Алексей Жоров
Окна Александра Освободителя

Пролог

Реальная История(РИ). Российская Федерация(РФ).

Май 2001.

«Они не могут так поступить! И вообще, все эти слухи чушь они, они… ЭйБС, Джей, Скотт, Шон, Рич… Они не могут вот так просто уйти и нас всех бросить! Только, только 15 исполнилось, первые дискотеки, со вставками их незабываемой музыки, этот чёртов аппендицит, лечение, а вот теперь они уходят… Ненавижу!»

Девочка аккуратно стряхнула тонкий налёт пыли с настольного фото Эйбса Брина, взяла в руку трубку сотового и обзвонила всех подруг, сообщив им о преприятнейшем известии, забила стрелки через час у неё, пока нет предков. А пока надо первым делом сходить на их русскую страничку. Девочка сильно спешила, она не обратила особого внимания, что в комнате у её отца, профессора кафедры кристаллографии КГУ, мигает огонёк какого-то работающего прибора.

Открылось окно и она увидела, наконец, пятёрку своей мечты.

Глава 1

Альтернативная История(АИ).Российская Империя(РИ).

Май 1837.

Мне страшна моя раздвоенность от невероятности увиденного, мне сняться зимняя дворцовая площадь, поджигатели, цареубийцы или, на худой конец, предатели. Внешне, на людях, я веду себя как прежде, а все шероховатости в общении свита списывала на поездку, что так же имеет место быть. Я пишу отцу то, что он желает прочесть, говорю то, что от меня хотят услышать окружающие, улыбаюсь, когда полагается, но у меня появились две новые черты, это полная скрытность и желание держать заряженное оружие в пределах досягаемости, даже под подушкой. Если я не сошёл с ума, то будущее черно, если сошёл, то тем более. Этот сон, сделавший меня юродивым в душе, лучше бы его не было, но обо всём изложу по порядку.

2 мая, по полудни, мы выехали из Царского Села, лёгкие коляски и тяжёлые дорожные кареты-дормезы, тройки для фельдъегерей и магазин-вахтёра, весь этот поезд растянулся по дороге до Новгорода, для того, как говаривает мой Наставник, чтобы я мог поверхностно прочесть книгу, именуемую Россией. Экипажи мчались как вольный ветер, но именно ветер с воли привёл к тому, что я в первый же день слегка взбрыкнул, и кто знает, может быть посетившее меня во сне видение, это лишь кара божья за отступление от родительского повеления. На одной глухой станции, в ожидании лошадей я немного отступил от указаний посещать лишь самые лучшие дома, тем паче вне непосредственной воли всемогущего родителя мне потребовалось сделать лишь три шага в сторону, чтобы оказаться в доме наихудшем. Ни кто не посмел меня одёрнуть, да и приказов таких никто не имел. Я спросил распростёршегося ниц крестьянина, что ест его семейство, он ответил *Щи*, я приказал подать мне миску и снятою крестьянином с полки деревянной ложкой, изволил попробовать сие блюдо. Осилив несколько ложек и отставив недоеденное, я взглянул этому любителю постной пищи в глаза и повелел пожаловать ему 100 рублей ассигнациями. Так же я заметил в деревне следы недавнего пожара и вручил 120 рублей погорельцам. Любовь народная, она сродни безумию, это случилось в Новгороде, весь я был переполнен впечатлениями и тело отказывалось угомониться и заснуть. Сон пришёл, незаметно соткавшись из тьмы, был он необычен.

Я сидел в хорошо освещённой, явно богатой комнате, потому как одну стену её украшал ковёр, а другую стеллаж с книгами. Но не это в первую голову привлекло моё внимание, а вся остальная обстановка, буквально дышащая бесовщиной. Неправильными были так же руки, которыми я опирался на стол, сам же я сидел на мягком кресле со спинкой. На одном из пальчиков было изящное серебряное колечко, явно женское. Пока я пребывал в онемении, одна из этих рук, без моего ведома, поднялась и нажала на что-то боку одного из металлических ящиков, стоявших на столе. Он был на небольшой круглой подставке и с одной стороны стеклянный, а за стеклом загорелся свет. Затем на стекле, внезапно, загорелись большие буквы на английском, составив слово *Окна*. Я уже думал, что нахожусь в английском аду, но тут на улице, за окном, послышался весёлый гомон ребят на чистом русском, затем смех, затем плач. Я подумал, что это очень странный ад, ещё меня насторожили цифры в правом нижнем углу, 1985—2000.

От этих дум меня отвлёк новый щелчок правой не подчиняющейся рукой по странному катающемуся предмету, а на стекле картина изменилась. В центре было лицо молодого человека, примерно моего возраста, очень хороший портрет, явно пират, о чём говорила серьга в ухе, сверху была надпись Five, а снизу портрета ABS. Я уж было подумал, что ошибся, это наверное не пират, а принц, но хоть убейте не мог вспомнить среди наследников ни какого Эйбса Пятого в знакомых мне наизусть геологических древах. Раздалось ещё два щелчка подряд и ещё один ящичек справа от меня с надписью Acorp 56000, вдруг пронзительно, но мелодично, как испорченная музыкальная шкатулка, запищал. Переливы длились с полминуты, затем последовали новые щелчки и появились надписи на русском.

Сразу оговорюсь, что язык, на котором сие было написано, был не правильным, но легко узнаваемым. Пара букв отсутствовала, *ъ* применялся редко и не там где надо, но я начал продираться сквозь написаное. *Группа Five распадается*, когда я стал читать более мелкий шрифт, изображение заволокло, это у меня, ни с того ни с сего из глаз потекли слёзы, и вдруг я разобрал в своей голове мысли другого человека, это всё, и мысли и чувства, было не моим и обрушивалось на меня водопадом. Затем правая рука нажала на ещё один аленький ящичек с надписью Volume и раздались звуки музыки и песня на английская, непонятно рваная:

– Если вы хотите танцевать. это ваш шанс.
– Если вы хотите танцевать, давайте, рискуйте.

Нет, я точно в аду, этот ритм бил мне по ушам, песня сменялась песней, и так продолжалось полчаса, самое ужасное, что кто-то в моей голове этому радовался! Но тут моё второе я будто о чём-то вспомнило и приглушило музыку, ко мне пришла такая знакомая мысль *ну вот, опять уроки*! Щелчок, вместо непонятно одетой пятёрки пиратов возникла надпись наверху – *Странник*, опять на английском, а затем мои или не мои руки прощебетали по буквам на плоской дощечке на столе, там на отдельных квадратиках были буквы на русском и английском. Я увидел, как после каждого щелчка под надписью *Rambler* возникала русская буква складываясь в слова *Николай Второй*. Какой второй, простите, пронеслось у меня в голове, когда у нас первый правит? Картинка сменилась, теперь по левой стороне шёл столбик имён. Сначала была надпись Цари-реформаторы, первым шло имя Петра Первого. Имя Николая второго было в самом низу, над ним стояла надпись, цари жертвы, там были ещё имена, но страница светилась не полностью, часть на стекло не попадала. Моё второе я навело стрелочку на Николая и щёлкнуло. Затем руки достали бумажный лист и карандаш и стали записывать слова с экрана. Волосы, от прочитанного, становились дыбом, а несколько картин повергли в шок, прав, тысячу раз прав отец, Царь, боящийся пустить дурную кровь взбесившейся толпе якобинцев, рискует бросить свой народ в смуту. Семью расстреляли, а ведь могли так же и со мной, победи в 1825 бунтовщики. Дата на картинах была внизу, 1918-й год. Нет, это не ад, это просто сон, точно сон! Но вот карандаш закончил порхать по бумаге, и указка на стекле стала двигаться просто со скуки. Пара щелчков и, среди других имён, я разобрал *Николай Первый*. Сон, не сон, а душа рванулась туда, захотев увидеть написанное об отце. Моё второе я удивилось желанию, но подумав. решилось, навела на имя стрелочку и щёлкнуло. Неохотно, потому как опять вспомнило об Эйбсе Пятом. Возник текст, я впился в написанное глазами, но вот всё закончилось, донеслась мысль *сейчас они придут!*. Несколько щелчков и свечение в ящике погасло, затем, позади меня раздалась соловьиная трель, и я, вскочив и чуть не опрокинув стул, бросился вон из комнаты к двери. Пробегая мимо оленьих рогов, на которых красовались головные уборы, я оглянулся на большое зеркало. Ноги мои заплелись, и я врезался в прочную дверь, сознание погасло с мыслью, что в аду я стал особью противоположного пола пятнадцати лет от роду. За сим я проснулся.

Встав, я сначала не мог вспомнить сна, помнил только, что это был кошмар. Лишь в дороге, ближе к обеду меня будто обожгло, дальше несколько дней прошли как во сне, и монастырь и Тверь остались на поверхности, разве только громкий выкрик молодой барышни с балкона над толпой – *ах, какой Ангел!* и запомнился. Мысли ангела были далеко от Твери и юной красотки в пространстве, да и во времени. 1848, мы осчастливили Габсбургов, подперев их трон своими штыками, затем тявканье Турции, подпираемое флотом Англии и Франции. Их пароходы у наших берегов, смерть от отравления отца под наглые ухмылки Франца-Иосифа в ответ на наши просьбы о помощи. Змеиное нежелание этого пруссака-еврея Нессельроде принять к исполнению дерзкий план отца о разжигании революции на турецкой земле.

8-го, в Вятке, я немного отошёл, кое как одумался и стал более осмысленно разбирать пророческий бред, приняв его всё же не за сумасшествие, а больше за предостережение, отец, мне надобно спасти отца от ранней смерти через два десятилетия, господи, вразуми меня, что мне делать, кому открыться? Рассказать? Кому? Василий Андреевич слишком добр, и доброго совета как идти против жестокости не даст. Другим? Сочтут Юродивым, так и называть в спину, втихую будут. Если я хочу спасти государя от смерти, а отечество от позора, мне нужно стать достойным его, молчать, молчать о том, что увидел и думать. Что-то предпринимать, невзирая на недоверие окружающих, не ведающих главной цели. Вечерами, устало опускаясь на постель, я ломал себе голову до мозговых конвульсий, зная, что в четыре утра придётся вставать, не выспавшись толком, но веря, что решение ко мне придёт.

Фортуна меня не обманула, и я вспомнил одну из картинок, украшающих биографию отца. Там, где горят наши корабли, все сплошь парусные, а вражеские пароходы посылают в них залп за залпом. Пароходы! Строить пароходы и картина будет другой! Почему у нас не строят пароходов, как у этого американца, у Фултона. И опять же, эти * пароходки* надо делать самим, без помощи англичан. Строит сейчас Царско-Сельскую железную дорогу опять же прусак, почто сами не можем? А *пароходки* Стефенсон поставляет, англичанин, главный враг, что делать, как делать?

12-го мая проехали Суздаль, я весь в думах.

13-го прибыли в Кострому и именно тут, при посещении приготовленного для нас *музеума* меня осенило. Я задержался у стенда с непонятными мне машинами, в ухо сразу стали нашёптывать, что сие дело рук купца Красильникова, самоучки-механника великого дара. Вскоре ко мне подвели и самого виновника данных чудо-изысков и я понял, что мне нужны люди, умные и преданные, то есть и те и другие. Передо мной сейчас стоял один из первых, тех кто понимает в машинах и деньги надо отдавать именно таким, а не бедным, ибо сие капля в море, и не богатым или чиновникам, ибо разворуют со свистом. Вот мой ответ пророчеству и я спросил у этого ответа, понимает ли этот тёзка что-либо в пароходах? Нужно, мол, чтобы быстрей любого аглицкого плавал, в ответ он на пару минут задумался и изрёк, что, мол, надо почитать, а так, дело не хитрое. Вот тогда я и спросил его, не желает ли он почитать в дороге, в моей карете, коя всегда открыта для лучших сынов России. После моей похвалы отказаться ему было решительно невозможно, ибо кто не желает быть лучшим?

16-го, уже в дороге, тёзка наконец-то оттаял и рассказал о себе. Отец его, набожный и оборотистый купец, торговал *суровским товаром. да представился рано, когда Александру только-только двадцать минуло. Деревянный дом отцовский, о двух этажах, он сломал и построил одноэтажный каменный с мизенетом. При безбрачии своём он отдался весь науке и изобретательству, никогда не учась, делал вручную замечательные приборы. Он сам устроил во дворе перед своим домом обсерваторию, для неё так же всё сделал своими руками. Он делал камер обскуры, микроскопы, песочные часы и астролябии, всё спорилось в его руках. Он оказался ещё и архитектором, его дом и одну из местных колоколен строили полностью по его проекту.

Напряжение от сна-предсказания спадало и стал опять радоваться жизни и свободе от родительского догляда, не забывая, впрочем, об увиденном.

20-го на Воткинском заводе, как и моему великому предку Петру Алексеевичу, удалось мне помахать молотом., при изготовлении якоря. Якоря того завода были на трети наших линейных кораблей и нарекания не вызывали, а вот этот, похоже уже никуда отправлен не будет, а станет местной достопримечательностью.

23-го мая показалась Пермь. Наш поезд проехал мимо окраинных деревень ещё вечером 22-го, было темно, но весь город блистал тысячами плошек и фонарей, казалось весь собор, вся набережная, были заполнены огнём, сполохами отражающимся в тихих водах могучей Камы. У казанской заставы нас встретил сам городской голова. Наша исполнительнейшая и верноподданническая власть на местах всегда была не на высоте. Даже при встрече Наследника продумать всё не смогли и поэтому, после вручения мне градоначальником рапорта, по его просьбе мы поехали по улицам медленно. Именно тогда и вскрылся принеприятнейший недочёт, мостовую надобно было увлажнить, а так… А так я, городской голова Ваигель и Красильников задыхались от пыли, поднятой ногами шедшей за каретой многотысячной толпы. Я был в сантиметровом слое пыли и решительно отказался от предложенного распорядка встречи. передвинув приём ванной на первое место. Сие было в доме у губернатора и, сияя чистотой, с иронией похвалил хозяина дома за дороги, которые, надо сказать, были в очень хорошем состоянии, так что шутил я лишь отчасти. Не его вина, что пыль, а градоначальник сам себя и наказал.

