Борис Кригер
Южные Кресты

Пролог

Открыв эту книгу, вы словно пустили меня в преддверие вашей души, и, скользя нестойким взглядом по этим строкам, пока пребываете в шатком сомненье, решиться ли на долгий путь по волнам страниц, или лучше отложить этот странный роман с нетипичным названием и неведомым назначением…

Я не буду зазывать вас, как торговец с восточного рынка, хрипло выкрикивая прелести своего товара.

Эта книга сама скажет все, что ей суждено сказать.

В ней почти нет вымысла, все основано на сверлящей и брезжащей в просветах букв правде. Она могла бы распасться на ворох газетных статей, суетных репортажей да пару задушевных бесед о смысле того, что для многих из нас не имеет особого смысла, пока мы сами не взвалим на горб свой тяжелый занозистый крест и не отправимся с ним на плечах своей собственной дорогой скорби во внезапно разверзнувшуюся над головой кружевную воронку обманчивых созвездий.

Эта книга о том, что наш свет по-прежнему взбалмошен и усердно жесток.

О том, что любой человек может стать непосредственной жертвой своих же блужданий. О том, что чужак до сих пор представляет собой лишь мишень для капризных пощечин.

И о том, что плоть наша, как и во все времена, является единственным заложником, через который нас стремятся склонить к несвободе, а мы торопливо уступаем, лишь бы быстрее отбыть свою временность, лишь бы уберечь свои кости от проливного дождя.

В этой книге нет места для слишком детальных исканий причин и последствий событий, которые стремительно развертываются в ней не столь по воле автора, сколь просто отражая кавалькаду метаний современного мира.

Вам не захочется быть на месте ни одного из моих героев. Они следуют, словно курьерские поезда, по предначертанным им расписаниям, в заранее предписанных направлениях.

И только Сенечка Вечнов отдувается за всех. За дикарей-людоедов, за политические интриги на другом конце света, за пиратские страсти, за нацистские стансы… а, главное, за свою наивную мечту о мирной жизни в уютной стране в кругу собственной семьи. Это ведь такая дерзкая и недопустимая мечта! Она подлежит самому строгому порицанию!

Наш Сенечка – не вольтеровский Кандид. Казалось бы, он вовсе не наивен, однако мир тоже не терял времени за последние столетия, и, разоружив нас, он еще более вооружил себя!

Но Сенечка единственный выходит из этой пучины счастливым, обретя себе свободу там, где менее всего человек может считаться свободным, и найдя себе друга в том, в ком менее всего вероятно найти друга!

Глава 1
Не возводи жилища на мосту

Жизнь – это мост; ступайте по нему, но не возводите там жилища. На нашей земле нет ничего безопасного и надежного, так что тщетны все подобные поиски. Следует принять течение жизни, как она есть, как принимаем мы закон тяготения. Пользуясь этими простыми наставлениями буддизма, возможно хоть как-то попробовать уравновесить чаши весов счастья и невзгод.

Свой прыжок под купол южных небес Семен Вечнов совершал обдуманно – Новая Зеландия представлялась ему отличным выходом из нелепого положения, в котором он оказался со своей семьей. Приятели из Америки нередко говорили Вечнову, что проживать в Израиле в начале двухтысячных годов для человека с маломальскими амбициями и здоровой толикой ума было чем-то пошлым, передержанным… Вечнов с ними соглашался, но никак не решался на еще одну иммиграцию. Ведь после каждого подобного шага человек неизменно оставляет часть себя в той стране, где он прожил более или менее долгое время, и в конце концов оказывается, что по миру шатается пустая оболочка, ибо всю свою исконную суть странник рассеивает по пути. «Из забывших меня можно составить город», – говаривал Иосиф Бродский. Из забывших Сеню, можно было составить целую вселенную.

Иммиграция – это смерть, это неминуемое исчезновение из той среды, в которую нас вытолкнуло неумолимой силой рождения. И там, откуда мы уехали навсегда, как прежде, облетают тополя, и в родном дворе звонко дрожат чьи-то голоса…

Это точно так же, как если бы вместо аэропорта замызганное жёлтое такси с чёрными кубиками на борту отвезло нас на погост, где мы обрели бы покой путем суетливого самопогребения, самоисчервления и саморазложения, столь необходимого в любом самоизгнании, которым, как ни крути, является иммиграция.

Вечнов был, увы, не вечен, и он это хорошо понимал. Строить множество жизней на бесконечной пасеке чужбин – судьба неблагодарная. Пчелы лет, жужжа и маневрируя, как истребители F16, будут жалить тем нещаднее, чем больше мы будем пытаться вероломничать в их чужепчелых ульях.

Вечнов был из той волны экс-советской иммиграции, которая в начале девяностых накатилась на Израиль, натолкнувшись на три основных закона этой страны. Первый – ничему не удивляйся. Второй – если положение в Израиле плохо, то оно станет еще хуже. И, наконец, третий, – рано или поздно тебя возьмут за задницу – либо за налоги, либо за то, за что и представить невозможно.

Вечнов, как и большинство из нас, панически боялся преждевременной смерти, тюрьмы и сумы, а посему с горечью начинал понимать, что если буддисты не рекомендуют строить дом на мосту жизни, то Израиль – это даже не мост, а перевернутая лодка, вокруг которой гордо плавают кандидаты в утопленники и делают вид, что проживают в нормальной стране.

Как и многие окружающие, Вечнов пытался приспособиться к этому государству, и временами казалось, что все налаживается, и иллюзия постоянства начинала витать в свеже-отремонтированной квартире, но Израиль неизменно брал свое.

Видите ли, когда вы пытаетесь поселиться в стране, которая с самого своего зарождения использовалась всеми народами исключительно как мальчик для битья, – ждите беды.

«Видно, опять пришло время убивать евреев», – тяжело вздыхая, говорят евреи и прячутся по норам, а потом быстро и аккуратно смывают кровь с тротуаров, продолжая жить как ни в чем ни бывало.

К этому нельзя привыкнуть? Не нужно надувного пафоса. Реальность утверждает обратное. Смыл кровь с тротуара – и порядок. Какая разница, что за очертания принимают эти досадные пятна? С эстетической точки зрения это совершенно безразлично. Какая разница, куда брели несмелые жертвы, чье дыхание было прервано очередным насмешливым взрывом, грубым, как правда о бренности кожи и костей, склизким, как сочетание криков ужаса и безумия? К этому привыкают, приглушая телевизор или просто зажмуривая глаза, ища великомудрые разъяснения, исходы и итоги, которых нет и не может быть, потому что убийство всегда останется убийством в его неприглядной, холодящей кровь правде. Но к убийствам привыкают, и они становятся чем-то вроде сводок о погоде… идущим от небес или из преисподней – во всяком случае, из запредельных областей, на которые нет и не может быть разумного влияния.

Вечнов обладал живым умом и умел относиться к жизни с лёгкой иронией. Нельзя сказать, чтобы он был действительно остроумен, но иногда его остроты подолгу бродили среди друзей, натыкаясь на их неповоротливые мозги и возвращаясь восвояси. «Не всякое яблоко красное – яблоко вкусное», – любил повторять Сеня бесконечное число раз, и друзья ломали голову, что же он имел в виду. Так нередко пущенная в ход шутка, покружив по устам знакомых, возвращается к вам, и вы уже не знаете, то ли это ваше жалкое творение обогатило смысловую среду вашего окружения, то ли опять вы похитили чью-то мысль и, присвоив себе, послали гулять по свету, а к вам вернулся с укором ее разочаровавшийся в вас прототип.

Подчас только горькая ирония помогает нам преодолеть холод неприветливого танцзала, по которому мы кружимся в обнимку с нашими планетами, заботливо выбирая траектории своих орбит, как можно дальше друг от друга, чтобы, не дай бог, не столкнуться, не нарушить извечное табу взаимоотношений между небесными телами. Табу, которое гласит, что близость опасна, а прикосновение подчас смертельно, как укус несмышленого змея, как шипы слепого ядовитого растения, именуемого «внезапная страсть», излишняя и потому досадная.

Без иронии мы не были бы высшими существами низших сфер. «Я прикалываюсь – следовательно, я существую», – вот что следовало бы сказать Декарту, ибо мышление ведет, скорее, в направлении небытия, а смех, вырываясь из недр нашего до гулкости опорожненного подсознания, пенится на губах ненасытных пиволюбов, шипит и искрится на солнечных золоченых ручках ослепленных дверей. Вы знаете, что такое слепые двери? Это отверстия глаз, погруженных в самосозерцание и пропускающих мимо радость красок текущего бытия. Ирония – вот единственное средство излечения от этой самопогруженной слепоты. «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним…» А есть ли у нас в запасе пара острот развеселить Всевышнего, который просто обязан обладать вселенским чувством юмора? Если вы в этом сомневаетесь, посмотрите на Сеню Вечнова, и вы согласитесь, что Господь был в игривом настроении, когда его сотворял, отложив папироску и мня глину неустанными божьими перстами с тонкими черточками на границах фаланг, с точно такими же черточками, как и у вас, ибо мы Его создали по образу и подобию своему только для того, чтобы нам было на кого уповать. Бог, оглядевшись, поспешил создать нас, ибо и Ему не на кого более уповать. Вы никогда не задумывались, что мы нужны Богу настолько же, насколько Он нужен нам? Вы спросите, как такое возможно? О, в отношениях с Богом нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Дорога к Богу напоминает лестницу в картине Макса Эрнста, где одно измерение плавно перетекает в другое. Так что мы можем вполне положиться на плечистое взаимосозидание, которое имеет место между нами и Богом, и насколько Бог создал Сеню, Сеня, в свою очередь, создавал Бога, и наоборот – и так без конца.

Так или иначе, в результате этого взаимного сотворения Сеня вышел невысокого роста, подвижный, всегда коротко постриженный, с чрезвычайно выразительным лицом, которое, казалось, постоянно гримасничало. Слегка оттопыренные уши дополняли образ иронического, почти комического персонажа, хотя, когда он был спокоен и задумчив, лицо его приобретало определенную мужественность и даже благородство черт.

Прибыв в Иерусалим в начале девяностых, Сеня устроился в крупную иерусалимскую больницу медбратом. Работа для трезвомыслящего человека, не правда ли? Увы, на стыке эпох случаются и не такие казусы. Дело в том, что в доживавшем свое последнее десятилетие Советском Союзе было принято, чтобы еврейские мальчики поступали в медицинские училища. Никто, конечно, не предполагал, что их любимые, умные сыновья будут подносить страждущим судна и по ночам заворачивать в простыни трупы (основное занятие медбратьев и медсестер в Израиле). Во-первых, в России дело обстояло несколько иначе: самую грязную работу выполняли все же не медсестры, а санитарки (с каким рвением они этой работой занимались, другой вопрос, речь сейчас не об этом), и при этом от них никто не требовал улыбок до ушей… Во-вторых, сделавшись медбратом, еврейский мальчик мог рассчитывать на облегченное (так называемое льготное) поступление в медицинский институт, – а еврею стать врачом так же необходимо, как почтовому голубю вернуться под кров домашней голубятни.

Но зачирикали сиплые воробьи перестройки, Советский Союз стремительно покатился в тартарары, и внушительная толпа еврейских мальчиков, так никогда и не овладевших достойной еврейской профессией, оказалась в роли подносителей ночных горшков.

