Наталия Терентьева
Журавль в клетке

Правда гораздо необычайнее вымысла, но это только потому, что вымысел обязан держаться в границах вероятности; правда же – не обязана.

Марк Твен

Пусть я не постиг

Сокровенной глубины

Старого пруда,

Но и нынче различаю

Всплеск в тишине…

Кагава Кагэки

Вместо предисловия

Я прекрасно помню этот день. Светлана Филиппова, известная журналистка и ведущая одной милой и занимательной передачи на телевидении, личность крайне обаятельная, тонкая и то, что в мои времена называлось светлая, занеслась без звонка в наше не самое преуспевающее в столице издательство.

Она вошла ко мне в кабинет, махнула полой какого-то чудноватого пальто и уселась на стул перед моим вечно заваленным разными глупостями столом. Впрочем, здесь заранее прошу прощения – большинство наших дам, конечно, тут же скажет, что на самом деле чудноватый-то я, а на Филипповой было что-нибудь очень модное.

А что насчет глупостей, лежащих еще и на стульях, на подоконниках, на полу и об которые я обязательно раз пять споткнусь, пока доберусь до стола от двери, так на самом деле – это рукописи молодых авторов, в том числе хорошие. Просто я отстал от жизни и не хочу их печатать. Не хочу априори, не читая, потому что я давно уже, кроме Бунина, а также самого себя, никого не читаю и вряд ли знаю, какой точно сейчас год. Но это к слову.

– Светлана Евгеньевна, вы очаровательны и просто прекрасно выглядите, – завел было я, но Светлана только махнула рукой и в свойственной ей резковатой манере остановила меня:

– Вениамин Савельич, бросьте! Ерунду не говорите!

– Да нет, правда, вы просто необыкновенны сегодня! – стал настаивать я, потому что, присмотревшись, обнаружил, что она выглядит по меньшей мере странно.

Знал я ее давно, лет пятнадцать уж точно, видел в самых различных ситуациях, но такой – пожалуй, никогда. Ее обычно внимательные и грустные глаза сейчас блестели, утолки губ то и дело приподнимались в не очень, как мне почудилось, доброй улыбке, а привычно гладко зачесанные русые волосы развевались, хотя в моем кабинете не то что вентилятора, открытой форточки-то и той не было.

Светлана, не дав мне договорить, быстро достала из сумки толстую папку и бросила ее на стол.

– Это вам.

Я открыл на первой попавшейся странице, с ходу наткнулся на просто замечательную мысль и обрадовался:

– Отлично! Оставьте, почитаем, насладимся общением с умнейшим человеком и тонкой женщиной…

Светлана недовольно повела плечами, а я поспешил добавить:

– В общем-то, можем и договор сразу подписать… Живем, правда, в эмпиреях, поэтому многого не обещаю, но кое-какое вознаграждение таланту непременно последует… Тираж десять-пятнадцать тысяч наверняка хорошо разойдется… Фамилия ваша на слуху, физиономия хорошо известна… гм…

– Светлана замотала головой. Вениамин Савельич, погодите. Это совсем не то, что вы думаете!..

– Как? – Я процитировал понравившиеся мне строчки. – Я так и чувствую, что это чудесная книжка о любви… Разве нет?

Светлана неожиданно засмеялась.

– Нет-нет-нет!.. Это… Да пожалуй, и не скажу, что. Не знаю. Я вовсе не собираюсь это печатать. Просто… я не хочу, чтобы это пропало. Пусть… – она провела рукой по папке, – пусть пока полежит у вас, хорошо?

Привыкший к разным странностям авторов, я легко согласился:

– Хорошо-хорошо, Светочка. Пусть полежит… Если вам угодно так назвать нашу работу…

Светлана почувствовала мою неискренность и мгновенно вспыхнула.

– Я ведь серьезно говорю, Вениамин Савельич! Я принесла вам это, потому что… Ну можно я не буду объяснять, почему? Вы сами потом все поймете!

Последнюю фразу она договорила уже из коридора.

Пока я встал из-за стола, дошел до двери, она, не дожидаясь лифта, уже сбежала вниз по лестнице.

Больше я ее никогда не видел. Что с ней случилось – толком никто не знает. Когда я об этом заговариваю в редакции, пожилые дамы вздыхают и отводят глаза, а Юлечка, дочка моего друга, которая работает у нас секретаршей, морщит свой милый носик и смеется.

– Вениамин Савельевич, – выговаривает она по слогам мое имя, с трудом скрывая насмешку над стариком. (А кто же я еще, в сравнении с ее прекрасными двадцатью тремя годами, уверенными в себе, наивными и жестокими?) – Да ведь все знают: уехала ваша Филиппова в кругосветное путешествие с каким-то эфиопом или шведом! И не вернулась.

– Вот именно, Юлечка! Не вернулась! – соглашаюсь я, мимоходом отмечая про себя, что из-за милой, но непроходимой глупости и вредного характера Юлечки я не замечал раньше, что она очень и очень хороша – легкой, бездумной красотой. Впрочем, может, она просто молода.

Так что в этом плохого, Вениамин Савельевич? – почти уже кричит Юлечка, она уверена, что я глуховат. И я ее не разочаровываю. – Она! Не вернулась! Потому что осталась в Эфиопии или Швеции! В общем где-то там, где ничего не надо делать! Можно с утра до вечера писать дурацкие книжки!.. – Юлечка в запале забывает, что я-то лично – горячий поклонник безрассудной Филипповой, хотя передачи ее смотрел крайне редко, а книжки читал по диагонали. Но читал же! Женскую-то литературу… Не каждый мужчина может этим похвастаться, издатель тем более. Но Юлечка не читает ничего, а сейчас она к тому же оскорблена явным неравенством при распределении подарков судьбы. – И быть еще при этом любимой женой эфиопа!

– Да почему эфиопа-то? – обязательно встревает в разговор наша старейшая редактриса, дама с безупречным литературным вкусом и сумасбродной страстью к политической борьбе. Причем Софья Леонидовна удивительным образом всегда, при любом режиме оказывается в самой активной, юной оппозиции к власти. – Что ты вечно глупости придумываешь? Светлана встретила человека, которого любила всю жизнь…

– Ага, а он оказался диссидентом, и она за ним в кандалах поперлась в Сибирь! – с хохотом и безо всякого уважения к героическому прошлому Софьи Леонидовны заключает Юлечка и уходит в свой закуток.

– А ты, Веня, в самом деле… – укоризненно качает головой Софья, и я понимаю, что сейчас самое время напроситься к ней в комнату на чай с подсохшими ватрушками и разговорами об исчезнувшей Филипповой. – Давай, заходи ко мне, уж угощу чем-нибудь, покажу, какой мне шедевр вчера принесли…

Чей-нибудь очередной занудный шедевр и чаек из веника (Софья – отвратительная кулинарка, но зато одна из умнейших женщин моего поколения) – лишь предлог. Как только я захлопываю дверь, она набрасывается на меня:

– Ну что ты женщину, еще совсем молодую, преждевременно хоронишь?

– Да почему хороню? Что ты, Софьюшка!

Софья не дает мне оправдаться:

– То, что она больше не приходит, еще ни о чем не говорит. То, что дома никого нет – тем более. Может, ей работа эта ее просто надоела. Если бы что-то произошло, вот тогда бы все узнали… Уж телевизионщики-то что-нибудь раскопали бы обязательно…

Слабое место Софьиных доказательств. Поэтому его она проскакивает побыстрее. А мне-то хочется – как раз очень хочется! – все это слышать. И убедительные доказательства, и послабее. Любые доказательства того, что Филиппова, непредсказуемая, норовистая, ни на кого не похожая Филиппова, милая и чем-то бесконечно мне симпатичная, – жива. Это, видимо, отражается на моем лице, потому что Софья Леонидовна взвивается с молодым задором:

– Вот-вот! Точно! По лицу твоему трагическому вижу! С чего ты вообще решил, что с ней что-то случилось?

– Так пропала же она… – робко пытаюсь встрять я.

Софья не знает про папку. Она на самом деле ничего не знает. Но у нее есть эта чудная женская интуиция, доставшаяся их хитромудрому полу то ли от ночных птиц, то ли от каких-то зверьков, живущих в постоянном ощущении опасности и привыкших загодя распознавать приближение урагана и беспощадного хищника. Софья, например, уже много лет сообщает мне заранее, когда придут пожарники штрафовать наш ветхий особнячок за никуда не годную проводку и кто из авторов сподобится в скором времени на очередной опус.

Вот и сейчас она чувствует, что я что-то от нее скрываю, и пытается меня, что называется, расколоть. Но я не колюсь… (Удивительные все-таки обороты появились в современном языке!) Я молчу, потому что ничего, кроме страха и печали, не чувствую, когда думаю про Филиппову. И еще потому, что собираюсь напечатать то, что она принесла мне тем стылым октябрьским днем. И даже знаю, как проиллюстрировать эту ее книжку. Последнюю…

Нет, нет! Вовсе нет! Просто так кажется в иной миг… А нужна мне всего одна картинка, один рисунок. Куда-то уносящаяся Филиппова на миг застыла у моего окна. А за ее спиной тоже застыли в последнем вдохе поздней осени совершенно голые, беспомощные ветки чудом уцелевшей в самом центре Москвы ивы. Впрочем, возможно, это растение называется совсем иначе.

Да. Вот я, кажется, и нашел ответ на столько времени мучивший меня вопрос. Хотел написать несколько строк на тему осени вообще и своей в частности… А получил вместо этого неожиданный ответ.

Филиппова была в тот день другая. Совсем другой человек. Теперь я, пожалуй, могу поверить в эфиопа и шведа. Такая Филиппова могла уехать куда угодно. К примеру, могла уехать делать военный репортаж в самую горячую точку нашей безалаберной планеты, и тогда точно никто ничего про нее рассказывать не станет, пока она не вернется. А она вернется. Та, прежняя, могла и… А эта – обязательно вернется.

Ну а теперь-то уж вернется точно! Чтобы сказать мне:

– Что ж вы, Вениамин Савельич, слово-то не держите, а? Ведь сказано было – даю вам лично, не для печати! Все имена настоящие, история – тоже. Да еще сами видите – какая…

Впрочем, лукавлю. Про имена и все остальное – сам догадался, не говорила мне ничего Филиппова, залетевшая в редакцию морозным октябрьским утром в своем темно-синем полупальто с серебристо-черной меховой оторочкой.

И я часто вижу как наяву: вот она, с прямой спиной и даже чуть сведенными назад плечами, вышагивает по хрустящей корочке первого льда и, оборачиваясь, все смотрит наверх, на шестой этаж – не помашу ли я ей на прощание рукой.

А я в это время, кряхтя и беседуя сам с собой о странностях жизни, выбираюсь из своего неудобного кресла, в котором в последнее время все больше сидят по вечерам мальчишки, мои бойкие хамоватые помощники… Иду неторопливо к окну и что-то никак не могу до него добраться через заваленные письмами наивных читателей и контрольными экземплярами книжек стулья, а Филиппова уходит, и ее непривычно растрепанные волосы искрятся под холодным утренним солнцем…

И я действительно сейчас нарушаю слово. Впрочем… Я не знаю, зачем Филиппова наводила такую уж тень на плетень. Ничего особенного в этой истории нет, чтобы прятать ее от людских глаз и ушей. Ну а если есть… Может быть, тогда она вернется из своего кругосветного путешествия, чтобы накостылять ветерану пера по первое число. Я готов ответить на все ее упреки.

Филиппова ворвется ко мне в кабинет разъяренная, загорелая, в коротком оранжевом платье и развевающемся платке с рисунками Шагала. Она тряхнет длинной рукой со звенящими прозрачными браслетами и своим прелестным, чуть низковатым голосом сердито выкрикнет:

– Ты что же это, козел, слово нарушил?

Возможно, она выразится как-нибудь помягче. Ограничится, к примеру, склеротиком. Хотя кто ее знает! Может, припечатает и покруче.

– Сядьте, Светочка, – скажу я ей. – Сядьте. Вы очаровательны в своем персиковом наряде.

Филиппова скорей всего сядет на первый попавшийся стул, закинет ногу на ногу и настойчиво повторит:

– Почему нарушил слово?

– Потому что понял, зачем вы мне это принесли.

– И зачем же? – Филиппова гордо вздернет верхнюю губу, а в глазах ее запрыгают насмешливые огоньки.

– Чтобы было, за чем возвращаться. Правда, Светочка? Правда ведь?

И тогда гордая Филиппова заплачет. Шмыгая носом и размазывая краску на ресницах. А потом, глядя на меня сквозь прозрачный голубоватый камешек на своем браслете, покачает головой и тихо скажет:

– А вот и нет, Вениамин Савельич. Вовсе не для того. Просто я хотела, чтобы все знали… Точнее – чтобы никто не знал… Никто бы все равно не поверил, как было на самом деле и почему мы это сделали… И он, тоже, со временем стал бы задумываться… Понимаете?

– Не совсем, Светочка, но всячески вам сочувствую.

Филиппова обязательно тряхнет головой и недовольно покривится:

– Сочувствуете… Ерунда какая! И потом. Как это «не совсем» понимаете? Я имею в виду эту нашу историю…

– Светочка. – Я постараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче. – Светочка… я не читал вашей книжки. Мне показалось – вы просили меня не читать ее, так ведь? И еще просили ее сохранить. Ведь так?

– А как же… – поперхнется Филиппова. – А как же вы ее напечатали?

– Да как-как.. Посмотрел в начало, посмотрел в конец, заглянул в серединку – все так замечательно, поучительно, тонко… поэтично… гм… кое-где… – пошучу я, с опаской думая, как бы взрывная Филиппова не разъярилась окончательно.

Филиппова чуть наклонит голову вбок и похлопает сильно выгоревшими ресницами, а я только тут замечу, что она коротко постригла волосы, и они у нее, оказывается, слегка вьются у самой шеи, обвитой чем-то диковинным. Может, это и есть настоящие коралловые бусы?

– Поучительно… – повторит она и засмеется.

– Крайне поучительно, – подтвержу я и тоже засмеюсь, искренне любуясь прекрасной, помолодевшей, загадочной Филипповой. Совсем другой Филипповой.

И я тогда сброшу годков эдак двадцать, а то и тридцать, подбоченюсь и скажу:

– Я такой же максималист и однолюб, как и вы… Не протестуйте, не протестуйте! Это для всех вы дама средних лет или чуть моложе, с некоторыми тараканами в голове и жестким, непреклонным нравом. Но я-то всегда знал…

Филиппова испугается, что я сейчас сделаю какую-нибудь глупость, свойственную мужчинам в самом расцвете лет или чуть старше, и натянет на физиономию самую свою противную маску, насмешливую, желчную. А я потороплюсь объясниться:

– Если бы не было такой странной предыстории этой книжки, ее стоило бы придумать. Согласны, моя дорогая Филиппова? И все-таки, скажите мне, старику, какого черта потянуло вас в эту Эфиопию, или Швецию, или куда вы усвистели тем осенним утром, в синем пальто, с растрепанными волосами?

И Филиппова откинется на спинку обшарпанного стула, распространяя по моему кабинету дынный аромат чего-то удивительного и не существующего в природе, лениво попросит чашечку кофе, который я не пью, и только тогда наконец улыбнется своей обычной, милой, немного растерянной улыбкой.

Когда она вернется…

1
День рождения Маши

– Ага, и был он маленький и говнистый, – подытожило мое чадо, выслушав в день своего пятнадцатилетия историю моей любви и своего появления на свет.

