола Синклер, – представил её Дарроу. – Попозже она нам споет, когда трио закончит номер. Джим приехал на несколько дней из Нью-Йорка, – сказал он девушке, и опять повернулся к Расселу: – Лола работала спасателем в бассейне отеля. Когда они очередной раз её вышвырнули, я уговорил её перейти сюда и спеть несколько песен для посетителей. Она также неплохо играет на пианино.

– Это не так уж трудно, – сказала девушка.

– Пошли выпьем бренди, – предложил Дарроу и повел Рассела в кабинку, где уже стояли высокие поставленные в лед чашки с чем-то, напоминавшим мясо краба или рыбный салат.

– Это и есть «севиш»?

– Да.

– А что это такое?

– Сырая рыба.

– Сырая рыба?

– Не вороти нос, – сказал Дарроу, – пока не попробуешь. Если тебе не понравится, можешь заказать креветки.

Рассел подцепил вилкой небольшую порцию и тщательно прожевал её; потом довольно улыбнулся.

– Великолепно. Как вы это делаете? Какая-то особая рыба?

– «Севиш» готовят из самой разной рыбы. Это, например, приготовлено из корбины. Рыба, лимонный сок, мелко нарезанный лук, жгучий желтый перец. Соки обрабатывают рыбу. Если она приготовлена правильно, – это превосходно, если нет… – Он пожал плечами и принялся за еду.

Бифштекс, который заказал Дарроу, оказался нежным и мастерски поджаренным, картофель«дельмонико» – сочным и жирным с соответствующим количеством сыра. Рассел заказал на десерт шербет и бренди к кофе и когда Кастанца подошел, чтобы убедиться, что все в порядке, поблагодарил его за прекрасный ужин.

– Я заказал бифштекс, – сказал Дарроу, – чтобы показать тебе, что мы можем готовить его не хуже, чем в Нью-Йорке. Завтра, если это тебе понравилось, попробуй наших жареных креветок и посмотрим, не окажутся ли они лучше всего, что тебе когдалибо приходилось есть. Не так ли, Луис?

Луис улыбнулся и отошел, а Дарроу откинулся назад, раскурил свою сигару и с удовлетворением наблюдал за посетителями, которые занимали все столики. Он снова начал расспрашивать Рассела о прогулке, которую тот совершил, обращая внимание на детали, добавляя новые краски и забавные сведения о городе и его обитателях. Расселу показалось, что он сознательно избегает всякого упоминания о цели его поспешного приезда из Нью-Йорка и о таинственной записке, с которой всё началось.

Поначалу Рассел сдерживал свое любопытство и свел к минимуму свои вопросы, считая, что Дарроу нравится играть роль хозяина и хочется, чтобы он почувствовал себя как дома. Но потом он решил, что для такого импровизированного поведения должны быть какие-то причины, и почувствовал, что волнение, вызванное его нетерпением и беспокойством постепенно переходит в растущее упрямство. Дарроу уклонялся от разговора.» – Ну так что? – спрашивал он себя. – Дарроу оплачивает расходы, не так ли? Если он хочет отложить момент, когда попросит о помощи – не важно. о чем будет идти речь – то какое ему дело?»

Беда была в том, что такие рассуждения не поднимали настроения, и когда несколько минут спустя Дарроу пригласил Лолу Синклер выпить с ними бренди, Рассел откинулся на спинку кресла, обвел присутствующих отрешенным взглядом голубых глаз и решил, что не будет больше задавать вопросов до тех пор, пока Дарроу не готов будет сам изложить свою просьбу.

Присутствие девушки не помогло поднять его настроение. Та мимолетно улыбнулась ему, когда садилась за столик, однако, в её взгляде на Дарроу чувствовалась какая-то досада, и она почти ничего не говорила, пока Дарроу рассказывал, как они с Расселом воевали на Тихом океане. Этот монолог продолжался до тех пор, пока за его спиной не остановился официант и наклонился, чтобы сказать несколько слов поиспански.

Дарроу оглянулся и поднялся. Извинившись, он направился между столиками к бару, у которого стояли двое мужчин. Оба были одеты в темное, один низкорослый и круглолицый, другой – повыше, в темных очках в крупной оправе. Когда они начали разговор, Рассел взглянул на девушку. Та внимательно наблюдала за Дарроу, её губы безвольно обвисли. На какое-то время она совершенно забыла о Расселе и он мог бесстрастно её разглядывать, отмечая, что у неё великолепная, может быть только чуть полная фигура, прекрасные руки и ухоженные ногти.

– Долго вы работали в отеле? – спросил он, когда ему надоело её невнимание.

– Что? – Она рассеянно взглянула на него, в глазах промелькнуло мгновенное беспокойство. – Я немного задумалась.

– Вы довольно долго отсутствовали.

– Не так уж долго, – возразила она, разглядывая стакан.

– Я спросил, долго вы работали в отеле.

– Девять месяцев.

– Вы играете на рояле?

– Нет. По вечерам я тут привлекаю публику – здесь бывает много торговцев с большими деньгами и все они пытаются купить мне выпивку и пригласить поужинать – и иногда оркестр позволяет мне спеть одну – две песенки или потрясти погремушками.

– Вам не нравится эта работа?

– Спасателем? – Она пожала обнаженными плечами. – Там все было в порядке, но я предпочитаю петь. – Она тихо недовольно фыркнула, её рот дернулся. – Ну сколько же можно? – сказала она и отвернулась.

Рассел обернулся и увидел, что Дарроу продолжает разговаривать с мужчинами возле стойки бара, у него возникла мысль, не бывший ли сержант роты«Чарли«стал причиной недовольства Лолы.

В это время подошел официант и заменил их стаканы из-под бренди подносом, на котором стояла бутылка скотча, ваза со льдом, стаканы и содовая. Не дожидаясь просьбы он смешал две порции и отошел. Лола быстро выпила свою и поднялась. Она сказала, что подошло время её выступления и Рассел увидел, что струнное трио укладывает свои инструменты и сцена погрузилась в темноту.

Он видел как она подошла к фортепиано и включила свет. Поправила микрофон, взяла несколько ленивых аккордов, не слишком умело импровизируя в качестве вступления. Потом спела простенькую песенку по-испански. У неё был достаточно приятный голос с небольшой хрипотой, но довольно ограниченного диапазона и её исполнение явно было лишено профессионального блеска. Он подумал, что на любом конкурсе в Соединенных Штатах ей не приходилось бы рассчитывать на приз, но здесь её голос звучал вполне прилично и посетители награждали её сдержанными аплодисментами. Она спела ещё одну похожую песенку, потом последовала одна из старых американских мелодий и в этот момент Рассел заметил, что Дарроу покинул мужчин у бара и присел к столу, занятому двумя смуглыми парами, где женщины были излишне пышными и богато одетыми, а мужчины красовались в тропических костюмах и рубашках с отложными воротниками.

Рассел не стремился следить за временем, но по мере того как Дарроу переходил от столика к столику, его поначалу хорошее настроение начало портиться. Выпивка не помогала и уже не раз он порывался встать и уйти. Лишь упрямство удерживало его на месте. Он уже забыл о своем недавнем решении ни о чем не спрашивать. Нет, теперь он намерен был дождаться Дарроу и решительно спросить, чего тот хочет.

Уже около одиннадцати зал наполовину опустел, лишь тогда Дарроу вернулся в кабинку и со вздохом опустился в кресло. Торопливо смешав себе порцию выпивки, пригубил и вытер пот со лба.

– Ну, вот и все, – сказал он. – Каждый вечер я должен ублажать посетителей. Они тратят деньги и время и поэтому крайне капризны. Им обязательно нужно чувствовать к себе внимание. А как твои дела? Все в порядке? У тебя всего было вдоволь?