Израиль привычно наживался на этом человеческом капитале, заменяя в роли умывателей старых задов поднадоевших, плохо говорящих на иврите и совершенно безыдейных филиппинок на просветленных еврейских мальчиков, которым сам Бог велел идти в университеты, становиться врачами, двигать вперед науку и приносить резонную пользу обществу и своим семьям. Однако в Израиле путь в медицину был для иммигрантов надежно закрыт супервысоким баллом экзамена под названием «психотест», и истории чудесного посвящения в рыцари врачебного искусства случались чрезвычайно редко. Если такое все же случалось, счастливчиками оказывались весьма своеобразно подвинутые умом, а-ля вундеркинды, потому что обладатели оценки в 700 баллов и выше обычно люди не совсем нормальные, если не сказать хуже. Право же, что-то не то проверяет этот психотест, или не так, или, по крайней мере, не рассчитан он на русскую логику мышления – если вообще рассчитан хоть на какую-то здравую логику…

Вокруг Сени каждый по-своему пытался избавиться от сомнительной перспективы всю жизнь выносить чужие испражнения. Его старый приятель Миша Резвенький, например, вернулся в Санкт-Петербург, и там, уже в качестве иностранца, частным образом поступил на медицинский факультет. Кир Грозилкин, продолжая служить медсестринской музе верой и правдой, долго морочил всем голову, что завершает обучение на психолога в Южной Африке… Жора Мудолаев, по прозвищу Жора Афинский, вообще, казалось бы, выбился в люди: бросил жену Лину, в девичестве Спросонок, с двумя детьми, весьма профессионально скрывался от алиментов и разворовал бизнес близкого приятеля, тем самым заложив основу собственного бизнеса. Но так или иначе все они при первой же возможности возвращались к связующему их круг привычному ремеслу медбрата, ибо оно позволяло хоть как-то заработать без особого напряжения мозговой извилины.

Изя Бабайский, долговязый веселый паренек с косой, томимый надеждами на большую любовь, оставленную в Москве, женился на Мире Стрелкиной, после чего заматерел и сник, и последующее десятилетие они вдвоем тянули медсестринскую лямку, периодически глубинно переругиваясь. Самым ярким впечатлением его жизни остался тот факт, что после ночного дежурства он заснул в общественном бассейне и чуть было не утонул.

Один лишь Беня Косолапский выбился из общей картины, неожиданно для всех открыв курсы медсестер, по стране загремела реклама «Медсестрам – курсы Косолапского», но через несколько лет он куда-то запропастился, сначала слиняв в Швецию, а потом в Канаду, уже насовсем, причем в Израиле не обошлось без скандалов и неприятных разборок по его поводу. Он каким-то образом перешел дорогу «русской» партии. Дело дошло даже до разбирательства в одной из комиссий Кнессета, и Сеня Вечнов подумал тогда, что не хотел бы оказаться на месте Бени, особенно если бы тот по неосторожности остался в Израиле…

Сеня Вечнов на фоне своих товарищей всегда выделялся. Еще в Москве он вел на Арбате свои собственные делишки, о которых не любил вспоминать, и когда однажды встретился со старым дружком в больнице – спрятался за занавеску, потому что подумал, что это за ним… На счастье, дружок подумал то же самое и тоже попытался спрятаться…

У Сени всегда водились деньжата. В общежитии, предоставляемом больницей, чтобы покрепче привязать к себе своих батраков в белых одеждах, он отхватил комнату с балконом, обставил ее со всем вкусом, на который был способен его талант обживания пространств, приволок какой-то ковер и создал вполне приличное гнездышко для встреч со своими возлюбленными, которые были разнообразны, как осенние листья, и столь же непостоянны, как осенняя погода. Как-то он даже привел к себе марокканку-полицейскую, чем неописуемо поразил всех жителей общажной коммуналки.

Сеня одним из первых купил по иммигрантской скидке новый автомобиль – ослепительно белый «форд-эскорт», и, завороженный, лавировал на нем по ночному Иерусалиму, вздыхая: «Эх, такую бы тачку мне в Москве…»

Мало-помалу Сене удалось бросить медсестринский труд, он завел дела с Украиной.

Дело ширилось. Через Сеню стали проходить крупные суммы, договора с заводами. Он открыл офис в Иерусалиме, нанял помощников. В самой Украине он даже занялся сельским хозяйством, и, несмотря на то, что работники воровали по-страшному, надежды на успех были серьезными. Сеня даже строил квартиру в Праге и собирался отправлять туда семью в периоды, когда в Израиле становилось особо опасно.

Но весь этот успех казался Сене недостаточным, потому что на задворках его сознания копошилась неудобная мыслишка, что, по совести говоря, проживать с семьей в Израиле может только человек не совсем нормальный… с этими взрывающимися автобусами и налетами налоговой инспекции того и жди, что настанут темные деньки. Израиль – страна, постоянно живущая на грани смерти, и потому она не считается со своими жителями, может их ограбить в одночасье, подставить под пули или вытащить за руки и за ноги из синагог и даже из собственных домов, в которых люди прожили по три десятка лет. А ведь это преступления против собственного народа! Но, увы, так эти случаи никто не квалифицирует…

Новая Зеландия пришла Сене на ум неожиданно: маленькая развитая страна на другом конце земного шара сулила счастливую и богатую жизнь. Просто надо было съездить на разведку, ну и, разумеется, подготовить материальную базу…

«Все едут в Америку, многие в Канаду. Почему бы мне не отправиться в Новую Зеландию?» – рассудил Вечнов, а у него между словом и делом по редкой божественной непредусмотрительности лежало наиничтожнейшее пространство, в которое не умещались излишние сомненья и раздумья.

Глава 2
О тех, кто в море

Море – это не только: чайки! чайки! Это еще и гибельная пучина, и огромные пространства, где не действуют ничьи законы, где по-прежнему царит даже не первобытное, а некое перво-вселенское право взаимопожирания. Мы пьем водичку из пластиковой бутылки, а матерые просторы вод спят и видят, как бы нас поглотить – не из некоего садистического призвания, а просто в силу установленной физикой плотности воды, которая то позволяет нам плавать по ее шелковистой поверхности, то поглощает нас своими душными темными потрохами.

Водобоязнь – это не только симптом бешенства! Это нормальное состояние любой сколько-нибудь заинтересованной в своем спасении души!

Что же заставляет людей так настойчиво пускаться в рискованные морские авантюры? И сейчас, как и прежде, их нестерпимо манят чужие берега…

Рыболовецкое суденышко швыряло в разные стороны так, словно оно попало в гигантскую стиральную машину. Вихри пены иногда полностью оспаривали факт существования этого плавучего островка земной жизни в пучине водной сумятицы. Как попало это судно с портом приписки в Маниле в бурный океан у берегов Новой Зеландии, за тысячи километров от Филиппин?

Уже восемь месяцев судно с командой из одиннадцати рыбаков числилось пропавшим без вести. Полиция сообщила об инциденте лишь спустя несколько дней, когда вертолеты обнаружили в море небольшую шлюпку с двумя изможденными людьми. Двум рыбакам, несмотря на полученные ранения, почти удалось доплыть до побережья острова Холо, где они были подобраны вертолетом и немедленно госпитализированы. Они и стали основным источником информации о пиратском нападении, которое произошло недалеко от этого южного филиппинского острова. По словам спасённых, нападавших было четверо или пятеро, они были вооружены и, предположительно, могли принадлежать к террористической исламистской группировке «Абу-Яфаи».

…Трюм дерзко захваченного рыболовецкого суденышка был забит людьми, как сельдями, а в носовом отделе трюма, за массивной металлической решеткой, покоились мешки с белым порошком.

Живой товар, как, впрочем, и героин, ждали коллеги филиппинских пиратов в Новой Зеландии, куда те исправно поставляли рабочую силу и наркотик, получивший свое название якобы благодаря тому, что делал употребляющих его героями криминальных хроник. А если серьезно, еще в 1898 году великий немецкий фармацевт Генрих Дрезер, тот самый, что открыл аспирин, познакомил с этим соединением мир, сообщив, что оно в десять раз сильнее морфина. Поскольку новое соединение было столь мощным, его восприняли как новое лекарство с «героическими» возможностями и назвали героином.

Судно было повреждено во время налета и починено спустя рукава на одном из островов архипелага.

Из пиратов за товаром следили пять человек во главе с Онелем Сарау, по кличке Каматаян, что на тагалог, одном из филиппинских диалектов, означает «смерть».

Это был крепкий филиппинец в возрасте Христа, однако явно с противоположными наклонностями, которые выдавали его карие глаза с характерным разрезом и не менее характерным неподвижным, словно бы остолбеневшим взглядом. Нос проистекал изо лба внезапно, чуть ниже уровня глаз, что делало его профиль похожим на неприятную птицу. Сходство с приплюснутым клювом подчеркивал острый кончик носа. Нижняя губа была слишком толста и немного отвисала, хотя само лицо имело форму правильного овала со слегка выступающими скулами. Это неправда, что все филиппинцы на одно лицо. Увидев этого человека, никто, даже конченый профан в восточной антропометрии, никогда не забыл бы его. Это был один из ликов смерти.

Каматаян был фанатичным исламистом и делал свою работу не наживы ради. Практически все доходы от грубого мастерства он отдавал своей организации «Абу-Яфаи», которая готовила теракты по всему региону и уже выходила на мировой уровень.

Каматаян с гордостью носил особую татуировку на своем округлом мускулистом плече, изображавшую орла, несущего в клюве знамя пророка и держащего в когтях полумесяц. На груди орла красовался человеческий череп. Это была эмблема группировки «Абу-Яфаи».

Каматаян был настолько успешен в своих авантюрах, что считался одним из первых людей в организации, которому во всем помогает Всевышний.

Однако сегодня удача явно отворачивалась от капитана Каматаяна. Он, стоя в рубке, мозолистыми руками с аккуратно обкусанными ногтями пытался держать скользкий от влаги штурвал. Капитан начинал понимать, что эту бурю, доставшуюся ему по воле судеб, судно может не пережить.

Онель был довольно опытным в морских вопросах, потому что с младых ногтей пиратствовал с отцом, которого поймали во время его редкого пребывания в Маниле и после непродолжительного суда казнили.

Каматаян так никогда и не смирился с казнью отца и всю жизнь мстил всем и вся без разбора. Каждый раз, стреляя в человека, он видел в нем палача отца, и терпкая волна наслаждения разливалась по всему его телу.

До новозеландского берега оставалась, может быть, всего какая-нибудь сотня миль, но корабль давно шел без всякого определенного направления, потому что Каматаян пытался поворачивать судно таким образом, чтобы его не перевернуло огромными волнами.

Нос корабля то бросало в пучину, так что тяжелые брызги разлетались, словно битое стекло, а то вздымало вверх, буквально ставя палубу на дыбы! При такой качке никто не мог удержаться на ногах, не держась за поручни.

Вдруг из трюма донеслись хриплые крики. Каматаян передал штурвал своему напарнику, схватил автомат и, держась за поручни, стал пробираться туда. В трюме внезапно открылась течь; видимо, разошлась сделанная наспех клепка, и вода быстро прибывала. Онель мгновенно сообразил, что судно потеряно. Он позвал пару помощников и велел им заставить людей из трюма перетаскивать героин в две спасательные шлюпки.

Потом он с трудом, постоянно опрокидываемый качкой, вернулся на мостик. Его напарник с бледным лицом крепко цеплялся за штурвал.

– Все бесполезно, – заорал Каматаян, наклонившись к самому уху напарника, потому что иначе ничего нельзя было расслышать, – эта посудина будет на дне через двадцать минут. Спасем сколько сможем мешков, а людей запрем в трюме.

Напарник от неожиданности чуть не выпустил из рук штурвал и испугано посмотрел на совершенно мокрое лицо Каматаяна.

– Я подам радиосигнал! – крикнул он.

– Не смей! – пригрозил ему Каматаян автоматом. – Ты что, хочешь, чтобы нас с товаром выловили корабли береговой охраны? Людей в трюме – на дно, товар – в шлюпки! Попытаемся добраться до берега.

Напарник закивал, поглядывая на дуло автомата. Каматаян на всякий случай добрался до рации и разбил ее несколькими ударами попавшегося под руку пожарного топорика. Напарнику, который, по-прежнему вцепившись в штурвал, наблюдал за этим актом безумия, нестерпимо хотелось выстрелить Каматаяну в спину, но он боялся отпустить руки от штурвала, впрочем, держать который теперь, после того как корабль начал тонуть, было почти бессмысленно, потому что судно практически потеряло управление. Тем более, пока напарник соображал, что Каматаян задумал, тот уже нанес первый удар топориком, и убивать его не было смысла, потому что рация все равно уже была в неисправном состоянии.