– Маша! – искренне возмутилась я, много лет пытавшаяся привить дочери отвращение к помоечно-просторечной лексике.

– Хорошо, – покладисто кивнула Маша. – Он был среднего роста и подловатый. Сойдет?

Я засмеялась, а она продолжила:

– Зачем же ты меня от такого козлодуя родила?

– Господи, Маша!.. Родила, потому что очень любила, разве неясно? А если ты задумаешься об этимологии слова «козлодуй», тебе станет тошно.

Тут уже засмеялась Маша:

– А у нас в школе новый охранник, знаешь, с какой фамилией? У него так и написано на табличке: «Security. Козодер Андрей». Я ему посоветовала приписать хотя бы «-ов» в конце. Козодеров поприличнее звучит.

– А он? – невольно спросила я и тут же в который раз подивилась чудесам наследственности: обаятельная способность ловко переключить внимание собеседника на совершенно другую, более приятную или веселую тему непостижимым образом досталась Маше от ее генетического отца. Может, нам стоит подумать о дипломатической карьере для нее? Хотя с Машиной внешностью ее сразу возьмут в оборот и сделают из нее Мату Хари, испортят бедной девочке жизнь. Нет уж, пусть лучше поет…

– Мам, а что, ты действительно больше ничего о нем не знаешь? – спросила Маша, заметив, что я отвлеклась и погрузилась в свои мысли.

Ну конечно. Вот этого я боялась больше всего, и не один год. Из трусости я не рассказывала Маше об отце, хотя по-хорошему это надо было сделать года два-три назад, а то и раньше. Но ее ведь не интересует и не может интересовать прошлое. Забавно, смешно – и не больше. Мама кого-то без памяти любила! Благополучная, спокойная, насмешливая мама… А вот кто он, тот человек, жив ли, где он сейчас, как выглядит… Только начни рассказывать!.. Казалось мне всегда.

Дальше – больше. Посыпались бы вопросы: а почему он не приходит, если, оказывается, живет вовсе не в Канаде, как я когда-то, преодолев яростное сопротивление немногочисленных родственников, стала рассказывать Маше, да так и привыкла? А почему он не любит ее, дочку Машу? И она еще не знает, что похожа вовсе не на литовского дедушку, а на своего отца, которого видела в слишком юном возрасте, чтобы запомнить. А почему, а почему…

Сотни вопросов могла задать мне дочка Маша, и среди них один, самый главный… А я не могу достойно и честно ответить ни на один из них.

***

На сегодняшний день я действительно почти ничего не знала о Машином отце, который за восемь месяцев до ее рождения вдруг понял, что делать нам вместе больше нечего. Машу он, правда, повидал, когда ей было полторы недели от роду.

И даже дал ей свою не самую благозвучную и не самую русскую фамилию Соломатько. Вот зачем я ее взяла для дочки – это вопрос. Наверно, тогда еще на что-то надеялась – неизвестно на что. И к тому же не хотела, чтобы девочка была без роду и племени.

А Маша оказалась действительно его породы, со всей смесью кровей Соломатько Игоря Евлампиевича – хорошенькой, хитроватой и смышленой. Благо, что все это уравновесилось наследственностью по линии маминых родственников, а именно: великорусской душевностью и простотой, граничащими с глупостью. Кроме того, трудно сказать, от кого точно Маша приобрела с годами отличную фигуру и завидный рост. Ее могли бы взять в баскетбольную команду – она была бы самым маленьким, но самым ловким игроком в команде. Что же касается пения…

К Машиному таланту наша бабушка относится с благоговением, я – со страхом, а Маша – поплевывая, поскольку считает его чем-то само собой разумеющимся. Она родилась с таким голосом, с такими чудесными, просто невероятными вокальными данными. В одиннадцать лет Маша пела две с половиной октавы, а сейчас учится петь с самого начала, по сложной современной системе. Она часами делает упражнения вполголоса, а потом иногда просит меня:

– Мам, ну крикни хотя бы ты! Тошно просто от этого шепота!.. – и лупит по клавишам пианино так, что соседская собака Воробей перестает выть от голода и забивается куда-то в самую дальнюю от нашей стенки комнату.

Собака, между прочим, привычная ко всему. Хозяйка ее – Светка-барабанщица, моя подружка и тезка, – чуть подвыпив, много раз на полном серьезе предлагала мне застраховать Машин голос.

– Нет, правда, Свет! – кричит Светка в потолок (у нас такая удобная система общения между этажами: если громко разговаривать в углу кухни, где проходит широкая вертикальная батарея, то все отлично слышно и внизу, и наверху). – Вот, к примеру, наш синтезатор, какой-то паршивый «Самсунг», застрахован на две с полтиной! Зеленых, не деревянных! А ты разрешаешь Машке просто так ходить по улицам, когда у нее такое сокровище в глотке!

– У меня сокровище в виде моей мамы! – орет в ответ вежливая Маша, если присутствует при нашей беседе. – А в глотке у меня фигня какая-то! Еще неизвестно, во что разовьется!

Это почему же, Маша, неизвестно? – тихо спрашиваю я, напрочь забывая советы педагогов не поощрять детскую гигантоманию, которой Маша сильно страдала с раннего детства. Любила все большое – игрушки, предметы мебели, самые большие ложки и тарелки, головки сыра и буханки хлеба, больших собак на улице и свои фотографии, где у нее получались преувеличенно большие руки или ноги. «Я большая!» – говорила маленькая Маша, стоя перед зеркалом и при этом показывала руками, какая же она большая. Получалось впечатляюще.

Один австрийский психолог (книжку которого я как-то случайно внимательно прочитала в отпуске) считает, что если поощрять это, то ребенок очень быстро начинает считать себя центром Вселенной и ее смыслом.

Не знаю. Я не казалась себе особо большой в детстве и совсем не любила большие игрушки. Но центром Вселенной считала себя долго, больше двадцати лет, примерно до встречи с Машиным папой. Потом на некоторое время центр переместился ближе к упомянутому папе. А после той замечательной встречи, продолжавшейся пять с половиной лет, я вот уже пятнадцать лет пытаюсь скрыть от Маши, что ничего важнее, чем она, для меня в жизни нет. Ни мои статьи, ни передачи, ни я сама. Только Маша знать этого не должна. Посему я отчаянно вру, притворяюсь энтузиастом своего дела, готовлю и провожу передачи, а Маша их почти всегда смотрит.

Однажды она с сомнением заметила:

– Хитрая ты.

– Почему, Маша? – удивилась я. Вот уж какой-какой, а хитрой я себя никогда не считала.

– Да потому что никто даже представить не может, какая ты на самом деле, – безапелляционно объявила Маша и оставила меня в глубокой задумчивости соображать, хорошо это или плохо. И какую из моих тщательно скрываемых тайн поняла или почувствовала Маша.

2
План

Примерно через неделю после нашего разговора об отце Маша пришла домой из своей музыкальной спецшколы с громадным шуршащим пакетом и вывалила на кухонный стол не меньше сорока видеокассет.

– Ты что, ограбила видеопрокат? – ужаснулась я, зная, что, если Маше что-то втемяшится в голову, она изящно и ловко, не разбивая при этом своей замечательной головы, пойдет напролом. Взяв тараном какого-нибудь влюбленного мальчика.

– Нет, велела Митьке Кутейкину ограбить. Мам, ну ты что, я шучу! – она улыбнулась. – Выиграла в «Тетрис» у директора школы.

Я махнула рукой, зная, что и то, и то могло оказаться правдой, но если Маша не захочет рассказывать, из нее не вытянуть ни слова. Тоже наследственность. Наверно, по линии отца у нее в роду были сплошь партизаны, отшельники, принявшие обет молчания на двадцать лет, и шпионы.

– Учиться будем! – провозгласила партизанка Маша и засыпала себе в рот целую мисочку с соленым печеньем. – Мам!.. – предупредила она мою реакцию.

Я всегда боюсь, что Маша ненароком подавится, когда с азартом откусывает полкуриной ножки или заглатывает целиком мандаринчик. Удивительно, что она выросла такая тонкая, потому что – называется ли это просто хорошим аппетитом или как-то по-другому, – но Маша обычно метет все, что видит перед собой. Хотя надо признаться, что обычно видит она перед собой только вкусное или очень вкусное.

Маша поразила меня своим спокойным аппетитом хищника еще в самый первый день ее жизни, когда ее, гордую и смущенную, принесли мне через четыре часа после появления на свет. Маша тогда смотрела на меня не отрываясь, вопреки всей науке. А когда я в порыве чувств неловко царапнула ее по щеке, она заревела самыми настоящими слезами, которые вообще-то появляются у младенцев только на третьем месяце жизни, как возмущенно объяснила мне педиатр.

Я полюбила ее сразу – и за эти слезы, и за то, как она умело и жадно схватила грудь и аккуратно высосала все до последней капельки, закашлялась, справилась с кашлем и доверчиво положила щечку мне на сосок. Но больше всего я полюбила ее за тот смущенный и гордый взгляд. И еще за то, что никто на свете не был ей рад. Даже мама. Мама, то есть я, заплакала в родильной комнате, когда мне показали для достоверности Машу с разведенными ножками.

Я-то ведь ждала мальчика. Я мальчика вынашивала. Я ждала мальчика сорок недель и один день. Я все девять месяцев надеялась. И еще пять лет до этого. С тех пор, как Машин папа мне однажды сказал: «Вот кто сына мне родит…» Правда, он не договорил, что же будет с тем, кто родит ему сына. Но мне это казалось очевидным. Ну, как обычно бывает в сказках – счастье находит ту, которая для батюшки-царя очень кстати родила богатыря… Это же понятно!

А я родила не богатыря, а Машу. Правда, вся одежда для новорожденных, купленная мною впрок, осталась в приданое Машиным куклам. Ей налезли только вещички, которые я заготовила для своего младенца на полгодика. Лет до тринадцати, пока Маша не стала оформляться в подростка, я все боялась, что она вырастет слишком крупной. Но теперь-то стало ясно, что наследственно тонкие щиколотки, изящные запястья, точеная фигурка Маши вкупе с очаровательным личиком и жестким, сильным нравом разобьют сердце не одному Митьке Кутейкину, готовому, кажется, разворовать не только видеопрокат, но и все ближайшие сберкассы, лишь бы милая Маша улыбнулась ему.

– Мам, ты что так умильно на меня смотришь? – удивилась Маша, раздирая подряд все пакеты с чипсами. – Хочу высыпать все в одно место, чтобы было как салат. Ага?

– Ага, – вздохнула я и стала доставать видеокассеты из пакета.

Машин выбор показался мне весьма и весьма странным. Дома у нас таких фильмов почти нет – я очень тщательно, старательно формировала Машин вкус во всем, с самых первых мультиков. А тут… Моя Маша сошла с ума? Я с ужасом смотрела на яркие картинки: похищения, кровавые убийства, шантажи, ограбления банков, иными словами – дурные боевики, где на двадцать выстрелов три членораздельные фразы. Все, естественно, американское. Но затесалась и одна наша, вполне приличная, кассета – я помнила этот фильм: трогательная история маленькой девочки, решившей ограбить собственную маму, чтобы за неимением денег и дела та сидела бы дома и читала дочке сказки.

– Ничего не спрашивай, сначала все просмотрим, – предварила Маша мой недоуменный вопрос.

– Маш, я не буду смотреть эту ерунду, а ты тем более. Тебе еще надо позаниматься перед зачетом. Часа… м-м-м… три.

На самом деле-то я твердо убеждена, что Петр Ильич Чайковский когда-то пококетничал и слукавил, поделившись с потомками секретом своего успеха: соотношение «один к десяти», где вторая цифра – это труд в поту и муках, а первая – то чудо, которое не имеет рациональных объяснений, зато имеет много наименований, в том числе «дар божий», «талант», «вдохновение» и тому подобное.

Мне кажется обидным такое соотношение. Может, в силу моей женской нерациональной природы, или врожденной лени, или неприязни ко всему, что дается адским трудом и муками. Но тем не менее дочку я пытаюсь ориентировать и настраивать на труд и прилежание. Вдруг не хватит таланта – будет, по крайней мере, образованным и добросовестным человеком.

– Йоо-хо-хо!.. – заорала Маша во всю мощь своих богатырских легких и продолжила нормальным милым голосом. – Вот и все занятия. – Она засмеялась, увидев мой взгляд. – Позанимаюсь, мам! А кассеты эти нужны, чтобы знать – как надо, а как не надо. В общем – выработать тактику.

– Маш, давай с самого начала. Тактику чего?

Маша вздохнула. Минуты две она терпеливо складывала из кассет домик, потом сказала-.

– Хорошо, я скажу. Я уже почти все придумала. Мы его украдем. – Маша секунду помолчала для пущего эффекта и пояснила: – Говнистого этого.

– Ч-что?!. – поперхнулась я хрустящим сырным шариком.

– Не что, а кого, – поправила меня Маша и аккуратно постучала по спине. – Я имею в виду папочку. Ты знаешь, где он, оказывается, сейчас приворовывает? Это, конечно, не Госдума и не Центробанк, но контора тоже приличная.

– Так. Хорошо…

Я поняла наконец, почему Маша носилась всю неделю с таким таинственным видом. Я-то думала, что она переживает мой рассказ об истории ее появления на свет… А она, выходит, сведения об отце где-то собирала.

– Кстати, узнать об этом Соломатьке, – ответила она на мои мысли, – совсем несложно было. В Москве, знаешь, сколько Соломатек? Не смейся, украинские фамилии склоняются в мужском роде, кажется… Русский язык надо знать… Так вот – их всего восемь, включая Марию Игоревну. – Мария Игоревна постучала себя по крепкому прессу, прислушалась и хлопнула еще сильнее. – Слышишь? Чипсы в пустоте булькают. Надо срочно покушать. Голос же необходимо на опору сажать, нам всегда так говорят. – Она, не теряя времени, что-то быстро вытащила из морозильника. – Покушать, а потом обсудить план похищения. Тебе сколько медальончиков? Один? А мне – три…

***

Дух противоречия – пожалуй, единственное, что точно досталось Маше от меня. Это прекрасное качество затмевает и подчиняет все остальные. Поэтому Маша, внешне совершенно не похожая на меня, всегда была при всем при том больше моей дочкой, чем своего отца, теперь уже просто какого-то мифического персонажа. И спорить с ней, объясняя, что видеокассеты – это одно, а жизнь – совсем другое, я не стала. Бесполезно и вредно. Только подтолкнешь ее к какой-нибудь глупости. В то, что Маша серьезно на подобное решится, – я не верила.

На всякий случай я ненароком сообщила ей свое мнение по поводу киднэппинга, шантажистов и прочих вымогателей. Маша небрежно вздохнула: «Ага!», чмокнула меня, и на этом разговор о похищении Соломатька увял сам по себе.

Маша больше не вспоминала об отце, ничего не уточняла, не сидела с отсутствующим видом. В общем, вела себя совершенно обычно. Что само по себе настораживало. Поэтому когда однажды она не пришла вовремя из школы, не позвонив, и не объявилась до самого вечера, у меня к восьми часам противно заныло под ложечкой. Я гнала дурные мысли и старалась заняться чем-нибудь путным, чтобы не обзванивать подружек и зря не позорить дочь. Маша ведь, в принципе, могла пойти в гости, на концерт, в музей… скажем… естествознания… или в планетарий…

В полдесятого я стала уже сильно нервничать. И все-таки позвонила для верности ее лучшей подружке Ирке. Маша ушла из школы вместе со всеми, вовремя, но была чем-то озабочена, сказала Ирка. В морги и больницы в таких случаях я стараюсь не звонить до последнего, то есть до последней капли валерианки и корвалола и до первого звонка Машиной бабушке, моей маме, после которого мы обе начинаем звонить друг другу каждые три минуты и кричать: «Ну как? Куда звонила? И я тоже… Да успокойся ты, на самом-то деле! Только нервы мне все истреплешь, толку от тебя никакого!!!»