– Да, достаточно. – сказал Рассел. – Ты уверен, что можешь тратить время на меня?

Дарроу изумленно уставился на него, почувствовав в вопросе нотки недовольства. Потом улыбнулся.

– Ты обиделся?

– Да, немного. Я получил от тебя сумасшедшее письмо и билеты. В нашей фирме я всего лишь мелкая сошка и мне просто повезло, что смог сразу выехать. Я приехал сюда, потому что тебе понадобился, потому что я обязан тебе и хочу сделать все, что в моих силах. И что же? Сначала тебя нет в городе. Потом ты уклоняешься от разговора. Ты не хочешь говорить…

– Успокойся, парень, – Дарроу взмахнул своим стаканом с виски. – Мне пришлось уехать из города, так как нужно было повидать одного парня в Серро Кампана. Ты пробудешь здесь всего несколько дней, потому мне казалось, что тебе захочется осмотреть достопримечательности. Сегодня вечером я собирался показать тебе город, но обстоятельства складываются так, что я не смогу этого сделать.

Он замялся и отвел взгляд, улыбка исчезла.

– У меня кое-какие неприятности, понимаешь, и либо ты сможешь сделать то, что мне нужно, либо нет. Я полагал, что ты действительно сделаешь все, что сможешь, но дела сложились так, что нам нужно поговорить с глазу на глаз где-нибудь в спокойном месте. Я должен кое-что объяснить, о чем ты, пожалуй, не знаешь, и подумал…

Что подумал Макс Дарроу, осталось неизвестным. Рассел, глядя на него, вдруг заметил, как взгляд Макса замер где-то за пределами кабинки, глаза широко раскрылись, а челюсть отвисла. Когда Рассел справился с удивлением и оглянулся, то увидел белокурого здоровяка, остановившегося возле стола. На нем была грязная куртка на молнии и голубая кепка с козырьком, которая в Штатах могла бы означать, что он водитель автобуса или тяжелого грузовика.

На широком лице появилась добродушная улыбка и здоровяк спросил:

– Ты удивлен, не так ли? – после чего взял стакан Дарроу и бутылку.

– Что случилось, Ал? – спокойно спросил Дарроу.

Здоровяк налил себе виски и выпил. Потом поставил стакан на место.

– Я все сделал, – сказал он и, бросив мимолетный взгляд на Рассела, направился к бару.

Дарроу сидел неподвижно, провожая его взглядом. Рассел видел, как тот остановился возле Лолы Синклер и положил руку ей на плечо. В том, как он сделал это, чувствовался жест собственника, и девушка, узнав его, отреагировала быстро и оживленно.

Дарроу встал, продолжая следить за человеком, которого назвал Ал. Потом бросил через плечо:

– До завтра, Джим. Завтра уж наверняка. Если тебе ещё хочется развлечься, то попробуй зайти в «Хэппи Ленд» или в «Риальто» дальше по улице.

Когда он направился к бару, Рассел вышел из кабинки и не оглядываясь зашагал к выходу, недовольный и сердитый, несмотря на все свои попытки отнестись к сложившейся ситуации философски.

Вывеска заведения«Хэппи Ленд», которое в самом деле оказалось неподалеку, привлекла его внимание и он остановился перед входом. Тот был разукрашен вставленными в рамочки фотографиями девиц в вызывающих позах, что напомнило ему подобные забегаловки на Пятьдесят второй вест стрит в Нью-Йорке и отбило всякое желание заходить внутрь.

Парой дверей дальше он набрел на «Риальто». Здесь освещение было получше и он немного задержался перед дверью, разглядывая длинный бар и молодых парней в разноцветных спортивных рубашках, – очевидно, ребят с соседней бензоколонки, скрашивавших ночное дежурство, – предупредительных черноволосых девиц, парочки, нервно дергавшиеся под джазовую музыку, гремевшую из музыкального автомата. Позади была дверь, прикрытая шторой так, чтобы посетители бара не могли видеть представления, и тут ему пришло в голову, что он уже достаточно на сегодня выпил и что у него нет настроения предаваться развлечениям подобного сорта. Развернувшись, он шагнул к ближайшему такси и рывком открыл дверь.

## 3

На следующее утро Джим Рассел проснулся довольно рано и, не потрудившись даже посмотреть на часы, перевернулся и собрался поспать еще. Но тут его разбудил телефонный звонок и снова в трубке звучал четкий резкий голос Макса Дарроу.

– Ну и как ты провел прошлую ночь? – спросил тот.

– Все в порядке. Я вернулся домой и лег спать.

– Ты умненький мальчик. Что ты думаешь относительно трех часов дня?

– В любое время, как скажешь.

– У меня.

– В ресторане?

– Нет. Это здание занимает целый квартал и моя квартира выходит на другую улицу. – Он назвал адрес. – Контора в ресторане соединяется с моей квартирой, но будет лучше, если ты воспользуешься другим входом. Я буду ждать.

После того, как Дарроу отключился, Рассел снова снял телефонную трубку, заказал завтрак: папайю, рогалики и кофе, и попросил, чтобы накрыли на балконе. Вкусная еда, прекрасный вид и яркое, почти безоблачное утро изгладили все следы мрачного настроения, владевшего им накануне вечером. Он вспомнил, что до отъезда у него остались только этот и следующий день, и, решив полностью использовать их в свое удовольствие, побрился, надел плавки и халат и отправился вниз к бассейну, прихватив с собой газету из Майами.

Служитель выкатил для него шезлонг, установил его перед кабинкой, и лишь получив всю ту порцию солнца, которую мог себе позволить, он перебрался в тень. Дважды искупался, оставаясь по-прежнему в плавках и халате закусил сендвичем и пивом за столиком возле бара во дворике отеля, и в результате был в прекрасном настроении, когда в два тридцать поднимался на второй этаж в редакцию газеты «Панама Ситизен».

В правой части большой неразгороженной комнаты находилась стойка, пространство за которой было по-видимому предназначено для рекламных отделов; пространство слева было заполнено столами и пишущими машинками, половина из которых оглушительно трещала. Темнокожая девушка за стойкой, услышав вопрос Рассела, направилась к группе людей, столы и пишущие машинки которых образовывали своеобразный закуток. Мужчина, который встал и последовал за ней, выглядел лет на тридцать, у него были темные волосы, спортивная рубашка с коротким рукавом, за ухом, там, где волосы начинали седеть, торчал карандаш.

– Я – Джордж Гиббс, – представился он.

– Джим Рассел. Хенк Джонсон попросил меня разыскать вас. – Джим протянул письмо. – Он говорил, что служил с вами в Англии в 1944 году.

– Хенк Джонсон? – Гиббс улыбнулся и просмотрел письмо. – Да, действительно, мы служили вместе.

Рассел сказал, что работает в одной конторе с Джонсоном, объяснил, что пробудет здесь ещё пару дней и поинтересовался, не могли бы они поужинать вместе, или выпить, или что-нибудь в этом роде. Затем, обратив внимание на возросшую активность слева от него, он спросил, не вечерняя ли у них газета.

– Тогда у вас сейчас самое напряженное время, – сказал он, когда Гиббс кивнул.

– Да, ещё примерно с час…Послушайте. – Гиббс оторвал клочок бумаги и что-то написал на нем. – Это мой домашний телефон. Пожалуй, мы сможем встретиться сегодня вечером. Если меня не будет на месте, то скорее всего я засяду в саду Бальбоа с кружкой пива в руке. Любой таксист отвезет вас туда.

Квартира Макса Дарроу помещалась в одном из длинного ряда каменных оштукатуренных зданий, выходивших на узкую улицу. Большинство зданий были трехэтажными, с выступающими балконами и тяжелыми на вид дверьми, фасады их потемнели от непогоды, окна верхних этажей были закрыты ставнями. Дом, который был нужен Расселу, отделяло от соседнего расстояние футов в шесть, и на тяжелых воротах, закрывавших проход, болталась вывеска с надписью по-испански.