Как всегда, вышел к открытому окну и долго кланялся народу на улице, затем отправился в спальню и рухнул мёртвым сном. Утром я надел мундир гвардейского кирасира, но без ленты и шпаги, затем под колокольный звон отбыл, через площадь, в кафедральный собор. Литургия была уже окончена и Архиепископ, со свитой, встречал меня на крыльце. После краткой, но красноречивой речи, мы осмотрели летний и зимний соборы и Крестовую церковь. Красильникова я представлял всем, как доверенного купца и он был всё время в свите всюду сопровождающей меня. Его я подчёркнуто дружелюбно представил голове местного купечества Любимову и озвучил мысль, что Красильников будет строить для нашей совместной компании речные пароходы и ходить на них по волге не за 110 дней, а за 50. Я намекнул, что через год и он, Любимов, сможет купить таковые на заводе в Петербурге для использования на Каме. Мои слова были встречены с некоторым недоверием, но такие же предложения я сделал и другим старшим купцам, кои являлись друзьями-конкурентами головы, так что думать о моём предложении он всяко будет.

Оговоренную отцом сумму я раздал бедным через епископа и градоначальника, в общем более 10000 рублей ассигнациями. Порадовал мореходными знаниями отставной майор Голенищев, оказавшийся здесь проездом с Камчатки, но он был не сильным сторонником пароходов, посему отнёсся я к нему с прохладцей к концу беседы.

27-го, В Нижнем Тагиле, осмотрел карьер с огромной малахитовой глыбой, был так же на заводах Выйском и Гороблагодатском. Вот только Демидовы на меня в душе будут гневаться. но ничего не попишешь. В местную пароходку я глазами впился и ощупал всю, испачкав мундир. видя мой интерес, мне тут же продемонстрировали грузовую машину поболе и понеказистее. велел я подать сюда изобретателя. им оказались Мирон и Ефим Черепановы. Приказав доставить сюда их семьи, которые были, в отличие от мастеров, ещё в крепости, я отправил их в сопровождении одного из офицеров в Петербург, с ними и Красильникова. Составил я паевой договор будущего товарищества, где доля принадлежала Черепановым, доля Красильникову, а две оставшихся мне. Компания должна была, кровь из носа, к моему приезду сделать два паровых двигателя, один для парохода речного, другой для пароходки, что будет ездить по рельсам Царско-Сельской дороги. На это дело дал я им 50000 и вольные для членов семей, подписанные мной лично.

Управленцы демидовских заводов за отбор у них лучших мастеров были мною втихую недовольны, но перечить в открытую не смели. Я же, при них и свите написал письмо, лично Демидову в Италию, с просьбой отпустить Черепановых со службы, а их семьи передать в крепость мне, за что обещал быть ему в будущем другом и покровителем. Сообщил ему так же об образовании мной компании *Черепановы и Красильников*, о распределении в ней доходов и, пообещав одну из первых *пароходок* подарить Демидову. Перечёл письмо ещё раз вслух. запечатал и передал в руки фельдъегерю. Разумеется, отец прочтёт, но отказать, как и Демидов, в такой малости не должен. Но воля отца чуется мне и здесь, особенно во время балов, где мне по его повелению приходиться ограничивать себя в танцах, всё более вальсируя с почтенными матронами.

Глава 2

РИ. РФ.

Июнь 2001.

Я, наверное, шизофреничка, ну если нет, то истеричка точно. Ужу месяц не подхожу к компьютеру, боюсь, что опять руки мои заживут своей жизнью, а от выражения своего лица буду падать в обморок. Я в тот раз минут пять в прихожей пролежала, отходняк ловила, подружки уже уходить собрались, благо на лавочке перед подъездом тормознулись с пацанами потрепаться. Когда я им рассказала, что сознание теряла, все всполошились, решили, что у меня швы разошлись послеоперационные. Мама меня даже в больницу возила, рентген там, то да сё, но нет, всё в ливере соответствует своему назначению. Ну всё, месяц отбоялась, пора и честь знать, ну подумаешь рука пару раз дернется, от меня не убудет, а надо мной уже в классе смеются, ладно месяц в больнице, но за месяц дома можно было в чат выйти! Такое воздержание до добра не доводит, так моя старший товарищ сверху, Света Терская, меня учит. Так что сегодня, кровь из носа в нет, на Five зайду, доклад, опять же найти надо, и так тянула сколько, мыло проверю, в курене посижу. Нет, не надо бояться, я девочка взрослая, выдержу, так что *от винта*!

Альтернативная История. Российская Империя.

Июнь 1837.

31 мая прибыли в Тюмень, сильный дождь, но люди его не замечали, толпились, как везде, но город не большой, так что в сравнении с другими и толпа не толпа. Вот только через реку местную, Туру, долго переправлялись, половодье. Встречал хлебом-солью голова местный Иконников. Наставник хотел в первый же день представить мне местных декабристов, но я был изрядно вымотан и пошёл спать, а ночью опять накатило. Как и ранее детские руки на неизвестном устройстве из, по-видимому, будущих времён, светящийся ящик с необычным русским шрифтом. В этот раз я встретил всё гораздо спокойнее, почти как данность. Да, именно так я и решил, что это будущее, или так, или я сумасшедший. Вот детская рука пробежала по буквам на коробочке – С-Т-А-Л-И-Н. Странное имя, а может фамилия, но каких только родов на Руси не было, значит, есть и Сталины. Странник мигнул и выдал новый лист, вот это да! Из народа, своим горбом на трон! Сколько, сколько? Да у нас в России столько и не живёт, как же можно столько убить? Так, подробности, из декабристов следующего века, соратник тамошнего Пестеля, любимый ученик, с мясом выдравший бразды правления революционными массами из холодеющих рук предшественника, натравил тамошнее Северное общество на Южное, а потом расстрелял выживших. Великий человек! Если бы у моего отца был такой сын, он бы им гордился. А декабристы опасны, очень опасны, дай им волю, всех перебьют ради своих идеалов. Гноить надо, без права на жизнь, и чиновников, которые государство до февраля довели, но этих исключительно в тихую, эти крысы очень живучи и топить их надо очень аккуратно, предварительно найдя замену, а на их место честных и преданных. Нет, это я не серьёзно, даже отец находит только преданых, но отнюдь не бессеребряников. Надо искать, нашёл же я Черепановых и Красильникова, так, постепенно, помаленьку, там человечек, тут полчеловечка

Что это она опять нажимает? Картинки битв, вот это сражения! Вот это оружие, понимаю Сталина, ради обладания таким оружием и миллионов не жалко! Но если можно поберечь солдат, то нужно сокращать потери, а декабристов и чиновников по России тысяч сто наберется, а не миллионы, как пишет Сталин, незаменимых людей нет. Система ГУЛАГ, вот это каторга, вот это размах! Строительство массовое железных дорог, вот на картинке впереди паровоз с краном укладывает шпалы. Этак Царско-Сельскую за месяц можно было бы построить! Оружие, ну набери слово ОРУЖИЕ, ну пожалуйста! Не слушает, впечатление такое, что слышит, а набирать надобное не хочет, руки дрожат почему-то. Щелчок, встаёт из-за стола, идёт в другую комнату, наливает кружку горячей воды из прозрачного сосуда. Берёт отливающий металлом пакетик на котором написано – 3 в 1, высыпает его в воду. Так это же кофе, только вкус странный. Примерно так отличается мясной суп во дворце от пустых щей у того бедного крестьянина, которому я пожаловал 100 рублей. Так, дорогуша, взбодрилась? Теперь на место и набери мне оружие, хорошая девочка, хорошая, идём. Успокоилась, вернулась, села, стала перелистывать страницы этой светящейся книги, туда, туда. Стоп, явно оружие, туда, Оружие 19-го века, середина. Револьверы? Кольт? Биография, ну пусть будет биография. Вот порадовала! Опять нервничает, вернулась к Сталину, затем от него перешла к местному бородатому Пестелю-Ленину, тот похож на слегка опустившегося педагога-холерика. Так, вот что они с дворянством сделали. Опять Николай 2-й, затем Александр 3-й, сын? А вот и я, взорвали, паскуды, без ног оставили, лучше уж канделябром, опасные, жутко опасные, вешать, вешать и еще раз вешать.

С этими мыслями я и проснулся, утром привычная программа, а вот потом повздорил с Наставником. Василий Андреевич показал мне ссыльных, рассказывал мне о их нелёгкой судьбе, но сон был ещё свеж, так что разжалобить, как обычно, он меня не смог. В пику этому направил с фельдъегерем тут же написанное письмо, вот строки из него: *Мне было бы чрезвычайно приятно, милый папа, если возможно, чтобы принесть этим разбойным людям более надлежащее применение, с большей полезностью, ибо дух их ещё не сломлен и только тяжёлая работа вылечит их от глупых мыслей!* С Жуковским, которому я прочёл письмо, жутко повздорили. На мои высказывания, что поощрять новых Пестелей, а верёвки, как-нибудь, научусь и покрепче делать, чтобы не рвались не вовремя, Учитель опять стал давить на чувства и на мнение Европы. Но умирать безногим от взрыва или в тёмном подвале быть расстрелянным с семьёй почему-то жутко не хотелось. Простой народ царя пока ещё любит, вот его преданность и надо беречь.

Там дыша благоговеньем
У святого Алтаря,
Все молились с умиленьем
За наследника царя.

Ну разве декабрист или чиновник такое написать может, что мне слепец местный сочинил? Ему за сердечность его и душевность я денег дал и перстень за тысячу рублей на руку надел. Бедным так же надо помогать, но лучше не рублём. а работой. А к лихим людям любого сословия жалости не мочь, ибо они сами такого не ко мне, не к мирным труженикам, испытывать неспособны.

Так храни воспоминанье
О Царевиче Тюмень
И его здесь пребыванье
В тридцать первый майский день.

Вот ради таких заслуженных слов от народа своего стоит жить, творить и убивать, то есть быть ему царём-батюшкой. И буду я Цезарем, и отца не посрамлю, хоть и сложно сие будет.

5 июня прибыли в Златоуст. Местный голова, он же Заводоначальник, он же главный изобретатель, в лаборатории своего завода, наверное вскричав *Эврика*, выковал русский булат. Подарки мне и свите – отличные клинки из булатной стали. Не индийский булат, не дамасский, а наш, родной! Отослал всех, Василия Андреевича так же, и с заводским головой по душам поговорил. Павел Петрович Аносов был человеком разносторонним и смекалки недюжинной, конно-желнзная дорога местного масштаба у него была от Миасских приисков, но целый час я убеждал его в преимуществах пара на этом участке работ. Рассказал о предприятии организованном мною совместно с Черепановыми и Красильниковым. Договорился с ним о таком же партнёрстве, но между мной и им, внёс 70000 рублей в счёт строительства нового завода, *Златоустовский Завод Паровиков*, так решили назвать. Паровые двигатели и пароходки из прочной стали, затем проложить рельсы, для убыстрения нарисованным мной способом до ближайших рек, а там развить речное паровое судоходство, ибо нашего купца убедить в пользе новинок может убедить только большущая прибыль. Чтобы подстегнуть, как мог, описал картинки из будущего, сказав, что, мол, всё отдадим супостату, ибо против пара парус лишь тряпка. Спорили до хрипоты, даже придя к согласию о несомненной выгоде паровиков и продаже готовых изделий, а не стальных листов. Предметом преткновения было то, что он мечтал опубликовать свои труды в научных журналах, а тем паче в виде отдельной книги. Видишь ли, мировая практика того, что каждый хранит свои процессы изготовления стали в секрете, его не устраивает, необходима открытость. Я же стоял только за пользу для России, в крайнем случае открывать секреты производства лишь тем, кто строит в нашей державе нужные производства, читай те же паровики, один завод, один технологический секрет, вот это ещё более менее равноценно. В пылу спора, говоря от имени России-матушки, чуть не стал перед ним на колени, говоря, что дарит он русские пушки ворогам, а они подарков не понимают, они понимают лишь язык пушек.

Объяснил и кое-как по памяти зарисовал Павлу Петровичу виденную мной во сне схему револьвера Сэмюеля Кольта, коряво, конечно, и не полно, но общую идею он ухватил. Обещал заняться безотлагательно и не в ущерб остальному, пошутив, что сон ему теперь будет только лишь сниться. Аносову выделил Фельдъегеря, задачей коего стало, находясь на государевой службе, поддерживать связь между Златоустом и Будущим Петербургским заводом Черепановых и Красильникова. Велел механизировать и увеличивать выплавку золота, наверх отсылая лишь старую норму, на сэкономленные деньги в чрезвычайно сжатые сроки привлекать и покупать новых работников с окрестных городов и весей, если что откроется в таких делах, то я пообещал в столице перед отцом взять вину на себя. Аносов поделился так же идеей отливки пушек, чем встретил моё полное одобрение и понимание, но я просил все проекты двигать побыстрее, ибо опоздания потомки нам не простят. Говорили мы о многом, он рассказал кое-что из своего прошлого, о своей мальчишеской мечте создания булата. О том, как чуть не сжёг училище, уснув в кресле со свечой в руках, сидя перед заграничным булатным клинком, всматриваясь, до рези в глазах, в его узоры.

На следующий день забрались, по примеру деда, бывшего здесь в 1824-ом, на Александровскую сопку, правда, из-за недостатка времени не на самый гребень. Юрьевич, из свиты, нарвал, чтобы отправить супруге, гелиотропов, колокольчиков и удивительной красоты нарциссов. Нет, вид с высоты был наикрасивейший, что за прелесть в сих местах уральские горы! Потом стреляли в карты из подаренного Павлом Петровичем изукрашенного оружия, хорошо повеселились. Василий Андреевич изволит дуться на меня, опять не спал, всю ночь переписывал свои черновики, выгораживая перед отцом декабристов. Мол, ради пользы России и сохранения хотя бы видимой гуманности русской монархии, деспотичность которой уже стала нарицательной в Европе. Видите ли, никогда случай, подобный теперешнему, не представиться Государю для облегчения действий его благости. Утром он передал запечатанный пакет фельдъегерю, вот только вручено тому было и моё послание, уже не первое из тех, где я резко выступал с критикой Учителя, ссылаясь на Французскую революцию. Как говаривал об этом историческом событии Наполеон, она стала возможной исключительно благодаря нерешительности Монарха всея Франции. Интересно, как папА воспримет оба этих письма, прочитав их одно за другим? Посмеется, не иначе.