В половине двенадцатого раздался звонок. Я сразу поняла, что звонит Маша.

– Мамуль! Как дела? В общем… – Я хорошо знала этот победный тремор в голосе моей дочки, когда трусоватая папина природа уступала двум-трем моим генам и Машу начинало нести без тормозов. – Все получилось!

– Что? Что у тебя получилось? Маша! Где ты, в конце концов?!

– На даче.

– С кем?.. Зачем?.. – мне трудно было представить, что Маша вдруг отправилась зимой на нашу плохо протапливаемую дачу, да еще на ночь глядя.

– Я на Соломатькиной даче, мам, – кротко встряла Маша в мои причитания. – С Соломатьком. Он сам меня сюда привез. А я взяла его в залог.

– Ты хочешь сказать – в заложники?

Ну да… Теперь он сидит запертый и ждет, чтобы его выкупили. Понимаешь? Ну, в общем, приезжай, я все объясню. А то по телефону как-то непонятно.

Да уж чего понятнее! Я-то уже все поняла и бегала по квартире с трубкой, в одной штанине, спотыкаясь об другую, бросая на ходу в дорожную сумку какие-то предметы. На самом деле я искала стартовый пистолет. Не брать же было с собой обрез из фамильного ружья, который служил нам пугачом на нашей даче. Я продолжала задавать Маше дурацкие вопросы, просто чтобы подольше слышать ее голос, так мне было спокойнее. Маша отвечала, а потом вздохнула и заметила:

– Мам, если ты ищешь обрез, то он у меня. Я им пугала Соломатька.

Я замерла на полпути, потом аккуратно поставила обе ноги рядом, проверила, хорошо ли подтянуты у меня носки. Выпрямилась и только после этого сказала:

– Хорошо. Молодец.

– А стартовый захвати, пожалуйста. Он лежит в гараже в коробке рядом с лопатой.

– А что ж ты?! – неожиданно для себя самой крикнула я, что есть силы, испытывая сильное и ясное желание сделать то, чего не делала никогда – съездить Маше по голове. – Что ж ты его оставила-то?! Ты б и топорик захватила, для мяса, и ножей побольше, а, Маша?!

Стартовый пистолет в сумочку не вошел, – лаконично ответила умница Маша и попросила: – Мам, приезжай скорей, пожалуйста. А то я есть очень хочу. Да и страшновато тут, если честно.

3
Дача

Я лихорадочно собралась, схватила ключи от машины и галопом понеслась вниз по лестнице, потому что, как обычно, наш маленький лифт где-то покорно ждал, пока загрузится большой.

До Соломатькиной дачи оказалось езды ночью чуть более получаса. Я старалась ехать нормально, чтобы собраться с мыслями и понять, что я скажу своей дочери. Искать дачу долго не пришлось, поселок Петрово-Дальнее по Новорижской трассе имеет славу доброго соседства славных космонавтов, темнолицых овощных мафиози и томных, грузных солистов Большого театра. А в самом поселке я еще издали увидела симпатичный трехэтажный домик с темно-красной крышей и смешным флюгером в виде двух золотых крутозадых петушков – нос к носу.

Маша стояла на освещенном крыльце, чуть подпрыгивая, махая мне рукой, и вообще мало походила на террористку.

– Мам! Я здесь! – весело прокричала Маша, завидя меня на тропинке у дома.

Я вдруг понадеялась, что все это окажется просто шуткой моей неугомонной дочери.

– Говоришь, голодная?

Маша обрадовалась, наверное, боялась услышать от меня другие слова.

– Ага, как волк.

***

Под длинным пальто волк был наряжен по последней моде самых юных взрослых – во все такое тесное и короткое, будто на два размера меньше нужного. Обтягивающая юбчонка открывала длинные, крепкие, накачанные на роликовых коньках Машины ножки в совсем тонких колготках и нелепых, громадных то ли туфлях, то ли ботинках на изогнутой платформе четырнадцати сантиметров. Кроме ботинок и пальто, одежда была чужая. Маша категорически предпочитала другое направление молодежной моды – на два размера больше, непропорциональное и обязательно хоть в одном месте художественно рваное.

Я поняла, что в любом случае мне надо для начала сесть на что-нибудь твердое, а потом задавать вопросы.

Я поднялась по гладким дубовым ступенькам. А Маша, подскакивая от нетерпения, выпалила:

– Ну вот, дело было так!..

– Где Соломатько? – задала я простой вопрос.

Я не умею строго разговаривать с Машей и никогда не умела, поэтому даже оттенок раздражения в моем голосе вызывает у Маши бурю негодования и обиды.

– Мам!.. Ты сначала послушай, а потом ругайся! Все было так… – Маша уже внимательнее пригляделась ко мне и остановилась сама. – Ты волновалась, да? Хорошо, я потом расскажу. Давай поедим сначала… Смотри, как здесь здорово! Надо у нас на даче такие же фонарики в саду сделать, да, мам?

***

Мы с Машей стояли на веранде прекрасного, судя по всему – недавно отстроенного дома, в котором был где-то заперт его хозяин, он же мой несостоявшийся пятнадцать лет назад муж и Машин горе-отец.

– И как ты его сюда затащила?

– Ты что? Он сам меня сюда затащил.

– Зачем?

Маша сделала неопределенное движение рукой.

– Ну-у… чтобы… м-м-м… Мам, не знаю, какое бы слово тебе понравилось.

– Господи! – Я посмотрела на смутившуюся Машу и вздохнула. – Он знает хотя бы, что ты его дочь?

Маша наклонилась и стала шнуровать ботинок.

– Сначала не знал.

– Значит, он привез тебя сюда, чтобы… соблазнить, что ли?

Тут моя Маша совсем зарделась:

– М-м-м… вроде да. Только не так романтично.

Час от часу не легче… Маша, видя мою оторопь, усадила меня в удобное плетеное кресло-качалку, а сама залила в чайник воду, включила его, достала из моей сумки пакет с датским печеньем, разорвала его одним движением и приготовилась рассказывать леденящую душу историю похищения своего отца Соломатько Игоря Евлампиевича.

Зная чудесный дар моей дочки превращать любую ерунду в увлекательнейшую историю без начала и конца, я остановила ее:

– Подожди, чуть позже. Что он там делает-то сейчас?

У Маши сразу повеселели глаза:

– Пойдем посмотрим!

– Потом, еще насмотримся. – Сама не знаю почему, я оттягивала момент, когда увижу ее отца. – Я просто имею в виду… он… в порядке?

– В полном! Ну что ты, мам… Я же все продумала! Только… Он все это время, пока ты ехала сюда, что-то негромко говорил, бормотал вроде.

– Может, он по телефону сотовому звонил? Маша горделиво расправила плечи:

– Он сдал мне телефон! Почти добровольно…

– Ты знаешь, надо бы к нему дверь как следует забаррикадировать.

Я помнила прекрасно, как ее отец мог неделю ходить надувшись, а потом в половине пятого утра заорать так, что одни соседи вызывали милицию, другие – «Скорую помощь», а третьи переставали здороваться и обходили сторонкой, с опаской и любопытством глядя на нашу эффектную молчаливую пару.

– Не волнуйся, мамуль, – Маша ласково потерлась носом о мой затылок. – Заперт в лучшем виде, – продолжила она, улыбаясь сомкнутыми губами.

Она сейчас подражала героине популярного ночного сериала, ловившей бандитов голыми руками, холодноватой и ироничной. Я, конечно, должна была это оценить, но не стала. Я всячески стараюсь не поощрять очевидные Машины актерские способности. Боюсь, что клоунада уведет дочку от серьезного вокального искусства к недолговечным прыжкам на эстраде. И поэтому (в том числе) я проигнорировала ее новую роль. Кроме главного – что мне категорически не нравилась вся эта достаточно странная и опасная игра, затеянная Машей.

– Заперт где?

– В бане, – ответила Маша, слегка разочарованная моей реакцией на ее геройские поступки. – Он сам туда пошел, хотел как следует повеселиться, – продолжала она, расстроенная тем, что я не хвалю ее.

Она горько улыбнулась, совсем как взрослая, а у меня заскребло на сердце – неужели она уже так выросла? Как бы мне хотелось, чтобы она никогда не узнала о таких вот веселых баньках и их владельцах, уважаемых отцах семейств, и об их патологических семьях, о разведенных супругах, живущих вместе, и не разведенных, живущих отдельно, о не супругах, любящих друг друга, и супругах, не любящих, обо всех компромиссах и неразрешимых противоречиях взрослой жизни.

Но марш-бросок в эту жизнь уже сделан. И я только вздохнула и приготовилась слушать.

***

– А дело было так, – опять весело начала Маша, наматывая на вилку растворимые спагетти, которые я захватила с собой и сейчас быстро залила кипятком. – Я стояла на перекрестке и ловила Соломатька.

– Как это ты его ловила?

– Ну… просто… ждала, пока он поедет.

– На таком морозе в этой вот юбчонке?

– Я была в застегнутом пальто, мама.

Я открыла рот, чтобы объяснить Маше, что все равно – не дело соблазнять собственного отца голыми ногами. И не дело из кокетства ходить в мороз в осеннем пальто. И вообще – в застегнутом-расстегнутом… осеннем-зимнем! – Да такие вот дядечки за версту чуют маленьких глупых Маш в коротких юбках!

Я набрала побольше воздуха и… промолчала. Надо сначала узнать – как далеко она зашла. Вообще – узнать хоть что-то. Я перевела взгляд на юбчонку. Вот это да! Это же моя юношеская короткая юбка, которую она непонятно где откопала. Я в этой юбке когда-то сама соблазнила Соломатька. Когда он прощался со мной перед разлукой навсегда, он вдруг признался: если бы не эта юбка, он бы ко мне не подошел никогда. Юбка виновата была – обтягивающая, из нежного тонкого велюра, простая, элегантная и вызывающе короткая – сочетание изящества и безыскусной откровенности – то, перед чем он никогда не мог устоять. И вот теперь – Маша…

– Ма-ам, знаешь, как Соломатько назвал мои ботинки? – Маша покрутила ботинком с платформой загадочной формы, как будто слегка подгрызенной сзади. – Мокродавы! Смешно, правда? По-моему, очень изящная модель. А кофточку не узнаешь? – Она похлопала себя по груди.

Мне что-то показалось знакомым. Ну, конечно… Только раньше у нее были рукавчики. Когда лет семь назад я собиралась замуж за порядочного и довольно известного тележурналиста. Я уже почти точно решилась замуж, пока не обнаружила, что его усы, бывшие частью сложного телеимиджа симпатяги-интеллектуала, пахнут подгоревшей кашей. Сильно подгоревшей, с жареным лучком и топленым маслом. Но беда была в том, что он уже не смог бы показаться миллионам телезрителей без усов.

Я раздала потом все приданое, которое старательно покупала себе для замужней жизни, потому что не хотела позориться перед Машей в вычурных кружевных пеньюарах. Вот один такой пеньюарчик и завалялся.

– Тебе что, надеть больше нечего было?

Она засмеялась:

– Да знаю я вкус этих приставучих дедков! – Она успокаивающе чмокнула меня, видя, что мне сейчас станет плохо. И небрежно помахала рукой. – По наитию, не по опыту знаю. И в точку попала. Знаешь, какой имела успех!

– Ужас. Замолчи сейчас же…

Я бы не сказала, что она была слишком сильно накрашена. Просто я еще никогда не видела свою дочку со старательно нарисованными губами, на которых блестела сочная вишневая помада, с мохнатыми, тяжелыми от туши ресницами (они и так у нее длинные и загибаются по природе, так что красить их вовсе необязательно). Подкрашенная и приодетая, Маша все равно была маленькой – ей никак нельзя было дать больше ее только что исполнившихся пятнадцати.

А Маша, поглядывая на пачку ее любимого печенья, которую я вытащила из сумки и, не открывая, нервно крутила в руках, сообщила мне:

– Ты знаешь, что мы купим, когда получим выкуп? Джип с сигнальными огнями по верху – спереди шесть, а сзади четыре. Видела такие? «Мерседес Геленваген» называется. На танк немножко похоже…

– Маш, это серьезно?

– Насчет танка?

– Нет! Насчет выкупа! Ты что, собираешься за своего отца требовать у кого-то выкуп?

– Еще как серьезно, – ответила Маша. – Я уже позвонила…

– Кому?!

– Как кому? Жене его. Сообщила условия выкупа. Ты не хочешь, кстати, все-таки посмотреть на него?

– А где он… она… банька-то?

Маша показала головой на внушительное двухэтажное строение во дворе.

– Пойдем сейчас посмотрим, как он там.

– И ужин как раз отнесем, да? Он ведь тоже, наверное, проголодался…

– Ты что?! – засмеялась Маша. – Заложников не кормят первые трое суток, – авторитетно заявила она. – К тому же у него брюхо такое… Потом еще спасибо скажет. Дай мне, кстати, печенье… Ну вот, я все никак не дойду до самого интересного. Он, как только меня увидел, сразу затормозил…

Из-за голых ног, да? – прервала я Машу. Я не в силах была сосредоточиться и воспринимать историю отстраненно. Сидит моя маленькая девочка, не встречавшаяся еще серьезно ни с одним мальчиком, и с легкостью рассказывает мне, как она отправилась соблазнять собственного отца! – Ножкой тормозила, да, дочуня? Козленочку из-под пальтишка – хоп, и папаша поплыл… – Я заставила себя остановиться и улыбнуться по-доброму И тут же увидела, как Маша, настороженно замершая до этого от моих слов, облегченно вздохнула.

– Мам, ну что ты, в самом деле! Не расстраивайся так! Нуда, он все время поглядывал на ноги, мне смешно было…

Я узнала Соломатько, всегда питавшего неизъяснимую слабость именно к этой части женского тела. Ничто – ни пикантный носик, ни крохотные ушки, ни тем более выразительные глаза и блестящие локоны или даже высокая грудь – не имело на него такого воздействия, как вид женской ножки, гладкой, длинной, ровненькой… И я не сразу поняла, что мне сейчас сказала Маша.

– То есть как – «все время поглядывал»? Ты что, не в первый раз к нему в машину садилась?

– М-м-м… – она замялась. – Нет. В первый. Мам… – Маша улыбнулась, изо всех сил стараясь, чтобы мы сейчас не поссорились, я это видела. – Но я ведь тебе, кажется, не рассказывала, что мы уже в некотором смысле знакомы.

– Как – знакомы?! – Количество трудно перевариваемой информации росло с угрожающей скоростью.

Мам. Вот какой ты приятный и спокойный человек на экране! Тебе что только не говорят, а ты смотришь приветливо и улыбаешься… – Маша осторожно убрала мне волосы за ухо. – Красиво, когда так. А почему в жизни ты не можешь спокойно, не прерывая, не шмякаясь в обморок, не плача, выслушать совсем не страшную историю? Просто если дело касается меня, тебе все кажется ужасным, да?

– Да, – согласилась я, чувствуя знакомое -мерзкое головокружение и спазм в горле.