Через несколько секунд после того, как Рассел нажал кнопку звонка, замок щелкнул и он очутился в просторном холле с лестницей, ведущей наверх, и одностворчатой дверью в дальней стене за ней. Наверху распахнулась дверь и, когда он взошел на площадку, где ждал Дарроу, то увидел, что лестница идет ещё дальше.

Квартира выглядела неплохо. В гостиной с высоким потолком кремовые стены резко контрастировали с темными деревянными панелями. Мебель также была темной, удобной и очень солидной, правда непривычной конструкции, видимо, большая часть её была местного производства. Пол выложен плиткой, а на стенах – ничего, если не считать двух картин – тропических пейзажей, выполненных маслом в модернистском стиле. Против входа были две двери, одна – в углу – вела в маленькую кухню, другая, слева, – в спальню. После жары на городских улицах здесь было неожиданно прохладно и Рассел сказал об этом.

– Большую часть дня здесь очень приятно, – признал Дарроу. – Пойдем сюда.

Он провел Джима в спальню, которая выглядела весьма внушительно из-за помещавшейся в ней массивной двуспальной кровати и тяжелых кресел. Два окна изнутри прикрывались железными решетками, в одном углу стояла ванна. Другая дверь вела в небольшую комнату, где стояли стол, шкаф для документов, два стула и кушетка. Металлическая дверь в дальней стене вела в контору ресторана. Дарроу поставил стул перед столом, предложил его гостю, а сам сел за стол. Придвинул коробку сигар и, когда Рассел отказался, закурил; потом откинулся назад с добродушной улыбкой, но глаза его сардонически щурились.

– Полагаю, ты успел вообразить, что тебе придется контрабандой вывозить меня из страны или помогать мне бежать из местной тюрьмы.

Рассел пожал плечами, вспоминая все об этом человеке, которого коротко знал, понимая в то же время, что они никогда не были друзьями и никогда ими не будут. Рассел всегда чувствовал, что у Дарроу есть какое-то врожденное неприятное качество, которое исключает возможность полного доверия между ними, и он просто принимал этот факт, как есть, также как он принимал тот факт, что имеет перед Дарроу обязательства, которые должен выполнить. Поэтому в ответ на ухмылку Дарроу Джим сказал:

– Какое это имеет значение? Я же здесь.

– Да, – протянул Дарроу с отсутствующим видом и сделал паузу, его улыбка исчезла. Для Рассела, считавшего, что он знает этого человека, реплика, которая затем последовала, оказалась совершенно неожиданной.

– Речь идет о моем сыне, – сказал Дарроу, – и я вспомнил о тебе, потому что ты адвокат и должен знать, как выпутаться из неприятностей, и ещё потому, что ты единственный действительно честный человек, которого я знаю.

Рассел продолжал сидеть, недоверчиво молча, не зная, что сказать, и глядя на человека, который сидел откинувшись назад в кресле, на человека, во взгляде которого росло отчуждение.

– Может быть ты не знал, что у меня есть сын, – сказал он наконец, – или даже, что я был женат. Это продолжалось не слишком долго, я имею в виду свою семейную жизнь. И давно уже состоялся развод, но остался мальчик, о котором я не переставал думать. Пару месяцев назад ему исполнилось семь лет и мне хочется сделать для него чтонибудь…Полагаю, ты можешь подумать, что эти мысли пришли мне в голову поздновато…

– Что-что?

– Я имею в виду, что я ждал так долго. – Он вздохнул и сказал: – Может быть на это и есть ответ. Может быть, для парня вроде меня наступает когда-то момент, когда он задумывается о своем ребенке – прежде всего потому, что успел узнать истинную цену вещей.

Он отложил сигару в сторону, достал чек из ящика стола, взглянул на него и передвинул по столу Расселу. Джим посмотрел на чек, не беря в руки, и увидел, что тот выписан на его имя в местное отделение Американской трастовой компании. Сумма составляла восемь тысяч долларов.

– Это мальчику на образование, – подчеркнул Дарроу. – Плата за колледж, когда он подрастет. Сделай это для меня и будем считать, что мы квиты – хотя вообще-то ты никогда ничем не был мне обязан.

– Сделать это? – переспросил Рассел, недоверие все ещё не покидало его. – Но как?

– Откуда я знаю? Это уже твое дело. Может быть, оформить страховку или ежегодную ренту, или какой-то постоянный доход. Может быть, вложить в какие-то акции?

Рассел слышал каждое слово, но предложение было настолько неожиданным, настолько непривычным для его собственной оценки характера Дарроу, что он с трудом его переваривал. И наконец возразил.

– А как быть с матерью мальчика? Почему ты не можешь послать деньги…

– Потому что она тут не при чем, – недовольно буркнул Дарроу. – Когда я впервые попал сюда, у меня не было ничего, что я мог бы послать ей и…

– Ты сбежал от неё.

– Ну ладно, я же сказал тебе, что из этого ничего не выйдет. Зато позднее, – продолжил он свою первоначальную мысль, – я написал ей и вложил в письмо чек, но она его вернула. Она вообще не хочет брать от меня ни деньги, ни что-нибудь еще. – Серые глаза снова стали холодными и жесткими, такими, какими их помнил Рассел. – Ладно, я могу это сделать, если захочу, и она не сможет помешать мне.

– Хорошо, – Рассел наконец-то поверил ему. – Но вчера вечером ты говорил что-то о своем намерении поехать через несколько недель в Нью-Йорк. Почему не подождать и не сделать все самому?

– Потому что я не уверен, что смогу. Здесь есть такие, кто с удовольствием всадил бы в меня нож и ещё повернул его, – сказал Дарроу, и его тон был скорее презрительным, чем озабоченным. – Конечно, я срезал повороты и тут и там. Я всегда использовал все возможности, так уж я привык действовать. Но в этой части света немало горячих голов. Ты знаешь, как это бывает – ты оказываешься связанным с одной стороной, а у другой что-то случается и они начинают жаждать твоей крови…Несколько дней назад кто-то стрелял в меня в аллее, – он просто констатировал факт. – Мне хотелось бы остаться в живых, но…

Он стряхнул пепел со своей сигары и вновь раскурил её. Рассел ждал, не находя ничего особенного в том, что услышал, поскольку знал, с кем разговаривает.

– Для начала у меня есть кое-какие дела в Баранкилье и Боготе, – добавил Дарроу, – а потом я намерен приехать в Нью-Йорк. Если я смогу это сделать, то устрою все для мальчика, как ты захочешь, но если не смогу…

И как бы в подтвержение только что сказанных слов грубый стук в дверь прервал его. Стучали в металлическую дверь, соединявшей комнату с конторой ресторана. Когда Дарроу открыл её, косяк скрыл посетителя от Рассела, но он слышал все, что тот говорил.

– У вас пока больше никаких новостей? – Мужской голос звучал с явным американским акцентом, тон его был резким и враждебным.

– Нет. Я же говорил вам, что дам знать сразу, как только…

– Товар прибыл.

– Очень хорошо.

– Так в чем задержка?

– Я только что говорил с Хосе. Он утверждает, что ничего не слышал.

– Ходят слухи, – сказал невидимый посетитель, – что вы намерены сбежать из города.

– Если я это сделаю, то в вашем распоряжении два самолета.

– Они же опечатаны и вы это знаете. Во всяком случае, не в том дело. Я хочу получить свою часть и…

– Когда я получу-получите и вы.

– Не верю, это болтовня.