Василий Андреевич, облегчив душу, повеселел, я был рад этому, и про содержание второго письма тактично промолчал, пусть старик порадуется. Наставник в этот день действительно стал веселее, создал среди свиты партии *чаистов* и *простоквашников, а после того, как поделил среди них всех спутников, создал партию *пирожкистов* и тут же возглавил её, выбрав сам себя на сей ответственный пост. Покончив с партийным строительством, стал увлечённо рисовать красоты неспешно проносящейся мимо природы, оттеняя их хлёсткими названиями. *Огромный Камень, посреди равнины, как вершина погребальной горы* или *Взволновавшаяся и окаменевшая пустыня*, *Горы, как лев или крокодил, лежащие поперёк. По спине их дорога*. Да, Василий Андреевич, определённо, в возвышенных материях сегодня витает.

7 июня были в Челябинске, промелькнул незаметно.

От Челябинска до Оренбурга сопровождал нас по этим прекраснейшим местам отряд казаков, ибо рядом были земли немирных киргизов и калмыков.

11-го прибыли в Оренбург, в городе жарко, лишь на берегу Урала было хоть немного, но полегче. Василий Андреевич уединился, почти по приезде, с *Казаком Луганским*, автором замечательнейших сказок, нёсшим службу при здешнем губернаторе. О чём они говорили, сидя вдвоём на берегу не ведаю, было сие сугубо приватно. Но, вероятно, вспоминали Пушкина, ибо оба присутствовали при его кончине, ловили его последние слова и дыхание. Нет, Пушкин, всё же был велик, а смерть подняла его ещё выше. Его слова, точны как стрелы, а это тоже оружие и не стоит об этом забывать. Но вот то, что Дантеса в солдаты не определили, как требует закон, это не порядок, Василий Андреевич любил поэта, как сына. Надо сделать себе узелок на память, ибо обижать моих преподавателей ни кто посторонний права не имеет, это лишь отец может себе позволить. Так что пусть пока полежит в кармане узелок-француз. Устроил нам на следующий день Василий Алексеевич Перовский, местный губернский голова, знатнейший праздник. Всюду он меня сопровождал неотступно, так что на час мы полностью удалили свиту и я, вкратце, рассказал о моих предыдущих предприятиях. Намекнул, что лишняя поддержка в Петербурге лишней быть не может по определению, и проезжий гость тоже может быть ревизором, я заверил, что видел вокруг одно лишь хорошее. Но как смотрит уважаемый Василий Андреевич на то, что на берегу появиться новая транспортная компания *Перовское Уральское Пароходство*.

От себя выделил лишь 2500 рублей за половину оного, просил внести губернатора такую же сумму, а на развитие дела предложил занять у местных откупщиков винных лавок беспроцентный кредит, на что уважаемый голова слегка изменился лицом, ибо не для кого не секрет, что взятки от этой категории купцов составляют львиную долю губернаторского прокорма. Когда были обговорены все вопросы распределения доходов, а они должны были пойти лишь через три года, до этого идя лишь на расширение дела. Так же я приказал отправить людей в Златоустовские заводские поселения, на помощь Аносову в производстве паровиков, а здесь готовить речные суда, с колёсами под немедленное установление двигателей, так же организовать здесь ремонтный цех и, если получиться, самому начать делать паровики. Чертежи вскорости будут обязательно, не у Аносова, так у Красильникова и Черепановых в столице. Рассказал про организованную фельдъегерскую связь, между Златоустом и Петербургом, выделил ещё одного офицера, теперь для линии Оренбург-Златоуст, велев поставить оного на местное полное довольствие, а так же организовать, своими силами ещё одного посыльного. Настойчиво попросил с делом сим не тянуть, так как от Англии уже отстаём изрядно и стоит нам проиграть хоть одно сражение из-за своевременного отсутствия паровых судов государь, нынешний или будущий, начнёт искать виноватых. Напомнил о проливах, в общем подогрел градус административно-патриотического рвения до точки кипения. Нагрузив почтенного голову новыми заботами, я предложил, чтобы директором нашего совместного предприятия стал *казак Луганский* Даль, за которого, мол, поручился Василий Андреевич.

Дальше был праздник, в котором Губернатор мастерски сумел воссоединить европейские удовольствия с азиатскими потехами. Присутствовали азиатцы, образованные на европейский манер, были новосформированные полки Башкирцев, смешанные с уральскими казачьими полками. А вечером киргизская орда, подошедшая заранее по просьбе головы, порадовала лихим зрелищем скачек полудиких киргизят на местных малых лошадках и верблюдах. Были дюжие борцы-киргизы, мутузившие друг друга на свой манер, были заклинатели змей и хождение босыми ногами по острым саблям, была так же дикая пляска. Была необычная музыка, на дудках и гортанная. Для отдыха, прямо посреди кочевья, была воздвигнута прекрасно освящённая галерея. В ней дали бал, прямо посреди оренбургской степи, я танцевал почти до часу ночи и не раз мне пришлось нарушить повеление отца, уделяя должное красоте местных юных созданий.

Василий Андреевич утром до праздника занемог, пришлось даже пиявки ставить, но вечером, на представлениях мы его, всё же увидели. Опять, как заведённый, строчил в своём дневнике-тетради, выспрашивая у местных названия танцев или музыкальных инструментов. Утром опять сказался больным, но, как я думаю хитрил слегка, чтобы не ехать в Елец и на Соляные Ломки, а пообщаться с Далем за бутылкой крепкого вина. Василий Андреевич и с местным головой был на короткой ноге, ещё когда тот был адъютантом отца, тогда великого князя. Оба Василия были байстрюками, правда Перовский являлся побочным сыном графа Разумовского, бывшего министра. А это, согласитесь, совсем не то, что помещик Бунин из под Тулы, так что вёл по перипетиям дворцовых коридоров своего закадычного друга именно Василий Алексеевич. Они даже благосклонно уступали друг другу право на внимание понравившихся дам. Как писал Учитель – *Любовь друзей не разделит*! К сожалению красавица ветреных друзей игнорировала, выйдя за более родовитого и богатого графа. Хоть сейчас бывших друзей разделяли годы, да и табачок у них был теперь врозь, Перовский, перед отъездом, встретился приватно с Наставником, вспоминая молодые годы.

Позже Василий Андреевич опять поссорился со мной из-за декабристов, при разговоре в сердцах оговорился, что будь я на месте Бенкендорфа, этой проблемы уже не было бы, так как отсутствовали бы сами, представляющие проблему. Сказал в сердцах, и над сказанным крепко задумался, не слушая боле попрёков Наставника. Если Господь сподобит ещё раз лицезреть необычную будущность в снах, обязательно спрошу светящийся ящик о жандармах царя Сталина, какие они были его синемундирники?

21 июня прибыли в Казань, встречались с местными учёнными, в частности с Лобачевским. Признаться, из его геометрии я мало что понял, но убедился, что чертежи составлять умеет. Тут же велел ему отправляться в Златоуст к Аносову, для организации на месте школы для местных мастеров и их отроков на строго научной основе. Дал ему 3000 рублей на обзаведение, по его просьбе, отправил с ним ещё четырёх его лучших учеников из небогатых семей, пожаловав каждому по тысяче. Покинул город второго дня, оставив туповатого, но преданного старого служаку с 5000 рублями и приказом организовать быстрейший перевоз и охрану вверенного профессора до места.

Интересное письмо пришло от отца по поводу старообрядцев, там было написано о необходимости не допускать их к власти на гражданских должностях, в частности в городском самоуправлении. Отец писал: «Я прав, находя особую важность в делах раскольников, предмет, мол, это трудный и требующий особой осторожности в принимаемых мерах. Терпеть их своевольства нельзя, а их желание брать к себе беглых попов бессмысленно, ибо где и в каком крае допустить можно, чтобы явно и с разрешения правительства кто-либо покинул свою должность и поступил на должность мнимую к людям, не терпящим над собой никакой власти? Никто не запрещает избирать и принимать к себе священников, но не беглых. Вот в чём они повинны. Так что правы земские начальники, утесняющие сих вольнодумцев сверх меры и творящие над ними произвол». Мысль отца была сугубо правильной, но напомнила мне, что у староверов была очень тугая мошна. С помощью Жуковского, при приватном разговоре с которым я выразил сожаление к несправедливостям, творимым над старообрядцами и попросил, не особо афишируя, привести мне двоих из местной общины, и чтобы были не последние в делах. Написал для них два письма без подписи, и дал их прочесть приглашённым купцам. В них я предлагал идти на поклон в Златоуст, создавать на местах речные пароходства, подобные Перовскому. Ибо, писал я, тот кто не будет содействовать военному и техническому прогрессу России не достоин в ней жить. Придёт время, смениться император, и вольности, которыми пользовались староверы при прежних Государях могут быть отменены. Ибо будет суд скорый, но справедливый и избегут его те, кто сможет приплыть на него на собственном пароходе.

28-го числа произошла в Саратове эта встреча, через день, после приезда в город. Я молю Господа, чтобы мои скромные действия пошли на пользу России, избавив от тех ужасов и поражений, виденных на светящихся страницах. Пусть даже будущее будет не безоблачным, но терпимым и я выкую оружие для грядущих сражений с дикими ордами и идеями. Всё что полезно для Родины, есть благо, всё что вредно, должно быть преданно забвенью.

Глава 3

РИ. РФ.

Июль 2001.

Каникулы хороши в первую неделю, а затем скука берёт за горло, как же хорошо было в школе, людно, а сейчас половина подруг разъехалась по морям, а мне это только в августе светит. Но нет худа без добра, в Интернет я теперь выхожу регулярно, скука пересиливает любые бзики. Ну, руки дрожат, ну голова коленца выкидывает, подумаешь! Вот моя подруга из соседнего подъезда ребёнка ждёт и не знает от кого из трёх парней, вот это действительно проблемы! А я не лузер, чтобы на не больших взбрыках собственного организма подолгу задерживаться. Я даже жду теперь от себя взбрыка, чтобы его исследовать с научной точки зрения, а он, зараза, ни как не приходит.

Нет, всё же хорошо было при союзе, почти обязательный пионерлагерь, а теперь только Сочи или Анталия на пару недель под присмотром предков. Ни тебе речей, ни тебе речёвок, пионербазы проданы под бордели. Так что променад по оставшимся подругам, а потом на спортплощадку, позже в кафе. И курить теперь лучше не пробовать, а то неделю назад я, как советовали подруги, зажевала, но отцу кто-то стукнул. Он не только дыхание проверил, но и пальцы мои обнюхал и потом всыпал так, что пару дней сидела с трудом. Так что приобщаться к табаку будем позже. Так что сейчас к Светке, потом к остальным, хорошо ещё луч в окошке имеется, послезавтра в ночную дискотеку «Страйк» идём. Такая вот моя тинейджерская доля-неволя.

Альтернативная История. Российская Империя.

Июль 1837.

4-го июля прибыли в Липецк. Город на горе, вокруг пашни. Близ города село с каменной церковью. Город оказался весьма красив, особенно его Дворянская улица, в одном из домов коей мы поселились в доме Туровского, надворного советника в отставке, бывшего штаб-лекаря.

Осмотрели знаменитые лечебные ванны, сделанные из дерева. Рядом с ними располагался деревянный же залец для танцев. Имелись души, лавки, массивная каменная ротонда, где пьют лечебную воду. Больных на излечении было 32 семейства, да и любопытные подоспели, так что подгнившие доски одного из мостков не выдержали под напором народного любопытства. Благо ни кто сильно не пострадал, так как глубина была не больше метра. Любовались дворянским садом и прекрасным видом на озеро. Я подшучивал по пути над Василием Андреевичем, говоря что, наконец-то, секретарь общества «Арзамас» почтил своим присутствием родину «Липецкого потопа». Это ещё лет двадцать назад князь Шаховский представил комедию «Уроки кокетки или Липецкие воды», в которой высмеивал романтическую поэзию Наставника. В ответ Батюшков, Пушкин и ещё полдюжины его друзей-поэтов образовали общество «Арзамас», чтобы противостоять стилю Шаховского. И вот теперь бессменный секретарь сего общества прибыл, наконец-то, на родину этих вод.

Приятственный день перешёл в вечер, затем и в ночь, а затем уже в привычный сон. Знакомые руки, знакомое колечко, знакомый «Странник». Моему настойчивому вопросу хозяйка уже не удивлялась и прошелестела буквицами, а в окошке появилась надпись «Жандармы Сталина». Берия. Берия. Берия. Грузин. НКВД. НКГБ. Аппарат, 15% от вооружённых сил державы, 13% строительных мощностей, фабрики и заводы, на которых день и ночь трудятся заключённые, те же крепостные. Создание сверхмощной бомбы, уничтожающей города. Вот это картина, громадный гриб! Да, это мощь, вот это сила, ну ни убирай, пожалуйста, вот так, хорошо. А теперь набери Бенкендорф, нет, не Бекендорф, а Бенкендорф, чему вас только в школе учат, не знаете элементарного. Вдруг заупрямилась, стирает написанное. Нет, так не пойдёт, беру на себя управление рукам, что-то в голове трещит, набираю, двигаясь как в сиропе, по букве, поиск, девочка опять в шоке.

Читаем, вот тебе раз! Я знал, что наш главный жандарм герой, но вот чтобы такое, соратник Дениса Давыдова, не стал выполнять приказ и уничтожать партизанские отряды из беглых крестьян. Отбил город-порт в Европе и командовал генералами союзников, будучи сам полковником. Я, конечно, слышал это мельком, без подробностей. Его бояться, ненавидят, презирают, смеются над рассеянностью. А, вот почему отец ему так доверяет, почти как себе. Выволок его, из-под упавшей кареты в промозглый ливень, когда они, лишь вдвоем, мчались в соседний город с неожиданной проверкой, которые так любит отец. Значит, верит, что не предаст, а другим своим немцам лишь доверяет. Верит значит?

А чем плох синий мундир? Не любят? Бояться? Европа нос воротит? Так это же здорово! Общественное предубеждение, это внутренние проблемы общества и то, в основном, лишь столичного. Как я понял Николая Второго жаждала согнать лишь надушенная и вороватая шантрапа в обеих столицах, остальная Россия была за него. В этом направлении я слегка прощупал Жуковского, ничего конкретного говорить не стал, а то старик ещё больше расстроиться, но ему для упадка духа хватило даже намёков. Но вот то, что я сам набрал нужный вопрос это здорово, если будет следующий раз, буду знать заранее что спрашивать. Опять, наверное, где то через месяц. Посмотрим, подумаем, а пока насладимся дорогой и свободой.