Можно ли усилием воли не упасть в обморок? Если да, то именно так я и поступила тогда.

– Я слушаю, Машенька. Терпеливо жду, когда ты расскажешь, как познакомилась с Соломатьком, как ты его похитила и… все остальное, что ты сочтешь нужным мне рассказать, – сказала я, вышла на секунду в коридор с веранды и стукнула несколько раз изо всех сил ботинком об стенку.

Изо всех оставшихся у меня сил. После этого спокойная и приветливая вернулась к Маше.

– Снег стряхивала? – спросила Маша и посмотрела на мои сухие ботинки.

Я покачала головой.

– Ты спрашивала, почему я такая спокойная в прямом эфире? У меня на работе есть специальные ботинки – крепкие туфельки, в которых я раньше по утрам бегала, и одна специальная стенка, на которой ничего не висит и за которой никто не сидит. Я всегда бью по этой стенке перед началом работы. Даже если не очень волнуюсь. Чтобы установить внутри себя баланс.

– Какой ногой? – с любопытством спросила Маша.

– По очереди. А что?

– Зря ты мне раньше не сказала. Я тоже так буду перед концертом и экзаменами делать.

4
Заложник

Маша встала в тот день пораньше и, пока я спала, нашла одежду, необходимую, как она считала, для того, чтобы сразу убить много зайцев и очень разных. И на работу устроиться, и Соломатьку понравиться, и при этом произвести впечатление вполне добропорядочной девушки, иначе весь план срывался. Поразив всех в классе сдержанно-концертным нарядом и нарочито взрослящим ее макияжем, Маша еле отсидела семь уроков, заглянула на индивидуальное занятие по вокалу, отпросилась с нелюбимого самостоятельного урока по фортепьяно и отправилась в «контору» Соломатька.

Контора находилась в Замоскворечье, недалеко от гостиницы «Балчуг». «Наверно, пристроился там, чтобы регулярно посещать знаменитый балчуговский шведский стол – всего за две бабушкины пенсии», – грустно сострила Маша.

Она подошла к аккуратному особнячку с неопределенной вывеской «Компания Турин Inc.» и позвонила в маленький золотой звоночек на красивой деревянной двери. Дверь тут же открылась и два дюжих молодца, мгновенно оценив красоту и юность посетительницы, подозрительно привстали и посмотрели ей за спину – а кто ж там дальше за ней идет. Поскольку там никого не было, они успокоились, и один спросил:

– Тебе чего?

– А тебе чего? – спокойно ответила ему Маша. – Я Игоря Евлампиевича племянница.

– А-а-а… – недоверчиво протянул тот и посмотрел на напарника. – Позвонить Тоньке, что ли?

Маше с самого начала повезло. Пока они торговались – стоит ли пустить ее к Тоньке, секретарше Соломатька, или выгнать девчонку от греха, он сам показался в дверях. Сразу и наповал сраженный семейным достоянием – длинными ровненькими Машиными ножками с круглыми, нежными коленками – Соломатько спросил сладким голосом:

– Вам чем-нибудь помочь? – и, с ходу не придумав, как же ее назвать, добавил через маленькую паузу, в которую успел рассмотреть и все остальные прелести юной красотки: – Солнышко…

То, что Соломатько был сражен наповал, я поняла именно по этому слову.

– Помочь. – Маша действительно солнечно и кротко улыбнулась ему и кивнула. – Я… к вам.

Пройдемте. – Он уже взял себя в руки, застегнул пуговицу на пиджаке и взъерошил коротко стриженные седеющие волосы, ненароком взглянув в затемненное зеркало двери. – Кофе, сок, печенье и ни с кем не соединять, – бросил он маленькой крепко сбитой секретарше Антонине, туго обтянутой ярко-розовым платьем-букле.

Та послушно моргнула Соломатьку, с неодобрением разглядывая красотку Машу в мамином элегантном светлом костюме. Костюм с юбкой чуть выше колена и коротким сюртучком был куплен в швейцарском салоне, специально для ответственного брифинга на высочайшем уровне, где Машина мама, сдержанная и приветливая в эфире и такая беспокойная в жизни, как-то побывала, пытаясь сменить милую тему семьи и любви на мутноватые, сомнительные дебри державной политики.

В кабинете Соломатько развернул к Маше свое огромное кожаное кресло, а сам присел напротив на компьютерный столик.

– Упадете, – заметила Маша и потянулась к сумочке.

Соломатько быстро придвинул ей гостевую пепельницу.

– А вот со спичками, то есть с зажигалкой – туговато – не курю.

Маша вскинула на него глаза, доставая при этом ручку.

– Да я тоже… как-то…

Соломатько, увидев у нее вместо пачки сигарет тонкую золотую ручку, засмеялся:

– Интервью?

– Заявление о приеме на работу, – строго поправила его Маша.

Соломатько внимательнее посмотрел на нее.

– А что вы умеете?

– Я умею все.

(В этом месте Машиного рассказа я схватилась за голову, но она меня успокоила, убедив, что ни единой нотки двусмысленности в вопросе Соломатька, ну и, разумеется, в ее ответе не было. Понимала бы она что!)

– А точнее?

Первое потрясение прошло, теперь Соломатько мог спокойно рассмотреть посетительницу. И чем дольше он рассматривал, тем больше ему нравилось то, что он видел перед собой.

– Милый бриллиантик у вас какой… – Он потянулся было к бабушкиной подвеске, которая виднелась в вырезе маминого костюма, но что-то его остановило от того, чтобы провести по тонкой светлой коже ее шеи.

– Вы спросили, что я умею. Я знаю компьютер, иностранные языки: из них английский и французский свободно, немецкий и итальянский со словарем. – (Насчет итальянского и немецкого она привирала, поскольку выяснила еще накануне по телефону, мужским голосом, что такие специалисты фирме не нужны и в ближайшее время не понадобятся.) – Если надо, я могу спеть для гостей, но это за отдельную плату, – добавила она без тени улыбки.

А Соломатько засмеялся:

– Спе-еть? Ну спеть-то и я могу. Хотя… А спойте, кстати, прямо сейчас.

– Сорок семь долларов билет, – серьезно ответила ему Маша и достала три доллара из кошелька. (Я всегда даю ей деньги на такси купюрами по одному доллару, чтобы она не потратила их на что-нибудь другое, а так очень удобно – я знаю, что у нее всегда с собой есть хотя бы полтинник на дорогу, если пойдет дождь или она устанет в школе.) – Сдачу возьмите сразу.

Соломатько опешил, но деньги достал.

– У меня только евро… – показал он цветную купюру.

– Ничего, сойдет, – кивнула ему Маша и величественно показала рукой на стул у стены. – Присаживайтесь. Диззи Гиллеспи, «Ночь в Тунисе». – Маша с сомнением посмотрела на Соломатька, которой приободрился, услышав название. – Или нет, пожалуй, лучше что-нибудь русское.

Маша пропела несколько тактов из «Снегурочки» и остановилась, потому что на столе у Соломатько замигала лампочка и раздался сигнал внутренней связи.

– Что тебе? – раздраженно спросил Соломатько, подходя к столу и нажимая кнопку селектора. – Я же просил – никого и ничего!

– Игорь Евлампиевич… У вас все в порядке?

– В порядке! – рявкнул Соломатько. Он глянул на спокойную Машу, внимательно слушавшую его препирательства с секретаршей. – То есть… – сказал он другим тоном, – да, в порядке. Кофе и остальное – через… м-м-м… пятнадцать минут, – он вопросительно поднял брови, а Маша кивнула.

Соломатько, снова усевшись на стол, обхватил колено руками и приготовился вдохновенно слушать. Так они посидели минутку, мило улыбаясь друг другу, после чего Соломатько кашлянул и спросил: – А вы по телефону по-английски можете поговорить? И записать сразу, что скажут, да?

– Разумеется, могу, – улыбнулась Маша.

– Я не спросил, как вас зовут.

– Светлана, – ответила Маша.

– Светлана? – переспросил Соломатько, наконец пересаживаясь на стул.

– А почему это вас удивляет?

– Не знаю… Мне казалось, что… Да нет, не обращайте внимания. Ну, просто вам подошло бы другое имя.

Маша засмеялась:

– И какое же?

– Не знаю… Может быть, Екатерина… Нет… или… Да ладно. А по отчеству?

– Игоревна.

Игоревна? – опять удивился Соломатько и так же, как в первый раз, сам не понял, отчего же это он удивился.. – Ну хорошо, м-м-м… Светлана Игоревна… А вот вы по-французски, если что, тоже поймете? – Особо не дожидаясь ответа, Соломатько пододвинул к ней какой-то листочек с цифрами и именами и нажал кнопку к своей маленькой секретарше. – Тонь, Цюрих давай. Прямо сейчас.

Маша поговорила с Цюрихом, быстро записывая и показывая Соломатьку ответ на русском. Он только кивал и улыбался или хмурился и качал головой. Потом она поговорила с Токио и с Хельсинки, страшно гордая своим универсальным английским, синхронно переводя Соломатькину немудреную речь по второй трубке.

– Так.. Я вам что могу предложить… – начал Соломатько, пока Маша прихлебывала чай с сахарным печеньем «Дэниш кейкс», от которого другие девочки сильно и быстро толстеют.

– Я согласна, – кивнула она. – Работа по свободному графику, во второй половине дня, поскольку я учусь, оплата почасовая, в конце недели, расценки европейские. – Она выразительно посмотрела на Соломатька, тот обрадованно затряс подбородком.

Так Маша стала посещать офис Соломатька почти каждый день. Хитрому Соломатьку она пришлась как раз ко двору – девчонка со стороны, ничего не понимающая в финансовых делах, не вникающая ни в какие тонкости. Маша перевела для него несколько статей из экономических вестников. Пару раз он звонил своим европейским клиентам, а она снова синхронно переводила. Однажды помогла быстро разобраться, когда произошла заминка при переброске через компьютер каких-то денег с одного счета на другой, узнав попутно, что в одном только Цюрихе у фирмы Соломатька на анонимном счету больше полумиллиона долларов, но под невыгодные проценты, а в Торонто, например, – всего три тысячи, только чтобы счет не закрывать…

Те обрывки информации, которые получала Маша, не представляли сами по себе особой ценности и тайны. Соломатько все же остерегался посвящать ее в более секретную информацию и, как и раньше, самые важные вопросы решал сам, письменно, по электронной почте, составляя чудовищные по безграмотности письма и читая с помощью электронного переводчика ответы. Если ему было некогда, то не знающая ни одного языка секретарша Тоня делила письмо на шесть или девять частей и отдавала несвязанные кусочки, вымарывая из них цифры, названия и фамилии, трем разным переводчикам.

Как-то, недели через две после своего появления у Соломатька, Маша тоже получила такие обрывки для перевода. Она все спокойно перевела, а потом спросила:

– Вы мне не доверяете. Боитесь, что меня заслали ваши конкуренты?

– Во-первых, у нее, – Соломатько постучал себя по голове, которую считал своим основным капиталом, – нет конкурентов. У нее и у меня есть только враги. Вот они-то, и это во-вторых, вполне могли вас ко мне подослать. А в-третьих, я ничего не боюсь, но не доверяю никому, даже самому себе. Вы ведь, кстати, даже паспорт мне не показали.

– Не показала, – улыбнулась Маша. – А надо?

– Хотелось бы, – тоже улыбнулся Соломатько.

Тем не менее, когда Маша ушла, мило попрощавшись и так и не вспомнив о своем паспорте, Соломатько позвал Вадика, начальника своей немногочисленной охраны, и велел ему.

– Покажи мне через пару дней все, что соберешь о девчонке. Поподробнее.

Ему бы не хотелось разочароваться в очаровательной и образованной девушке, но теперь, когда первое ошеломление от знакомства прошло, Соломатько вынужден был признать, что просто так судьба не делает подобных подарков. Если бы с этой девушкой было все в порядке, то она бы не появилась с бухты-барахты в его офисе, ничем с виду не примечательном, непонятно (для непосвященных) чем занимающемся, не значащемся ни в Одном справочнике.

Хотя он почему-то был почти уверен, что ничего плохого Вадик не узнает. Скорей всего, два-три аккуратных костюмчика, модное пальто, одна пара экстравагантных туфелек – все куплено невероятными усилиями, чтобы никто не догадывался о нищете, обычной, рядовой нищете обыкновенной москвички, экономящей на завтраках и троллейбусных билетиках.

Соломатько был готов услышать жалостливый рассказ о папе-инвалиде, маме-медсестре, младшем братике, страдающем астмой или пороком сердца, и убогой смежной хрущевке на пятом этаже еле живой пятиэтажки с картонными перегородками и зловонными, давно прогнившими трубами. И был готов добавить Маше денег за каждое выполняемое поручение и перестать беспокоиться.

Появление Маши так приятно оживило круг его каждодневного общения. Милых девушек вокруг себя Соломатько давно уже не видел, разве что – подрастающих дочек друзей-приятелей, но с ними же не станешь встречаться, тайком от их родителей, которых знаешь с юности… На Соломатько часто заглядывались вполне аппетитные, искусно накрашенные молодые дивы, подающие обед в ресторане или предлагающие помочь в выборе духов и галстуков в дорогом магазине. Но Игорь почти не поддавался на их чары, вполне отдавая себе отчет, зачем он им нужен, солидный клиент с платиновой кредитной карточкой, позволяющей делать покупки, даже когда на счету кончаются деньги…

Еще бывали у него изредка моменты слабости, когда он шел в какое-нибудь ночное заведение и знакомился с яркими созданиями непонятного возраста. Но создания тут же начинали наравне с ним накачиваться пивом и, особо не скрываясь, нюхать кокаин и покуривать травку прямо за ужином. Это не очень мешало Соломатьку разок-другой переспать с какой-нибудь из них – они уже точно не требовали никаких обязательств – но радости сильной не находил. А с возрастом стал все больше испытывать брезгливость и страх.

Постоянной дамы сердца Соломатько старался не заводить, оберегая семью, без которой вся остальная жизнь в минуты хандры казалась ему просто бессмысленной.

Сейчас же он все больше и больше проникался симпатией к умной и понятливой девушке, оказавшейся совершенно нелюбопытной к секретам его бизнеса, да к тому же очень строгой. Соломатько несколько раз в задумчивости наблюдал, как Маша спокойно игнорировала любые попытки какого-нибудь его помощника или охранника познакомиться с ней поближе. А каждый раз, когда сам собирался перед Машиным уходом предложить ей подвезти ее домой или выпить где-нибудь кофе в романтичной обстановке, что-то его останавливало, какая-то мысль или ощущение, тревожное и приятное одновременно.

Соломатько потом только ухмылялся и посмеивался. Но когда юная помощница легкими стремительными шагами входила к нему в кабинет и усаживалась на высокий вертящийся стульчик слева от его кресла, он опять чувствовал этот уже знакомый тревожащий сигнал в глубине души.

***

Вадим, двадцативосьмилетний начальник охраны в офисе Соломатька, никак не мог взять в толк: неужели его шеф не понял за две с лишним недели, что эта девушка – его дочь? Или он это знал и раньше, всех разыгрывал и при этом имел в виду, чтобы Вадим собрал о ней какие-то дополнительные сведения?

Вадиму не удалось выяснить ничего особенного, кроме того, что девушку зовут вовсе не Светлана, а Мария. Что она – вполне порядочная дочь довольно известной дамы, работающей на телевидении, которую можно лицезреть два раза в неделю в довольно мирном ток-шоу.