– Глуши мотор! – заорал Каматаян, разделавшись с рацией. Напарник послушно заглушил мотор. Вода в трюм почему-то стала прибывать еще быстрее.

Тем временем двое других пиратов, держа на мушке людей из трюма, заставляли их перетаскивать мешки в шлюпки.

Те, подчиняясь, проклинали автоматчиков, но таскали мешки исправно. Видно было, что в трюме был крепкий народ, привыкший к тяжелой работе. Они отправились искать счастливой жизни в Новой Зеландии, и каждый заплатил пиратам не меньше тысячи долларов за то, чтоб те доставили их к цели путешествия, но теперь многие начинали понимать, что никуда, кроме как на корм рыбам, их не доставят.

Каматаян с автоматом бросился к одной из шлюпок, опасаясь, что люди, грузящие в нее мешки, могут в суматохе попробовать спустить ее на воду. Как раз в тот момент, когда он, держась за снасти, добрался до шлюпки, двое рабочих действительно пытались ее отвязать. Каматаян немедленно полоснул автоматной очередью, и эти двое исчезли за бортом.

Выстрелов на судне услышать не могли, потому что шум от бури стоял такой, что даже взрыв ящика с динамитом вряд ли был бы услышан. Судно наполнялось водой быстрее, чем шлюпки наполнялись мешками. Каматаяну нужно было принимать решение. Оставаться на тонущем судне было опасно. Его посадка и так уже была совсем низкой, и корабль вот-вот могло захлестнуть через верх и затопить через открытые в трюм люки, по которым все еще поднимали мешки.

Каматаян приказал спускать шлюпки, и, дождавшись, когда на палубе оказалось меньше всего рабочих, неожиданно стал полосовать их автоматными очередями. Остальные рабочие спрятались в уже почти наполненный водой трюм. Каматаян подал жест своему напарнику садиться с пиратами во вторую шлюпку. Сам он сел в первую шлюпку, куда уже набилось несколько человек, в которых он по счастливой случайности не попал. Каматаян не препятствовал им, потому что хотел иметь несколько человек на веслах.

Шлюпки отчалили от борта судна. Их швыряло с такой силой, что Каматаян опасался, что их вот-вот разобьет в щепки. Когда отплыли на несколько метров, он заметил, что на палубе появились те, кому удалось выбраться из практически затопленного трюма. Каматаян понимал, что при такой качке стрелять бесполезно, и приказал гребцам, чтобы они гребли поскорее от тонущего корабля.

Люди с палубы стали прыгать в воду и пытались плыть кто к одной, кто к другой шлюпке. Пираты угрюмо наблюдали за пловцами, дожидаясь, пока те приблизятся достаточно близко, чтобы стрелять наверняка. Хотя гребцы и старались изо всех сил, их усилия были малоэффективными, ибо в хаотичном движении волн между шлюпками и кораблем было невозможно выдерживать какое-либо направление.

Вдруг корабль начал скрываться в волнах, и от этого часть людей и вторую шлюпку накрыло огромным валом.

Шлюпку Каматаяна тоже почти перевернуло, но гребцам, расставившим весла в стороны, каким-то чудом удалось остаться на плаву. В стене дождя уже ничего нельзя было разглядеть. На поверхности воды появилось несколько голов, и они стали отчаянно приближаться к борту шлюпки. Каматаян открыл огонь. Некоторым все же удавалось доплыть до борта, и тогда гребцы били их веслами.

Минут через десять все было кончено. В шлюпке Каматаяна осталось шесть человек на веслах и он на корме. Пытающихся спастись больше не было.

Глава 3
Пляжная история

Шлюпку с потерпевшими кораблекрушение филиппинцами болтало еще несколько часов. Иногда казалось, что все усилия гребцов напрасны, и ее все-таки перевернет очередная волна. Но ветер понемногу стал стихать, и волнение на море постепенно стало спадать. Между тем рассвело, и гребцы в изнеможении повалились на дно шлюпки.

Каматаян не смыкал глаз. Он по-прежнему сидел на корме с автоматом в руках. Было ясно, что стоит ему закрыть глаза, как его огреют веслом и выбросят за борт. Пират, чтобы не уснуть, стал напряженно думать, что делать дальше. Во все стороны простирался океан, и нужно было выбирать направление. Пресной воды в шлюпке не было, еды тоже. Все свободное пространство между гребцами занимали мешки с героином.

Каматаян решил, что если ориентироваться по солнцу, можно поддерживать направление на юго-восток. Припоминая последнее местоположение судна перед бурей, он был почти уверен, что если идти на веслах в этом направлении, то они неминуемо наткнутся на тот или другой остров Новой Зеландии. Капитан рассудил: не могло же их настолько отнести, чтобы они проскочили огромные острова. Тем более течение и легкий ветер подгоняли лодку в том же направлении.

Каматаян понимал, что сотню миль преодолеть на веслах без воды, питья, а для него и без сна, было утопией, но он не хотел об этом думать. Он рисовал в своем воображении, как на юго-востоке появится тонкая полоска суши, и они высадятся на достаточно пустынный берег, которыми так изобилует Новая Зеландия с населением небольшого столичного города и территорией, сопоставимой с Великобританией. Там он заставит рабочих помочь перетаскать свои мешки с продуктом в укромное место, а потом избавится от свидетелей, затопит шлюпку и доберется до своего контакта в Веллингтоне. Потом они вместе вернутся и заберут товар.

Гребцы, похоже, догадывались о планах Каматаяна и только ждали момента, чтобы его уничтожить.

На вторые сутки Каматаян не выдержал и на мгновенье сомкнул глаза. Когда он их открыл, то с ужасом увидел над собой занесенное весло. Каматаян спустил курок, на котором все время держал затекший палец, и замахнувшийся веслом упал за борт.

– Выловите труп! – закричал Каматаян гребцам, угрожая автоматом. – Через пару дней все мы сдохнем от голода и жажды, а в этом борове не меньше пяти литров крови!

Но гребцы замешкались, и тело исчезло в глубине.

Каматаян, разразившись проклятиями, пересадил одного из гребцов на корму, чтобы тот правил рулем, придерживаясь курса на юго-восток, а сам пересел на нос. Теперь ему не было видно лиц оставшихся гребцов, но и те тоже не могли за ним следить. Он направил автомат на их спины и отчетливо сказал:

– Учтите, что я знаю ваши семьи. Если мы доберемся до берега и вы меня заложите, мои люди выпустят кишки всем вашим близким, родным и знакомым до седьмой воды… А потом уже позаботятся прикончить и вас. И мне плевать, кто из вас окажется стукачом, – убьем всех.

Гребцы отвечали угрюмым молчанием.

К концу вторых суток весла уже почти не поднимались в руках измученных людей. Они периодически менялись местами с рулевым, таким образом немного отдыхая. Каматаян, хотя и не греб, тоже был полностью измотан и мучительно страдал от жажды. Он всерьез начинал подумывать застрелить одного из гребцов и пить его кровь. Он когда-то слышал от отца, что пираты в подобных ситуациях именно так и поступали.

Каматаян решил, что выстрелит в упор в затылок одному из гребцов так, чтобы тот не упал за борт.

Он уже собирался воплотить свой план, как рулевой бешено замахал руками и закричал:

– Земля!

Каматаян не поверил, решив, что гребцы задумали напасть на него, пока он обернется посмотреть на землю… Он приказал гребцам развернуть лодку кормой в направлении, куда показывал кормчий, чтоб рассмотреть горизонт, ни на минуту не отворачивая головы от гребцов. За кормой действительно появилась тонкая полоска земли.

– Гребите, придурки, что уставились? – заорал Каматаян и затряс автоматом. Шлюпка из последних сил заскользила по спокойному морю в направлении земли. Каматаян не мог хорошенько разглядеть приближающегося берега и заметно нервничал. Береговая полоса была видна только рулевому и часто оборачивающимся гребцам. Вдруг рулевой закричал и замахал руками, и гребцы тоже побросали весла.

– Что такое? завопил Каматаян. – Всех застрелю!

Но гребцы не обращали на него внимания и продолжали орать во весь голос и махать руками.

Каматаян порывисто обернулся и пришел в ужас. Шлюпка находилась на довольно близком расстоянии от пляжа, на котором было полно людей, а к ним быстро приближались две спасательные лодки.

Гребцы немного успокоились и обратили свои взоры на Каматаяна, который вскочил на ноги и направил на них свой автомат. Он понимал, что стрелять в такой близи от берега уже поздно – выстрелы услышат, а трупы выловят. По идее, пора было выбрасывать автомат за борт, но он боялся, что попутчики разорвут его на куски, невзирая на свидетелей. Ведь если бы его убили, пока они еще были в море, то никакой угрозы ни им, ни их семьям не было бы, ведь Каматаяну никак не удалось бы передать своим дружкам, что к чему… Гребцы, похоже, понимали это, как и то, что Каматаян уже стрелять не решится. Они вдруг стали прыгать за борт и плыть в направлении спасательных лодок.

– А ну стоять! – заорал Каматаян.

Но его больше не слушали.

Каматаян остался в шлюпке один. Вдруг его взгляд упал на тюки с героином. Он осторожно переполз на корму и стал сбрасывать мешки за борт, предварительно взрезая их ножом. Приближающимся лодкам не были видны его действия, поскольку он старался выбрасывать героин с борта, противоположного направлению приближения спасателей. Кроме того, внимание спасателей в моторках было приковано к людям за бортом. С огромным трудом избавясь от героина, Каматаян сам прыгнул в воду. Автомат по-прежнему висел у него на шее и стал чувствительно тянуть под воду. С автоматом Каматаян расстался в последнюю очередь…

Минут через двадцать все филиппинцы, включая Каматаяна, были на берегу. Отдыхающие помогали обессилевшим потерпевшим кораблекрушение напиться из бутылочек с минеральной водой, протягивали им шоколадки и печенье. Филиппинцы в изнеможении лежали на песке и с трудом шевелили конечностями.

Первыми появились корреспонденты и начали фотографировать стройных симпатичных девушек в тоненьких веревочнообразных купальниках, кротко присевших на корточки и поящих несчастных водой. На следующий день эти трогательные и вместе с тем небезынтересные, особенно мужскому населению планеты, кадры облетели мир, вызывая искреннее сострадание, разве что с легкой примесью сладострастия.

Почти сразу после появления журналистов на пляж приехали амбулансы и полиция. Из семидесяти восьми человек, отправившихся с Каматаяном, до Новой Зеландии добралось только шестеро, включая его самого.

Глава 4
Трогательная благотворительность

В небольшом кафе в одном из торговых центров пригорода Окленда сидели два человека. Их резко выделяло из массы новозеландцев, в основном ирландско-арийского типа, то, что оба имели восточный вид, черные волосы и темные глаза, а также были одеты совершенно не по погоде. Несмотря на январь месяц – один из самых жарких в Новой Зеландии, эти люди были одеты в черные костюмы из плотной ткани. На незнакомцев часто оборачивались прохожие, поскольку те сидели в открытой части кафе, за столиками, стоящими снаружи. Тот факт, что они привлекают повышенное внимание, людям в черном явно не нравился, и они старались втягивать шеи и вести себя как можно тише.

Когда официантка принесла счет за две чашки кофе, до ее ушей донеслись звуки непонятного восточного языка, менее гортанного, чем арабский, но все же явно не европейского. Эти двое говорили на иврите.

– Мы понапрасну светимся здесь у всех на виду. За два часа я не видел ни одного инвалида. Слушай, Ицик, нужно менять тактику. Центр и так уже вне себя. Может, попробовать через лечебные учреждения поискать того, кто нам нужен?

– Коби, не говори глупости. Ты что, не знаешь, как они тут помешаны на медицинской тайне? Полезем в больницы – засветимся еще скорее.

– Постой, Ицик, вот, смотри, там, кажется, кого-то везут в инвалидном кресле.