Дарроу стоял прямо и твердо, сигара по-прежнему дымилась у него между пальцами, рот был сжат в тонкую жесткую линию и хотя на висках появились капельки пота, голос звучал четко и жестко, когда он откинулся назад и переступил с ноги на ногу.

– Если вам нужна пара сотен, чтобы заплатить за аренду, то вы можете их получить, – сказал он. – Что касается остального, то придется подождать, как жду я.

Пока Дарроу говорил, человек передвинулся и теперь Рассел узнал в нем того здоровяка, который вчера подходил к их столу, а потом разговаривал с Лолой Синклер. Теперь он был с непокрытой головой и белокурые волосы, спутанные и кудрявые, явно нуждались в расческе, так что вид у него был взлохмаченный и неухоженный, а искаженное лицо угрюмо. Белые парусиновые брюки и кричащая спортивная рубашка, казалось, стали общепризнаннй униформой для всего города. Пару секунд он смотрел на Рассела, причем не скрывая недовольства, но не подал виду, что узнал его. Вновь взглянув на Дарроу, здоровяк вдруг ушел, бросив на прощание:

– Я буду поблизости. Либо я получу свое, либо тебе не сдобровать.

Дарроу закрыл дверь и вернулся к своему креслу.

– Второй пилот, – бросил он с недовольным видом. – Мы были с ним партнерами по авиабизнесу. Он владеет частью нашего имущества – двух самолетов «Сессна» и одного побитого Си-46.

Он вновь раскурил свою сигару и откинулся в кресле. Затем, словно разговор не прерывался, добавил:

– Что ты скажешь, Джим? Ты сможешь это сделать?

Рассел уже знал, что он ответит; у него было время мысленно вернуться назад в ту ночь на Филлипинах и в сотый раз понять, что если у человека была возможность спасти жизнь другому дважды за один бой, то именно это и сделал Дарроу.

Первым его делом была фантастическая защита в одиночку разрушенного передового поста, на котором все остальные уже были мертвы, а Рассел тяжело ранен. А потом, до самой зарипуть до линии окопов, и только Дарроу знал, чего ему стоило дотащить потерявшего сознание товарища до безопасного места.

В то время Рассел, который провел в роте«Чарли» меньше месяца, был зеленым вторым лейтенантом, Дарроу – сержантом, многократно раненым и обладавшим двухлетним опытом войны. Вплоть до того дня, когда Дарроу в 1948 году вернулся в НьюЙорк, Рассел лишь мельком видел его в госпитале. Придя в сознание и поняв, что произошло, он пытался найти какой-то способ, чтобы выразить свою благодарность – но практически ничего не мог сделать. Оставалось лишь согласиться с тем, что в следующий раз придет его очередь сделать для сержанта то, Дарроу сделал для него. Все, что он мог сказать – это простое «спасибо», и Дарроу в ответ ухмыльнулся.

– Забудь это, – сказал он. – Всякое случается. Может быть когда-нибудь ты сможешь оказать мне услугу.

Но не так легко совестливому человеку забыть такой долг. Воспоминание об этом слишком часто всплывало в памяти, и когда Дарроу нашел его в Нью-Йорке, Рассел был уверен, что последует какая-то просьба. И надеялся, что сможет её удовлетворить. Вместо этого в один прекрасный день Дарроу исчез, оставив короткую записку, в которой благодарил Рассела за приют и добавил, что свяжется с ним позднее. В последующие годы от него изредка приходили из Панамы то письмо, то открытка с замысловатыми фразами, в которых Расселу чудились какие-то намеки. Каждый раз, когда он открывал конверт Дарроу, Джим надеялся, что наконец-то просьба будет высказана и станет ясно, что он должен сделать, чтобы освободиться от своего обязательства.

Может быть, такие мысли были вызваны тем, что Рассел знал об этом человеке. Хотя вместе они прослужили недолго, но с годами его первая оценка Дарроу оставалась неизменной. Он знал его как профессионала с автоматом М-1, гранатой или автоматической винтовкой Браунинга в руках, человека, хвалившегося тем, что он никогда не берет пленных, отличавшегося абсолютной жестокостью и безжалостным безразличием ко всем, кто встречался ему на пути. Человека, который, казалось, был напрочь лишен таких качеств как сострадание или уважение к человеческим чувствам окружающих; и вместе с тем он безусловно был личностью, обладавшей бесспорным обаянием, источник которого трудно было понять. Ведь помимо всего прочего он производил впечатление нечистого игрока, который в большой игре всегда оказывается на стороне победителя.

Вот почему Рассел испытал странное облегчение, когда прочитал в Нью-Йорке письмо и увидел билеты. Каким-то образом подозревая, что поездка может быть связана с определенными осложнениями, он все же рад был ехать по той простой причине, что оказав услугу, мог навсегда выбросить его из памяти. Ему в голову не приходило, что в броне Дарроу может быть трещина; вот почему просьба оказалась неожиданной и удивила его. Теперь, понимая чувства Дарроу к сыну, он больше не колебался.

– Конечно, Макс, – сказал он. – Я все сделаю. Пока я ещё не знаю, как, но сделаю. Мне кажется, было бы неплохо…

– Что бы ты не сделал, все пойдет, – прервал его Дарроу. – Ты – свой парень. – Он с облегчением перевел дух и, открывая ящик стола, ухмыльнулся. – Тут пара вещиц, которые мне хотелось бы вручить тебе в подарок. Помнишь Коротышку Малоффа?

Рассел сказал, что не помнит.

– Нет, ты должен его помнить. Стрелок из Бронкса…Может быть, он ушел от нас до того, как ты прибыл?

Рассел признал, что может быть, а сам в это время смотрел на комбинацию портсигара с зажигалкой, которую Дарроу извлек из ящика стола, грубую имитацию черепахового панциря, смахивавшую на дешевый сувенир. Видимо эта мысль отразилась на его лице и Дарроу рассмеялся.

– Ты бы никогда не стал связываться с такой вещью, – сказал он. – В тебе всегда было слишком много от студента Плющевой лиги. Но Коротышка был страстным охотником за сувенирами. Он их обожал. – Дарроу щелкнул язычком зажигалки и открыл портсигар, чтобы достать оттуда листок бумаги и показать металлическую внутренность. – Коротышка не был образован, как ты, но пожалуй это был второй человек после тебя, которому я мог доверять. Он понимал толк в людях. И умел разбираться в вещах. Я пошлю телеграмму, чтобы он встретил тебя в аэропорту, и он сможет все тебе передать.

– Мне лететь обратно через Новый Орлеан. Для этого были какие-то особые причины?

Дарроу взглянул на него, приподняв одну бровь.

– Просто я всегда привык думать. Ты ведь никогда здесь не был, не так ли?

– Нет.

– Цена та же самая, но мне показалось, что тебе лучше прилететь одним маршрутом, а вернуться другим. Так ты сможешь посмотреть Манагуа, Сан-Сальвадор, Гватемалу, Мериду и Новый Орлеан. Ты был там когда-нибудь?

– Нет, – ответил Рассел.

– Ты улетишь отсюда в пятницу в восемь двадцать утра и будешь в Нью-Йорке рано утром в субботу. – Он отложил в сторону свою сигару. – Но, черт возьми, можешь не лететь этим рейсом, если не хочешь.

– Все в порядке, Макс, – ответил Рассел, удивляясь, почему затеял этот разговор. – Думаю, мне доставит удовольствие посмотреть те места.

– Тогда не о чем спорить, – Дарроу открыл второй ящик стола и оглянулся на шкаф, стоявший позади его кресла. – Где-то была коробка, – сказал он, поднимая портсигар, – и кусок шпагата. Может быть в спальне? Будь добр, посмотри на столе.

Рассел прошел в спальню и нашел и коробку, и бечевку. Когда он вернулся, Дарроу достал маленький ящичек.