Дама, ее-то как раз и зовут Светланой, имеет хорошую трехкомнатную квартиру, машину «Тойота-Королла» цвета морской волны, небольшую дачу в сорока километрах от Москвы, а также бодрую маму-пенсионерку, живущую отдельно. Отец Светланы, он же Машин дед, общается с ними редко, потому что живет в Литве.

Круг знакомых Машиной матери очень широк, но ближайшая подруга одна – яркая дама с ошеломляющим бюстом по имени Армида, которую при этом все почему-то зовут Лялей.

Мать Маши не имеет ни собак, ни кошек, ни мужа, ни вроде как официального любовника. В другое Вадим решил не вдаваться. При чем тут вообще мамашины мужики? Что касается девушки, то она любовника не имеет, скорей всего, не по молодости, а по особой разборчивости, потому как имеет из чего выбирать. Вадим стал было записывать фамилии многочисленных друзей и поклонников Маши, но потом остановился, решил пока повременить. Зачем делать лишнюю работу? Возможно, собранных им сведений и так окажется достаточно.

Маша заметила Вадима как раз тогда, когда он терся около ее музыкальной школы, покуривая и пересмеиваясь с ее одноклассниками. Даже если он здесь случайно, он может узнать о ней ненужное, например фамилию, и спутать все ее планы, решила Маша. Поэтому, поразмыслив, она перенесла срок намеченной операции на неделю раньше. Конечно, можно было бы еще подготовиться, но тянуть уже было опасно, Соломатько никак не должен был узнать самого главного…

***

Соломатько приехал на работу, как обычно, в десять пятнадцать утра. Вадим сразу постучался к нему:

– Игорь Евлампиевич, я принес, что вы просили, о… – Вадим не знал, как теперь называть ее, – о вашей новой… м-м-м… референтке.

– А, заходи, Вадик. Все в порядке? – Соломатько увидел, что тот мнется. – Или как? Что это ты с такими экивоками?

– Вы лучше сами прочитайте… – Заметив тревожный вопрос в глазах начальника, Вадим поспешил добавить: – Да нет, ничего такого…

– Ну и ладно, – Соломатько взял листочек и, не разворачивая, положил во внутренний карман пиджака. – Сейчас вот поедем в одно местечко, по дороге и прочитаю. На словах ничего не хочешь добавить?

Вадим подумал и решил не рисковать. Кто его знает, как вообще отнесется шеф к собранной им информации? Лучше не вмешиваться. А мог он сказать, что сегодня в школу референтка Света-Маша отправилась с огромной сумкой, явно нервничая и поглядывая на окна своей квартиры. Под пальто у нее была такая короткая юбка или шорты, что, когда полы распахнулись, он сначала подумал, что на девушке вообще ничего нет. Еще Вадиму показалось, что она ярко накрашена. На работу к ним она так никогда не одевалась и не красилась. Но, собственно, что тут такого и какое отношение это может иметь к работе их фирмы?

По дороге на встречу Соломатько не успел прочитать листочек, а после встречи отпустил шофера и решил немного поездить по городу, обдумать предложение, которое только что сделал ему один его старый приятель из среднеазиатской республики. Соломатько старался не связываться с явным криминалом, но сейчас было уж очень жалко отказываться от больших и почти даровых денег за очень маленькую услугу, которую столичные власти могли предоставить симпатичному Фарику.

Теперь, когда Соломатька везде возил шофер, он воспринимал вождение как развлечение с некоторой долей риска, потому что стал хуже видеть и медленнее реагировать. И это подогревало его уставшую фантазию. Не торопясь, он ехал по тихим переулкам Замоскворечья, ни о чем особенно не думая и лишь удивляясь, почему в сочельник всегда такое приятное чувство ожидания чего-то неожиданного и хорошего. Даже в сорок с лишним лет, когда точно знаешь, что чудес на свете не бывает, что впереди вряд ли будет лучше, чем уже было и есть сейчас.

Он лениво размышлял о предстоящем зимнем отдыхе, а в голове помимо его воли возникала очень стройная и изящная схема необходимых для дальнейшей дружбы с Фариком действий. Причем в тех формулировках, в которых это нужно подать на рассмотрение власть предержащим, чтобы любой намек на реальные занятия Фарика был понятен только одному, от силы двум людям. Соломатько слыл мастером таких комбинаций и гордился этим. В конце концов, сам лично он никому ничего плохого в жизни не сделал. Он мог подсказать выход из сложной ситуации, свести двух людей, нужных друг другу, причем сделать это ловко и дипломатично, предложив неожиданную форму сотрудничества.

Соломатько считал себя в равной степени экономистом и политиком, и судя по ежемесячным доходам, преуспевающим. На вопрос о своей сегодняшней профессии он любил отвечать так – «советник по экономическим вопросам». Человек со стороны мог поинтересоваться: «Чей советник?» Соломатько охотно пояснял: «А любого, кто обратится за советом. Вот хотите, вам посоветую, как из вашей маленькой фирмы сделать три большие? Или, к примеру, как разорить вашего непотопляемого, казалось бы, конкурента. Как из дешевой продуктовой лавочки плавно сделать мини-супермаркет, да так, чтобы перехода не заметили ни жители близлежащих улиц, ни налоговые органы. Вот сколько вы платите налогов? Ну, естественно… А вот если бы вы знали, чем занимается моя фирма, вы бы платили полпроцента от ваших реальных годовых доходов и никто ни в чем не смог бы вас упрекнуть. Так что – обращайтесь за советом».

Соломатьку нравилось изящное современное определение его деятельности – консалтинговые услуги. В самом деле, по большому счету, он именно этим и занимается – дает быстрый, профессиональный, оригинальный совет практически по любой экономической проблеме.

Он не заметил, как стало смеркаться. В половине пятого зажглись желтые фонари, а во внутреннем кармане пиджака запищала снабженная будильником капсула с гомеопатическими шариками, снабженная будильником. Соломатько полез в карман, нащупал рукой бумажку, составленную Вадимом, но доставать не стал. Ему хотелось подольше не разрушать какую-то милую и нестрашную тайну, связанную с его переводчицей, которую он так почему-то и не мог называть Светланой.

Он остановился на светофоре и еще издалека увидел за перекрестком высокую девушку в длинном темно-сером пальто. «Я могу посадить в машину только женщину с ребенком, и никогда не возьму с нее денег», – произнес он вслух свое заклинание, не раз выручавшее его в минуту слабости и соблазна. Он на самом деле старался не сажать в машину одиноких девушек, чтобы ненароком не связаться с какой-нибудь шалавой, смелой, бесшабашной, неотразимой и опасной для его устоявшегося мира.

Девушка стояла, спокойно вытянув руку без перчатки. На непокрытую, коротко стриженую голову падали снежинки. Это показалось Соломатьку очень красивым. Он даже чуть сбавил ход после перекрестка, приоткрыл окно со стороны тротуара, чуть нагнулся через сиденье, чтобы увидеть лицо девушки, и сказал:

– Я вас не подвезу, но… Неужели вы не боитесь простудиться? Хотя смотритесь просто как рождественская картинка… А… – Он запнулся и с силой выдохнул.

– Почему же вы меня не подвезете, Игорь Евлампиевич? – удивилась Маша.

– Это вы? А… а что вы здесь делаете? – глупо спросил Соломатько и, быстро щелкнув автоматическим замком дверей, приоткрыл дверь.

– Я могу сесть? – спросила Маша, не двигаясь с места,

– Ну конечно! Простите меня, я просто сразу вас не узнал. Куда вы едете?

Маша ничего не ответила и перекинула большую сумку на заднее сиденье.

Они проехали молча несколько кварталов, после чего Маша сказала:

– Я очень давно не была за городом.

– У вас нет дачи?

– Есть. Но я очень давно не была за городом.

– Хотите поехать?

Маша молчала и улыбалась.

И Соломатько тоже улыбнулся и больше ничего не говорил. На выезде из города он еще секунду поколебался, но, посмотрев в профиль на Машу, задумчиво перебирающую пальцами кисти длинного клетчатого платка, решительно повернул в сторону своей дачи. Через какое-то время он стал, постукивая по рулю, тихо напевать мелодию задорной детской песенки, невесть откуда взявшейся в его голове: «Кабы не было зимы в городах и селах, никогда б не знали мы этих дней веселых». Потом спохватился.

– Вам, наверно, режет ухо такое пение?

– Почему? Хорошая песня из мультфильма «Каникулы в Простоквашино», – вежливо ответила Маша. – Вы почти ничего не наврали. Можете петь даже погромче. У вас приятный баритон.

Соломатько кивнул:

– Я знаю.

Веселье, происхождение которого он никак не мог понять, все росло и росло внутри него. «Чушь какая-то, – подумал он. – Наверно, старею. Везти красивую девчонку на дачу и при этом петь песню про какое-то Простоквашино. А в кармане лежит бумажка, которую дал мне Вадик… И я даже не удосужился посмотреть, почему у него были утром такие вытаращенные глаза… Не пришлось бы и мне так же удивиться…» Отъехав от города километров десять, он сказал:

– Мне принесли на вас компромат. Я еще даже не знаю, что именно. Но мой начальник охраны выглядел совершенно сбитым с толку. Хотите, прочитаем вместе?

Маша не удержалась и взглянула на него. Она не поняла, шутит Соломатько или нет. И после небольшой паузы ответила:

– Хочу, конечно. Только не в машине, а когда приедем.

– Разумеется! – Соломатько почему-то не сомневался, что совместное чтение компромата на Машу окажется тоже необычайно веселым занятием. – Кстати, никак не могу называть вас Светланой. Вам совершенно не идет это имя. Кто вас так назвал?

– А отчество идет?

Соломатько в который раз с тем же непонятным радостным удовольствием взглянул на Машин профиль. Она чуть повернулась к нему, и он впервые обратил внимание, что сегодня она ярче, чем обычно, накрасила глаза и губы. Он пригляделся повнимательнее и поймал себя на мысли, что вовсе не уверен, красилась ли она раньше.

С этими соплячками никогда не поймешь… только чувствуешь, как чужая юность брызжет новью намой поляны и луга.– От этой есенинской строчки у него всегда перехватывало дыхание, даже в молодости. Он как будто еще тогда предчувствовал-, как же быстро и бесповоротно наступает пора, когда чужая юность начинает неодолимо манить, пьяня своей – черт ее знает, не поймешь! – то ли вызывающей невинностью, то ли великолепной, наивной греховностью, заставляя забыть и долг, и гордыню, и чувство меры, и чувство самосохранения…

– Отчество… – машинально повторил он. Сильно накрашенная Маша отчего-то показалась ему еще младше, чем обычно. – Да. Пожалуй, идет. Я только забыл, какое оно у вас.

Маша положила на его руку, обтянутую тонкой кожаной перчаткой, свою. Соломатько на миг замер, оттого что невероятное тепло разлилось по грудной клетке. Да, это нормально, это хорошо и знакомо. Затем тепло опускается ниже и радует его еще некоторое время. Сегодня лучше бы подольше. Тепло разрасталось и усиливалось, но вниз не опускалось, застряв где-то на уровне гипотетического местоположения души.

«Так.. – подумал Соломатько, все еще прислушиваясь к тишине в области чресел. – К такой девушке испытывать тихую нежность может либо древний старик, либо законченный импотент, либо лучший друг цвета небесной лазури, либо…» И опять какая-то невероятная, приятная, радостная мысль пронеслась в голове, но он не смог ее поймать. Ему показалось, что Маша о чем-то его спросила. Он снова искоса взглянул на нее и встретился взглядом с двойным дулом обреза.

Он улыбнулся:

– Все-таки куришь? Забавная штучка, но у меня еще лучше есть. Я тебе подарю. Есть, знаешь, такие, в виде… – он замялся, – разных частей тела… рука там и так далее… в виде черепа есть, огонь из глазниц вырывается…

– Долго еще ехать? – спросила Маша и приблизила обрез к его боку.

– Да минут семь, не больше. Ты кури, не стесняйся.

– Ты мне лучше не тыкай, это раз, – тихо ответила Маша. – А два – сиди спокойно, смотри вперед, руки держи только на руле, дернешься – выстрелю. Я стреляю плохо, значит, убью сразу.

– Ты что, с ума сошла? – спокойно спросил Соломатько, но все-таки чуть повернул голову, чтобы рассмотреть, из чего Маша собралась его убивать.

Холодная тяжесть в боку его действительно озадачила, подтверждая серьезность Машиных слов.

– Дай мне сюда ту бумажку! – Маше казалось, что она уже выдала себя с головой, но ей никак не удавалось следовать в точности тому великолепному сценарию, который она очень подробно продумала. – Хотя нет, не надо. Отдашь на даче, вместе с пальто.

– А-а-а… Вот оно что!… Ты догадываешься, что там написано? И ты испугалась? Да, девушка по имени Светлана? Или как тебя зовут на самом деле?

– Меня зовут Маша. Все остальное я скажу тебе позже, когда приедем.

Маша на ходу меняла план, понимая, что если Соломатько прочтет сейчас сведения о ней – то пиши все пропало. Она-то придумала, что он будет к ней приставать и тогда она, пригрозив пистолетом, запрет его в какую-нибудь комнату. Но теперь, когда он в любую минуту мог достать и прочитать злосчастный «компромат», ей казалось, что надо поспешить. А какие еще сведения мог собрать Вадик, кроме как об их близком родстве? И если Соломатько сейчас узнает, что Маша – его дочь, то как ей вести себя дальше – непонятно. И так-то с каждой минутой Машина решимость пропадала…

Человек этот вел себя непредсказуемо и совсем не так, как она планировала. Ей мешала его мягкая ироничность и какая-то неуловимость. Вот сейчас, например, Маша не понимала – испугался ли он и что он сделает через несколько секунд, да и вообще – на дачу ли он ее везет. Или, к примеру, в отделение милиции, где объяснить существование обреза в ее доме будет сложновато. Даже в качестве простого пугача для наглых дачных ворон и гипотетических воров.

– Ты меня пытать не будешь? – через некоторое время спросил Соломатько.

Маша ничего не ответила, чувствуя: ну, точно, все вообще разворачивается как-то не так Маша никогда не была мастером импровизаций, и сейчас ей сложно было быстро сориентироваться в изменившейся ситуации. Соломатько не мог не понять, что девушка растерялась.

– Ну хорошо, скажи хотя бы, чего ты хочешь? Информации? Денег? Или, может быть, еще чего-нибудь? – вкрадчиво спросил Соломатько.

Когда он говорил хоть что-то, а не молчал, улыбаясь и пристукивая пальцами по рулю, она чувствовала себя уверенней. Сейчас она сама промолчала и краем глаза заметила, что это был правильный прием. Он чуть заметно занервничал. Маша для верности опять ткнула Соломатька дулом в бок и свободной рукой накинула сверху на обрез край своего платка, мало ли что – вдруг кто из соседней машины что-то заметит.

Через некоторое время Соломатько проговорил:

– Ты соберись, сейчас подъезжаем. Я понимаю, что два патрона у тебя там точно есть, так что ты случаем на курок-то не жми. Ага? Девушка Маша. Подожди… Маша?

Маша напряглась, но Соломатько только покачал головой каким-то своим мыслям и дальше продолжать не стал.

Они остановились у большого красивого особняка. Дом был обнесен невысокой витой оградой, которую подпирали из сада огромные сугробы, скрывающие, по-видимому, густо насаженные кусты. Соломатько попросил:

– Достань в бардачке черную коробочку, бипер называется, нажми, чтобы ворота открылись.