В кафе действительно вошла филиппинка, толкающая перед собой инвалидное кресло с скрюченным в нем человеком.

– Кажется, повезло, вроде бы в самый раз – инвалид что надо, вот бы оказался идиотом, – прошептал Ицик и стал незаметно наблюдать за филиппинкой с инвалидом.

По поведению женщины и инвалида было видно, что несчастный не мог говорить, ему с трудом удавалось глотать сок, который купила ему ухаживающая за ним филиппинка. Ей приходилось держать стакан у самых его губ, и инвалид с напряжением отхлебывал холодную желтоватую жидкость.

– Похоже, то, что надо, – возбужденно зашептал Коби. – И возраст в самый раз. Пойдем, подождем снаружи и попробуем проследить их до дома.

Двое израильтян в черных костюмах расплатились за кофе и поспешно вышли, стараясь оставаться незамеченными. Филиппинка была слишком увлечена процессом поения своего подопечного, а инвалид и не мог ничего заметить, потому что давно уже находился как бы в ином измерении…

Ицик и Коби дождались, пока женщина выкатила кресло с инвалидом из кафе и проследили ее до дома, который находился в нескольких кварталах от торгового центра.

Когда дверь дома закрылась, Ицик сказал:

– Давай сегодня к ним не лезть. Вдруг филиппинка заметила нас в кафе.

– Нет времени. Не бойся, они здесь не такие подозрительные. Пойдем, – отмахнулся Коби.

Двое подошли к входной двери, на которой красовалась табличка с именем «Мак-Дарсон», и позвонили. Филиппинка открыла почти сразу.

– Мы из социальной службы, по поводу мистера Мак-Дарсона, – вежливо, по-английски, но с немыслимым акцентом произнес Коби.

Филиппинка сама говорила по-английски со страшным акцентом и с трудом поняла, что говорит посетитель, но, расслышав фамилию Мак-Дарсон, впустила людей в черном в дом.

В гостиной посетителей встретила молодая женщина и приветливо предложила сесть.

– Нэнси, – представилась она, – дочь Джона Мак-Дарсона. Чем могу быть вам полезной?

– Скорее, мы постараемся быть полезны вам, – доброжелательно ответил Коби, понимая сказанную Нэнси фразу буквально, что еще более, чем его акцент, выдавало в нем иностранца.

– Мы из социально-благотворительной службы и посещаем жителей со «специальными» потребностями для установления дополнительной материальной помощи, – убедительно сказал Коби. – Не могли бы мы повстречаться с мистером Мак-Дарсоном, а также задать вам несколько вопросов?

– Да, да, конечно, – ответила Нэнси и улыбнулась.

Она подала знак филиппинке, и та вкатила в гостиную инвалидное кресло с несчастным.

Ицик достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, на помятой обложке которой Нэнси с удивлением разглядела незнакомые золоченые буквы.

– Я так понимаю, что мистер Мак-Дарсон не может говорить? – осведомился Ицик.

– Нет, с тех пор как болезнь начала прогрессировать… – ответила Нэнси грустно.

– А бывал ли мистер Мак-Дарсон когда-либо за границей? – деловито спросил Ицик.

Нэнси очень удивилась вопросу, но не подала виду. Представители социальных служб нередко задают невообразимые вопросы.

– Насколько мне известно, нет, но я должна спросить у мамы. Во всяком случае, он в таком состоянии последние восемь лет.

– Очень хорошо, мы постараемся назначить мистеру Мак-Дарсону дополнительное пособие. Можем ли мы получить на несколько дней его свидетельство о рождении и паспорт…

– Паспорт? У папы нет паспорта, он ведь не может ездить за границу… – ответила Нэнси в растерянности.

– Хорошо, тогда только свидетельство о рождении, пожалуйста.

Нэнси ушла искать документ. Филиппинка выкатила инвалидную коляску с мистером Мак-Дарсоном из комнаты.

– До свидания, мистер Мак-Дарсон, мы постараемся оказать вам посильную помощь, – спохватился Коби.

Когда израильтяне остались одни, Ицик быстро зашептал на иврите:

– Я же говорил, надо было подготовиться, напечатать визитные карточки с названием благотворительного общества, напечатать какие-нибудь бланки… Вот увидишь, не даст документ!

– Они здесь очень законопослушные и доверчивые, им и в голову не придет подозревать… А начнешь следить, визитные карточки раздавать – потом хлопот не оберешься. С визитки, между прочим, и отпечатки пальцев можно снять, а ты что, ей визитку в перчатках стал бы выдавать… – Коби не успел договорить, как в комнату вошла Нэнси.

Она держала в руках свидетельство о рождении отца.

– Не беспокойтесь, – поднялся с дивана Коби, – мы вернем вам документ через несколько дней, максимум через неделю.

– Но, может быть, вас устроит копия… – засомневалась Нэнси.

– К сожалению, только оригинал – таковы требования благотворительного общества, видите ли, в последнее время появились случаи мошенничества… – ответил Коби.

Расчет был верным. Нэнси, услышав, что представитель общества беспокоится о мошенничестве, следовательно, сам мошенником быть не может, иначе зачем бы он стал говорить это режущее слух любого добропорядочного жителя слово «Fraud», тут же передала Коби потрепанный документ.

– Спасибо, мэм, могу вас заверить, мы вернем вам его в целости и сохранности.

– Я в этом не сомневаюсь, сэр, – ответила Нэнси, улыбаясь, – огромное вам спасибо!

– Не за что! Мы всего лишь выполняем нашу работу! – скромно ответили израильтяне.

Глава 5
Бедная Генриетта

Ицик и Коби, довольные, вышли из дома Мак-Дарсенов и быстрым шагом направились к припаркованному рядом с торговым центром миниатюрному форду «Фиеста», взятому напрокат.

Когда они сели в машину, Ицик схватил Коби за щеку и лаского подергал:

– Мотек шели! Ма аити осэ биладеха?[1]

Коби светился от счастья.

– Ма хашавта?[2]

Друзья отправились по аккуратным улицам пригорода, потом выехали на шоссе и переместились в другой пригородный район. Там Коби зашел в публичную библиотеку и, представившись Джоном Мак-Дарсоном, получил читательский билет со своей фотографией, заблаговременно приготовленной и вложенной в его записную книжку. Коби для порядка даже взял почитать книгу «Животные Новой Зеландии» и вернулся в машину. Там он похвастался своими трофеями Ицику. Пока гордый собой Коби листал книгу, выясняя, водятся ли в Новой Зеландии кенгуру, Ицик, порывшись в бардачке, достал чистый бланк договора на съем квартиры и стал его заполнять. Немного повозившись с бланком, он передал заполненный бланк приятелю. Коби оставалось только поставить закорючку, в которой с трудом читалась фамилия Мак-Дарсон.

Дальше израильтяне отправились в электрическую компанию, где Коби, предъявив свидетельство о рождении, читательский билет и липовый договор на съем квартиры на имя Джона Мак-Дарсона, переписал электрические счета на новое имя.

После обеда Коби и Ицик заехали в отдел министерства транспорта, и Коби, насвистывая, отправился получать водительские права. Он подошел к стойке и, представившись Джоном Мак-Дарсоном, сообщил, что потерял свои водительские права и хотел бы получить новые. По просьбе служащей он предъявил свидетельство о рождении, читательский билет с фотографией и с той же корявой подписью «Мак-Дарсон», что значилась на договоре о съеме квартиры. Электрический счет подтверждал место проживания.

Все документы были в порядке. Служащая министерства набрала фамилию в компьютере и с удивлением сказала, что срок действия водительских прав Джона Мак-Дарсона истек шесть лет назад и что если он желает снова водить, ему придется сдать экзамен. По закону ему могут быть выданы только временные права в качестве удостоверения личности, но водить по ним он не имеет права.

Коби спокойно кивнул и почувствовал на себе подозрительный взгляд служащей. Тогда он торопливо сказал:

– Дело в том, что у меня есть иностранные права, и по ним я смогу водить пару месяцев. Не так ли? Я ведь провел много лет за границей. Я понимаю, что не похож на человека, носящего фамилию Мак-Дарсон, и мой акцент выдает во мне иностранца. Однако я новозеландец по рождению. Дело в том, что моя мать Генриетта, – взгляд служащей скользнул по свидетельству о рождении, и она с удовлетворением отметила, что мать Джона – действительно Генриетта, – работала на Кипре с миссией Красного Креста. Ну, знаете, когда там была война и турки захватили половину острова… Генриетта полюбила киприота, моего настоящего отца, и, обнаружив, что беременна, вернулась в Новую Зеландию. Моя мать была замужем за Фрэнком Мак-Дарсоном. Бедная Генриетта убедила мужа, что я его сын, и когда я появился на свет, мне записали в качестве отца Фрэнка.

Теперь служащая слушала с таким вниманием, что ей даже в голову не пришло снова сверяться с документами.

– Со слов матери, при первом взгляде на меня Фрэнк пришел в бешенство, сразу поняв, что я не его сын. Родился я смуглым, как негритенок! Родители расстались, но на этом беды не кончились. Мой настоящий отец тайно прилетел в Новую Зеландию и стал убеждать Генриетту выйти за него замуж, но страсть прошла, и она ему отказала. Тогда он выкрал меня и увез на Кипр. Только к восемнадцати годам я вернулся в Новую Зеландию, но жизнь здесь у меня не складывалась, и восемь лет назад я вернулся на Кипр. Теперь я снова здесь… Вот такая история.

У служащей навернулись на глаза слезы.

– Так вы, наверное, говорите по-гречески? Ведь на Кипре говорят на греческом, не так ли? – заволновалась работница министерства. У нас работает Пенелопа, она из Греции, вы сможете с ней поговорить на вашем родном языке!

Грустная ностальгическая улыбка мигом слетела со смуглого, восточного лица Коби. По-гречески он знал только несколько ругательств, подцепленных им, когда он сидел в кипрской тюрьме после провала одной операции.

– Не стоит беспокоиться! – замотал он головой, но было поздно. Служащая громко позвала:

– Пенелопа! Подойди, поговори со своим земляком!

Коби стал лихорадочно обдумывать, как объяснить, что он не знает греческого, но к его счастью, из соседней комнаты выглянула другая служащая и сказала, что Пенелопа еще не вернулась с обеденного перерыва.

– Может быть, я зайду завтра? – заторопился Коби, но очарованная столь романтичной историей служащая министерства транспорта его остановила.

– Нет-нет, я все-таки выдам вам временные права. Вы получите их по почте. Вот только вам нужно сфотографироваться и пройти проверку зрения. У нас нет вашей старой фотографии, потому что мы только недавно стали сохранять фотографии в компьютерной системе.

Коби с облегчением вздохнул и торопливо подошел к указанному для съемки месту, служащая нажала на кнопку, и Коби ослепила вспышка. Фотография сразу попала в компьютер.

Потом Коби попросили посмотреть в специальный аппарат, который определял остроту и поле зрения, а также скорость реакции. Тест был пройден.

– Постойте, – вдруг снова насторожилась служащая, – у меня указано, что вам требовались очки, а теперь у вас идеальное зрение!

– Конечно, я же сделал лазерную коррекцию на оба глаза! – не раздумывая соврал Коби, и женщина, успокоившись, приветливо улыбнулась

– А я было подумала, уж не шпион ли вы? – пошутила она.

– Разве что самую малость, – засмеялся Коби.

Служащая распечатала временные водительские права и пообещала, что карточка с фотографией придет по почте в течение двух недель. С правами пришлют и приглашение на экзамен. Коби поспешно собрал документы и, тепло поблагодарив служащую, вышел из помещения, предварительно оплатив наличными небольшую госпошлину, полагающуюся в подобных случаях. Снаружи он заметил женщину греческой наружности, подходящую к дверям. Коби ускорил шаг, и, заскочив машину, крикнул Ицику:

– Быстро, сматываемся!

– Ты что, ограбил министерство транспорта? – пошутил Ицик и рванул автомобиль с места.

Они быстро отъехали со стоянки, чуть не врезавшись в учебную машину, медленно возвращающуюся с экзамена.