– А это я приготовил для мальчика, – сказал он. – Мне кажется, мать не будет возражать, чтобы у него была такая вещица, как ты думаешь?

Рассел покачал головой, тронутый и немного пристыженный, когда увидел золотую медаль с изображением святого Христофора на тонкой золотой цепочке. Лицо Дарроу явно смягчилась, когда он уложил медаль, завернул ящичек в целлофановую пленку, потом уложил в другую коробку портсигар и перевязал бечевкой.

– Позволит ли тебе воспитание, которое ты получил в Новой Англии, заявить в декларации, что это подарки для тебя лично? – спросил он, подвигая оба ящика к Расселу через стол. – Таможенники обычно не беспокоят таких солидных путешественников, но на всякий случай оцени портсигар в пятнадцать долларов, а медаль – в сорок, если конечно захочешь.

Пока он говорил, где-то поблизости раздался звонок и он встал и прошел через спальню. Вскоре Рассел услышал, как открылась входная дверь и затем-звук женского голоса. О чем был разговор в гостиной, так и осталось неясным, потому что пару минут спустя раздался новый звонок.

Несколько секунд после этого стояла тишина; затем он услышал легкие и быстрые шаги, направлявшиеся в его сторону.

Увидев женщину, он встал. Увидев его, она застыла в дверях. Это была яркая брюнетка в безукоризненном легком костюме и белых с голубым туфлях. Чуть полноватая, отлично сложенная, ухоженная, она держалась очень прямо, чуть надменно, что выгодно подчеркивало её высокую грудь; кожа у неё была гладкой и белой, а ярко накрашенные красные губы – маленькими и пухлыми. Рассел решил, что ей около тридцати. Что-то в чертах лица придавало ей гордый и царственный вид.

В её карих глазах заметно было возбуждение и удивление, а заодно ещё и интерес, и что-то в глубине глаз подсказало ему, когда их взгляды встретились, что эта встреча может многое сулить человеку, который захотел бы завладеть её вниманием и удержать его. Но краткий миг прошел и гостья вопросительно оглянулась через плечо.

– Все в порядке, – кивнул Дарроу, показав на Рассела. – Это мой старый друг. Человек, заслуживающий доверия.

Он распахнул дверь в контору ресторана и проводил её туда, взяв под руку. Потом заторопился назад, но, не меняя выражения лицо, успел сообщить:

– Могут быть неприятности.

Теперь от входа Рассел слышал мужской голос, хотя слова сначала были неразличимы. Когда же спорящие подошли ближе и он стал разбирать слова, Джим встал и передвинулся таким образом, чтоб видеть через спальню, что происходит в гостиной.

– Мужчина имеет все права защищать от воров свой дом, – срывался голос вновь пришедшего. – И то же самое относится к его жене.

Дарроу медленно отступал назад, безвольно уронив руки. Мужчина, стоявший перед ним в белом костюме и шляпе-панаме, был невысок, крепкого сложения, на вид за пятьдесят, с тонкими губами, костистым лицом и маленькими четко очерченными усами. Он двигался с уверенной осанкой военного, держа руки в карманах пиджака, причем один из них оттопыривался так, что Расселу показалось-там пистолет.

Дарроу продолжал отступать назад.

– Вы получили ложный донос, майор, – сказал он тихим голосом.

– Однажды Сильвия уже пыталась меня в этом убедить. Вот почему я здесь. И говорю в последний раз…

Тут он заметил Рассела и резко замолчал. Дарроу оглянулся.

– Мистер Рассел, – сказал он, – не могли бы вы подтвердить, что здесь никого не было.

Темные глаза майора скользнули по спальне и ещё нескольких секунд все поведение его оставалось настолько угрожающим, что даже Рассел испугался того, что могло здесь произойти. Дело было даже не в угрозе оружием, а в тех безумных вспышках в его глазах, которые, казалось, питались неукротимой внутренней ненавистью. Затем, словно гордость и его собственные представления о достойном поведении запрещали дальнейшие расспросы, майор резко повернулся и ушел через гостиную.

Дверь хлопнула и в комнате воцарилась тишина. Дарроу выругался. На висках у него блестели капли пота. Когда он заговорил, в голосе звучало облегчение.

– Спасибо.

– За что?

– Просто за то, что ты здесь оказался. У майора явно отказал предохранительный клапан и он взорвался бы как паровой котел.

– И у него был пистолет.

– Либо пистолет, либо очень хороший информатор.

Рассел пожал плечами, не слишком заинтересовавшись происшедшим, но не мог удержаться от одного вопроса.

– Полагаю, что брюнетку зовут Сильвия?

– Да.

– Она симпатичная.

– Да, – Ларроу рассеянно вздохнул. Прежде чем он успел что-либо добавить, зазвонил телефон.

Он поднял трубку, по односложным репликам ничего нельзя было понять, пока в конце Дарроу не сказал: – Ладно, да, немедленно…

Послушай, – добавил он, повесив трубку, – мне нужно уйти. В баре в гостиной есть ликеры, а в холодильнике должен быть лед. Хозяйничай сам. Только не забудь, – он показал на две коробки, стоявших на столе, – взять их с собой, когда будешь уходить.

Рассел не двинулся с места, пока металлическая дверь не щелкнула. Потом положил сувениры в карман и медленно прошел в гостиную. Подошел к буфету, открыл дверцы, разглядывая разнокалиберные бутылки, открыл пластмассовую коробку в холодильнике и обнаружил там изрядное количество льда. Послеобеденная жара уже начала проникать в комнаты, но после некоторого колебания он закрыл дверцы, решив, что ещё слишком рано для выпивки. В конце концов он повернулся и направился к выходу. До двери оставалось четыре фута, когда опять раздался звонок.

Открыв, он обнаружил на площадке юную, стройную, длинноногую девушку. На ней было простое ситцевое платье, подпоясанное в талии, в руках-плетенная из соломы сумочка. Скуластое лицо покрыто загаром, как и голые ноги. Каштановые волосы выгорели на концах от солнца. Когда она прошла мимо него, взгляд её был столь же решителен, как и линия подбородка.

– Меня зовут Клер Тремен, – заявила она без всяких предисловий.

Джим улыбнулся. Он просто не мог удержаться. Такую спонтанную реакцию могло объяснить лишь то, что девушка была совершенно потрясающей. Его: – Как вы поживаете? – было проигнорировано полностью.

– Я пришла за десятью тысячами долларов, которые вы должны моему отцу, – сказала она. – У меня есть записка и доверенность от адвоката.

Рассел ничего не ответил, так как не имел понятия ни о каких деньгах, но его охватило мгновенное и необъяснимое желание познакомиться с ней поближе. Несмотря на её злость и возмущение что-то подсказывало ему, что это именно та девушка, которую он мечтал однажды встретить, и теперь, понимая, что она принимает его за Макса Дарроу, весь во власти охватившего его порыва он спросил:

– Вы ведь не здешняя, не так ли?

– Вы прекрасно знаете, откуда я, – холодно отрезала она. – Мой отец писал вам четыре раза, я писала сама, а теперь я наняла адвоката – американца, у которого практика здесь и в зоне Панамского канала.

– Ну…

– Я подумала, что сначала нужно прийти сюда, – продолжала она, совершенно игнорируя попытки её прервать, – потому что адвокат может и не понадобиться. Будет куда проще, если вы просто заплатите то, что действительно должны.

Он слушал её, не обращая внимания на слова, разглядывая ослепительно красивые глаза и линию губ. Потом медленно улыбнулся, поняв, что пришла пора положить конец обману.

– Меня зовут Джим Рассел, – представился он. – Мистер Дарроу ушел несколько минут назад. Он не был уверен в том, что вернется.