Маша послушно достала одной рукой маленький приборчик с единственной кнопкой и нажала ее. Ворота плавно разъехались. Соломатько не торопясь въехал во двор и заглушил мотор.

– Так, ну и что дальше? – спросил он, поглядывая на притихшую Машу.

Это жимолость или жасмин? – спросила Маша, чтобы оттянуть время, потому что совершенно не представляла, как вести себя дальше. Как выводить его из машины?

– Это роза дикорастущая, в просторечии – шиповник, посажена в строгой последовательности, по три черенка: белая, желтая, розовая.

– Желтого шиповника не бывает, – автоматически заметила Маша.

– Правильно, молодец. Значит, еще что-то соображаешь и от испуга меня не пристрелишь. Давай, вылезай первая, ты ведь не можешь понять, в каком порядке нам с тобой лучше из машины вытряхиваться, правда?

– Неправда, – сказала Маша и быстро накинула ему на руки ошейник с автоматической защелкой.

– Класс, – усмехнулся Соломатько и попробовал скованными руками ударить Машу снизу под подбородок. Но один из шипов ошейника тут же впился ему в мякоть ладони, да так, что он не удержался он вскрика.

– Не будь дураком, – прокомментировала Маша, хотя сама порядком напугалась. Она осознавала, что, хотя они и приблизительно одного роста, физически ей с ним ни за что не справиться.

Не буду, – миролюбиво согласился Соломатько. – Ладно, вылезаем. Обещаю… м-м-м… больше на свободу не проситься. Если ты отведешь меня вон к тому кустику и отвернешься. Не кривись, просто до дому не дойду. Ну вот так приспичило. Понимаешь, от страха. Ты тоже можешь присесть, гуськом.

– Нет, спасибо, я постою сзади, – с трудом парировала Маша, раздумывая, запирать ли ворота или сторожить Соломатька под кустиком.

– Что-то с этой игрушкой в руках ты туговато соображаешь, девушка Маша, – неожиданно Соломатько почти дословно озвучил ее мысли. – Кнопочку все ту же нажми на коробочке, которую ты держишь в руке, ворота сами и закроются. И будь другом – видишь столбик такой деревянный невысокий? Нащупай там слева две большие утопленные кнопки, подержи поочередно каждую, освещение в саду надо включить, невозможно в такой темноте, описаюсь или перепутаю, зачем штаны снимал. Ну отвернись, правда, не могу я при барышне, с которой еще ни разу… гм… Откуда у тебя, кстати, эта дрянь? – Соломатько потряс ошейником и поморщился. – Ты, помнится, говорила, что собак у тебя отродясь не было. Врала, что ли? Слушай, а я ведь штаны не расстегну, и даже если расстегну, то описаюсь даже при полном свете. Может, поможешь, а? Или ничего, застынет, сосульки будут, даже очень эротично.

– Перестань, – негромко сказала Маша, – потом стыдно будет.

– Пото-ом… – ухмыльнулся Соломатько. – Потом мне стыдно не бывает. Скучно – да. Бывает даже противно. Но вот чтобы стыдно… Ты недооцениваешь меня, девочка.

– Я тебе говорю, – тверже повторила Маша, – потом тебе будет очень плохо и стыдно, заткнись. И не писай на ошейник, который мне жених подарил.

– Жени-их! – Соломатько искоса посмотрел на раскрасневшуюся от мороза и волнения Машу и ничего не сказал. – Жаль, а я сам хотел на тебе… гм… ну то есть в плане…

– В плане секса, – кивнула Маша. – Это было понятно с самого начала. Идемте, а то вы все себе простудите. – Она неожиданно для себя самой снова перешла с ним на «вы». И это почему-то подействовало на Соломатька.

***

Ошейник Маша на самом деле одолжила у нашего соседа Славика, которому одна из бывших жен, хозяйка магазина собачьих принадлежностей, при разводе оставила из всей мебели кучу роскошных ошейников для агрессивных собак крупных пород и дюжину массажных щеток с антиблошиным эффектом. Щетки эти Славик дарит своим друзьям на праздники, а ошейники почти все отдал соседу наверху, зная о его особых сексуальных пристрастиях благодаря отличной вертикальной слышимости в нашем доме.

Маша прихватила у Славика еще и оригинальный темно-синий поводок, металлический, с удобной гибкой ручкой. Поводок мгновенно сворачивался до двадцати сантиметров и так же молниеносно выстреливал вперед, когда бегущее впереди существо внезапно прибавляло ходу. Сейчас Маша прицепила поводок к ошейнику на руках Соломатька и велела ему идти к дому. Он только покачал головой:

– Совсем не доверяешь, да? Вообще-то правильно. Где твой обрез-то, кстати, в сумке? Не выстрелит случайно? А то смотри, греха не оберемся. Может, лучше все-таки полюбовно, как ты выражаешься, в плане… гм… секса…

– Не лучше, – покривилась Маша. – Сразу видно, Игорь Евлампиевич, что вы на целое поколение старше меня.

– Это почему же? – обиделся Соломатько.

Маша хмыкнула:

– Да потому что ваше поколение матом даже стихи пишет, а слово «секс» выговаривает шепотом.

Соломатько засмеялся:

– Ну вот, получил. Слушай, девочка моя, а ведь ты так и не сказала, чего от меня хочешь и зачем ты, такая милая интеллигентная девочка, носишь в сумке обрез. Ты ведь не для меня его приготовила, а, малышка? – Он приостановился и попытался обернуться к Маше.

Маша подтянула поводок, и шипы неприятно напомнили Соломатьку, что игра сегодня идет по каким-то уж очень чудным правилам. По занесенным снегом дорожкам было трудно идти, особенно Маше, в ее модельных ботинках с геометрическим каблуком, слитым с изогнутой платформой. Она приостановилась, чтобы половчее перелезть через очередной сугроб, и только тут заметила сбоку от дома маленький флигель. Соломатько, тоже вынужденный остановиться, проследил за ее взглядом и вдруг обрадовался:

– Слушай, пошли в сауну. Нагревается за полчаса. Пока пивка там, то да се… – Он опять не удержался от игривых ноток в голосе, но, увидев, как нахмурилась Маша, вздохнул. – Да ладно! Не хочешь, так не хочешь. Погреемся хотя бы. Мы уже сколько с тобой тут топчемся, а я для такого не одет, да и ты тоже. – Он внимательно посмотрел на Машину «шинельку». – А что это ты в демисезонном пальто, кстати? Слушай, а я ведь как-то об этом думал… Иностранные языки, музыкальная школа, костюмчик есть очень хороший, один на все случаи жизни, другой-то поплоше будет… Так ты же, наверное, из бедной семьи, да? Тебе нужны деньги? Ты… Ага! Ты хочешь, чтобы я дал тебе денег… Или нет… Может, ты хочешь, как это называется… продать меня моим собственным родственникам, богатым и щедрым? То есть выкуп за меня получить, а? Маша? – Он четко выговорил имя, как будто снова к чему-то прислушиваясь внутри себя. – Конечно. Ты Маша и есть, а никакая не Светлана. Так ты поэтому бумажку у меня отобрала, да? Или там еще что-то поинтереснее есть?

– Есть, – ответила Маша и подергала поводок. – Ладно, идемте в вашу баню или куда там вы меня звали.

Маша была рада, что не надо его вести в огромный дом, где она наверняка будет чувствовать себя не очень ловко. Соломатько же надеялся, что эта безусловно милая, но, как выяснилось, несколько странная девушка все-таки прекратит затянувшуюся игру.

Внутри просторного, обшитого тиковым деревом предбанника Соломатько удовлетворенно огляделся и с удовольствием вдохнул густой запах чуть отсыревшей древесины.

– Хорошо… вот если бы не ты, неизвестно когда бы еще сюда собрался. В смысле один, без компаний. Послушай-ка…

Он сел на стул с широким сиденьем, как будто предназначенным для двоих, и посмотрел на Машу, стоявшую у дверей и изо всех сил старавшуюся скрыть свою неуверенность.

– Послушай-ка, милая Маша… Ты мне по-прежнему нравишься. И… давай-ка так Если это не эротическая игра, которую ты придумала, чтобы ублажить человека, старше тебя на целое поколение, – очень жаль. Тогда говори, чего надо. Может, мы быстренько вопрос этот решим и перейдем к водным процедурам, а? Или все же к чему-нибудь еще более приятному, а? – Он замахал рукой в ответ на Машин протестующий взгляд-. – Да я тебя умоляю!.. Могу, кстати, открыть тебе маленький секрет. В любом случае, с работы ты уже уволена и тебе не удастся ничего растрепать моим идиотам-бодигардам, которые тебе больше подходят по возрасту. А секрет в том, что ты можешь ничего не бояться. Я не люблю насилия в этом деликатном деле, – сказал Соломатько, внимательно посмотрел на растерянную Машу и ухмыльнулся. – Вернее, не то, что совсем не люблю… вот если ты сейчас, скажем, подойдешь и кое-чем займешься, не развязывая мне рук… Маша перебила его:

– Господи, неужели вы ничего еще не поняли?

– А что тут понимать-то? Что ты девушка? Ну допустим. Так это быстро устранимый недостаток. Да и какая ты девушка, если столько мужиков, включая присутствующих, миллион раз в мыслях хотели и имели тебя. А чего это так раскраснелось-то поколение молодое? Слово «секс» они, видишь ли, спокойно произносят с трех лет. Ладно. Я так много говорить не привык, устаю от одностороннего общения. Давай, решай что-нибудь. Либо так, либо эдак. Кстати, сними эту гадость у меня с рук, ради Христа. Лучше обрез свой направь, если ты еще не оставила своих намерений. А я под прицелом закусочку организую… Открой холодильник, будь другом, посмотри, селедочка финская там осталась? С синей крышечкой банка, написано Abba. Ты и не знаешь, наверняка, это был такой ансамбль, когда я встречался с одной замечательной девушкой, которую я звал Машей, хотя у нее было совсем другое имя. Жаль, что в конце фигня вышла.

– А что у вас вышло в конце? – быстро спросила Маша.

– Слушай, Маша… гм… Все-таки какое хорошее у тебя имя… Ты полностью как – Мария, да? Ничего заковыристого? Не Марианна, надеюсь? Ну ладно, не говори. Ты знаешь, хочу сказать одну банальность. Вернее, это прозвучит банально, но на самом деле ощущение очень странное и… чудесное. Мне уже несколько раз казалось, что я тебя где-то встречал. Не может такого быть? – Он посмотрел на упорно молчавшую Машу и сам ответил: – Конечно. Не может. Ты слишком молода.

Маша вдруг засмеялась:

– Просто я похожа на ваш идеал.

Соломатько даже присвистнул:

– Точно. Откуда ты знаешь? На утерянный идеал. Давно и окончательно утерянный. Некоторыми своими местами похожа. А других я еще просто не видел.

Маша вздохнула:

– Вы меня сбиваете.

А что ты хочешь делать-то? А, ну да, требовать за меня выкуп. В виде денег или каких-нибудь документов. Так? Раз молчишь и ничего не требуешь у меня лично. О-хо-хо! Оно, конечно, хорошо – быть богатым, но иногда это так подводит, особенно с красивыми девушками… Ладно. Возьми у меня в правом кармане телефон, позвони с моего номера, так вернее будет. Да положи ты свой обрез, ничего я тебе не сделаю. А вот если ты меня пристрелишь…

Маша подумала и положила обрез на стол. Потом подошла к Соломатьку и достала у него из кармана телефон.

– Ну что, убедилась? Неужели я буду с беззащитной девчонкой связываться, пусть даже вооруженной таким мощным самострелом! Еще не веришь? Тогда все у меня возьми. Вот достань портмоне из внутреннего кармана, там и денег достаточно, и карточка. Доставай, доставай, не тушуйся, я хочу, чтобы ты мне поверила. Так, теперь бери ключи. Вот, смотри, желтая связка – от квартиры, белая – от офиса, два длинных узких ключа – от дачи. Клади к себе в карман. Ну, а теперь поверила?

Маша неуверенно кивнула.

– Тогда, пожалуйста, развяжи мне руки. У меня, что уж там скрывать, м-м-м… легкий артрит, руки уже так болят, что я ничего, кроме ношпы с анальгином, больше и не хочу.

Маша нажала с двух сторон на выпуклое звено на ошейнике, и он расстегнулся.

– Ага, ясно, ларчик на раз-два-три открывался. – Соломатько потер запястья. – Жаль, не знал, дурак. Ладно. Не в обиде. Ой, ты смотри, как глубоко мне в руку шип-то вонзился! Надо хоть водкой промыть, что ли, а то нарывать будет… – Он протянул Маше левую руку.

Она чуть склонилась, чтобы посмотреть его рану, а он резко пригнул ее голову и рывком, повернув спиной, подтянул Машу к себе.

– Говори, теперь, коза, чего надо? Денег? Сколько? Зачем ко мне на работу пришла? Что узнать хотела? Для кого?

– Ни для кого, – тихо сказала Маша и сильно стукнула затылком об его лоб.

Соломатько инстинктивно откинулся назад, после чего Маша первый раз удачно применила прием, который никогда не получался у нее на школьном факультативе по самообороне, посещаемом по горячей маминой просьбе, – лягнула Соломатька, точно попав задником ботинка по его мужскому слабому месту. Он крякнул, изо всех сил швырнув ее вперед, на угол большого дубового стола. Маша пролетела мимо, лишь чуть задев об угол плечом, и все-таки упала на пол. Но тут же вскочила и успела схватить обрез.

– Я знала, что ты сволочь, но не такая же! – сказала Маша.

– Ну и откуда ты это знала? Ты сядь, поговорим все-таки, – совсем другим тоном заговорил Соломатько, увидев, что первый раунд им быстро и с позором проигран.

– Не буду я с тобой ни о чем разговаривать. И не вздумай больше меня трогать. Первый же потом пожалеешь.

– Слушай-ка, козочка, не темни, хватит уже, надоело. Что за тайны у тебя такие?

Маша поколебалась.

– Просто я… то есть… ты…

Соломатько опять сел на широкий стул и вздохнул, потирая пострадавшее место:

– Я да ты, ты да я – вместе дружная семья. Ну и чего дальше? Что-то вас, Сидоровых, не поймешь…

Услышав присказку про семью, Маша резко вздернула голову:

– Да иди ты к черту! Ничего я тебе говорить не буду. Я и не думала даже, что ты такой урод! Прочтешь все сам в бумажке, которую тебе подлизала твой, Вадик, принес. Я видела, как он около школы моей околачивался.

– А чем это Вадик тебе не угодил? Кроме того, что… м-м-м… по моей просьбе к тебе не приставал? – заинтересованно спросил Соломатько, чуть привставая.

– Сядь и сиди! Руки вытяни вперед и не валяй дурака. Не понравился! Да мне там у тебя никто и ничего не понравилось! Понятно?

Соломатько недоверчиво ухмыльнулся, а Маша, воспользовавшись его растерянностью, быстро подошла и накинула ему на руки предусмотрительно завязанную широкой петлей веревку. Затянув на запястьях крепкий узел, она так же ловко перекинула свободный конец на ноги и сказала:

– Наклонись и сам затяни узел. Я тебя жалеть не буду, имей в виду. У меня нет причин жалеть тебя.

Соломатько внимательно посмотрел на нее, ничего не говоря, только качая головой, и сделал то, что она велела.

– Ну вот и все, – проговорила Маша и, на секунду приостановившись на пороге, вышла, заперев обе двери сауны.