– Да, Ицик, экзамен на вождение в Новой Зеландии нам с тобой, пожалуй, не сдать! Уж больно чувствуется израильский стиль – каждый поворот руля, как последний… – пошутил Коби.

Затем приятели заехали в первую попавшуюся на пути поликлинику, и Коби пошел на прием к врачу. Предъявив временные водительские права на имя Джона Мак-Дарсона, он заявил, что когда-то лечился в этой поликлинике и последний раз был здесь года три назад. Карточку с таким именем найти не удалось, и Джону завели новую.

Коби повторил свой душещипательный рассказ про свою легкомысленную мать Генриетту и свои приключения на Кипре. Ему пришлось заплатить за визит сорок долларов, поскольку он, как вернувшийся из-за границы гражданин, еще не успел оформить медицинскую страховку.

Доктору Коби тоже пытался напомнить, что он у него был года три назад, но доктор его не помнил, хотя ему и было неудобно, что он стал забывать своих пациентов. Доктор сделал вид, что помнит, и спросил, на что Коби, то есть Джон, жалуется. Коби, прежде чем рассказать о простуде, заученно повторил свою историю про бедную мать Генриетту, чтобы и у доктора не возникало никаких вопросов насчет его внешнего вида и акцента.

Последним местом, которое посетили израильтяне, было почтовое отделение, в котором они взяли бесплатный конверт с бланками для подачи прошения на заграничный паспорт. Вернувшись домой, они стали рассматривать список документов, необходимых для подачи просьбы на заграничный паспорт по почте. Они с удовлетворением отмечали: две фотографии паспортного размера, оригинал свидетельства о рождении, водительские права, а также свидетельство врача, адвоката или фармацевта, что он знает просителя не менее двух лет и подтверждает его личность.

Через несколько недель Коби снова отправился к тому же врачу. Зайдя в кабинет, он уронил голову на грудь и зарыдал. Доктор испугался.

– Что случилось?

– Выпишите мне что-нибудь успокаивающее! У меня на Кипре умер мой настоящий отец!

Врач искренне выразил свои соболезнования и выписал таблетки. Коби поблагодарил и встал со стула. Потом как бы спохватился.

– Доктор, я лечу на Кипр. У меня остались там сводные братья и сестры. Совсем сироты! Подпишите мне, пожалуйста, бланк на заграничный паспорт!

– Да, да, конечно, – заторопился доктор и подписал бланк.

– Спасибо, – вздохнул Коби и вышел.

Израильтяне отправили документы и принялись ждать заграничный паспорт на имя Джона Мак-Дарсона. Между тем они приглядывали подходящего инвалида для Ицика.

Ицик Моран и Коби Мизрахи были опытными разведчиками израильской внешней разведки МАСАД. Обычно им поручалось уничтожение крупных руководителей террористических организаций. Так, в прошлом году на Кипре они выслеживали главаря исламистской организации, но соседи по квартире заметили их подозрительное поведение и донесли в полицию, что два иностранца с балкона все время разглядывают соседний дом в подзорную трубу. В трубе, в общем, не было ничего незаконного, но Ицик и Коби попались с поддельными канадскими паспортами. Если бы не паспорта, никаких доказательств их шпионской деятельности не было бы. Канада выразила ноту протеста, и в Центре решили больше не пользоваться подделками, а получать паспорта непосредственно с помощью системы, описанной выше.

Пока в Канаде бушевали страсти, Масад обратил свои взоры на мало кем замечаемую Новую Зеландию. Ицику и Коби было поручено уничтожение все того же исламиста, что ушел от них на Кипре, и теперь, по сведениям разведки, обосновался в Сирии. Конечно, израильтяне не могли попасть в Сирию легально, и поэтому им пришлось прибегнуть к длительной командировке в Новую Зеландию, где они планировали обзавестись подлинными новозеландскими паспортами, используя инвалидов.

Израильтяне нервничали, потому что прошло уже более трех недель, а паспорт по почте так и не приходил. У них уже был в разработке второй инвалид, но они не хотели посылать документы на второй паспорт, пока не получат первый. Так, если каким-либо образом засветился бы один из них, второй мог попытаться выйти чистым.

Из Центра давили. Связь поддерживалась через банальные электронные сообщения бесплатной интернетной почты, просто вещи назывались закодированным языком. Например, паспорта называли «продукт».

«Когда, наконец, будет получен первый продукт?» – давил Центр.

Коби решился позвонить в отдел, занимающийся загранпаспортами. Ему ответила вежливая служащая, взяла все данные и попросила подождать. Пощелкав в компьютере, она сказала:

– Мистер Мак-Дарсон, ваш паспорт будет выслан на днях.

Коби поблагодарил и повесил трубку. Служащая уже собиралась закрыть скрин на компьютере, но обнаружила, что в почтовом адресе не хватает номера дома. Она решила перезвонить и уточнить адрес, и внимательнее посмотрела на данные Джона Мак-Дарсена. Что-то смущало ее. У Джона был очень сильный акцент, хотя по всем данным он был урожденным новозеландцем. Чтобы развеять свои сомнения, служащая все же решила позвонить и уточнить адрес, а заодно и поговорить с мистером Мак-Дарсоном. Но, к сожалению, указанный в форме телефон оказался неверным. Израильтяне, причем даже разведчики, всегда очень плохи в воспроизведении номеров телефонов и адресов и обязательно делают ошибки. Если бы не эта досадная неточность с телефоном, Коби, возможно, сумел бы заморочить голову служащей с помощью своей коронной истории в стиле мыльной оперы – истории о бедной Генриетте.

Однако телефон был указан неверно, и тогда служащая паспортного отдела взяла телефонную книгу и отыскала в ней номер настоящего мистера Джона Мак-Дарсена. К телефону подошла его дочь и чрезвычайно удивилась, что ее отцу звонят по поводу паспорта.

– Дело в том, – сказала Нэнси с чистым новозеландским выговором, – что папа вот уже восемь лет не может разговаривать и прикован к инвалидному креслу.

Служащая взглянула на адрес, указанный в телефонной книге. Он был другой, чем тот, который был указан в форме, полученной паспортным отделом…

Сорок минут спустя на квартире у Ицика с Коби появилась полиция.

Глава 6
Язык до Киева доведет

В январе 2004 года у Вечнова были дела в Киеве, потом он планировал слетать в Новую Зеландию на разведку. Вообще, Сеня много путешествовал. То ли он таким образом реализовывал свои юношеские мечты стать заправским мореплавателем, то ли перемещение в пространстве на время избавляло от все чаще подступавшей мысли о том, что жизнь его не так уж отливает радужными красками бытия и что каким-то образом рано или поздно в этой жизни придется что-то менять…

Такие внезапные мысли подстерегают в засаде и выскакивают из нашего бедного темечка или другой области головного мозга, где селятся задние мысли, которые наплывают на нас, когда мы менее всего к ним готовы. До поры до времени нам удается гнать их прочь, но они неизменно возвращаются, и в конце концов, опасаясь остаться с этими неуютными, подчас святотатственными мыслями, мы пытаемся сменить обстановку, увлечь себя чем-нибудь, и однажды утром, проснувшись неведомо где, понимаем, что на этот раз – пронесло, отпустило, и можно возвращаться в привычный монотонный ритм, ибо жизнь по своей природе и состоит из монотонности и бренности, поскольку ни из чего другого она, увы, состоять не может.

Самолеты и границы – в этом, пожалуй, и кроется основной крест, который приходится нести путешественнику на своем горбу. Произвол властей при пограничном контроле всегда заставлял Сеню морщиться, и он старался не думать о таможенниках и о паспортном контроле ни до, ни после неприятной процедуры. Неизбежность встречи с подслеповатым мурлом государства, безусловно, тяготит душу многих пересекающих границы, но принимается как допустимое зло – ибо, мол, как еще избежать проникновения в добропорядочные страны вредных элементов? – до тех пор, пока таким «вредным элементом», по мнению властей, не оказываетесь вы сами.

Пограничный контроль, увы, это жалкая фикция. Известно, что все, кому нужно, проникают куда им нужно. Более того, подчас и проникать-то никуда не надо. Как-то раз пара хитроумных израильтян-наркоманов договорилась о поставках в Израиль кокаина из Южной Америки в банках из-под бразильского кофе, запаянных на специальной фабрике так, что не отличить от подлинных. Не всю почту, между прочим, обнюхивают с собакой, но даже если бы давали обнюхать всю, вы думаете, у бедного пса много шансов учуять среди тонн посылок со всевозможными пахучими отправлениями несчастную банку кофе, да еще и запаянную на заводе?

Чтобы не погореть на ерунде, наркоманы перестраховались и дали поставщикам адрес малознакомой старушки, договорившись с последней, что та при каждом получении прокурсирует бодрой кавалерийской старушечьей пробежкой в почтовое отделение. Однако случилось так, что старушка внезапно окочурилась, и на почте застряла пара баночек «кофе», каждая стоимостью в несколько десятков тысяч долларов. Друзья-конспираторы, любители «кофе», не нашли ничего лучшего, как совершить налет на почтовое отделение, принялись рыться в посылках и тут-то и попались в теплые, чуть вспотевшие руки полиции, подоспевшей на сигнал о грабеже и вандализме, учиненных в невинном почтовом отделении.

Тайна раскрылась случайно. Полиция перерыла все посылки, но ничего подозрительного так и не нашла, – не могли служители порядка догадаться, что известные им по старым делам наркоманы поднялись на высокий уровень промышленного мастерства и что «продукт» приходит в вакуумной упаковке.

На второй день они сами во всем сознались, когда их поодиночке взяли на пушку, сказав, что другой уже раскололся. Дали им, кажется, всего года по три, ибо в Израиле законодательство мягкое, да и судья оказался с юмором…

Вот такая лажа происходит на границах, где досматривается ни в чем не повинный народ, а тем временем в посылочках по официальной почте преспокойно идут наинтереснейшие баночки с кофе и наверняка много прочего.

Власти постоянно пытаются сделать вид, что у них все под контролем, в то время как в большинстве случаев их действия направлены исключительно на показуху.

Например, как оказалось после самолетного дождя 11 сентября в Нью-Йорке, в ФБР работало на всю страну всего двадцать человек, владеющих арабским языком.

Итак, острием этого копья показушничества является именно таможня, особенно зеленый коридор, и слухи, будто опытные таможенники определяют пассажира по лицу и багажу, – не более чем наивные сказки.

При достаточном самообладании и некоторой хитрости люди провозят что угодно в любых количествах.

Один немец, выросший в Индии, где его родители были на какой-то миротворческой работе, сумел остроумно сохранить в себе сочетание немецкой внешней честности и индийской, неуязвимой в своей простоте изворотливости.

Он провозил целые чемоданы контрабанды, но никогда не шел через зеленый коридор. Он подходил к таможенникам и пытался задекларировать один-единственный, дополнительный к разрешенным, блок сигарет, говоря со страшным немецким акцентом примерно следующее:

– Мнэ опиздательно нуцлих зарегистрирунг эта сигарета, цтоби фсё бин в порьядке.

В большинстве случаев таможенники махали на него рукой и говорили: «Проходи».

Иногда ему удавалось настоять, чтобы с него взяли таможенную пошлину за лишний блок сигарет. Но никогда – слышите, НИКОГДА – у него не досматривали багаж.

Размышляя обо всем этом и о многом другом, Сеня стоял в очереди на паспортный контроль в киевском аэропорту «Борисполь».

«Вот Боря гордился бы, если бы знал, что в его честь назовут аэропорт, – подумал Сеня, вспоминая давнего приятеля. – Интересно, а как бы я себя чувствовал, если бы аэропорт назывался «Семёнполь»? Нет, как-то очень отдает семенем…»

Какие только идиотские мысли не лезут нам в голову в минуты вынужденного и всегда нервного ожидания! Потом, случайно вспомнив их в спокойной обстановке, начинаешь сомневаться в ценности мыслительного процесса вообще и роли человека во вселенной в частности.