В первый раз она по-настоящему взглянула на него и увидела, что к ней вежливо склонился чтобы компенсировать разницу в пять – шесть дюймов роста молодой человек в чуть помятом, но хорошо сшитом костюме. Грубоватое лицо его можно было назвать скорее мужественным, чем симпатичным. Оценив выражение лица и открытость взгляда, она поняла, что он говорит правду, и сразу почувствовала себя так неловко, что краска залила щеки. Это сделало её ещё симпатичнее. В замешательстве она махнула рукой и тихо произнесла:

– О, простите меня. Я просто полагала…я думала…

– Конечно-конечно, – поспешил Рассел. – Не хотите ли подождать? – спросил он с надеждой.

– Нет. Благодарю вас.

Подхватив сумку, она направилась назад. Девушка старалась улыбнуться, но смущение ещё владело ею и она пыталась избегать его взгляда, когда взялась за дверную ручку.

Рассел опередил её, не желая отпускать. Дверь почему-то никак не открывалась, и использовав взаимное замешательство, он успел-таки спросить, не остановилась ли она в отеле «Эль Панама» и не прилетела ли сюда самолетом, на что девушка ответила, что она остановилась в отеле «Эль Панама», но прибыла сегодня утром пароходом через Кристобаль. Затем дверь каким-то образом все-таки открылась и она поспешила вниз по лестнице.

Последовав за ней несколько минут спустя, Рассел продолжал довольно улыбаться, продолжая испытывать прекрасное внутреннее возбуждение. Ведь если она остановилась в отеле «Эль Панама», значит они снова встретятся.

## 4

Рассел вернулся в отель уже около пяти и первым делом спросил у стойки, в каком номере остановилась Клер Тремен. Услышав, что в 306, он временно удовольствовался этой информацией.

Чувство приличия удержало его от немедленного звонка, но если он случайно столкнется с ней в холле или во дворике, то обязательно что-нибудь придумает. И вот сначала он обследовал дворик, небрежно прогуливаясь и тщательно осматривая все уголки. Потом перешел в коктейль-холл, где за эллиптической стойкой бара сидели с полдюжины мужчин, двое в пиджаках, что выдавало приезжих, остальные в спортивных рубашках. Некоторые из столиков тоже были заняты, и все тщательно рассчитавший Рассел занял маленький столик у стены, поставив стул так, чтобы видеть холл отеля.

Сняв пиджак, повесил его на спинку стула. Потом заказал виски с водой, достал сигареты, откинулся назад и стал потягивать свою выпивку, кося одним глазом на стеклянные двери в дальнем конце холла и обдумывая все события, произошедшие после полудня. У него была масса времени. Если подождать достаточно долго, Клер может зайти сюда на коктейль.

Когда он полез в карман за спичками, пальцы наткнулись на коробочки с сувенирами, которые всучил Дарроу. Снова вспомнив виденную им сцену, Джим подумал о медали со святым Христофором и о маленьком сыне Дарроу в Нью-Йорке и опять испытал чувство стыда, ощутив, насколько был неправ в своей оценке этого человека, и как упрямо придерживался своего первоначального мнения, что в натуре Дарроу нет места состраданию или чувствительности.

Но теперь он понял причину своей ошибки. Он всегда отдавал Дарроу первенство, даже несмотря на то, что сам был старше чином. Дарроу всегда казался сильнее, может быть потому, что его энергия никогда не растрачивалась на посторонние размышления или мысли о мнении окружающих. То, что Дарроу может как-то попасть в беду, следовало и из его слов, и из событий, свидетелем которых был Рассел. Но все это были дела Дарроу, а не его; он всегда стремился вести себя просто, честно и законно.

Поняв это, он почувствовал облегчение, но когда заказал себе вторую порцию, мысли вернулись к Клер Тремен и он задумался над тем, как Дарроу мог задолжать её отцу десять тысяч долларов. За что?

Все ещё размышляя об этом, Джим вдруг увидел её. Клер свернула за угол к лифтам и он вскочил, бросив и пиджак, и недопитый виски, торопясь на перехват.

Но чуть-чуть опоздал. Двери обоих лифтов захлопнулись перед его носом и пришлось ждать, пока хоть одна из кабинок вернется. А поднявшись на третий этаж, он нерешительно поплелся вдоль коридора, напряженно размышляя, какой придумать предлог, когда Клер откроет дверь.

Постучал три раза, прежде чем смирился с мыслью, что она вошла не к себе, повернул обратно и вызвал лифт. Перед ним остановилась не та кабинка, в которой он ехал, и он спросил мальчика-лифтера о девушке.

– Симпатичная, темноволосая, в ситцевом платье…

– Да, сэр, она вышла на пятом.

Рассел упрямо поднялся на пятый этаж, не испытывая однако большой надежды. Нерешительно повернул направо. Почти решив возвращаться, вдруг прямо перед собой заметил приоткрытую дверь и услышал голоса за ней и её смех.

Да, она стояла спиной к нему, что-то весело рассказывая симпатичной хорошо одетой женщине лет пятидесяти и высокому мужчине в очках примерно того же возраста.

Так как женщина его заметила, Рассел двинулся прочь, смирившись со своим временным поражением и не испытывая желания объясняться при посторонних. Он прошел до конца галереи и поднялся на этаж к себе в номер, бормоча что-то под нос рассеянно достал ключ и отпер дверь. Уже закрыв её за собой, вспомнил, что не вернулся в бар за пиджаком и виски. Сделал шаг назад и остановился, почувствовав – что-то не так.

Чемодан, который он убрал в шкаф, стоял открытый на черном кофейном столике. Ящики стола выдвинуты и его вещи высыпаны на крышку стола. Пока он стоял в нерешительности, чувствуя, как закипает раздражение, из-за стеклянной матовой перегородки появились двое мужчин.

Секунду или две они стояли молча и неподвижно, разглядывая друг друга, и тут Рассел понял, что видел эту пару прежде. Один из них был темнокожий и плотный, с круглым жестким лицом, лишенным всякого выражения; другой – повыше, худощавый, с гладкими черными волосами, густыми бровями и в очках с солнцезащитными стеклами, не темными, а чуть затененными.

Оба они стояли возле бара в «Перешейке», когда подошедший официант что-то шепнул Дарроу. Хоть Рассел и не обратил тогда внимания, он знал, что эти двое с Дарроу довольно долго говорили. Теперь, пока он вспоминал ту встречу, круглолицый зашевелился. Без лишней спешки, хорошо натренированным движением он вытащил короткоствольный револьвер, наведя его на Рассела.

Высокий сделал приглашающий жест.

– Пожалуйста, входите…Мы надеялись, – сказал он чуть напыщенно, но на блестящем английском, – что успеем закончить, прежде чем вы вернетесь.

– Минутку, – начал Рассел, чье удивление мешалось с возмущением. – В чем, собственно, дело?

– Ну, это очевидно. Мы хотели обыскать вашу комнату. Теперь, когда вы здесь, мы хотим обыскать вас. – Вежливый и элегантный человек в хорошо сшитом тропическом костюме сделал паузу. – Если вы позволите. – Он указал на своего компаньона и револьвер. – Как видите, у нас есть преимущество.

Рассел смерил их взглядом. Он не любил, чтоб с ним так обращались и спокойная уверенность пришельца в том, что он имеет право так поступать, только вызывала в нем все большее возмущение. Пожалуй, он бы мог справиться с ними обоими. Если бы не револьвер. Неизвестно, воспользуется им толстяк или нет, но у него хватало здравого смысла, чтобы понять, что обстоятельства складываются не лучшим образом.

– Какого черта вам надо?

– Пожалуйста, повернитесь к стене, – сказал высокий. – Это позволит избежать многих неприятностей.