5-го июля ненадолго задержались в Усмани. Дорога была приятной, по сторонам проносились поля с хорошим чернозёмом. В деревни Приваловка Василий Андреевич даже отказался от обеда, так был увлечён, зарисовывая местные красоты. А вечером прибыли в Воронеж. Поселились в доме Тулиновых, комнат на всю свиту не хватило, со мной рядом были лишь Василий Андреевич, Константин Иванович, Кавелин и Вильегорский. Так как Жуковский всё более и более тяготел к ссорам после высказывания моих новых воззрений и был слеп в своей доброте, я решил некоторые моменты обсудить приватно с Арсеньевым. Константин Иванович так же человек добрый, но патриот поболее Жуковского, в том смысле, что для блага России готов на большее, поговорим, посмотрим.

Случай представился в Воронеже 6-гот вечером, когда Василий Андреевич уединился с местным поэтом Кольцовым, найдя в нём более родственную душу и приятственного собеседника. Первый час моей беседы с Константином Ивановичем я потратил на осторожные манёвры, в которых проступали границы его преданности трону в моём лице. Начало было даже лучше ожидаемого и далее я рассказал ему о моих потугах по толканию России-матушки вперёд, то бишь о моих предприятиях с изобретателями, заводчиком и Губернатором. Рассказав, я спросил его мнения о моих действиях. Константин Иванович похвалил мой пыл в деле преобразования российской техники, но спросил меня, с чего мне в голову вдруг пришло заняться столь мелочной вещью, особенно в рядах высшего дворянства, как торговля и производство, мол, это же, в основном недавние дворяне, из скоробогатеев этим занимаются. Я объяснил ему свою конечную цель, на пути к которой другие мелочи теряют для меня всякий смысл. Паровые фрегаты, мощный флот, Черное внутреннее море. Я объяснил Арсеньеву, что англичане и французы в этом направлении сейчас рвутся вперёд и через десять лет нам за ними не угнаться. А так как я всего лишь наследник, то чтобы сдвинуть воз российского упрямства на океанских просторах, первым делом надо организовать речной торговый флот из пароходиков, он должен быть быстрым и сверхприбыльным. В погоне за наживой наши купцы вытащат на себе и морской флот, даже в случае моей внезапной кончины.

Константин Иванович задумался глубоко, затем встал и поклонился мне в пояс, сказав, что счастлив, потому как смог содействовать правильному миропониманию будущего Великого Царя России. Дальше, дождавшись пока собеседник сядет, я начал рассказывать о пользе «пароходок» и как можно быстрейшим способом способствовать прокладке железных дорог. Я доказывал ему, с приблизительными цифрами на руках, с какой скоростью мы сможем маневрировать войсками внутри страны, коли к нам пожалуют супостаты, а так же супротив внутренних мятежей. Говоря супостаты, я имею в виду Англию и Францию, тянущие свои загребущие руки во все стороны. Тогда Арсеньев спросил меня, как я отношусь к крепостничеству, видимо это была для него больная тема. Я крепко подумал и, прежде чем ответить, я потребовал клятвы, что ни одно слово из дальнейшей беседы не пересечёт порога комнаты. Клятва была дана, перед лицом Бога и Наследника. Прежде всего, сказал я, мне безразлично страдание крепостных в моральном взгляде, раз они не пошли за Пугачёвым, то это их дело. Раб остаётся рабом, если не хочет свободы больше жизни. Я же буду нести ответственность лишь перед будущим государства российского. История будит моим судьёй, а не бог и не люди. Держава не должна боле проиграть не одной войны, ликвидировать, в кратчайшие сроки, техническую отсталость, ибо она ведёт к потере преимущества на поле боя. Парады, парады они хороши и красивы, но куда более важны маневры пехоты и маневры флота.

Так что я безразличен к крепости, но отменю её при первой же возможности, ибо она ведёт к безынициативности и технической неграмотности. Но и особо торопиться и бежать вперёд лошади, советуя сделать это отцу, я не буду. Через десять лет или через двадцать, а пока я буду освобождать тех, кого мне удастся выкупить или украсть. А отец, я не верю что он, при всей своей решительности, рискнёт освободить крестьян. Уступив же дворянству в мелочах, он не добьётся ничего в главном, ибо он так же мечтает лишь о победах. Его же верные чиновники-немцы так же не хотят освобождения, ибо достаточно обрусели и обзавелись деревнями и крепостными. Так что единственный для меня путь выполнить задуманное, не повторив судьбу Петра 3-го, это на момент подписания указа об освобождении находиться в центре большого войска преданных лично мне воинов. И лучше всего, если в этом войске не будет ни одного дворянина, так как освобождать без земли я не намерен, а сами воины будут сугубо из крестьян. А ещё лучше, если я буду к тому времени богат как Крёз, и деньгами сглажу все острые моменты реформы. А острые углы обязательно появятся, дворянство же будет мне на первых порах необходимо, поэтому придётся ему помочь. В противном случае меня сомнут. Василию Андреевичу я ничего из оного в подробностях не расписывал, так как до конца не уверен прислушается ли он ко мне, и будет ли молчать о сказанном. Ибо его ведут музы, в его стремлении к доброте, а я хочу умереть в своей постели, поэтому понимаю лишь вооружённое добро, а добро, это благо для моих подданных. Всё, что улучшает их жизнь, добро, всё, что ухудшает, есть зло. Как вы относитесь к таким речам Константин Иванович?

Мой учитель статистики и географии думал, он не кинулся сразу с верноподданническим одобрением моего мнения, он думал о деле и спросил, какими будут мои действия, если возникнут проблемы с одобрением моих действий отцом? Я честно ответил, что сие возможно, но всё что я делаю, это, прежде всего, направленно на благо отца и Отечества и, если для того чтобы Отечество воссияло, а родитель пожил подольше, мне придётся доставить его в монастырь и окружить верными войсками, то я сделаю это, не задумываясь. Но до этого момента я буду стелить мягко, очень мягко, не в коем случае, до поры, не давая повода думать, что могу стелить и жёстко. Далее я заговорил о помощниках, верных мне и беззаветно преданных империи, помогающих тащить тяжёлую корону. Этакий царский отряд доверенных лиц, в котором я хотел бы видеть и его. Преодолев свои секундные колебания, Константин Иванович встал на одно колено и принёс мне клятву личной верности, до гроба. Когда последние недомолвки между нами исчезли, я поделился с моим первым доверенным помощником информацией о моих видениях в возможном будущем, которого необходимо избежать. Рассказал о картинах Крымской войны, пояснив, что видения посещают меня примерно раз в месяц, но про светящийся ящик из будущего промолчал. Сказал что, вероятно, мне присылает си кто-либо из святых, покровителей земли русской, кои не хотят её видеть под пятой чужеземных Наполеонов. Описал причины смерти отца, предательство Нессельроде и преступное бездействие генералов-пруссаков. Описал лица голодных русских солдат, радующихся битве как избавлению, ибо до неё их накормят досыта. Дальше, действуя больше от себя, я описал английские и французские войска с револьверными ружьями, которыми они, без устали и с далёкого расстояния, косят ряды нашей армии. И смерть и ад со всех сторон, как писал Пушкин. Вот этому будущему я и счёл возможным противиться. Сказал я ему так же, что опираться надо на военное сословие, но лишь после, военных заводчиков и армейских нижних чинов.

Во время этой пламенной речи, подействовавшей, отчасти, и на меня самого, я понял, что надо подробнее узнать в светящемся ящике о револьверах и о строительстве паровых судов. Будем надеяться, что прошлое видение не окажется последним. Ну, хватит о высоком, пора в путь.

7-го июля ехали в довольно быстро, мимо проносились ухоженные поля и сады. Миновали село Конь-Колодезь. Затем был Задонск, белый, старинный Монастырь Тихона-Чудотворца и его гроб под сводом. Вечером прибыли в Елец. Город большой, купечество сильно развито, остановились в доме предводителя местного купечества Кароулова. С ним я провёл уже ставшую привычной беседу о пользе пара и пароходов, рассказал, какие доходы ожидают тех купцов, которые прислушиваются ко мне и вкладывают деньги в это сверхприбыльное и в высшей мере патриотическое дело. Нашёл понимание и горячий отклик, правда, скорее верноподданнический, чем осмысленный. Ну, пусть и не понимает, лишь бы делал. Следующие недели города и веси сливались в одно, ибо я не находил нужных мне людей.

29-го июля это изменилось, в тот день я гостил в подмосковном имении князя Сергея Михайловича Галицина. Имением сиим стоит восхититься особо, чтобы увидеть каким прекрасным может быть обычный кусок русской земли, превращённый в рай полуторами миллионами рублей. Художников приходиться оттаскивать за уши от видов здешних прудов и парков, ибо сами покидать эдем русского розлива, то они отказываются. Князь, как городской голова, любим москвичами, ему выказывается в городе искреннее уважение. Избавившись от свиты мы остались вдвоём, у дверей же, для большей приватности. я попросил покараулить Константина Ивановича с наказом никого не пускать.

Сергей Михайлович, не скрою, был мне интересен, прежде всего, как хозяин чугунолитейных заводов. Начав разговор с вопросов о его деле и, дав ему самому описать свои обширные владения, я похвалил его. В дальнейшей беседе речь зашла о Петре 1-ом, о том случае когда он решил искоренить взяточничество, издав закон, о том, что наворовал более чем на верёвку, тебя на ней надобно и повесить. Но сначала показал закон своему другу, прокурору синода и спросил его мнения, тот, не колеблясь, ответил, что повесить надобно сейчас и всю Россию, ибо воруют все. Сергей Михайлович оказался знатоком вопроса и пояснил, что сейчас за рубль ассигнациями дают сейчас 28 копеек серебром, и за последние тридцать лет бумажные деньги подешевели втрое, а жалование чиновника выросло лишь на четверть. Он так же привёл пример, когда честный чиновник прошлым годом вернул в казну уже списанный долг в полторы тысячи рублей серебром, отказавшись от взятки в пять сотен серебренных рублей. Затем он с беременной женой и двумя малышами месяц жил впроголодь, засим князь попросил угадать, взял ли этот чиновник следующее подношение?

Посмеялись вместе над глупым вопросом, затем он рассказал мне недавний случай, когда у него гостил обрусевший за двадцать лет службы генерал-немец, который любил повторять, что превратить прусского чиновника в русского можно за три года, достаточно лишь уменьшить ему довольствие вчетверо. Мол, только попостившись вволю, он поймёт чаяния души своих русских коллег. На мой вопрос, что же делать с этой бедой, он ответил что ничего, хоть увеличивай оплату втрое, хоть вообще не плати. Привычка-с. Разве что повесить старых перед строем новых, тогда да, будут брать меньше. Со своей колокольни, и как голова и как заводчик, посоветовал отменить систему откупов на спиртное, ибо прикормленный торговцами горькой губернский голова больше слушает речи кормильцев, а не царских посланцев. Про себя покаялся что взятки даёт, как кормом так и деньгами, ибо без взяток от тебя возьмут у конкурентов и съедят тебя за год. Я посочувствовал заводчику и обрадовал, что с сегодняшнего дня ему предстоит иметь дело с новым видом ревизоров, техническими. Пояснил, что первый ревизор, это я. Я посвятил его в свои начинания, кратко объяснил необходимость пароходов. Потом высказал своё высочайшее мнение, что через год ему обязательно иметь на каждом заводе не менее двух паровиков, а от его имения до кремля должна быть пущена железная дорога, по типу Царско-сельской. Как это будет сделано, меня не интересует ни в коем разе, но если он желает видеть в будущем государе друга, он должен найти способы.

Глава 4

РИ. РФ.

Август 2001.

Улёт, сёстры-братцы, полный улёт. Это надо же папаша учудил законопатиться в санаторий Архипо-Осиповки, да здесь не пляж, а одни каменюки! Экономист чёртов, от слова экономить, ему, видите-ли, нефтяники, кроме денег, путёвку халявную двухнедельную на семью дали, в свой санаторий. Анализы он, видишь-ли им какие-то провёл или кристаллы вырастил, которые из нефти что-то там абсорбируют, короче точно не вдавалась в подробности, не моя это кухня.

Ну да ладно, не важно это, а важно то, что согласно графику в ближайшие дни ко мне опять заявиться барабашка. Наживка для него, ноутбук отцовский, к местной сети подключён, воткни провод, загрузи Рамблер и жди барабашку. Почему я его так зову? Ну надо же как то духа назвать, особенно историей интересующегося. Я так думаю, сгинул человек в прошлом, а теперь интересуется, что с царями всякими, Сталиным, скоро на Хрущёва перейдёт! А может не дух? Может джин, и, как поется у Высоцкого, он может многое. Тогда надо с него просить по крупному, баш на баш, как в народе гуторят. Телом моим пользуется, а делиться не хочет! Это совсем не по-нашему, не по капиталистически, и противоречит единственно верному учению Путина, верного ученика и продолжателя дела Ельцина, свергнувшего с трона царя Мишу Меченного.

Так я и заявлю барабашке при следующем сеансе, плати! А чем платить? Точно! У Юльки из 27-го дома бойфренд-студент летом клады копает под Анапой, дольмены грабит. Вот пусть мне барабашка и подскажет где золото зарыто.

Альтернативная История. Российская Империя.

Август 1837.

4 августа побывали в Коврове, в местной церкви прослушали торжественный молебен. Уже привычно-необычный, но вполне ожидаемый сон, пришёл ко мне в эту же ночь. Увидев яркие краски, так не похожие на обычные мои сны, я подобрался, приготовившись перехватить управление чужим телом, но замер в растерянности.

Во-первых, из окна передо мной виднелось море, освещаемое жарким южным солнцем. Часть обзора, справа и слева, закрывали высокие стройные деревья, а на том куске прибрежья, что был мне виден, происходило непонятное. Человек сидящий в воде на каком-то то ли механизме, а скорее всего животном, дёргал его за усы. он был одет, не смотря на жару, в толстый жёлтый ватник, но, почему-то, на голое тело, и миниатюрные синие панталоны. На верёвке за его животным была привязана большая сороконожка, на которой сидели взрослые люди обоего полу, а так же дети, но все были одеты подобно первому. Неподалёку быстро плавала лодка, без вёсел и с одним рулевым, одетым так же, как предыдущие. Далее моё внимание привлёк пляж и одежда его представителей, вернее, почти полное её отсутствие. Бесстыдство молодых девиц доходило до того, что у некоторых из них груди не были прикрыты ни чем, а вместо пантолонов свисали какие-то шнурки. В целом же, если ты не церковник, зрелище было весьма приятственым.