Паспортный контроль и таможня прошли без особых эксцессов, но Сеня зачем-то еще немного покрутился по аэропорту.

Кстати, из Киева до Новой Зеландии добраться было дешевле, чем из Израиля. Дело в том, что зимой билеты в Киев могут быть довольно дешевы. Билеты из Киева в Таиланд тоже не очень дороги, ну а из Таиланда до Новой Зеландии, как говорится, рукой поддать да ногой подтопнуть…

Конечно, если начать считать с пристрастием, сколько по дороге потратишь на еду, да на гостиницы, да на всякие скромные и нескромные развлечения, то выйдет, может быть, и наоборот, дороже. Но кто думает о таких вещах, когда твое молодое и пока не ведающее усталости тело несет мощная железная птица навстречу экзотическим странам и захватывающим приключениям?

Но для удовольствий и приключений не обязательно останавливаться в Бангкоке. Киев, хотя небольшой и домашний город, полон красот и красоток и бьющих по глазам богатства и нищеты. Вечнов был прост в своих вкусах. Ему, как и многим мужчинам невысокого роста, нравились длинноногие. Ну что поделаешь, такой был у него вкус. Наклонности наши неисповедимы, хотя наверняка имеют какие-нибудь глубинные корни. Конечно, когда никто не смотрел Вечнову вслед, он мог отвести душу с длинноногой девчонкой за какие-нибудь сто баксов, хотя в той самой душе был истинным семьянином и у него к тому времени было двое детей и жена-красавица, правда, с неожиданно грубоватым голосом. Однако об этих приключениях Вечнов быстро забывал, они не оставляли в его сознании никакого следа, а поэтому он даже не видел в этом ничего предосудительного. Устройство мужского темперамента весьма просто. Женщина всегда была и будет для мужчины исключительно и прежде всего объектом вожделения. Ее человеческие качества: ум, ирония, изменчивость, грация – все это отдельно. В момент желания мужчину интересует исключительно упругость ее груди, гладкость босых ног или выпуклость обнаженных бедер – кому что больше по сердцу, и как разгневанные в своем разочаровании женщины ни бьются над оголтелой техногенностью мужской страсти, ничего поделать нельзя. Для мужчины секс и чувства идут порознь, и когда они встречаются, то об этом слагают легенды. Чаще всего мужской взгляд скользит по голым коленкам собеседницы чисто машинально, на рефлекторном уровне, и если интеллект и годы тренировок сдерживают мужчину откровенно разглядывать подробности женского тела, то он неизбежно взглянет украдкой, едва собеседница отвернется, и если не взглянет, то подумает, а если не подумает – то плохи его дела, потому что нормальное стремление диктует именно такое поведение, и не имеет значения, изменяет мужчина своей единственной или нет. Он неизбежно изменяет в своем подсознании, ибо такова его природа, или, во всяком случае, природа большинства мужчин. Конечно, в последние времена жизнь стала настолько асексуальной, что встречаются мужчины, которые забывают о своей привычке видеть в каждой женщине потенциальный объект обладания. Вечнов, однако, опасался впасть в такой неприятный транс, грозящий многим деловым людям, когда мужчина имеет столько же любовной энергии, сколько вареный индюк. Поэтому, набирая номер очередного агентства, найденного по грудастой рекламе в местной газете, Вечнов делал это практически машинально, как чистил зубы или заказывал кофе. Он понимал, что жена расстроилась бы, если бы ей стали известны его привычки, но он был платонист, то есть не сторонник платонической любви, конечно, а человек, философски полагающий, что если дерево падает в момент, когда за ним никто не наблюдает, то ствол при этом не трещит, ибо звук не имеет смысла, если рядом нет того, кто мог бы его услышать… Поэтому падение его стволов проходило бесшумно, и семейную жизнь Вечнова не омрачали неприятности, возникающие у некоторых от неаккуратности удовлетворения подобных привычек. Он просто стирал их из памяти, как ненужный номер телефона в электронной записной книжке, а потому очевидное удовольствие от посещений Киева оставалось у Вечнова скорее на уровне подсознательного, чем сознательного сладострастия. В промежутках между делами и отдыхом Вечнов ходил по туристическим агентствам и искал маршрут для поездки. Наконец Сенин партнер по бизнесу, который проводил больше времени в Киеве и знал все ходы и выходы, подбросил адресок одной агентши-пенсионерки, которая организовывала поездки именно в эту забытую всеми часть земного шара.

– Я от Осипа, – представился Сеня. Меня интересует Новая Зеландия.

– Новая Зеландия? – с деланным безразличием переспросила старуха, усадив Вечнова за свой картинно заваленный бумагами стол.

– Именно она самая, – с удовольствием подтвердил Вечнов, – я согласился бы на старую, да вот приспичило в новую!

Старуха пропустила шутку мимо ушей, и Вечнов не понял, то ли это он слишком много лет провел на чужбине и перестал чувствовать правильный юмор, то ли незалежная Украина настолько проэволюциони-ровала в направлении незаезженных далей, что простые шутки на уровне урока географии пятого или шестого класса уже перестали действовать.

– Так, а как у вас с визой? – поинтересовалась старуха, и ее маленькие вороватые глазки отчего-то забегали. – В Новую Зеландию так просто визу не получить…

– А мне не надо визы. Я – израильтянин, – с некоторой излишней гордостью в голосе заявил Вечнов.

– То я и гляжу, что вы, извините, смахиваете на жида, – приветливо выпалила старуха и почему-то ощутимо обрадовалась.

– Ну а на кого мне еще смахивать, на Тараса Бульбу, что ли? – немного обиделся Вечнов, который никак не мог привыкнуть, что на Украине еврей совершенно официально именовался «жид». Конечно, приличные люди не позволяли себе бросать это обидное слово так запросто в лицо… Но старуха явно не претендовала на приличия.

– Так у меня тут есть «бывшие израильтяне», которые попаслись с годик там и вернулись обратненько, а теперь хотят поехать поработать, а то и зацепиться в Новой Зеландии, но вот только по-английски они ни бум-бум. Вы их случайно не знаете? Сейчас я посмотрю фамилии… – закопошилась старуха.

– Не стоит беспокоиться, в Израиле больше миллиона русскоязычных, со всеми не перезнакомишься, – устало возразил Вечнов.

– А у меня к вам будет вот какое деловое предложение! Вы ведь все равно собрались в Новую Зеландию, так что вам стоит присмотреть за ними в дороге, а я вам в компенсацию дам билет бесплатно… Точнее, ну почти бесплатно.

Сеня сначала с непониманием посмотрел на старуху. Ее неприятное лицо пыталось принять сладостное выражение, но было видно, что такая маска этому лицу непривычна. Сеня подумал и ответил, усмехнувшись:

– Поможем, почему не помочь…

Вообще-то Сеня не очень понял, почему ему предлагают такую халяву, но решил, что какими бы ни были старушечьи заморочки с этими «израильтянами», ему это до лампочки, а денег, опять же, лишних не бывает. И, обсудив даты тура и поговорив с полчаса о том о сем, они расстались.

Через неделю старуха представила упомянутых ею «бывших израильтян» Сене. Их было трое – двое мужчин средних лет и женщина, тоже не первой молодости. Конечно, ничего израильского в этих людях не было, но один из них бойко бросал фразы на иврите, да и Израиль они знали. «Ну что за проблемы, конечно, помогу, нет проблем», – дал «добро» Вечнов, и ему вручили тур в Таиланд и координаты тамошнего агентства, в котором нужно будет выкупить билеты до места назначения. Обменялись рукопожатиями. Следующая встреча была назначена в Таиланде через неделю, поскольку «израильтяне» летели другим рейсом.

Когда Вечнов выходил от старухи, его кольнуло: «Они такие же израильтяне, как я папа римский», но эта мимолетная мысль тут же растворилась в морозном январском воздухе. Когда занят собой, о других совсем не думаешь, да и зачем думать, если, кроме совместного маршрута, тебя ничего с этими «израильтянами» не связывает?

Глава 7
Под сенью золотых пагод

Итак, у Сени до намеченного возвращения в Израиль было в запасе две недели, которые он выделил себе на открытие новых земель. Иногда на нас нападает какая-то бродильная страсть, и мы незаметно для себя можем оказаться на другом конце планеты. Советские времена как-то сдерживали эти состояния транса, и народ болтался исключительно в пределах границ Великого Нерушимого. Теперь же пределов нет, лети куда хочешь, только знай плати бабки – и гордые птицы из легкого авиационного алюминия донесут тебя на своих негнущихся крыльях куда угодно, в любую точку кривизны земного шара, где есть хоть какой-нибудь завалящий аэропорт. Говорят, что лет через десять аэропорт построят даже на острове Святой Елены, где отбывал свой срок Наполеон. Туда до сих пор можно добраться только морем, и это самый удаленный от Большой земли остров в Южной Атлантике. Но Вечнов был не Наполеон, и его не прельщало почетное заключение на дальних островах.

Новая Зеландия тоже весьма далека от всего обозреваемого нами мира. Мы забываем истинную географию пространств, ибо, случайно заснув в самолете, можно недосчитаться тысячи-другой километров. Знаете, пара часов дремоты, а потом выглянул в окно – а там зелень лесов сменяют пустыни, марсообразность пустынь перетекает в синеву океана, а потом снова пустынь, а потом снова лесов… Городов с самолета практически не видно, они проступают серыми пятнами плесени на гордом безлюдье земли.

Подобные перелетные переживания делают всех нас немного сумасшедшими, отрывают от нашей излюбленной реальности, ибо люди в процессе своей эволюции не слишком приспособились к перелетам и смене часовых поясов. Поэтому любая поездка превращается в некую череду бредовых снов, и все, о чем нам остается беспокоиться, так это о том, чтобы сны наши не превратились в кошмары. А в остальном мы можем положиться на мощные крылья и неумолкающие двигатели. Ведь самолеты гораздо безопаснее курения. По крайней мере, так утверждает большинство министерств здравоохранения подлунного мира, ибо если на пачках сигарет значится, что курение опасно для нашего здоровья, то на самолетах такой надписи почему-то не делают.

Прилетев в Бангкок, Сеня устроился в гостиницу по ваучеру, выданному ему киевской старухой. Там его ждало сообщение от его подопечных, что они разместились в другой гостинице, где остановилась целая группа, собиравшаяся добраться до Новой Зеландии, – человек двадцать. Сеня незамедлительно отправился к ним. Встреча с бывшими соотечественниками, беспокойными и все время куда-то отходящими на минутку по утилитарно-корыстным копеечным делам, не произвела на Вечнова особо трогательного впечатления. Ему не хотелось бросаться к ним в объятия с криками: «Родные вы мои!» Они неприятной массой выделялись на фоне экзотики Таиланда, и Вечнову хотелось держаться от них в отдалении, но долг требовал тусоваться – и Вечнов тусовался.

Всей толпой они отправились в агентство, в котором должны были выкупить билеты. Но оказалось, что никаких билетов там не было, и никто о группе ничего не знал.

Что тут началось! Большая часть решила досидеть в Таиланде до конца тура и вернуться. Но семь человек были полны решимости идти до конца. В некоторых из нас до сих пор теплятся искорки Колумбов, и мы не уступаем неблагоприятным обстоятельствам.

Ситуация напоминала почти забытый исторический факт – детский крестовый поход, когда в Европе формировались целые полки воодушевленных воинов-детей, которые так и не добрались до Святой земли, ибо большинство из них было продано в рабство по дороге, а назад вернулись только единицы[3].

Нынешние рабочие пилигримы так же беспомощны, как те дети-крестоносцы, и их так же беспрестанно фигурально продают в рабство. Они стремятся в богатые страны в поисках счастья и справедливости, а находят презрение, унижение и свинское отношение к себе. А потом, в награду за рабский труд, их отлавливает полиция и депортирует обратно, подержав для острастки какое-то время в местных тюрьмах и предъявив счет за съеденные в тюрьме харчи. Что, скажете, харчи бесплатно? Какое великодушие! Недаром говорят, что горек хлеб чужбины.