Рассел перевел дыхание и облизал губы. Он взглянул на вооруженного мужчину и тот ответил ему немигающим взглядом. Потом он неохотно обошел стол.

– Лицом сюда, пожалуйста. Руки на стену.

Рассел подчинился и почувствовал легкое давление пистолета в спину, тогда как пальцы толстяка достали из заднего кармана его бумажник, носовой платок, несколько бумажных долларов из левого кармана брюк, мелочь и ключи из правого кармана.

– Все в порядке, Марио.

Давление револьвера прекратилось и толстяк отступил назад. Рассел выпрямился, наблюдая, как второй мужчина изучает содержимое его бумажника.

– Мистер Джеймс Дж. Рассел, – прочитал тот визитную карточку. – Вы адвокат?

Рассел кивнул, его голубые глаза внимательно наблюдали за происходящим, губы были плотно сжаты. Он взял бумажник, после того как высокий с ним закончил, и теперь смотрел, как тот положил мелочь и бумажные доллары на стол и взялся за туристскую карточку, извлеченную из его чемодана.

– Судя по этой карточке, – сказал допрашивавший, – вытурист?

– Ну и что?

– Но вот отсюда следует, что вы приехали с другой целью.

Он поднял конверт и Рассел узнал письмо, которое оставил для него Дарроу в отеле в первый вечер. Тогда он небрежно бросил его в ящик стола и забыл о нем. Теперь же вспомнил предостережения Дарроу.

– Это письмо, – продолжал мужчина, – от Макса Дарроу и в нем он просит вас всем говорить, что вы турист. – Он задумчиво вертел конверт между пальцами, взгляд его был жестким и подозрительным. Когда Рассел не ответил, он отложил конверт в сторону.

– Из этого следует, что вы прибыли из Нью-Йорка специально для того, чтобы встретиться с Дарроу.

– Это ваш вывод.

– Вы провели с ним вчерашний вечер, – добавил мужчина, проигнорировав его замечание. – По-видимому, как его гость. Сегодня вы посетили его квартиру.

– Да. Мы вместе служили в армии.

– Но вы действительно прибыли сюда для того, чтобы встретиться с ним?

– С чего вы взяли?

Мужчина обдумывал его ответы, тогда как Марио стоял рядом, по-прежнему без всякого выражения на темном лице, зато с револьвером наготове. Правда теперь тот ни на что не был направлен. Он продолжал спокойно изучать Рассела, тогда как его спутник направился к шкафу и стал разглядывать висевшую там одежду.

– Скажите, пожалуйста, – мягко начал он. – У вас есть пиджак к тем брюкам, которые сейчас на вас?

– Пиджак?

Рассел приложил все силы, чтобы казаться безразличным, но сам был поражен, так как вспомнил, где бросил свой пиджак. Он подумал о сувенирах в его кармане, но даже тут не связал их с этой парой.

– Нет, – сказал он так безразлично, как только мог. – По-моему, никто здесь в пиджаках не ходит, и я оставил свой. А в чем собственно дело? – невинно спросил он.

Черные глаза за затемненными стеклами внимательно всматривались в него, как бы взвешивая правдивость его слов. Мгновение спустя их внимание переключилось на телефон.

– Может быть, вы оставили что-нибудь у портье? – спросил высокий.

– Может быть.

Тот немедленно поднял трубку телефона и потребовал дежурного.

– Это Рассел, номер 601, – сказал он на своем безупречном английском, – я собрался было оставить у вас пакет, но никак не вспомню, сделал ли я это. Не будете вы столь любезны взглянуть?… Да, конечно. – Он ждал, поджав губы и уставившись в небо за балконной дверью. – Да, весьма вам признателен.

Положив трубку, повернулся к Расселу, продолжая все тем же вежливым тоном.

– Мы бы попросили вас немного помочь нам, если вы не против, мистер Рассел. Мы ещё не завершили здесь свою работу. Будет лучше, если вы пройдете в ванную и закроете за собой дверь; в этом случае мы не будем следить за вами.

Рассел не колебался. Он понимал, что этот человек намерен так или иначе закончить свою работу; понимал, что этот с виду такой мягкий тип на самом деле может действовать так жестко, как ему и положено, и использует любые средства в зависимости от обстоятельств. Конечно, эти средства могут оказаться культурными, но уж безусловно эффективными.

– Разумеется, – Рассел постарался улыбнуться. Потом не спеша повернулся и прошел в ванную. – Занимайтесь своим делом, – бросил он. – Только дайте мне знать, когда закончите, ладно?

Он закрыл за собою дверь. Дверь была толстой и из комнаты не доносилось ни звука, или, по крайней мере, ему так казалось. Он никак не мог понять, что все это значит, и чем больше думал, тем больше недоумевал. В конце концов перестал ломать голову, включил свет, изучил в зеркале свою хмурую физиономию и обнаружил, что ему следует побриться. Несколько секунд спустя ему показалось, что донесся стук закрывающейся двери. Он досчитал до пяти и осторожно повернул ручку.

В комнате было пусто, чемодан стоял на месте, крышка стола чиста. Он вышел наружу, – в галерее пусто. Когда он вернулся в номер, на губах его играла задумчивая улыбка, вызванная чувством известного уважения. Все ещё недоумевая по поводу многих вещей, он должен был признать, что гости умело выполнили свои обязанности, доставив ему минимум неудобств.

Однако это чувство быстро прошло, когда он вспомнил о своем пиджаке, торопливо закрыл дверь и поспешил к лифтам. Выйдя в вестибюле, подошел к стеклянным дверям коктейль-холла и заглянул внутрь. Пиджак висел на месте, на месте был и полупустой стакан виски и его сигареты.

Движимый чувством осторожности, он обошел холл и дворик отеля, прежде чем направиться в бар, и только убедившись, что его недавних посетителей нигде нет, подошел к столу. Поднимая пиджак, сразу понял, что подарки на месте, не спеша допил свой стакан и не садясь отсчитал деньги по счету.

## 5

На этот раз, когда Джим Рассел вернулся в свой номер, он зажег ночник и вышел на маленький балкон. Потом достал обе коробки из кармана и положил их на круглый столик. Бросил пиджак на один стул, сам уселся на другой и начал рассматривать подарки.

Он уже перебрал все возможности, которые могли бы объяснить обыск его номера, и теперь, когда больше ничего не оставалось, открыл меньшую коробку и стал рассматривать золотую медаль со святым Христофором. Потом, положив её на место, развязал бечевку на большем свертке и достал портсигар. Тот по-прежнему казался ему совершенно безобразным, и повертев его в руках, Джим машинально открыл и уставился на лежавшую там ткань и маленькие предметы, выступавшие под её верхним слоем.

Изумленно обнаружив, что внутренность портсигара выглядит вовсе не так, как он видел прежде, торопливо извлек три из лежавших там небольших предметов. Крепко сжав зубы, ощупал их и развернул. Зеленый свет ударил ему в глаза от трех камней весом от одного до четырех карат, и не веря своим глазам он понял, что это изумруды, что портсигар весь полон ими и что его прежнее мнение о Максе Дарроу было совершенно верным.

На мгновение он забыл о мужчине с револьвером и его спутнике. Главное – ему пришлось признаться себе, что он одурачен бессовестным и хитрым человеком. Будучи уверенным в его честности, Дарроу сделал ставку именно на то, что должно было сработать безотказно, он сделал ставку на его порядочность и на на прочно укоренившееся в Расселе чувство долга. Если не учитывать случайных обстоятельств, которые нельзя было предвидеть, Дарроу мог быть уверен, что коробка будет доставлена в Нью-Йорк невскрытой. И вот Дарроу показал ему выложенный тканью портсигар, послал его в спальню за коробкой и бечевкой и за это время положил туда уже упакованные заранее изумруды.