Но засматриваться на прелести будущих красавиц мне не дали, раздался знакомый писк, и я повернулся к светящемуся ящику. Не тот это был ящик, не прежний. Он больше напоминал толстый фолиант с откинутой вверх обложкой, на которой и светился знакомый мне знак «Странника», дух коего нашёл себе новое прибежище. Оружие, напомнил я себе, ищи оружие, и с этими мыслями взял под контроль правую руку сидящей девицы и стал писать. Успел я вывести всего три буквицы, когда левой рукой, сей отрок женского полу, сделал стремительное движение, и светящееся окно погасло. Я пребывал в растерянности, тут же утратил контроль над её руками, и девочка быстро всё восстановила. Но «Странника» не появилось, на весь экран был лишь чистый белый лист с надписью наверху «Текстовый документ». Тут же маленькие пальцы забарабанили по выпуклым буквицам, а в Текстовом документе появились слова: «Не вздумай брать надо мной власть, злобный демон-барабашка, без моего на то разрешения». Я быстро оправился от шок

а и лихорадочно соображал, что же делать,

но мне не пришлось долго ломать голову и подсказка пришла тут же. Девочка написала: «Разрешаю использовать мою руку для написания ответа».

Поняв, что промедление грозит столь необходимому перемирию, я быстро написал:

– Не буду, без твоего на то согласия.

Ответ пришёл сразу же, видимо заранее обдуманный:

– Вот и хорошо, договорились, демон. А как мне тебя звать, личное имя у тебя есть, или у вас в аду все уже по ИНН друг друга окликают?

– Что такое ИНН не ведаю, а имя моё Александр, то есть Александр Николаевич Романов, если полностью.

Последовало минутное молчание в нашем печатном диалоге, затем она спросила:

– Так ты человек? Не монстр? Что тебе нужно?

– Да человек я, человек. Сплю я и вижу тебя во сне, вижу много непонятного и мниться мне, что вижу я в этом сне будущее.

– Постой, Романов? Так ты из этих, московских, это мы о вас в школе проходили, как вы у Рюриковичей трон хапнули?

– Я, как ты изволила выразиться, ни чего не хапал, сейчас ночь на 5 августа 1837-го года. Мне 19 лет и путешествую по России по повелению отца моего, государя.

– Ну, улёт, так ты не просто глюк, а глюк исторический, правильно я о тебе не стала ни кому рассказывать, а то бы точно в дурку угодила.

– Мне не понятны твои речи, точнее некоторые слова в них, но по прошлым встречам я знаю что время наше ограниченно. Не могла бы ты открыть окно «Rambler» снова и написать вопрос Сэмюель Кольт.

– А, так ты этот, как это у Звягинцева, прогрессор. Хочешь хапнуть из будущего на халяву военных технологий, да ещё через посредника берущего нулевые комиссионные? Когда у меня, ярчайшей представительницы молодёжи будущего имеются финансовые нестыковки между запросами и возможностями? Не пойдёт! Деньги на бочку, иначе, фиг тебе, а не помощь от благодарного потомства в моём лице.

Я был в шоке, как от меркантильности сей юной особы, так и от того, что не знал, чем ей заплатить. Так я и написал:

– Но чем мне расплатиться с тобой.

– Золотом, но возьму и серебро, я не гордая, мне всё равно, что отрывать в кладе, лишь бы шелестело после продажи в бумажнике.

– Ты хочешь, чтобы я зарыл золото, а я бы его нашла, так я понял?

– Нет, дорогуша, хотела бы я чтобы всё было так просто. Ты, как я поняла, хочешь изменить историю, переиграть и что-то уже предпринял, от обычных твоих действий отличающееся?

– Да. Я несколько раз приказывал важным особам, чтобы они делали пароходы и «пароходки».

– Вот видишь, теперь у вас там будет больше пароходов и пароходиков, а там, глядишь, и Крымскую войну выиграете, так что, однозначно, наши миры уже разошлись. Понял? Если нет, поясню, есть у нас гипотеза такая о ветвистом древе истории и параллельных мирах, где некое событие, случившееся в одном мире и не случившееся в другом, уводит историю по другой колее. Так что наша и ваша история разные теперь однозначно, а клады теперь важны только те, которые были зарыты до твоего вмешательства, пока линия истории у нас была одинаковая. А одинаковая ли? У вас там Наполеон был или только в тортах и остался? Ну ка, твоё величество, опиши мне коротко события с начала века и до твоей поездки.

– Наполеон был, Бородино было. Декабристы были в 25-ом, некоторые живы ещё, сам недавно видел, а в 29-ом мы турок побили.

– Ну вот, видишь, вероятность, что до тебя было всё тихо очень велика. Так что, нужна мне от тебя, касатик, инфа только о старых кладах. Я это вижу так, я даю тебе наколки на уже разрытые на сегодня клады, но в богатой исторической местности, а ты находишь людей и они всё перерывают вокруг и точно записывают где что найдено. Вот за эту информацию я буду на тебя ишачить в пятой колоне, а нет, извини, помогай себе сам!

– Но, послушай, я всего лишь Наследник! Не Царь ещё! Ко мне прислушиваются, но приказать выделить столько людей для рытья я прямо сейчас не могу!

– Почти верю, а что ты сейчас можешь?

– Ну, закончу колесить по России, где-то в декабре, потом год по Европе, невесту выбирать надобно, вот потом…

– Что? Два года? Не грузи меня своими проблемами. у меня и своих выше крыши! Будешь подданным своим лапшу на уши лаптями надевать! Ладно, дотерплю, но только до декабря, а потом хоть пол меняй тупым ножом, но людишек для первого раскопа предоставь.

– Умная, да? Из будущего? Вот и подскажи как?

– И подскажу! Больше всего информации и власти внутри страны у КГБшников, НКВДшников и прочих ФСБшников. Ты уже читал моими глазами об НКВД?

– Было, про Берию читал.

– Вот, умница, начитанный мальчик, кто у вас сейчас местный Малюта Скуратов?

– Малюта?

– Ну, кто сейчас у вас главный местный НКВДшник, кто око государево? Кто стопы Царёвы лобызает, а на всех остальных отыгрывается?

– Теперь вопрос понял, хоть ты о нём и не права, не таков он. Это Бенкендорф, начальник 3-го отделения ЕИВ канцелярии.

– Вот, правильно, вспомнила, жандармы у вас. Ты как против того чтобы ориентацию сменить и надеть голубой мундир?

– Да я не против, сам думал, в перспективе, чтобы себя обезопасить поболе, а то очень мне ваши декабристы будущего не нравятся.

– Какая к чёрту перспектива, когда на моих подругах колье за 10000 баксов, а на мне все цацки тянут максимум на две штуки! Мною даже воры брезгуют, вон в «Страйке» один вор под видом мачо у подружки мобилу стащил в титановом корпусе с золотой оправой, а на меня даже не взглянул! Мне что, ждать твоих МММовских дивидендов до пенсии? Ставлю вопрос ребром товарищ Царевич, либо программные документы нашей сольной партии пишутся под мою диктовку, либо нет. Право второй подписи меня не устраивает, так что сам ищи своего Кольта вместе с Самюэлем!

Молчание моё было не долгим, не более трёх минут, всё же синие мундиры не любят, и нелюбовь окружающих дворец прихлебатыев вошла мне в кровь. Я и сам хотел надеть голубой мундир, но не сию же минуту! Но это стоит мессы, а благо отечества стоит чести. Я соглашусь и подпишу договор, не пожалев красных чернил из вен. Отступать некуда, Москва догорела, а, позади, была только Россия.

– Я согласен.

– Вот и прекрасно, я тебе не Алиса Селезнёва, но от имени светлого капиталистического завтра дам тебе аванс. Тебе нужен Кольт? Сам револьвер или Изобретатель?

– Оружие.

– Тогда я наберу «Кольт схема».

Она быстро защёлкала по выпуклым буквам, окно сменяло окно и, вскоре, передо мной была схема разобранного до мельчайших деталей оружия.

– Запоминай, наследничек, помни добрую Тётю Лену.

– Это сложно. Тут больше сорока деталей, всё до мелочи не запомню.

– Сможешь, куда ты денешься с подводной лодки! Сейчас я тебе сделаю разбивку по каждой детали, а потом покажу патроны и технологию изготовления.

Следующие полчаса она принимала у меня настоящий экзамен и, с непередаваемым и не всегда понятным ехидством, комментировала мои промахи. Поставив мне в конце средний бал, она посоветовала мне взять в оборот настоящего кольта. который сейчас испытывает материальные трудности. Подкатить к нему на шикарной карете, поманить златом и предложить ему завод на равных паях. Дать на раздумье минимум времени, и он непременно окажется в наших холодных краях. С этим мудрым напутствием в ушах я и проснулся

Выставив всех, кроме Арсеньева, быстро принёсшего, по моей просьбе, письменные принадлежности, я стал рисовать схемы, что задержало отъезд до семи утра. Выехали мы опять в неполном составе, ибо ещё один фельдъегерь был направлен мной в Златоуст к Аносову. Это была уже не общая схема, это было уже поточное изделие, и я надеялся на творца русского булата и верил, что к концу путешествия буду иметь первый образец его смекалки.

10-го августа мы посетили бывший Боголюбовский замок, а ныне храм господень, приложились к чудотворной иконе. Всё время, прошедшее после сна, меня занимала мысль о Кольте, и надёжном и знающем заграницу человеке. Мне нужен был второй Арсеньев, ибо первый был слишком ценен вблизи. и я не в коем случае не желал отпускать от себя Константина Ивановича на сколько-нибудь долгий срок. Человек, знающий заграницу, патриот, которому я смогу частично приоткрыться? Заграницей ведает МИД, а там Нессельроде, «нельзя вроде», этот навозный жук может лишь гадить России под дудку прусских покровителей. гадить? Точно, надо найти в МИДе такого, о коем Нессельроде был бы самого скверного мнения и поливал бы его помоями перед царём. Это и будет высочайшей характеристикой для нужного мне человека.

Причём поспрашивать решил уже сейчас и обратился, перво-наперво, к Константину Ивановичу. А большего, и не потребовалось, ответ мне выдан был сразу – Князь Горчаков. Об его перепалке с престарелым посланником в Вене Татищевым, сторону которого немедленно принял Нессельроде, знал весь двор. Продолжалось это уже четыре года, с 1833-го, когда Горчаков стал слать в Петербург депеши, в коих однозначно говорилось о том, что Австрия, за спиной России, договаривается с Англией. О Горчакове я слышал мало, так как специально не интересовался судьбой этого потомка Рюриковичей. Дело того стоило, и я решился расстаться не на долго с Константином Ивановичем, выделил ему охрану и, снабдив предписаниями и деньгами, отправил в Вену. Горчакова письмом не убедишь, тут нужен личный подход. Но в то же время я был почти уверен, в его согласии работать со мной, ибо он уже более 15-ти лет мало продвигался по службе, так что перевод в приближенные к наследнику должен был показаться ему манной небесн

ой. Арсеньев должен был передать ему моё предложение и, вместе с Князем, присоединиться ко мне. Так как маршрут моего следования разрабатывался при живейшем участии Константина Ивановича и был известен почти по дням, то скорость нашего воссоединения зависела лишь от силы его убеждения.

Горчакову я написал личное послание, с просьбой сделать мне одолжение и возглавить мой личный МИД. Пока он будет состоять лишь из одного человека, который по моему восшествию на престол, а может и ранее, возьмёт на себя так же бразды правления в старом МИДе. С Арсеньевым я так же отправил копии схем револьверов и копии моих договоров с заводчиками и изобретателями. За сим я отправил Константина Ивановича в путь, наказав возвращаться только со щитом, но не на щите.

14-го августа прибыли в Муром. Через реку меня переправляли в ладье, кою изготовили ещё к первому визиту в город отца. Раритет, вопреки ожиданиям, не рассыпался подо мной. Остановился я со свитой в доме местного почётного гражданина, купца первой гильдии, Андриана Ивановича Мяздрикова. Да, живут же купцы на Руси-Матушке, не всякие графы у на такие хоромы отстраивают! Порадовали Муромцы ещё и тем, что дорожку по берегу выстлали тончайшим Муромским полотном, так что находился я в хорошем расположении духа, и давить на купеческого голову не спешил. В приватной беседе потратил на его убеждение более трёх часов, ни разу не угрожая, а лишь расписывая выгоды. Чертил схемы, расписывал выгоды, говорил о конкурентах, которых, вскоре, окажется немеряно на этом поприще. Рассказывал, что может ждать страну без пара, какие войны мы можем проиграть. А в конце вручил огорошенному всем сказанным купцу перстень за 3000 рублей со словами, что не дар это, а лишь награда за будущее усердие. Долж

ен будет он создать компанию по перевозкам на пароходах, кои или пусть сам строит либо покупает у русских заводчиков. Первый пароход его должен войти в строй не менее чем через год, и каждый год должно компании приобретать не менее одного судна, речного либо морского. А если зарок тот нарушит он или его потомок, пусть отправит он перстень тот мне или потомку моему. Выпили мы за скрепление договора, вышли за дверь, к честной публике, где я рассказал всем о нашем зароке.

17-го проехали Зарайск, а вечером были уже в Веневе. Всё было, как положено, хлеб-соль, колокольный звон, который стелился на десятки вёрст, торжественный молебен. Далее был праздничный обед более чем на 1000 персон, вечернее небо разукрасил фейерверк, а над рекой Веневкой, в городском саду, звучала музыка и гулял народ. остановившись на ночлег в каменном доме купца Глухова, я провёл с ним беседу точь-в-точь как с его Муромским коллегой, только на этот раз вместо перстня были часы с бриллиантами.

19-го августа прибыли в Орёл, где присутствовал при закладке здания Кадетского Корпуса, строившееся на деньги видного мецената Бахтина, из поместий коего доставлялись так же и строительные материалы. Познакомился с архитекторами, коих оказалось двое, Родомский и Тибо-Бриноль, и надзирателем за строительством, опытным полковником инженерной службы Вендорфом. С этим обрусевшим немцем мы полностью сошлись во взглядах о пользе пара. Был на городской выставке, всё было сделано приятно для взора и интересно для ума, так что местный хранитель сего музеума заслужил свой перстень заслуженно. По дороге опять часами беседовал с Жуковским, ибо вдруг выяснилось, что он хорошо знает Горчакова, оказавшегося старинным другом и однокашником Пушкина.