Дойдя до дома, она оглянулась. В широкое окно с высоко поднятыми жалюзи Маша увидела Соломатько, сидящего в той же позе, в которой она его оставила. Но, приглядевшись, заметила у него листок бумаги, который он неловко держал завязанными руками.

«Соломатько Мария Игоревна, 1991 г. р. Отец… Мать…» – перечитывал в это время Соломатько снова и снова первую строчку записки, которая провалялась у него в кармане все это время. В том числе тогда, когда он предлагал Маше… Валялась – и ведь не задымилась в кармане! И не прожгла ему бок и все остальное, все его срамные места, помешавшие интуиции, вяло теребившей его эти две недели и нечто невнятное нашептывающей про милую и расчудесную, явно что-то скрывающую девушку! Соломатько посмотрел в окно и увидел Машу, стоявшую у дома и смотревшую в его сторону.

С большим трудом встав, он подошел к окну, споткнувшись связанными ногами о загнувшийся край круглого коврика из ламы. Поднял руки над головой и помахал ими Маше, как мог. Маша в ответ тоже подняла руку и неуверенно помахала в ответ. Тогда Соломатько протянул к ней бумажку и пошевелил ей. После чего показал на Машу и высоко поднял большие пальцы обеих рук Маша окончательно смутилась, быстро отвернулась и на связке ключей, которую дал ей Соломатько, стала подбирать ключ от входной двери.

***

Войдя в дом, она поставила сумку на пол и осмотрелась. Несколько секунд колебалась, по какому телефону звонить – по дачному аппарату, который стоял сейчас перед ней на столике с высокими круглыми ножками, или по своему мобильному. Потом Маша вспомнила про сотовый Соломатька, недавно перекочевавший в ее карман, достала его и решительно набрала номер, который выучила наизусть.

– Алё-о… – Приятный женский голос ответил так, будто его обладательница только и ждала, что позвонит такая замечательная девушка.

– А можно Игоря? – спросила Маша.

– Его нет, – ответили ей так же приветливо.

– И не будет, – продолжила Маша, волей-неволей впадая в интонацию собеседницы.

– Что-что? Извините, не поняла вас.

– Не будет Игоря, потому что он сидит сейчас связанный… – Маша чуть было не сказала «в бане», – и ждет, чтобы за него выкуп заплатили.

– Да-а? – удивленно протянула обладательница приятного голоса. – Это кому же?

– Мне.

– А вы, простите, кто? – Машина собеседница, похоже, улыбалась.

– Так я вам и сказала! – Маша начала теряться от ее спокойного, все такого же приветливого и неторопливого тона.

– Ну вот когда скажете, тогда и выкуп получите.

Та положила трубку, а Маша посидела несколько минут, подумала и позвонила еще раз. По уверенному и взрослому тону собеседницы Маша догадалась, что это и есть жена Соломатька.

– Наверно, вы не поняли. Вы не увидите своего Игоря, пока не заплатите за него выкуп.

– Я же тебе ответила! – удивилась жена Игоря. – Ты ничего не получишь, пока не скажешь, кто ты.

***

Когда Маша дошла в своем рассказе до этого места, я уже не знала, что мне делать – плакать, смеяться, ругать ее или жалеть.

– Ну и что же ты? – вздохнула я, решив дослушать до конца, а потом уже воспитывать.

– Ничего, – Маша явно была недовольна и собой, и моей реакцией. – Такого я ни в одном фильме не видела. Кто же спрашивает у похитителя: «А кто ты?» Ерунда какая-то.

– Приблизительно такая же, как и вся твоя затея, – аккуратно заметила я, предусмотрительно взяв Машу за локоть.

– Почему это? – вырвалась она. – Ничего не ерунда! Ты еще увидишь!

– Ты мне можешь хотя бы сказать, зачем тебе это надо? Тебе что, денег не хватает? У тебя есть какие-то потребности, о которых я не знаю? И сколько, кстати, ты собираешься получить за своего папашу?

– Да всего пятьдесят тысяч! – Маша легко махнула рукой.

Я опрометчиво рассмеялась:

– На «Геленваген» с сигнальными огнями поверху для поездок на сафари тебе явно не хватит, – и тут же перехватила Машин растерянный взгляд. – Ладно, я поняла. Ты купишь хорошую, но подержанную машину. «Джип б/у в отличном состоянии, только что с кладбища автотранспорта под городом Дрезденом, возврату и ремонту не подлежит.»

– Мама…

Я не очень точно чувствовала причину Машиной неуверенности и поэтому прекратила попытки развеселить ее.

– Хорошо, а если я откажусь участвовать в твоем мероприятии? Возьму и… просто выпущу папаню?

– А ты уверена, что он не заявит на нас в милицию?

Я вспомнила скрытного, мстительного Соломатька и призадумалась, потом честно ответила:

– Не знаю.

– Вот видишь. А я зато знаю, что для них это вообще не деньги. Я навела справки. Так что пусть выкладывают за любимого мужа и отца.

– И что ты будешь делать с деньгами? Кроме покупки джипа, разумеется. С ним-то понятно. Тайная детская мечта. А еще? Деньги же наверняка останутся. Купишь себе комнатку в Подольске для личной жизни? Или уедешь на все лето в Венецию? – Я начала снова нервничать, потому что все надеялась, что после первого же серьезного разговора Маша поймет весь идиотизм своего замысла, мы отпустим Соломатька подобру-поздорову и уберемся сами. – А кстати, ты уверена, что он не заявит в милицию после всего?

– Мам! – страшно обрадовалась Маша. – Я же тебе забыла рассказать последний пункт плана! Я с него расписку возьму. Что он эти деньги просто заплатил нам. Сам, за… некоторые поручения.

– Хороши же поручения, за которые платят пятьдесят тысяч долларов! Ладно, – я поняла, что пока подхода к Маше не нашла. – Так зачем тебе все же такие деньги?

– Чтобы… чтобы понять… – Маша быстро посмотрела на меня и отвела глаза.

– Понять?! Понять что?

– Да нет. Это я так. Я катер хочу купить, к примеру. И хороший рояль. И… и еще там всякое… Тебе новый ноутбук, кстати…

Ясно. Значит, я родила и вырастила уродку, – я сделала вид, что не заметила, как вначале Маша проговорилась о чем-то, видимо, очень важном для нее. – Уродку, которая хочет вытрясти родного отца, чтобы купить катер и еще «там всякое». Мне, кстати, новый ноутбук не нужен, я бы его давно как-нибудь купила, если бы хотела. А насчет катера – тут ты уж слишком замахнулась. Не хватит даже на подержанный. Так что определись все же с потребностями. Или требуй больше. Раз ты у меня такая…

– Ладно! Думай что хочешь, – Маша нарочито равнодушно пожала плечами и притворно зевнула. – Сейчас бы поспать, правда? – Она потерла для верности один глаз внутренней стороной ладошки, как делал ее отец, и, вероятно, делает до сих пор, но она-то этого никогда не видела. – А ты спать не хочешь? – спросила она и, не дождавшись моего ответа, встала, потянулась, а потом как бы между прочим заметила: – Вообще хорошо бы сходить посмотреть, что там делает наш заложник.

– Сходи-сходи, – так же легко согласилась я и наклонилась к стоящей на полу дорожной сумке, которую она привезла с собой, и стала в ней разбираться.

Слыша, что Маша не уходит, я подняла на нее глаза.

– Ну, что же ты? И, между прочим, не собираешься же ты здесь ночевать?

– Почему нет?

– А почему – да, Маша?! Нам, что, в пять утра надо будет вставать завтра, чтобы успеть на работу и в школу?

Я сдала зачеты по музлитературе и по композиции заранее, теперь у меня до четвертого января выходной. И у тебя тоже выходной. Точнее – бюллетень по уходу за ребенком. А у него, то есть у меня, сотрясение мозга средней тяжести, и справка уже есть из травмопункта, стоила пятнадцать долларов. Справка лежит у тебя на работе. Не волнуйся, эфира не будет, пустят июньскую передачу в записи.

Я ахнула и замерла с каким-то инструментом в руке, который только что вытащила из сумки.

– Пятьдесят девять, пятьдесят восемь, пятьдесят семь… Мам, давай присоединяйся, хором посчитаем для успокоения, а то ты перегреваешься… пятьдесят шесть… Да, и я забыла самое главное. Я позвонила Вадиму, начальнику Соломатькиной охраны. Но уже как дочь, понимаешь? Пятьдесят пять, пятьдесят четыре… и сказала, что папа просил его не беспокоить и ничего не говорить родственникам, которые обо мне не знают… Что он хочет со мной побыть вместе… пятьдесят три… насладиться отцовскими чувствами… сорок девять…

На сорока семи я присоединилась к Маше, мы досчитали до тридцати одного и замолчали. Я снова заглянула в сумку.

5
Встреча

В сумке лежали веревки, кое-какая одежда, обрез, пачка обдирных хлебцев и косметичка, из которой очень трогательно торчали бутылочки пустырника и «Белого Кензо», явно предназначавшиеся мне. Маша была во мне уверена, надеялась, что я всячески поддержу ее в этом предприятии, и при этом буду душиться и хвататься за сердце… Я по-прежнему держала в руке столярно-слесарный инструмент, названия которого никогда точно не знала, скорее всего стамеску или зубило. В жизни ни я, ни Маша не пользовались им дома. Я покрутила инструмент в руках и поинтересовалась:

– А это зачем?

Маша, уже стоявшая в дверях, пояснила:

– На всякий случай, мам. Хватит, вставай, все равно идти придется.

– Что значит «все равно»? Гм… А как ты поняла, интересно?

– А ты в зеркало несколько раз поглядывала, пока я тебе рассказывала. Пошли-пошли, ты отлично выглядишь.

Я кивнула:

– Ага, на все свои сто лет. Ты думаешь, меня это волнует?

– Думаю, что да, – улыбнулась Машка. – Раз ты так его когда-то любила, то сейчас, конечно, тебе важно, чтобы он увидел, что ты вовсе не старая калоша. Но он же наверняка смотрит твои передачи! Так что не переживай.

Мы вышли в сад. У крыльца флигеля, где сидел сейчас Соломатько, я придержала Машу за локоть:

– Ты знаешь, а я и правда волнуюсь. Но не из-за внешности – это все глупости. Просто я много лет представляла себе этот момент. Как я подведу тебя к нему и скажу: «Познакомься, дочка, вот это твой биологический отец».

– А все вышло по-другому, да, мам? Ничего, так даже интересней.

– Давай, может, покормим его, а, Машунь?

– Покормим. Послезавтра.

Я порадовалась, что провозглашенный бессердечной Машей трехдневный срок голодания немного сократился, и собралась уходить обратно.

– Ма-ам! – она укоризненно покачала головой и потянула меня за рукав. – Ну хотя бы посмотри на него.

– Да, да, конечно, – я сделала два шага к двери и снова остановилась. – Только… вот что я хотела у тебя сначала спросить… А деньги-то как, по-твоему, мы будем получать… то есть… Их, что, прямо сюда привезут?

– Ну зачем же! На Ярославский вокзал, в ячейку восемнадцать-сорок два.

– Машенька, ты моя глупая девочка… – я прижала к себе ее стриженную головку с трогательно ровным пробором, который она делала каждое утро, вопреки моде. – Ячейка восемнадцать-сорок два… И милиция со всех сторон в засаде, да?

Нет, – ответила мне Машенька. – Я все продумала. Точнее, я видела это в каком-то фильме, только там они не додумали. Я оденусь уборщицей, а ты туристкой. Ячейка находится в нижнем ряду, а ты будешь класть чемодан в верхний, над ней. А я как раз в это время отвлеку все засады. Сейчас расскажу – как, будешь очень смеяться. Я специально бабушкины панталоны взяла – помнишь, такие утепленные, которые она у нас хранит на случай внезапных холодов…

Я с энтузиазмом засмеялась:

– Отличная идея! Я тоже кое-что могу подсказать. Пойдем только в дом, что-то к ночи совсем заморозило.

– Мам… – Маша выразительно посмотрела на меня и поцеловала в действительно подмерзший нос. – Хватит трусить, все равно ведь придется познакомиться… ну то есть… повидаться. Чего ты боишься-то? Ты такая красавица сегодня…

– Хорошо, хорошо… – Мне стало совсем стыдно. Что это я на самом деле… – Кстати, а что мне ему сказать? Я имею в виду, кем представиться? – Я совсем запуталась, а Маша рассмеялась:

– Мам, это ведь он меня не знает, а тебя-то уж точно вспомнит! – Она посмотрела на меня и вздохнула. – Ну ладно! Давай я тебе еще расскажу про ячейки, а потом прорепетируем, как ты будешь с ним разговаривать. Идет?

– Идет, – обрадовалась я. – Только, может, пойдем на веранду, чайку горячего выпьем, а? Все как следует обсудим…

– Егоровна! Хватит там шептаться, заходи уже! – Мужской голос раздался где-то совсем близко.

Маша вздрогнула, а я закашлялась. Маша постучала меня по спине, приобняв, а потом тихо спросила:

– Это он кому, мам?

– Это он мне… – Мне стало очень жарко и душно, и как-то плохо в голове, тесно и горячо… Но я изо всех сил старалась, чтобы Маша ничего не почувствовала.

– Но ты же не Егоровна, а Евгеньевна… – Она с недоумением смотрела на меня, и мне пришлось объяснить:

– Просто он так меня звал – в шутку, в молодости.

– Егоровна! Все равно я выгляжу хуже, не тушуйся, заходи! Я как раз перехожу к селедочке. Хлопнешь водки со мной, за свидание. Резко дверь не открывай, а то я тут стою, подслушиваю.

Мы переглянулись с Машей, потом она взялась за мой локоть и подтолкнула меня вперед, прошептав в самое ухо:

– Иди первая, а то теперь и мне что-то страшновато.

Я кивнула и повернула ключ.

Соломатько уже отошел от дверей и сидел теперь на полу, прислонившись к большому низкому креслу, покрытому светлой шкурой.

– Ну проходи, проходи, давненько не видались, Светлана свет Егоровна…

Я видела, что легкий тон давался ему с трудом. Я видела, что Соломатько располнел. Я видела, что он по-прежнему хорош. Я видела, что передо мной сидит и улыбается через силу давно забытый и похороненный, не раз проклятый и непрошенный, живой, противный, наглый Соломатько.

– Ну а ты, стало быть, моя дочка Машенька. Да, Машенька? Что же ты мне сразу не сказала, еще там, в офисе? Чуть было под монастырь не подвела… Ты представляешь себе, Егоровна, – чуть было не влюбился в собственную дочь! Да только вот что-то все мешало и мешало, никак не мог понять – что. А теперь ясно. Я еще думал как-то, глядя на нее… Представляешь, Машенька, ты у меня сидела в кабинете, переводила что-то, а я смотрел на тебя и думал: «Ну не Нарцисс ли я настоящий? У девчонки же тип лица, совершенно как у меня: лоб, брови, нос, рот, подбородок, ножки…» Гм… прости, дочка, прости, Егоровна… но ляжечки у Машеньки и вправду семейные – кругленькие наверху, такие смешные и коленочки ровненькие, мои коленочки…

Я чувствовала себя очень странно. Меня даже стало подташнивать. Нет, мне не было противно или страшно. Мне было странно. Все происходящее никак не хотело укладываться у меня в голове, и, как обычно в таких случаях, мой слабоватый вестибулярный аппарат решил передохнуть и отключить мое сознание на некоторое время. Я вовремя спохватилась и несколько раз глубоко втянула носом воздух. В комнате, где сидел Соломатько, пахло елкой с огурцом – какой-нибудь «Аззаро» или «Рокко Барокко».