То, что может случиться в Нью-Йорке, больше не интересовало Рассела, когда он положил камни на место и отнес коробки в комнату. Гнев, вызванный больше обидой, чем чувством мести, кипел в нем, когда он сбросил одежду и отправился в ванную, чтобы побриться и принять душ.

Обида продолжала терзать его, пока он одевался, и к тому времени он был убежден, что история, рассказанная Дарроу, фальшива от начала до конца. Он даже не верил, что вообще была какая-то жена, не верил, что существует или когда-то существовал сын; он был убежден, что и чек на восемь тысяч долларов – тоже фальшивка.

И только спускаясь в лифте вниз с двумя коробками в кармане, он осознал, что если бы не счастливая случайность да не его безуспешная погоня за Клер Тремен, то коробка и изумруды были бы сейчас собственностью человека в затемненных очках…

«Перешеек» был полон, когда Рассел явился туда в половине восьмого. Большинство столиков были заняты, но в баре ещё оставались свободные места и он стоял, оглядываясь вокруг до тех пор, пока к нему не подошел бармен Фред.

– Макс где-то здесь?

– Нет, сэр, его здесь нет, – сказал Фред. – Сегодня вечером я его не видел.

Когда он вопросительно замолчал, Рассел заказал выпивку, которой не хотел, и присел, пока Луис Кастанца принимал заказ. Когда метрдотель увидел его, он немедленно подошел, поклонился как и вчера на континентальный манер, и его напомаженные усы шевельнулись в улыбке.

– Вы сегодня один, мистер Рассел? Когда вам понадобится, я организую столик.

– Я разыскиваю Макса.

– Он оставил записку, что появится позднее.

Эта информация довела возмущение Рассела до предела, и он не скрывал своего недовольства. Но не зная, сколько ему придется ждать, и понимая, что поесть-то нужно, он отодвинул стул и последовал за Кастанцей к столику. Кастанца предложил меню, которое казалось всегда было у него под рукой, и сказал, что если Рассел любит креветки, то он их настоятельно рекомендует.

– Это местные креветки, – пояснил он. – Они не похожи на тех, что подают в Соединенных Штатах. Огромные. Шесть или семь штук на фунт.

– Хорошо.

– Может быть для начала что-нибудь заливное? Или «севиш»?

– «Севиш».

Кастанца пометил в блокноте, вырвал листок и передал его ожидавшему официанту. Рассел посасывал свой коктейль. Начав есть без всякого аппетита, скоро он обнаружил, что изрядно голоден. «Севиш» снова была великолепна, креветки действительно огромные, а таких нежных ему есть ещё не приходилось. Он съел все и даже заказал себе вторую чашку кофе.

Когда вошла Лола Синклер, он не заметил, но она вдруг оказалась у его стола, белокурая и миловидная, в голубом платье, с ожерельем на шее. Она улыбнулась, когда он попытался встать, и попросила не беспокоиться, так как она может присесть только на минутку. Рассел предпочел бы подумать в одиночестве, но припомнил все, что слышал о хороших манерах, и спросил, не хочет ли она выпить. Лола заказала виски со льдом и пока пила, успела сообщить, что работает с пяти до семи, затем перерыв для коктейлей и потом снова с девяти тридцати до одиннадцати тридцати.

– Вы рано уходите, – заметил Рассел.

– Мы ведь закрываемся в двенадцать, – сказала она. – Это не ночной клуб.

Когда она наконец отошла, Рассел продолжал курить одну сигарету за другой, нетерпение его росло. Почти каждую минуту он окидывал взглядом зал, отделанный бамбуком, и бар. Несмотря на это Клер Тремен вошла так, что он её не заметил и узнал только когда она заговорила с Кастанцей в глубине зала. Затем, прежде чем он успел подняться, её гибкая фигурка в открытом белом костюме скользнула вверх по лестнице. Когда она очутилась на узком балкончике, Рассел заметил, как она исчезает за дверью конторы.

Следующие несколько минут прошли для Рассела как в тумане. Его мысли метались от девушки к Дарроу, к изумрудам, к человеку в затемненных очках, но в них не было ни цели, ни логики, ни смысла. Он видел, как Лола выпила вторую рюмку с какимто мужчиной в баре. Он взглянул на струнное трио и убедился, что те что-то играют. И наконец спустя полчаса, как ему показалось, а на самом деле минут через пять, он поднялся и зашагал через зал.

Скорее растерянность и неуверенность, а не какой-то четкий план действий, толкнули его на то, чтобы подняться по лестнице и войти в контору. У него не было ни малейшего представления о том, что он сделает или скажет, но когда он вошел, это не имело никакого значения: контора была пуста.

Она была чуть просторнее обычного конторского помещения и в ней поместились стол, три стула, стеллаж для документов, бачок с охлажденной питьевой водой, пишущая машинка и этажерка. Но не было ни шкафов, ни сейфа. Не было ничего больше, кроме металлической двери, соединявшей контору с квартирой Дарроу.

Рассел постучал, потом постучал ещё раз. Постучал кулаком, прислушался, попробовал повернуть ручку. Не услыхав ничего, кроме собственного дыхания и стука своего сердца, он повернулся и начал спускаться по лестнице, но какое-то неопределенное беспокойство зашевелилось у него внутри.

У основания лестницы Кастанца разговаривал с официантом, держа в руках меню.

– Да, сказал Кастанца. – Конечно, я помню молодую леди. У неё была договоренность с Максом на девять часов. Я сказал, что его здесь нет, но возможно, он прошел в контору со стороны своей квартиры.

– Есть у вас ключ от соединяющей их двери?

– Нет, – Кастанца покачал головой. – Такой ключ только у Макса.

– Я попробую войти через другую дверь, – Рассел повернулся, голос его звучал напряженно. – С другой стороны квартала.

– Но Макс должен быть там. Иначе девушка не смогла бы войти в квартиру. Может быть…

Джим Рассел так и не узнал, что имел в виду Кастанца, мало что запомнилось ему и из его поспешной прогулки. Полквартала путь его лежал по Авениде сентраль, залитой огнями реклам и заполненной толпами прохожих; затем она осталась позади, когда он свернул налево в темный узкий переулок, двигаясь сначала бегом, а потом перейдя на быстрый шаг.

Когда снова повернув налево на углу, он попал на уже знакомую улицу, то увидел автомобиль иностранной марки, отъехавший от тротуара в сторону следующего перекрестка, но его мысли были сосредоточены на находившемся в полусотне метров перед ним ярко освещенном входе в дом.

Яркий свет его не удивлял, пока он не достиг входа и не увидел, что дверь на улицу распахнута. Это только увеличило его опасения и он бросился в вестибюль, захлопнул за собой дверь и побежал наверх, перепрыгивая через две ступеньки.

На лестничной площадке он обнаружил, что дверь в квартиру приоткрыта. Широко распахнув её он шагнул внутрь; здесь он резко остановился, от охватившего его напряжения перехватило дыхание; теперь он был уверен, что инстинкт, интуиция или чтото другое, заставившие его действовать в ресторане, оказались верными.

Макс Дарроу лежал на полу вниз лицом, и даже при этом Рассел видел расплывающееся из под тропического костюма темное пятно, обагрившее плитки пола.

Несколько секунд он стоял неподвижно с остановившимся от ужаса взглядом, будучи не в силах пошевелиться, пока не прошел первый шок. Свет от лампы под потолком отражался от его бледного покрытого потом лица, он слышал свое тяжелое дыхание, ощущал липкую влажность рубашки, приклеившейся к спине. Хотя в комнате было жарко и тихо, но он бессознательно вздрогнул от ощущения какого-то внутреннего холода, когда заставил себя двинуться к распростертому на полу телу.