После была Рязань, директору местной гимназии Николаю Николаевичу Семёнову Жуковский приходился двоюродным дядей. Василий Андреевич и отправился вместо меня в гимназию слушать диферамбы в мою честь. Местное молодое дарование, некий Яков Полонский, так расчувствовал учителя, что тот, якобы от моего имени, подарил юноше золотые часы. Я же отправился на дачу к местному богачу-меценату Рюмину на торжественный обед. После коего в мягкой форме повторилась моя беседа с купцами и империя, в моём лице, обеднела ещё на одну золотую побрякушку.

Глава 5

РИ. РФ.

Сентябрь 2001.

Представляете, прихожу я в шесть вечера, то есть в совсем ещё детское время от подруг, а тут по всем каналам «ЯНКИ ШОУ». Такое вот, с большой буквы представление. Я быстренько за комп и в Интернет, подробности узнать в новостях и у знакомых, а то что я в «контакт» могу вступить с царевичем и думать забыла. Я ведь уже полторы недели сижу, как дура, по вечерам в нете, жду звонка оттуда ежесекундно. Ну, ещё бы, готовилась, столько материала перелопатила, если бы мои способности и в мирных целях, то школу уже заканчивать надо. Теперь, выгорит не выгорит, но этот прикид с параллельным прошлым хоть какой-то шанс для малолетки, кроме панели, заработать весомую трудовую копейку. Вот сегодня уже 11-е число, смотрю шоу, жуть, конечно, страшно смотреть, как погибают люди, пусть даже и враги. Вот когда я о Курске новости часами смотрела, не отрываясь, вот этих наших подводников я представляла вживую. А когда я думаю о людях-янки, то мне на ум приходят лишь разбухшие от гормонов «ножки Буша», одетые в костюмы тройки или в хаки, то есть как живых людей, не смотря на все потуги нашего еврейского телевидения, я, погибающие на экране фигурки врагов, не воспринимаю.

Первым, что я сделала в нете, это зарегистрировалась в чате американских евреев из союза, который был переполнен строками вроде «сёма ты жив?», короче все интересовались здоровьем друг друга. Вот пока эти товарищи, вовремя сделавшие ручкой СССР, перекликались, я тихонько зарегистрировалась, и через минуту уже начала посылать в эфир «1:1». Выждала минуту и опять, и опять, а через десять добавила «1:1=Курск:Башни», за что была моментально выкинута из чата с чувством глубокого патриотического удовлетворения. Ещё не вечер, дорогие товарищи, и то, что вы первыми покинули, казалось тонущий корабль, и укрылись от жизненных бурь на «Острове» ещё ни чего не значит. Как сказал Николай Басов – «неуязвимых не существует».

Альтернативная История. Российская Империя.

Сентябрь 1837.

Нет, империя, положительно, наводнена иностранными шпионами. Шпионы они в том смысле, что когда пишут письма родичам, в Германию, даже если и без умысла, они выбалтывают все секреты, кои у нас есть вообще. Я же, наконец, воссоединился с семьёй, в лице папА, матушки и сестрёнки Маши. От родителя сразу же получил отлуп по полной программе, ибо уши в моей свите свои имел и не одни. Но взглядов своих я не изменил, сказав отцу, что пусть или лишает трона или терпит мои выходки. Пароходы, сказал я, это наше всё, а, на закуску, огорошил его своим решением одеть голубой мундир. Крик его перешёл в рёв, аж в ушах зазвенело, но, помня об оторванных в 1881 ногах, я стоял на своём, повторяя в монастырь или помощником к Бенкендорфу. Отец сбавил, наконец, обороты, и позвал перед свои очи Александра Христофоровича, надеясь прояснить, не его ли шутка привела к моим словам. Но когда, пятидесятилетний третий столп государства российского, явился перед очи Зевса, говорить начал я. Рассказал, что решение своё принял, не просто так, и что я восхищаюсь подвигами Александра Христофоровича на ратном поле, в турецкую и французскую компании, а более всего восхищён его прозорливостью, выказанной им в докладной записке на имя Александра 1-го, в коей он рассмотрел опасность декабристов ещё за четыре года до событий на Сенатской площади. И хоть известно, что троянцы Кассандру обычно не слушают, но так же известно о том, что Трои уже не существует.

По сему я, как и мой будущий начальник в 21-ом году, вижу опасность загодя и вижу, что на промышленность и торговля идут вперёд и наши купцы оттирают от кормушки английских посредников, а это весьма чревато, знаете ли. Англия сильна купцами своими, коих защищает флот, и золотом своим, которым смущают новое поколение российской молодёжи, делая из них новых декабристов. А мы спокойно смотрим в рот кровожадной до русской крови Европе, и хотим выпустить на волю отточивших в ссылке свою непримиримую ненависть вольнодумцев. Это, напомнил я, может закончиться и закончиться обязательно, канделябром по голове, но на этот раз не пощадят и детей. Знаете, сказал я, как англичане будит действовать? Соберут против нас союзников, выиграют у нас небольшую войну, скорее всего на Черном море, потопят своими паровыми фрегатами к чертям наш военный флот. А затем дадут в десять раз больше золота подросшим декабристам, которые оседлают волну народного гнева из-за проигранной войны. Вот и не будет царя, вот и не будет страны. А в разрушение того лоскутного одеяла, которое некогда было империей, они будут вкладывать лишь малые частички золота, стравливая лоскутки России друг с другом, под шумок, вывозя полезные ископаемые и ценности. И не будет России, как не стало и Трои. Поэтому я буду просить, умолять и заставлять людей строить больше пароходов и «пароходок», даже если меня сошлют в монастырь.

Как говаривал Александр Христофорович одному из наших поэтов – «Прошлое, настоящее и будущее России прекрасно, а кто думает иначе, тот сумасшедший». Но на произнесённую речь Наследника они отреагировали терпимее, и в сумасшедшие меня записывать не спешили. Основы государства я не трогал, а пароходы, ну, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы власть не свергало. Через день отец выглядел больше задумчивым, чем грозным, спорил со мной лишь на счёт смены мундира. Я показал ему мои наброски паровиков, а так же револьвера, объяснил назначение каждой детальки. Сказал, что подчинённых мне жандармов буду вооружать только таким оружием дающим, особенно в условиях близкого боя, большие преимущества. Но вернёмся к дороге, оторвавшись от мыслей о высоком.

4-го сентября, когда мы прибыли в Одессу, тамошние художники-итальянцы уже торговали альбомами с видами города, особенно тех мест его, кои мы должны были посетить. Расположились мы в хорошо обустроенных апартаментах в здании биржи, к которому ходили теперь толпы поздних сентябрьских отдыхающих. Появись мы здесь на месяц раньше, в самый пик летнего сезона, и народу было бы вдвое больше. Но, всё равно, тихое болото местного общества мы расшевелили основательно.

5-го числа императрица, с толпой местных матрон, посетила Преображенский собор.

6-го был большой ужин на 300 персон, кормили богато и вкусно. Вечером опять серьёзно говорил с отцом, на этот раз в присутствии Нессельроде не знающего русского языка вообще, посему говорил с отцом почти исключительно на нём. Когда отец мне приказал перейти на немецкий и уважать гостя, я резонно ответил, что здесь Россия и гость как раз он, не знающий её языка, чем оскорбляет эту землю. Я же являюсь наследником Российского престола, а не прусского. Затем я перешёл на немецкий язык, и спросил графа о том, как продвигаются переговоры Австрии и Англии, за спиной России, о судьбе Чёрного моря. Хотелось бы, мол, узнать подробности оных от якобы поставленного за этим следить человека. Далее я перешёл на родной язык и сообщил о том, что перевожу князя Горчакова в свою свиту. Из службы в Нессельродевском МИДе он уходит, так как все его письма, относительно сговора за спиной России, остаются без рассмотрения. Не обращает на них внимания то начальство, кое, по идее, должно блюсти интересы именно русской державы, а не любой другой. Напомнил случай, когда один из высокопоставленных МИДовцев, поляк по национальности, в 31-ом тут же бросил Россию и переметнулся в стан новоявленных врагов. Далее я сообщил, что Князя я собираюсь использовать в качестве консультанта об истинных намерениях иностранных держав. После этого спокойно удалился, оставив остолбеневшего отца и красного от гнева австрийского шпиона. И хоть я ещё не получил от Князя согласие, но был абсолютно уверен, что после сегодняшней перепалке в старом МИДе его не оставят, съедят-с.

9-го сентября мы покинули сей гостеприимный древний город, а в свите вокруг себя я заметил охлаждение к моей персоне. Не иначе как злобный гном нашептал всем в уши! Ну что же, война так войну, к тому же отчуждение было не полным, ибо многие видели что откровенной опалы со стороны отца нет, что бы там не говорил пруссак, беседы же наши, хоть и были на повышенных тонах, но взаимопонимание постепенно вырисовывалось. Сошлись мы на том, что мне к лицу оба мундира, в одном я буду ходить на службу, а в другом принимать парады гвардейцев. Двойственность, скажите вы, но будете не правы, ибо в царстве правила определяет Царь. Отец был, кажется даже рад этой совместной пикировке, в коей я настоял на своём до конца и не отступил. Для него была важней Россия, держава сильная, а такая, по его мнению, могла быть лишь при сильном Императоре.

10-го мы были уже в Крыму и посетили всей семьёй Балаклавский Георгиевский Монастырь на южной гряде Крымских гор. Обитель сия ведёт своё начало с 890-го года, когда греческий корабль с поселенцами чудом выжил в страшном шторме у этих берегов, в честь этого события на месте нынешнего монастыря поселенцами была организованна маленькая пещерная церковь. Теперь с места бывшей церквушки открывался величественный вид на море, и на большую Георгиевскую скалу, как пик поднимающуюся из морской пучины и увенчанную крестом. С сим воспоминанием перед глазами я и заснул под вечер 11-го.

А долгожданный сон, о, надеюсь, не моём будущем, наконец-то пришёл. Лишь сейчас я понял, что ждал его всем сердцем, ибо без этих снов оставался перед собственной судьбой один на один. Сейчас же дева из других времён почувствовала моё присутствие и бойко отстучала на буквицах:

– Привет, хочешь посмотреть на представление?

Затем переместилась на мягкое кресло и щёлкнула какой-то коробочкой в руке. Загорелся ещё один ящик, в прошлые мои пребывания стоящий потушенным у противоположной стены и не подавая признаков жизни. Картина была величественная, как объясняла по ходу действия девица, это был таран летающим громадным пассажирским судном гигантского здания-небоскрёба. Затем ящик выключился, мы вернулись на прежнее место и вернулись к общению письмом, как объяснила мне Елена, «чтобы потом вспомнить о чём мы вообще тут трепались».

– Что это было, вернее, чьи это воздушные суда, какой державы?

– Суда принадлежали частной компании из США, но управляли ими другие люди. Они бойцы из сырьевой колонии США, борются за освобождение своей страны от ига американских потомков ветви Ротшильдов. Несколько бойцов на каждый воздушный корабль и уничтожены тысячи банкиров и их холопов.

– Чьи это бойцы?

– Персы, арабы, в общем с востока, наверное. Верят в Ислам, есть даже свой старец горы.

– Опасные люди!

– Вот я и говорю, война на Кавказе, это важно. Но не лучше ли бы заселять отвоёванные у горцев территории другим народом, не менее воинственным. Пусть убивают друг друга.

– Ты о чём?

– У меня было больше месяца на раздумья, и я поняла, что тебе необходимо своё золото, чтобы ты быстрее помог мне с моим золотом. Поэтому я перечитала многое, в том числе и о войне на Кавказе. А, главное, я тут набросала планчик, как нам раскрутить твою кандидатуру до таких масштабов, чтобы ты в одиночку смог воспользоваться золотом Аляски и Калифорнии.

– Там есть Золото?!

– Полно, хоть лопатой греби, будешь хорошим мальчиком, подскажу даже точные координаты россыпей. Но прийти туда ты должен сильным политиком, и до 1841-го года, а лучше пораньше. А то там янки его до тебя обнаружат и затопят калифорнию своими немытыми телами. По дороге они подгребут под себя весь запад Американского континента, следуя за золотой лихорадкой.

– Что же, это даже лучше, ситуацию меняет, время у нас есть, может быть мне можно съездить в Европу?

– Ни в коем разе! Для того, чтобы я полностью посвятила себя твоему проекту я должна быть материально независима! Так что не гони волну обратно, договор в силе. Расскажи, что произошло за месяц у тебя?

Я пересказал события, рассказал о Горчакове, о перепалках с отцом и их итоге.

– Ты это, с батяней правильно, по-нашему, но сильно его не зли, помни государя Ивана и его сына, родитель в запале может и сапогами забить или, того хуже, лишить карманных денег! Но то что добыл в споре оставь, это твоей кровью полито, а то что до остального, то прорвёмся! Я тут почитала кое-что по изобретателям, жившим в твоё время.

И она пересказала мне, вкратце, биографию некого немца Сименса и американца Морзе. Рассказала, что «историю насиловать» почти не придется, так как через двадцать лет немец и так будет строить в России телеграф. а аппараты американца будут составлять в России к концу века 90% телеграфных аппаратов. И сейчас у обоих как раз материальные затруднения, которые они уже через пару тройку лет преодолеют. Но сегодня их можно купить дёшево. Так что Горчакову предстоит более извилистый маршрут, но я был уверен в том, что если Князь придёт в мой лагерь, то мелкие неприятности его уже не остановят. Узнав о моём охлаждении со свитой, она расстроилась, ибо там были молодые офицеры, представители знатных фамилий, которые на первом этапе её плана были мне необходимы. Думала она минуту, потом написала «Эврика, будешь новым Пушкиным». Затем побежала в соседнюю комнату и возле ещё одного ящика взяла из коробочки тонкий диск, сверху которого было написано «Окуджава», а на коробочке был портрет какого-то субтильного старого грузина с гитарой. Но когда я услышал его песни, я понял, что Пушкины рождаются не только при смешивании русских с неграми.