Куда бредут эти пилигримы? Хотя подчас их домашние страны и не пригодны для достойной жизни, однако там им, по крайней мере, все знакомо, они знают ходы и выходы, а попав за границу без языка и почти без денег, они уподобляются оборванным деткам, несущим в своих хлипких ручонках поблекшее знамя свободы и человеческого достоинства.

Какая сила движет миграцией народов? Как перелетные птицы, они подчиняются древнему инстинкту, и едва их страны сковывает зима, как они длинными вереницами отправляются на юг, на юг, на юг… А дальше Новой Зеландии юга нет, и снова начинается сплошной непроходимый север, только теперь уже на этом самом юге. Трудно не запутаться с тех пор, как люди смирились с круглостью Земли, на которой им выпало проживать.

Проблема для Сени с его движением на юг заключалась в следующем. На носу был китайский Новый год, и билетов не предвиделось вообще до начала февраля, а у Вечнова на всё про всё было всего семь дней, чтобы успеть вернуться по имеющимся билетам в Киев и оттуда домой, в Израиль.

Что оставалось делать? Сеня с попутчиками продолжили тур по Таиланду и отправились в город Паттайю, где и собирались выкупить заказанные билеты.

Паттайя – известный курорт, принесший Таиланду славу туристической Мекки. В переводе «Паттайя» означает «ветер, дующий с юго-запада на северо-восток в начале сезона дождей». В недавнем прошлом Паттайя была маленькой рыбацкой деревушкой на берегу Сиамского залива. Это место превратилась в курорт после того, как в 1961 году стало любимым местом отдыха американских солдат. В период Индокитайской войны, когда Таиланд играл роль тыла для американцев, открыто воевавших во Вьетнаме, и тайно – хотя это не было секретом – в Лаосе и Камбодже, в близлежащем аэропорту располагалась одна из военно-воздушных баз США.

В Паттайе Сеня окунулся в вихрь отдыха и развлечений. Много пили, ездили на экскурсии, ходили на концерты, а также купались и гуляли. Там было все, о чем можно мечтать. Широкий выбор отелей – от бунгало, утопающих в зелени и цветах, до современных корпусов – способен удовлетворить вкусы как тех, кто ищет восточной роскоши, так и тех, кто рассчитывает на тихий отдых. Паттайя является признанным центром подводного плавания и рыбалки; здесь можно исследовать подводный мир, увидеть китайские джонки, пролежавшие на дне около шести веков.

А какое там разнообразие ресторанов различных направлений мировой кухни, какая изысканная индустрия неприхотливых развлечений и особая атмосфера веселья, беззаботности, вселенского миролюбия и радости! И при всем этом – не слишком жаркий климат, свежий морской ветерок, воздух, пронизанный запахом душистых тропических цветов и диких южных трав… Нельзя умолчать, что Таиланд приятно удивил Сеню разнообразием предлагаемой на продажу плоти. Ведь именно разнообразие лежит в основе мужской ненасытности. Природа толкает мужчин оставить как можно больше наследников на бренной земле, и чем разнообразнее женская красота, тем она привлекательней. Хотя есть немало и мужчин-лебедей, моногамных, как детские гаммы, верных своей избраннице на веки вечные. Но Вечнов, несмотря на свою фамилию, не любил вечность, ибо это, по его мнению, было слишком долго и нудно. В Таиланде он пребывал на вершине чувственного рогоблудия, представляя себя то завоевателем-покорителем, то самозабвенно очаровываясь непритязательностью и недороговизною местных носительниц точеных миниатюрных грудок.

Однако Сеня не забывал и о семье. В Паттайе он накупил множество подарков своим домашним – ведь это место известно как один из лучших торговых центров страны, а так уж заведено, что в поездке обязательно нужно покупать подарки…

Сеня чувствовал себя на вершине жизни. В отличие от попутчиков, деньги у него водились, и немалые, так что он мог позволить себе отдохнуть от души. Эта страна, наполненная миниатюрными и как будто кукольными местными жителями, окружала Сеню экзотической беззаботностью. Для Сени местные были какими-то селенитами[4], и он чувствовал свое несомненное превосходство и свободу, которые могут дать только заграничный паспорт и кошелек с валютой и кредитными карточками.

В перерывах между развлечениями и покупками Сеня заскакивал к своим подопечным и интересовался, есть ли новости от старухи. Заодно трепались на разные темы, говорили про грядущие еврейские праздники. Иногда женщина спрашивала между прочим всякие слова на иврите под предлогом непонимания различий между родами, объясняя это тем, что они с первого дня жизни в Израиле работали и не успевали учиться.

Эти трое беспрестанно ныли, будто старуха обещала, что их встретят, но они в это уже не верят. Сеня объяснял им, что не имеет никакого отношения к этой старухе и что это их заморочки, но «израильтяне» буквально вцепились в Сенин рукав, как утопающие, и он не мог не уступить этой мертвой хватке. Сеня даже пробовал дозвониться до того человека в Новой Зеландии, чей номер у них был, и там даже кто-то ответил, но тут же повесил трубку. Они стенали, что если их не встретят, то им некуда податься. В итоге Сеня отправился с ними в Интернет-кафе – искать им гостиницу на всякий случай, но заказ можно было сделать только по кредитке, которой у них не было, и Сеня дал свою. Правда, предусмотрительно искал места, где не взимался штраф за отмену заказа.

Наконец пришло время покупать билеты. Сеня заехал к своим хохлам-«новозеландцам», и дружно порешили, что он, как владеющий английским, соберет деньги и пойдет в агентство сам. Сеня взял паспорта и деньги и отправился в агентство, где ему выдали семь билетов на ночной рейс через город, названия которого Сеня никогда не слышал. Предварительно турагент удостоверился, что у хохлов есть визы, а израильтянам, понятно, визы были не нужны.

Все вроде складывалось удачно, и оставшиеся пять дней Сеня мог потратить на разведку.

И вот группа товарищей приезжает в аэропорт, идут на регистрацию, а их разворачивают и сообщают, что это транзит через Австралию и поэтому им нужны транзитные визы…

Трое хохлов решили, что утро вечера мудренее, завтра пойдут в посольство получать визы, а Сеня с «израильтянами» решили поменять билеты на другой рейс и вылететь утром. Точнее, решил Сеня – из-за нехватки времени, которое у него оставалось. А «израильтяне» привычно увязались за Сеней. В итоге они вернулись в агентство и со скандалом и небольшой доплатой получили билеты через Гонконг, прошли паспортный контроль и вылетели.

Глава 8
Катастрофа

Ангелы в черных масках носились над бурным морем. «Это что еще за кавардак?» – подумал Вечнов, но ангелы не унимались и громко жужжали крыльями. Потом жужжанье перешло в мерное хлопанье. Вух, вух, вух… Вечнов пригляделся и понял, что это никакие не ангелы, а обыкновенные игральные карты. Почему-то они летали среди облаков, и он, Сеня, тоже мерно парил между ними. Ему было холодно и страшно. «Что за ересь? Человек летать не может, а в загробную жизнь я вроде бы не верую… или верую?» – подумал Сеня и тут же ощутил себя с картами в руках за игральным столом. «Из колоды моей утащили туза, да такого туза, без которого смерть!» – вдруг захрипел голос Высоцкого, и Сеня стал лихорадочно искать тузы в колоде карт, но в ней были только пиковые дамы! «Не иначе я сошел с ума!» – решил Вечнов, но тут все снова встало на свои места, так сказать, устаканилось в соответствии со стандартами сиюминутной реальности. «Дальняя дорога да казённый дом – вот тебе какая судьбинушка выпала, сынок!» – услышал Вечнов голос своей мамы, почему-то переодевшейся в цыганские лохмотья и говорящей скороговоркой сквозь слезы. «Глупости!» – отмахнулся Сеня с раздражением и проснулся.

Двигатель самолета производил мерное и почему-то внезапно ставшее неприятным урчание «вух, вух, вух…», которое Сеня, задремав, принял за хлопанье крыльев ангелов в черных масках. Рядом, открыв рот, храпел один из хохлов. Сеня намеренно не запоминал имен своих попутчиков и во втором лице именовал их: «слышь, ты…», а в третьем – «ну, этот, как его…»

Сене очень не хотелось ощущать себя как-либо связанным с этими людишками, ему было неприятно, что его купили за какой-то билет, а намаялся он с этими ублюдками недоделанными уже по самые уши.

Сеня вообще почти фанатически любил халяву и никогда не пропускал случая ею воспользоваться. Как-то, приехав в аэропорт просто от нечего делать и случайно имея при себе паспорт, он умудрился достать горящий билет в Италию практически бесплатно, а в другой раз вступил в долю с Косолапским и Бабайским, когда те спекулировали недвижимостью на юге страны, и, дав десять тысяч шекелей, через несколько недель получил обратно двадцать.

Между тем текущая халява Сене как-то совсем нравилась. Уж больно хохлы были по-детски беспомощными и требовали к себе беспрестанного внимания.

Сеня вздохнул и снова закрыл глаза. Он твердо решил больше не снить себе ничего неприятного. Для того чтобы отогнать от себя дурные мысли, он стал перебирать в памяти свои таиландские победы на эротическом фронте, те самые, которые он еще не успел стереть без следа в своем сознании. Вдруг самолет подбросило, и с Сени немедленно слетел сон. Хохол тоже проснулся и рукавом вытер стекавшую у него по подбородку тоненькую струйку слюны.

«Дите, да и только, – с откуда ни возьмись настоящим раздражением подумал Вечнов. – И куда они намылились? Сидели бы в своей незалежной, ели бы свои галушки!»

Вечнов посмотрел на часы. Лететь оставалось еще часа два, то есть целую вечность. «Значит, сейчас мы где-то над Австралией, или уже над морем», – рассудил Сеня, но эта мысль, которая раньше его обрадовала бы, подняв со дна детской души мечты о дальних мореплаваньях, теперь вызвала у него раздражение на себя самого. «Тоже мне, Синдбад-мореход», – проворчал он и попытался разглядеть что-либо в окошко. Там было темно, и Сене не верилось, что этот светлый, спокойный салон самолета несется со страшной скоростью на гибельной высоте.

«Только бы спокойно долететь», – подумал Сеня, но тут самолет снова тряхнуло, а потом еще, и еще, и еще… Включились огоньки над сидениями, указывающие пассажирам, что им необходимо пристегнуться. Объявили по-английски, что самолет проходит через зону плохой погоды и что возможна турбуленция, поэтому пассажирам надлежит оставаться на своих местах.

Еще через минуту по проходу между кресел быстро прокурсировала попка стюардессы, которая формально наклонялась к каждому пассажиру, проверяя, застегнул ли он ремень.

Самолет продолжало периодически встряхивать. «Сейчас как грохнется, а я все о попках думаю!» – вдруг испугался Вечнов. Он впервые посмотрел на другую, проходящую по проходу стюардессу не как на женщину, а как на источник информации, пытаясь прочесть по ее лицу, нормально ли происходящее, или что-то не в порядке. Лицо стюардессы было напряженным, и у Вечнова куда-то провалилось сердце. Ему показалось, что в груди внезапно стало пусто. По времени самолет теперь должен был лететь над океаном, направляясь к довольно удаленным от туши Австралийского материка островам Новой Зеландии.

Самолет снова затрясло, и теперь значительно сильнее прежнего. Сеня вцепился в ручки кресла. Сидящий рядом хохол выругался и с надеждой посмотрел на Сеню. Сеня раздражился, придал своему лицу презрительный окрас и снова отвернулся к окну.