На гитаре я играл, вроде бы, неплохо, но на рояле лучше, в моё обучение сии предметы входили. Песню я прослушал пять раз, затем она заставила меня писать текст, и, после того как поставила удовлетворительную оценку моей памяти, мы сели учить ноты. Затем мы обсуждали Сэмюеля Кольта, она и его не обошла своим вниманием, материальное положение американского оружейника то же было пока не ахти какое, его изобретение пока не оценили. Информацию, где его искать в этом году и начале следующего она дала помесячно. Потом призналась, что стихи Пушкина любит, а о Дантесе вычитала в последний месяц массу нелестного. По сему она заявила, что смерть француза включает в договор. На это я ответил, что для скорого исполнения данного пункта у меня пока нет исполнителей, а меня самого в Европу она не отпускает. Но в данном случае, я склонялся к тому, что план мог и сработать, так как основой сего изящного плана было письмо. Я согласился, но вот чего она потребует в следующий раз? Вырвать свою печень, чтобы показать ей цвет моей крови? На этой грустной ноте сон окончился.

14-го сентября посетил Успенский Бахчисарайский скит, а в дороге выяснил, что в свите имеется гитара, кою я, на время, и взял взаймы, у её хозяина. Пока я играл лишь ноты, слова, записанные в утро после сна, пока покоились в отдельной тетради. Гитара, кстати, оказалась ни одна. и в свите уже играли мелодию барда из будущего, этак они и авторство себе приписать могут! моя печень, это я ей торгую. а не эти подхалимы! Украсть хотите, а вот х…н вам! После этого моего решения я не откладывая в долгий ящик сыграл в имении Воронцова о том, что не сольются никогда зимы долгие и лета. Успех «Женщины в окне» был полным, за вечер я сыграл её на бис восемь раз. Пришлось отдать в свиту слова и ноты, с коих, тут же, изготовили копии, а оригинал где-то затерялся. Искать любителя сувениров я не стал, со смехом изготовив ещё один экземпляр. Позже я услышал слухи о том, что один предприимчивый писарь за дорогу продал в городах три якобы оригинала по 500 рублей каждый! Поздравляли не только меня, но Василия Андреевича, коему всецело приписывали мой успех на поэтическом поприще. Но моя обструкция рассыпалась, как дым, ибо посмертная слава поэтов была поболее, чем у царей, сейчас локти кусали как раз те, кто чаще всех отказывал Пушкину в доме.

17-го сентября, в местечке Ялта, которое отец своим утренним указом возвёл в статус города, я спел несколько раз при большом стечении народа давешнюю песню. Песню приняли восторженно!

20-го сентября мы покинули сей гостеприимный полуостров на пароходе «Полярная Звезда». Хотя пароход, это одно название, ибо кроме паровой установки присутствовал парус, который больше мешал, нежели помогал. Вечером мы посетили крепость Анапу. Посетили бастион, побывали в госпитале. Двум солдатам отец вручил Георгиевские кресты, остальных одарил серебряным рублём. Должен признать, что Анапский порт плох в судоходном отношении, много каменных банок, суда с трудом подходят к пристани, поэтому грузы на берег доставляют с помощью фелюг.

21-го мы прибыли в Геленджикское укрепление. На следующий день должен был быть смотр войск, но предприятие сие оказалось под угрозой из-за сильного Норд-оста. Ветер раскидал палатки и оружейные козлы, а так же вызвал пожар в бунтах провиантного магазина. Геленджик окутал едкий дым, а огонь, почуяв поживу, стал подбираться к пороховому погребу. Но, на счастье, к девяти утра из склада успели вынести все бочонки с порохом и ящики с патронами, а к 11-ти утра пожар был потушен. Мы с отцом, наконец отправились в лагерь к войскам, ветер дул солдатам в лицо, почти валя с ног, но они безропотно и мужественно брали «на караул», левой держа ружья, а правой придерживая фуражки. Палатка на весь лагерь теперь была одна, её поставили сто казаков, они же её и удерживали своим весом от печальной судьбы товарок. Солдаты произвели на отца хорошее впечатление, как и он на них, ветер не стал преградой.

22-го сентября мы на лодке азовских казаков и под нескончаемое «ура», отправились на борт «Полярной Звезды».

25-го сентября мы расстались с отцом, мы на «Звезде» поплыли на север, а отец на «Колхиде» на юг к грузинскому побережью. В порту меня настигла ожидаемая весть от Арсеньева, тот предусмотрительно остался в Севастополе, лишь убедил Лазарева разослать гонцов с посланиями для меня по маршруту. Его посланец прибыл лишь на час раньше нашего судна. Тепло расставшись с матерью и сестрой и, обещая вскоре присоединиться к ним, я приказал капитану следовать до Севастополя. Прибыв в Город-порт я встретился с Горчаковым, коего нашёл полезным приобретением к моей свите и дал ему необходимые инструкции и средства. На последнюю тайную вечерю перед отплытием я пригласил и адмирала Лазарева. Спев сему малому литературному клубу уже широко известную песню, я поклялся адмиралу не позднее конца десятилетия дать подержаться за щит на воротах порты, но взамен выбил у него пароход и самую отчаянную и преданную команду для миссии князя. Перед отплытием я вручил Горчакову запечатанный конверт и шепнул на ухо кому во Франции его следует передать. Ну что же, будем надеяться, что первый пункт договора с взбалмошной любительницей стихов великого поэта я выполнил.

Глава 6

РИ. РФ.

Октябрь 2001.

Рвусь, знаете ли, теперь по выходным на дачу, типа трудовой энтузиазм проявлять. Конечно, пыл этот стал родителям зело подозрителен, но… По большому счёту, для современного подростка желание поработать на даче бзик не слишком уж и экстремальный. Домик, где укрыться от непогоды есть? Есть. Еда, какая-никакая? Тоже имеется. Сотовый, для проверки связи в кармане, а там хоть трава не расти. Мать, правда, проговорилась, выдав, что она думает о моих поездках. Мнится ей, что я мальчиков туда вожу. Ну и прочла, как водиться, лекцию по половой гигиене, вручила упаковку резинок и вперёд детка, вспахивай приподнятую целину. Она, конечно, женщина продвинутая, в некоторых вопросах, а в других старомодная. Поэтому предупредила сразу, чтобы групповых блядок не устраивали. В общем, езжу я туда одна, что бы там родители не воображали, но и огород рыхлить, или ветки подрезать, нет уж, увольте. Забор высокий имеется, чтобы соседи не видели, зарываю мелочь и вперёд с металлоискателем наперерез.

Металлоискатель у меня, современник мамонта, купленный на радиобарахолке под тургеневским мостом, «Стрех» называется. Нет, работать с ним на объектах я не буду, а вот для тренировки 150 баксов выкинуть не жалко. Наверх, кстати, хожу часто, к Светке, у неё отец раньше, до того как в строительный бизнес удариться, географию и кружок туристический в нашей школе вёл. Советы даёт правильные, помогают. Кроме того записалась в две секции, по 50 гринов в месяц в каждой, система Кадочникова и стрельба. Отец отнёсся к этой ежемесячной дойке безропотно, современному подростку женского пола, по его мнению, самооборона стопроцентно не помешает. Мама сначала вскинулась, но затем, найдя у меня в комнате заранее подкинутые на стол диски с Ларой Крофт, сразу успокоилась и решила, что дитяте игра в супервумен скоро надоест. Мол, перебеситься наша юная Анджелина Джоли, как только нового идола для подражания найдёт. В общем, отрабатываю вариант «найти и остаться в живых». Кладоискательство, согласно инету, это профессия большого риска, сразу в списке за древнейшей профессией и моряками-подводниками. Теперь ищу контакт в Москве по старому золотишку и способы добраться в первопрестольную, минуя самолёт и поезд. Самолёт, потому как шмонает госконтроль, особенно после башен-близнецов, а поезд, потому что шмонает рэкет, на участке, близ Ростова. Блокируют выбранный вагон, чистят по-быстрому, а затем дёргают стоп-кран и уходят на авто. Искать бесполезно, потому как, кроме пассажиров, все в доле. Так что не отказалась бы я пожить в объятьях старины глубокой у цесаревича, там, наверное, заморочек поменьше. Да, благодать там, пастораль, но приходиться жить в этом г…е. где лестница наверх, даже на одну ступень, закалена кидалом ближнего своего и омыта слезами и кровью.

Альтернативная История. Российская Империя.

Октябрь 1837.

Сон пришёл, но неожиданно неудачно по времени. Было сие в Мариуполе, куда я возвратился второй раз за год, спеша, теперь, в град Петров. Сон пришёл в ночь, со второго на третье, что было, в общем-то, неожиданно, так как я рассчитывал на 10-е число. Только и успел под вечер сойти с корабля, помыться и уснуть, даже письменные принадлежности близ кровати не положил. Пришлось утром, полуодетому, лететь к Арсеньеву, а хлопающим глазами постовым объяснять, что надо срочно записать умные мысли, пришедшие мне за ночь. Но вернёмся ко сну, тем более, что комната была опять новой, а светящийся ящик был похож на старинную книгу. Особого разнообразия предметов в комнате не было, а за окном располагался осенний садик, по всей видимости, абсолютно не ухоженный, если судить по обилию опавшей листвы и не подрезанным деревьям. Но руки были знакомыми и мне были, явно, рады, а это главное.

– Рановато ты в этот раз. Ну, ничего, всё подготовлено, читай.

Вот тебе раз, это было что-то новое в наших встречах, ни тебе здравствуйте, ни тебе как поживаешь. Только проворчала, как надоевшая супруга и сразу «читай»! Но мысли эти вылетели у меня из головы, как только я взглянул на интереснейший подбор документов. Три биографии там было, Лазарева, его теперешнего флаг-офицера с «Силистрии» Будакова и развёрнутое жизнеописание адмирала будущих времён Макарова. А Михаил Петрович, оказывается, себя не бережёт, желудком мается, от чего и смерть примет в 51-ом, осиротив флот. Ладно, это дело будущего, поможем, подскажем человеку. А Будакова я у адмирала отберу, фанатики пароходов мне самому нужны. Сейчас он мичман, так что отдать его мне должны, без вопросов. Вот прямо с утра на корабль, затем в Севастополь и попробуют мне его не отдать! А Макарова, отца будущего адмирала, надобно на заметку взять и перед Лазаревым выдвинуть. Тактика будущего адмирала, чудо как хороша! Подойти к бухте, спустить с борта лодки с шестовыми минами и всё, вражеский флот на дне. Это ведь не пар. это дерево и порох, стратегию уже сейчас задействовать можно!

Последний документ меня порадовал несказанно, сколько золота. координаты и привязки к местности запоминал я жадно. Богатое место Крым, много тут было греков, а главное их междоусобиц и наследных свар. Наконец дочитал сей труд, о чём и сообщил Елене.

– Ну, так что, когда людей для раскопок выделишь, твоё величество?

Задумался я, а что если Лазарева на свою сторону удастся перетянуть? Человек надёжный и понимающий, а уж как свою морскую свору железной хваткой держит, любо-дорого, почтительно предложил я этот план златолюбивой деве. Призадумалась она, как бы, говорит, не остались мы у разбитого корыта. Так что лучше адмиралу всего не говорить, а изображать перед ним этакого графа Калиостро, с уклоном в православие. И разъяснила мне подробно, чем этот шарлатан заморский занимался. Договорились, что при взаимопонимании с адмиралом флот отроет сначала Сочинский клад, быстрым набегом, затем оставит с сотню моряков рыть в районе Анапы, кинув остальных людей на Крым. Золото и ценности делить решили так, половина мне, двадцатая часть матросам, двадцатая часть офицерам, сотая адмиралу, если не запросит больше, а остальное на флот. Точнее на шлюпки, специальные шлюпочные крепления для линейных кораблей и пароходов, остальное должно тратиться на мастерскую для специальных шестовых мин, чертежи которых были уже у меня перед глазами. Потом была ещё одна песня усатого барда, безумно понравившаяся мне, хотя учили мы её с переделками, которые необходимы были для нашей эпохи. и для того, чтобы подарить её героям Отечественной войны 12-го года.

Рассказала мне моя собеседница, что к предстоящим поискам кладов подошла она серьёзно, готовиться, осваивает технику, занимается борьбой и стрельбой. Вот в этом я пару советов ей дал, не зря столько времени самого гоняли, пора и с молодёжью опытом делиться! Под конец беседовали о разном, она выспрашивала у меня о моих пассиях, я же, позволил дать ей некоторые советы о том, что нравиться юношам в девушках. Хоть между нами эпоха, я надеюсь, что некоторые вещи не меняются со временем. Наш лёгкий разговор «в режиме парареального времени», как она выразилась, закончился внезапно, моим пробуждением.

Проснулся, потянулся, выругался, натянул на себя, что под рукой было, и бросился в комнату Константина Ивановича. У него писчие принадлежности были, так что строчил я, не разгибаясь, часа два. Четыре места в Крыму, одно близ Анапы, другое близ будущего Сочи. Оставив попутчиков, с наказом двигаться по маршруту ранее определённому, мы ринулись на ближайший корабль. Погода нам не препятствовала, так что вскоре мы были в Севастополе. Адмирал семнадцатилетний безусый мальчишка-мичман, учитель географии и будущий государь, таков был состав совета, через два часа после нашего прибытия собравшегося в доме Лазарева. Сначала я объяснил новую тактику морского боя, украденную мной у будущего Макарова, нарисовал адмиралу схему шестовой мины Всё это с восторгом было встречено обеими собеседниками, первым от того, что был малоопытен и почти ничего не понял, второй в силу своего опыта понял почти всё. Мои переложения о будущей секретности проекта и чертежи крепления лодок к корпусу для наибыстрейшего их спуска в боевое положение прошли на ура.

После я сел и стал обстоятельно рассказывать о том, как нам добыть на проект «Щит» денег, не трогая государевого, и, одновременно, замаскировать активность нашего флота алчностью его адмирала. Я так же дал адмиралу список будущих капитанов, которые в Крымскую войну проголосовали против битвы и за затопление флота. Я категорически настаивал на как можно медленном продвижении их в чинах, тех же кто выказал храбрость, наоборот надобно было двигать вперёд семимильными шагами. Сейчас, правда, они все молодые и дерзкие, но червоточина трусости, видать, уже пустила в некоторых корни. По кладоискательству у начфлота имелись некоторые сомнения, но я настаивал и он уступил. Рейд на Сочи решили поручить мичману Будакову, в Анапе будет рыть один из будущих смелых капитанов, и ещё четверо будут работать с большими группами матросов в Крыму. Урожай обещал быть богатым, посему всем младшим чинам будет велено присматривать друг за другом при погрузке. Для безопасной перевозки амфор с завтрашнего дня начнут делать специальные ящики с ручками, оббитые снаружи и внутри перинами.