Вечнов буквально всем нутром чувствовал, как там, внизу, в одиннадцати километрах сплошных туч и ливня, бушевал внезапный океан. И действительно, там, внизу, неистовствовала буря. Ну, не штиль же с чистым звездным небом? «Кстати, а ведь и небо-то тут другое», – отметил Сеня, который в заморочках переездов и забыл, что пересек экватор и теперь находится в Южном полушарии. Он с детства мечтал увидеть созвездие Южного Креста, и одна из первых романтических подружек даже написала ему шуточное стихотворение, которое сейчас почему-то вспомнилось:

И снится Сене неспроста –
Он умный очень –
Созвездье Южного Креста
И сумрак ночи…

«Как же ее звали?» – силился вспомнить Сеня, но имя девушки почему-то не желало приходить ему на ум. Он решил, что, наверное, ее звали Таня… А что, пусть будет Таня, потому что Сене было неприятно, что он не помнит того, чего намеренно не забывал. В те стародавние времена первой юности он еще не стирал воспоминания о своих романтических встречах, и вот, кроме фактических подробностей телесных очертаний, в его мозгу застряли еще и стихи…

Самолет тряхануло так сильно, что Сеня громко стукнул зубами. «Ничего себе! – опять испугался Вечнов. – Точно не долетим! Черт меня попутал тащиться в эту долбаную…»

– Слушай, – спросил хохол, – чего так трясет? Это, вообще, нормально?

Сеня неохотно повернулся к соседу, но, увидев его перепуганное лицо, решил успокоить.

– Не дрейфь, долетим, – сказал Сеня, и почему-то почувствовал себя спокойнее и снова отвернулся.

Вечнов подумал: хорошо, что баба со вторым хохлом сидела через несколько рядов впереди и не могла приставать к нему с дурацкими вопросами. Сеня стал смотреть на полоски на обшивке кресла. Полоски неприятно рябили у него в глазах. «Какого черта я поперся на край света? – опять кольнула Сеню булавочная мысль. – Что я там за пять дней в этой Новой Зеландии разведаю? Ах, какая глупость… Не надо было мне сюда тащиться. Я бы еще на Марс намылился. Лучше бы остался в Таиланде, а потом в Киев, а там и до дому…»

Воспоминание о доме очень больно защемило душу. В какой-то момент даже слезы подступили к горлу. Он почувствовал себя, как в тот первый день в детском саду, когда мама привела его и оставила в большом, холодном помещении с другими детьми. Вспомнились квадраты на линолеуме, по которым воспитательница заставляла их прыгать, приговаривая: «Вот скоро весна, будут ручейки, и вы должны научиться их перепрыгивать!» И Сеня старательно прыгал, и ему хотелось плакать, точно как сейчас. «Мама, мама, что же ты мне такое нагадала?» – вдруг вспомнился Сене мимолетный самолетный сон…

Самолет снова затрясло, и теперь уже послышались испуганные крики других пассажиров. Сене показалось, что он расслышал где-то впереди слегка истеричный голос своей попутчицы: «Господи, что же это такое делается? Что же с нами будет?»

– А что будет, ничего не будет, – пробормотал Сеня. – Сейчас потрясет еще немного, а потом прилетим и забудем всё это, как страшный сон…

Однако самолет трясло, и Сеня тоже стал трясти коленками, как в первом классе, когда ему очень нужно было выйти по-маленькому, но отпроситься у учительницы он стеснялся.

«Ну сколько можно, сколько можно!» – лихорадочно в такт своей тряске думал Сеня, и вдруг быстро и несвязно стал молиться.

«Господи, спаси и помоги! Господи, спаси и помоги! Я отмолю, я отстрадаю, только не дай пропасть вот так по-глупому…» Почему-то перед глазами Сени, которые он заблаговременно сомкнул, все время вставал образ его жены Светки, которая смотрела на него с досадой и жалостью. «Да что за глупости, – это как боль зубная. Лучше выдрать себе половину зубов, чем пережить такое…»

Сеня пытался представить, что он в колхозе и едет в грузовике по ухабистой дороге. Обычно это помогало ему абстрагироваться от осознания того, что самолет несется над воздушной и океанской бездной. Но салон так трясло, что это не походило на грузовик…

– Сейчас будет говорить старший пилот самолета, – сообщил взволнованный голос.

«Всё, пропали», – подумал Сеня.

Однако голос пилота был совершенно спокойный и даже веселый. Он дежурными фразами сообщил, что самолет начинает снижение и будет в аэропорту примерно через 35 минут.

У Сени ангелы запели в голове. «Господи, спасибо! Спасибо, Господи!» – зашептал он неслышно, даже не шевеля губами, и стал вглядываться в темноту окошка.

– Чего сказали-то? – стал дергать Сеню за рукав сосед. Он тоже был совершенно перепуган.

– Что, что? Ничего. Сейчас прилетим! – ответил Сеня и отметил, что на минуту рожа хохла показалась ему родной.

Посадка прошла на удивление гладко, и у Сени отлегло от сердца.

– Ну, Господи, я твой должник! – сказал Сеня, хотя в Бога не верил. То есть пока летел – верил, а как приземлился – уже не очень. Сеня умел включать и выключать свои отношения с Богом так же, как имел способность забывать и вспоминать свои смуглокожие и длинноволосые переживания. Удобно и хорошо. Надо – вспомнил, не надо – забыл.

Ступив на твердую землю, Сеня подумал: «Ну, теперь самое страшное позади!», – и у него стало хорошо и весело на душе.

Пройдя таможню, Сеня из-за карантинных правил расстался с немалой частью подарков, купленных жене и маме, ответил на миллион вопросов о цели поездки, почему только на пять дней, почему не заказано жилье и транспорт, кого он знает в Новой Зеландии…

Когда Сеня проходил визовый отдел, к нему подошли два полицейских иммиграционной службы и попросили пройти с ними. Сеня не волновался. Он знал этих англоязычных ублюдков по учебе в Бостоне, где он, тогда еще рассчитывая на карьеру в системе здравоохранения, частным образом получал сначала первую, а потом и вторую академическую степень по ускоренной программе. Они тогда решили на пару дней съездить в Канаду, и там ему устраивали такие же спектакли с расспросами и деланием вида, что не пустят или не выпустят.

Сеню привели в кабинет, где он увидел одного из своих протеже. Вечнов спросил хохла, в чем у него проблема, и тот сообщил, что у него взяли паспорт на проверку. На вопрос, где остальные, он пожал плечами.

Потом Сене вдруг сообщили, что ему отказано в разрешении на въезд и что его отправят обратно в течение трех суток.

«Так вот она где, катастрофа!» – подумал Вечнов, еще не совсем осознавая, что же произошло.

Глава 9
В шоке

Сеня Вечнов ошибался. Это была еще не катастрофа… Катастрофа началась, когда сначала на просьбу связаться с домом Сеня получил отказ, а потом его отвели в полицейский участок аэропорта и запихнули в камеру. В ответ на просьбу увидеться с представителем Израиля Сеня получил пару раз по почкам, на него надели наручники и заперли в туалете вместо карцера на несколько часов!

Сеня сидел на крышке унитаза, опустив голову на руки, закованные в наручники. Его трясло мелкой нервной дрожью. В мозгу, словно росчерки гибельных молний, вспыхивали обрывки мыслей.

«Что со мной происходит? Как такое могло случиться? Почему они надели на меня наручники? Что я им такого сделал? Что хохлы наговорили им про меня? Какое я вообще имею к ним отношение? Что же теперь со мной будет?»

В первый момент, когда закрылась дверь туалета и Сеня остался один, ему показалось, что все это только сон, и он реально напрягся, чтобы проснуться. Голова закружилась от напряжения, но Сеня не пробуждался.

«Это какая-то ошибка. Они явно приняли меня за кого-то другого. Сейчас все должно выясниться. Даже если у этих хохлов паспорта поддельные (что маловероятно, потому что не совсем же они идиоты), новозеландцы не могут меня задерживать за то, что я летел в одном самолете с украинцами с поддельными израильскими паспортами. За что же они меня задержали? Ведь паспорт-то у меня настоящий!»

Вдруг Сеня почувствовал блаженное расслабление. Его осенило! Просто эти новозеландские дуболомы решили, что и у него паспорт поддельный, и загребли до кучи. Сейчас они разберутся и его отпустят. Конечно, иначе почему ему было отказано в свидании с представителями израильского консульства? Потому, что новозеландцы думают, что я не израильтянин. Вот почему».

Однако со дна души стала подниматься другая тяжелая и какая-то замогильно-леденящая мысль.

«А что если они не разберутся? А что если разберутся наоборот? Вдруг хохлы наболтали, что это я им дал эти паспорта? Глупости! А где доказательства? Да и зачем хохлам на меня наговаривать…»

Сеня почувствовал себя никем иным, как злополучным Йозефом К. из романа Кафки «Процесс», бедным Йозефом, который должен был предстать перед судом, но не знал, в чем его обвиняют, а потом был аккуратно казнен ударом ножа так и не поняв, в чем же, собственно, он был виноват. От такого воспоминания Сеню охватил нестерпимо-гулкий, как эхо гробницы, ужас и прошиб холодный пот. Он горько заплакал, словно беспомощный ребенок, запертый в чулан неизвестно за что.

Вечнов никогда не предполагал, что он такой чувствительный, но там, в туалете, у него было ощущение, что он, как и Йозеф К., грезит наяву, и видит надгробье с собственным именем, неаккуратно, словно бы второпях, начертанным на нем, да еще и с орфографической ошибкой.

Жизнь заставляет нас делать надписи на собственных надгробьях, а потом казнит за то, что мы совершаем ошибки в собственных эпитафиях!

Наконец дверь туалета открылась, и Сеню вернули в общую камеру. Там уже были два хохла. Сеня успокоился. Зачем бы их стали сажать вместе, ведь подельников никогда не содержат вместе, чтобы они не договорились, как давать ложные показания. Хохлы рассказали Сене, что их допрашивала полиция из-за паспортов, оказавшихся фальшивкой, и на чем свет стоит ругали старуху-агентшу, мельком упомянув, что их все время спрашивали о Сене.

У Вечнова кольнуло сердце. Он поинтересовался, что именно спрашивали и что они сказали. Ответ был прост – всё, как было, то и сказали. Сеня успокоился. Ну, значит, подержат немного – и на самолет… Он – чист. На него у новозеландской полиции ничего нет, да и быть не может.

Женщину держали в соседней камере, отдельно от них. Наутро, которое можно было определить только по часам, поскольку в камере не было окон и круглые сутки горел свет, Сеня увидел, что за женщиной приходили, и ее долго не было. А вернулась она вся в слезах. Прокричала, что их обвиняют в незаконном пересечении границы, а это – до шести лет лишения свободы.

«Ну что ж, значит судьба у вас такая, – подумал Сеня. – Какими нужно быть идиотами, чтобы полезть через пограничный контроль с поддельными паспортами! Тоже мне, штирлицы недоделанные!»

Через какое-то время пришли за Сеней и отвели в одиночку. Вечнов считал часы до момента депортации. Он не мог глаз сомкнуть и вышагивал по камере взад-вперед как заведенный.

– Ну еще полчаса, а потом еще три часа, а потом еще… – уговаривал он себя, но сердце чуяло недоброе. Уж больно по-хамски и бесцеремонно с ним обошлись, как будто он преступник. На каком основании? Ну не желают они его впускать в страну, а задерживать-то за что? Наручники, почему наручники? По почкам по какому праву? А в туалет запирать – это что, законно?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Милый ты мой, что бы я без тебя делал? (ивр.)

Вернуться

2

А ты что думал? (ивр.)

Вернуться

3

В июне 1212 г. во Франции появился пастушок по имени Стефан, который объявил, что он посланец Бога, призванный стать предводителем христиан и снова завоевать Обетованнyю Землю. Kогда толпа доcтигла Маpcеля, то два тоpговца pабами за «воздаяние Божье» вызвалиcь пеpевезти в Cиpию этих «побоpников Хpиcта». В Египте же торговцы пpодали пилигpимов-крестоносцев как pабов.

Вернуться

4

Плутарх предполагал, что на Луне тоже могут жить люди – селениты. Герберт Уэллс в романе «Первые люди на Луне» описал селенитов как чрезвычайно слабых в физическом отношении существ, которые не смогли развить тяжелых мышц и костей ввиду отсутствия необходимости в таковых в связи со слабой лунной гравитацией.

Вернуться