Некто Ашек, грек из местной общины и уже год, как состоящий в должности смотрителя керченского музея, и его покровитель в местном МВД Крейша, были немедленно нами арестованы, о чём я оставил адмиралу письменный приказ. Колебался Михаил Петрович недолго, злоупотребление властью в данном случае было мизерное, а от гнева императора он прикрывался мною. Так что пароход отбыл за арестованными немедленно, на него напросился мичман Бутов, пылая очами, коими он грозил испепелить расхитителей государевой собственности. Задачу он понял слёту и через три дня привёз под наш разгневанный взор вороватых чиновников-гробокопателей. У Ашека в доме хранилась часть из музейных фондов, а так же золото, добытое за год из местных дольменов. Ашек был, в общем-то, грамотный специалист и ещё нужен как эксперт, поэтому после проведённой с ним беседы отделался домашним арестом и очень хорошей оплатой, виновным, по полной, признали Крейшу. Местный жандарм, по моей просьбе подмахнул документ и новый заключённый последовал по этапу в Сибирь. Даже если теперь начальство его отобьёт, должностей ему не видать, да и никто и не будет связываться с проштрафившимся чиновником, который к тому же и не делился в должной мере. А на то представление, что мы устроили из его быстрого суда и срывания погон, сбежалось публики едва ли не больше, чем на наш приезд. Будет у Герцена на берегу Сибирской реки лишний собеседник.

Перед моим отъездом на Север Михаил Петрович порекомендовал мне найти в Петербурге с генерал-адъютантом Шильдером, о подводной лодке коего я краем уха слышал. Нужно не забыть сделать запрос Елене о биографии и пользе его изобретения. Тепло попрощавшись с адмиралом мы на следующее утро отчалили, одновременно с нами из порта выходило два парохода, объединённым десантным отрядом которых был назначен лейтенант Будаков. Первые трофеи должен был привезти мне в Петербург так же он, и этим трофеям я уже мысленно нашёл применение. Была уже осень, но Крым есть Крым, два месяца для раскопок у моряков есть по всякому. Далее опять был Мариуполь, на сей раз городок мы миновали на рысях, окружённые крайне небольшой свитой, и понеслись на перекладных к Москве, я письменным приказом отменил любые остановки, кроме как для сна и смены лошадей. Поэтому в старую столицу мы с матушкой прибыли с разницей всего в день.

Здесь меня застало неожиданное известие, нет, я знал о повелении отца и до этого, но сегодня я увидел юридическое подтверждение его слов, а точнее купчую. Елизавета Фёдоровна Воейкова за 150000 ассигнациями при посредничестве Департамента Уделов Московской Губернии Можайского Уезда, продала мне село Бородино. Сама купчая была от 15-го октября, площадь имения была указана как без малого 745 десятин, 103 крепостных мужского полу с ними жёны и дети. Случай был знаковый, веление отца департамент исполнил вовремя, да и известие, аккурат легло на мои планы, так что не воспользоваться таким подарком судьбы я не мог. Я тут же выбил у Сергея Михайловича все имеющиеся у него брички, обездвижив на время почтенного градоначальника. Через день перед кремлём шумел заранее приглашённый люд, над которым возвышался вместительный помост. На нём было 60 мужиков и юношей, женщины и молодь. Несколько человек осталось присматривать сообща за хозяйством и стариками, парочка крестьян, недопоняв ситуацию, подалась в бега, но их я приказал не преследовать.

Одолженные мной в управе у Голицына писари, среди которых был даже один борзописец, целый день составляли со слов крепостных именные вольные и прочие, запрошенные мной, документы. Люди стоявшие на помосте так ничего ещё не поняли в своей судьбе, свобода их ждёт или смерть, им пока от испуга было всё равно. Наконец я поднялся на помост и потребовал взмахом руки тишины. Постепенно людское море, отгороженное от меня шеренгами солдат, успокоилось, и я начал размеренно и громко зачитывать своё повеление. Всё было составлено согласно советам девы из будущего, а она, по её словам, взяла эти приёмы из учебника по чёрному Пиару, что бы это ни значило. Понял я лишь то, что точное следование её советам придаст мне популярность неимоверную. Из крестьян я выбрал троих юнцов, выглядевших посмышлённее, приодел и всё время до церемонии втолковывал им их задачу, пообещав их родным вольную, если они во всём будут следовать моим указаниям, а юнцам ещё и место в моей свите.

– Я, цесаревич Александр Николаевич Романов, хозяин имения Бородино, со всеми его землями и людьми, повелеваю устраивать в сей день, 18-го октября, среди моих людей праздник и называть его Александровским днём. Заявляю так же, что с сего дня дарую моим крепостным личную вольную, а так же отписываю половину от принадлежавшей мне земли в личные наделы моим бывшим крестьянам, но без права продажи оных в течении пяти лет. Это делается мной для того, чтобы на радостях имущество не было пропито. Сообщаю так же, что мной организованно общинное товарищество «Бородинское» почётным попечителем которого я отныне являюсь. Усадьба Елизаветы Фёдоровны Воейковой отныне превращается в «Бородинский Музеум», в который свободным крестьянам Бородино настоятельно рекомендуется сдавать все найденные после павших воинов предметы, на оставшейся в моей личной собственности второй половине будет отрабатываться общественные работы, по два дня в неделю. Половина от доходов с этой земли будет уходить мне, а оставшиеся деньги будут распределяться следующим образом. Во первых, из них будет начисляться жалование хранителю Музеума, директору сельского магазина, печатнику, а так же писарю, коему будет вменено в обязанность записывать события тогдашних лет со слов ещё помнящих те дни очевидцев. Печатник будет работать на малом типографском станке, печатая небольшими тиражами и только для приехавших посетить музеум, самые занимательные из историй, собранных писарем. Так же в имении будет на постоянном жаловании доктор, лечащий бесплатно всех членов общественного товарищества, которые вовремя и без уклонений исполняют общественные работы. Так же с этих денег и на тех же условиях в селе откроется учительская изба, в коей лично назначенный цесаревичем педагог будет обучать детей, а по желанию и взрослых, премудростям счёта и письма. Так же с этих денег должен быть в кратчайшие сроки куплен паровой двигатель и нанят мастер за его уходом. К двигателю будет приспособлена мельница и лесопилка, коей общинники будут пользоваться бесплатно. Вместе с тем, для лучшей реализации продуктов на рынке в Москве будет куплено торговое место, в кое будет назначен приказчик из селян. Так же назначаю всех освобождённых крестьян мужского и женского полу охранниками общинного товарищества и обязую иметь, на общинные деньги, каждого ружьё или пистоль, из коего производить каждое последнее воскресение месяца стрельбы на меткость. Мужикам по пять пуль, бабам и девкам по две, в случае войны на базе членов товарищества организуется Царский партизанский отряд №1, командиром коего будет лучший стрелок села, независимо мужчина это или женщина. Оружие хранить в доме, а в случае выезда в город, разрешается брать с собой, дабы оградить по дороге честных крестьян от лихих людей. В случае, если после исполнения этих обязательных пунктов в общественной казне остаются средства их распределением ведает Староста, коего избирают на ежегодном сходе в Александровский день. Мужики, старше 15-ти лет, на сходе имеют по четыре голоса, бабы того же возраста по два, а дети, старше пяти лет, по одному. Сход собирается близ учительской избы, следует отчёт прежнего старосты о потраченных за год суммах, затем учитель ставит открытые плошки с именами претендентов и раздаёт бобы, каждому по количеству голосов. Голосование происходит открыто, если день ненастный то внутри избы. Вновь избранный староста назначат приказчика и директора сельмага. Реализация товаров крестьян с личных хозяйств дело добровольное, комиссия же с таких продаж идёт в общественную кассу, если реализация происходит через товарищество и равна 5%. По прибытии в Санкт-Петербург я намерен поступить в заместители к начальнику 3-го отделения ЕИВ канцелярии графу Бенкендорфу, хранитель музеума, писарь, типографский работник, мастер-паровик, лекарь и учитель будут подчиняться лично мне и имеют право носить голубой мундир по торжественным дням. Так же для них обязательным являются пистоли и умение ими пользоваться, а так же по двадцать выстрелов на меткость в Стрелковый ежемесячный день. Положенные же от села рекруты, будут проходить службу в боевых подразделениях жандармской внутренней стражи, под моим непосредственным руководством. Сейчас мной будут подписаны вольные и дарственные на землю, за неграмотных крестьян буду расписываться я, с их слов.

Следующий час, пока на помосте происходила неизбежная канцелярская волокита армейский и жандармский люд еле сдерживал рвущихся к помосту людей. Верноподданнические чувства окружающих грозили меня не только подавить своей безмерностью, но и затоптать в буквальном смысле слова. Я же по очереди вписывал в подготовленные писарями документы имена, которые там уже были начертаны, но легчайшим росчерком карандаша. Далее, крестьяне вставали на колени, и я вручал каждому грамоту. Точнее каждая бумага была положена в небольшой деревянный неброский ларчик, партию которых я бесплатно выбил у одного местного купца, даровав ему право повесить на дверях его лабаза на Арбате небольшую табличку, о том, что его товаром воспользовался цесаревич. После того, как всем мужикам, бабам и детям были вручены ларчики, я спросил у собравшихся, кого из своих рядов они хотели бы видеть старостой? Все взгляды скрестились на одном кряжистом мужике, с проседью на висках, после чего я отделил его от толпы. Оставшимся мужикам были розданы пистоли, кои я увёл у одного из местных оружейников, так же за право на табличку, надо сказать оружие сие помнило ещё если не Ивана Грозного, то Петра точно. Мужики, те кто за нового старосту, вскидывали пистоль вверх, а потом передавали для голосования жене, затем детям. Победа нового старосты на импровизированных выборах была полной, через год я наказал же провести голосование, так как написано. Первым моим поручением старосте было научиться читать и писать, вторым передать вольные в руки отсутствующим селянам.

В конце я особо поблагодарил здесь присутствовавших моих учителей, за то что они привили любовь к знаниям и стихам. Посему я попросил у собравшихся полной тишины, попросил подать мне гитару и попросил селян на помосте исполнять каждый год эту песню, после выборов старосты. Я легонько начал проигрыш, сказал, что посвящаю эту песню всем героям 12-го года, и запел:

– Над нашими домами проноситься набат
– И запустенье улицы одело.
– Ты обучи любви Арбат,
– А дальше, дальше наше дело.
– Ты обучи любви Арбат,
– А дальше, дальше наше дело.

Тишь и гладь над Красной площадью была полной, даже птах небесных не было слышно, они были сбиты с толку и напуганы переходом людского моря от гомона к почти полной тишине.

– Гляжу на двор Арбатский, надежды не тая.
– Вся жизнь моя встаёт перед глазами.
– Прощай Москва, душа твоя.
– Всегда, всегда пребудет с нами.
– Прощай Москва, душа твоя,
– Всегда, всегда пребудет с нами.

Константин Иванович подошёл ко мне, неся в руках серебряный поднос со стоящего на краю столика, на котором лежала груда бумаги, символизирующая крепостные свидетельства. Он поставил поднос на пол, и поднес к слегка посыпанной бумаге поданный ему факел.

– Кафтаны и пистоли нам дали писаря,
– Но долю себе выбрали мы сами.
– Прощай Москва, душа твоя,
– Всегда в огне пребудет с нами.
– Прощай Москва, душа твоя.
– Всегда, всегда пребудет с нами.

Ещё вначале действа невзначай брошенные в толпе тремя моими малолетними порученцами в задних рядах толпы ростки стали давать всходы. Когда же я сходил с помоста толпа дружно славила Александра Освободителя. Но вот выбираться из растревоженного города мне пришлось чуть ли не с боем. перед этим, правда, я направил отцу фельдъегеря, с полным перечнем моих действий в Москве, дабы мой вариант событий он услышал первым, а уж потом читал доносы недоброжелателей.

В ларчике крестьян, внизу было по два экземпляра песни со словами и музыкой, а так же с моей подписью. Перед отъездом я посоветовал продать крестьянам в городе по одному экземпляру, по десять рублей или более, половину из этих денег следовало сдать старосте в общинную кассу.

Выбравшись, наконец, из растревоженного города я, почти без свиты, оставив сестру и мать на попечении Голицына, ринулся в стольный град. Мне было очень желательно успеть на официальный запуск Царско-Сельской железной дороги. В Петербурге я был 27-го октября, не посетив некоторые из запланированных мест, но свой план перевыполнив, отдохнув день, и велев архитектору в зимнем дворце перестроить камин как было, я явился 29-го к моим будущим подчинённым в голубом мундире и начал командовать, с троих, которые не выказали должного рвения, сорвал погоны и отправил в солдаты, возвысил тех, кто первыми скрутили вчерашних начальников. Привёл весь наличный состав к присяге мне лично, как к цесаревичу, отчёт о своих действиях. завизированный покладистым карьеристом Дубельтом, безропотно принявшим новшества. Копия моего письма, а так же предыдущего, была передана писарям для тиражирования, а, через час, взмыленные цензоры были направлены во все типографии Петербурга с Приказом напечатать оные письма без купюр и комментариев. И чтобы к завтрему этот таблоид продавался на каждом городском перекрёстке, о несогласии, нарушении или искажении приказа доложить для принятия надлежащих мер, о чём особо уведомить газетчиков. Простым солдатам в казармы Гвардии и в части войск Петербургского округа листки должны выдаваться бесплатно, если какой-либо офицер ослушается присутствующих и читающих неграмотным солдатам цензоров, тот должен быть немедля арестован и препровожден в 3-е отделения, о чём у каждого цензора, явившегося в казармы, в окружении десяти вооружённых жандармов, будет моё личное повеление, имя куда, в случае необходимости ареста, они должны вписать сами. Цензор и солдаты остаются в казармах, постепенно меняясь, они должны в письменном виде предоставлять мне пожелания, составленные со слов отдельных бойцов. Должность их с сего дня называется заместитель командира по политической части, так же они обязаны по полчаса в день заниматься с солдатами чтением, счётом и письмом, для чего им будут выданы соответствующие реквизиты. Сообщение об этом приказе так же было отправлено отцу с фельдъегерем, в службу которых так же был отправлен дежурный десяток с цензором.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.