– Барбарис, – ответил мне Соломатько.

– Что?… – Я не могла сразу включиться в способ существования Игоря Соломатько. А иначе с ним никогда не получалось – только существовать в его ритме, желаниях, настроении, хандре, веселье…

– Ты носом крутишь, как ищейка. Это собака такая, Егоровна, не напрягайся. Я подушился красным «Барбарисом» сегодня утром, чтобы понравиться моей и твоей, Егоровна, дочке Машеньке. А вчера душился водичкой дедушки Жио, в просторечии «Аква Жио»… Менял каждый день одеколоны. А также портки, пинжаки… Потому что хотел, старый идиот, – он выдохнул, – фу-у-у… понравиться… Ну, я думаю, ты уже в курсе.

Я постаралась сосредоточиться на нем, а он довольно ловко встал на связанных ногах. Они были связаны чем-то, мне показалось, оранжевым с зелеными огоньками, но я не успела рассмотреть чем. Он пошатнулся, крякнул и попросил растерянную Машу:

– Доченька, усади мамашу на что-нибудь твердое, а то она собирается на некоторое время нас покинуть. Вот видишь, Егоровна, какой у нас с тобой опасный возраст. Чуть что – на свидание с вечностью, пока только временное. Ну как, не полегчало? – Он нес всю эту ахинею, а сам, с трудом дотянувшись до пластиковой бутылки с водой, лил теперь эту воду мне прямо на голову.

– Эй, ты что? – Я услышала свой голос, как мне показалось, бодрый и резкий.

– Мам, тебе плохо, да? – Испуганный голос Маши служил мне ориентиром в потемневшем пространстве. Я уцепилась за него и стала пробираться к свету. Что же там моя бедная Маша одна будет делать с возникшим словно из небытия Соломатьком, который, оказывается, «чуть не влюбился» в собственную дочь!

– Егоровна, завязывай тут… звуки всякие издавать… стонать и мычать! – Похоже, Соломатько тоже напугался не на шутку, потому что рука, которой он поливал меня водой, дрогнула, и все содержимое бутылки вылилась мне за шиворот свитера. – Вот видишь, какая ты эгоистка. Такой исторический момент подмочила, встречу на Эльбе, можно сказать!

Я вроде бы засмеялась, а Маша почему-то заплакала.

– Не плачь, Маша, – хотела сказать я, но не услышала собственного голоса.

Все остальное мне уже досказывала Маша через несколько часов. Я пришла в себя, открыла глаза и сразу уснула, прямо там, на мягком ковре в комнате, где Машка заперла Соломатька. Маша просидела со мной все эти несколько часов, держа меня за руку и, как говорит, ни на секунду не сомкнув глаз, – боялась, что я помру. А Соломатько мирно сопел рядом. Часа через два он проснулся, охая, перевернулся на другой бок, почесался (Маша развязала ему руки, когда он уснул), сказал Маше:

– Красивая у тебя мама была в молодости, Маша, – и, не дав ей возмутиться, удовлетворенно добавил: – А сейчас еще красивее. А ты совсем на нее не похожа, но тоже очень красивая. Ты – моя дочка, Маша!.. – И снова уснул.

***

Вот это был настоящий шок. Я не знала. Я не могла даже предположить, что Маша так похожа на Соломатька. Много лет назад я очень хотела забыть Соломатька, и все никак не могла. А потом как-то обнаружила, что уже совсем не думаю об этом. Попыталась вспомнить его когда-то ненаглядное лицо и – никак! Уже позже, когда я попыталась понять, как же это произошло, я открыла такой простой рецепт, что даже стыдно им делиться. Рецепт, как, расставшись с любимым, самым любимым человеком не по своей воле, не сойти с ума, не застрелиться и не прыгнуть в окошко.

Как-то поздно ночью, ложась спать, я смотрела на маленькую, беспомощную, сердитую во сне Машу, и вдруг мне пришла в голову такая простая и страшная мысль, что я вернулась на кухню, зажгла свет и посидела там немножко, чтобы не оставаться в темноте с этой мыслью. Если меня не станет – вдруг поняла я, – то Маша, может, и не пропадет, но будет несчастна, очень несчастна.

Я представила себе, как какие-то чужие люди берут ее за ручку, куда-то ведут, а маленькая Маша, еще не понимающая слов, покорно топает, озираясь в поисках меня. А меня нет – я умерла от любви к Соломатьку. Обычно Маша просыпается утром и с закрытыми глазами ищет меня, ищет теплое, сладкое молочко и, укладывая ножки мне на живот, сосет молоко и сладко досыпает вместе с мамой, большой и надежной. И вот однажды маленькая Маша просыпается, ищет меня, а я прыгнула в окно от любви к Соломатьку… Маша садится ночью в кровати, чуть покачиваясь, и отчаянно повторяет свое первое и самое важное слово-. «Амма! Амма!», а эта самая «амма» застрелилась из чего-нибудь оттого, что не справилась с роковыми страстями.

Никогда раньше я не понимала, что хочу жить долго. А уж с Соломатьком, без него, с кем-то другим или вдвоем с Машей – это детали, не меняющие сути. Жить! Какое там – из окошка…

Вот так ненаглядный Соломатько вместе со своим ненаглядным лицом и всем остальным исчез из моей жизни – поскольку активно мешал мне хотеть жить. А следом – исчез из души и памяти. Коротка девичья память – и слава богу. Немногочисленные фотографии Соломатька я как-то в сердцах, когда еще переживала разрыв, отвезла к маме. Потом все было недосуг забрать, потом не знала, как все объяснять Маше, которая вопреки обычным представлениям о детях, растущих без отца, не только не стояла у окошка и не звала папу, но даже не очень настойчиво интересовалась, где он и что он. Ну, нет его и нет, далеко он, и ладно. Ведь ребенок знает только то, что знает, что имеет, в таком мире он и живет, к нему и приспосабливается. Что-то я объясняла Маше, она кивала и верила, и вполне удовлетворялась моими ответами. Так мне казалось…

Ведь сейчас у многих детей к школьному возрасту из двоих родителей остается один – мама. Самый возраст разводов – когда за шесть-семь лет совместной жизни папочки озверевают от семейного быта, магазинов, детских болезней и всего тиранического детского мира, когда надо делать вовсе не то, что хочется, а что нужно и полезно маленькому тирану – гулять в плохую погоду, выключать телевизор на самом интересном месте, тратить на малыша невероятное количество с таким трудом добываемых денег, высиживать по два часа на глупых и скучных утренниках…

И все же проблему неравенства во дворе Маше первый раз пришлось решать, когда ей было лет пять. Я уже работала на телевидении, получала вполне приличные деньги. Мы только-только расстались с нашей уютной, но тесноватой для двоих крохотной хрущебкой и переехали в замечательную новую квартиру в нашем же районе, но на берегу Москвы-реки, с просторными комнатами и окнами на три стороны света: юг, восток и запад. Сбылась моя многолетняя мечта о солнечной квартире, в которой к тому же можно, к примеру, прохаживаться, и включать ночью телевизор и компьютер со звуком, и говорить по телефону тайком от Маши, и, наконец, душиться и брызгать волосы лаком за туалетным столиком, а не на лестничной клетке.

И вот как-то раз Маша гуляла в новом дворе и в присутствии потрясенной бабушки спокойно ответила соседскому мальчику, спросившему ее: «А твой папа где?» – «В Караганде! А твой – в тюрьме, я знаю!» – и дала мальчику в ухо, сильно и больно. Мама моя, Машина бабушка, тогда очень расстроилась. Родители мальчика, милые интеллигентные люди, на Машу не обиделись, но в гости больше не звали.

Я же поняла, что новая прекрасная работа не должна заслонить от меня Машу и нельзя отдавать ее на воспитание бабушке. Хочешь своего ребенка понимать и влиять на него – расти его сама. С того дня я постаралась – в ущерб всем симпатиям и общениям – после работы ни на секунду не задерживаться, отложила просмотры модных спектаклей до того времени, когда до них дорастет Маша. И заодно станет понятно, что было просто модно и потому увяло за полгода, а на что действительно стоит тратить драгоценное время и деньги.

В ближайший летний отпуск я поменяла планы и не поехала с другом в Грецию – все равно я уже решила, что друг этот после поездки получит отставку и что продолжать с ним отношения я не буду. Вместо этого я увезла Машу в отпуск на тихое озеро в Забайкалье и посвятила все время общению с быстро повзрослевшей за тот год, что я набирала высоту на своей великолепной работе, дочкой. Кроме удовольствия и чудесного отдыха, я еще пришла к неожиданным выводам.

Просто Маша росла совсем не такой, какой хотела видеть ее я и уж тем более бабушка. Мне даже показалось, что ее задатки гораздо лучше, интереснее, чем то, что могли бы мы ей дать сознательно. С точки зрения психолога, Маша наверняка получила бы высший балл. Неожиданно уверенная в себе, достаточно равнодушная к боли, как физической, так и душевной, выносливая, смешливая, однозначный лидер и одновременно здоровый индивидуалист – вот такая получилась у нас с Соломатьком дочка.

***

Но теперь я не была готова вот так вдруг обнаружить это невероятное сходство. Еще бы! Жить-жить и через столько лет узнать, что моя Маша, Машенька, моя девочка, бесценная кровиночка, за каждый волосок которой я могла бы убить десять вот таких Соломатек и еще двадцать других, что моя Маша, счастье, радость, царевна-королевна, суть жизни и ответ на все ее выпады и соблазны, Маша, которую я растила-растила и наконец вырастила, – оказалась похожей на этого старого шута!..

6
Йес

Я спала в эту ночь ужасно, скорее, не спала, а ждала утра. Но, как бывает в конце такой ночи, крепко уснула часам к восьми, когда стало чуть светлеть небо. Маша всю ночь мирно сопела и проснулась первой. Она тихо возилась, пока я мучительно просыпалась, цепляясь сквозь сон за родные охи, кряхтение и мурлыканье моей дочурки.

С самого раннего младенчества Маша давала мне поспать, даже когда была совсем крохотная и беспомощная, чем приводила меня в приятное замешательство, а знакомых мам и пап – в полное недоумение. Я по привычке объясняла это ее чудесное свойство вездесущим законом разлива в личной жизни явный недолив, зато с Машей… – чтобы не сглазить – скажем так: чуть получше нормы. Пока Маша не взяла и не учудила вот это. Последняя мысль отрезвила меня окончательно, и я спустила ноги на теплый исландский ковер.

Я приготовила завтрак из того, что предусмотрительно побросала дома в сумку. Мне совсем не хотелось скрестись по сусекам у Соломатькинои жены.

Маша быстро съела слоеный пирожок с яблоком и корицей и, явно голодная, покорно ковыряла остатки быстро остывшей растворимой каши.

– Мам, а он ушел к другой, да?

Я не знала, сколько правды можно говорить ей. И по возрасту, и потому, что она привыкла, что ее мама – умная, независимая и вполне самодостаточная женщина. И вот, оказывается, от нее можно было уйти к другой. Мне не хотелось подталкивать ее к напрашивающейся мысли – ушел-то он уже от нас двоих. Кроме того, я не знала, как Маша отреагирует на то, что лично я проиграла другой женщине. Причем сама точно не понимая, по каким параметрам. Я никогда особенно и не старалась вдаваться в это. Сначала было слишком больно, а потом неинтересно. Знала только, что она чуть старше меня или ровесница, может быть, красивее, в любом случае – благополучнее.

Мне еще года два после того как мы окончательно расстались, становилось тревожно, когда я слышала его фамилию от знакомых. Я прислушивалась к новостям в его жизни, а потом перестала.

Я посмотрела на серьезную Машу, ведущую со мной взрослый разговор о любви и жизни:

– Ушел.

– Не хочешь говорить?

Маш, сейчас надо не обсуждать наше прошлое и твоего отца, этого непонятного мне человека Соломатьку, а думать, как выбираться из весьма двусмысленной ситуации.

– Не Соломатьку, а Соломатька, – поправила меня Маша и отошла к окну, встав ко мне спиной.

Мы помолчали. Я пила кофе, не ощущая вкуса, и мысленно напоминала себе, что запретами не удовлетворишь вполне законное любопытство, . а только создашь тайну там, где ее на самом деле нет. Что же касается выбираться… Я вздохнула. Сейчас выпьем кофе и пойдем отпустим его – решила я.

– Маш, – позвала я дочку, так и стоящую у окна. – И что ты хотела спросить?

– Так почему вы все-таки расстались? – Ее по-прежнему интересовали глобальные проблемы, как и во время нашей первой беседы в день ее пятнадцатилетия о моем несостоявшемся браке с Соломатьком.

– Мне легче сказать, почему мы сошлись когда-то, чем почему мы не стали жить вместе.

– Почему, почему? – Маша загорелась, явно ожидая получить ответы сразу на все свои вопросы.

– Потому что мы любили друг друга.

– А не стали жить вместе, потому что разлюбили? – Маша подошла и села напротив меня.

– Если честно, то не совсем так. Про Соломатька вообще трудно точно что-то сказать, а что касается меня… – я замялась.

«Комбат-батяня, батяня-комбат…» – задумчиво пропела Маша из внеклассного репертуара, постукивая ребром ладони по краю стола, скорей всего трогательно стараясь разрядить обстановку. Что-то она в своей голове, значит, про меня надумала уже, успела. Про мои чувства…

Но я-то замялась, потому что не знала, не покажется ли Маше унизительной такая подробность, что еще долго после того, как Соломатько и думать обо мне забыл, я продолжала его любить. Тем не менее я ей об этом рассказала. На Машу это произвело огромное впечатление. Выслушав в более подробном изложении историю моей любви к Соломатьку, она пригорюнилась.

– Давай, Машуня, отпускать отца твоего, – осторожно начала я. – Шутки шутками…

– Это не шутки, мама! – повысила голос Маша, и на щеке ее выступил отчаянный румянец. – Это,,. Ты не поняла, что ли? Мама!

Я отдавала себе отчет, что действительно еще не поняла, чего же хочет Маша, и поэтому решила повременить с решительными действиями.

– Хорошо, тогда пойдем все-таки его покормим, – сказала я.

– Сырым мясом его надо кормить! Пусть жрет!.. – Маша в запале свалила вазочку с сухоцветом со стола и немножко успокоилась.

Я собрала с пола сухие веточки с блеклыми фиолетовыми соцветиями и примирительно продолжила:

– Давай ему тогда хотя бы семечек отнесем, а? Заодно посмотрим, как там и что…

– Какие еще семечки? – Маша, естественно, так просто сдаваться не хотела.

– А вот тут смотри, целый мешочек.

Маша покривилась.

– Маш, раз уж есть не положено… Он их всегда любил, вместо сигарет. Он ведь так и не курит?

Она помотала головой:

– Ничего вообще ему не надо. Так скорей раскаяние проснется. Да и потом – там же холодильник… Наверняка же в нем не только селедочка была… И воды полно, и чайник электрический… Зря ты так беспокоишься о горячей и здоровой пище…

– Машунь… а как ты думаешь… мне эта мысль все спать сегодня не давала… Он там, в бане, до туалета допрыгает как-нибудь?

Маша в некоторой растерянности быстро взглянула на меня, а потом пожала плечами:

– Мне это неинтересно.

– Маша! Ну что за детство! Жестокое и глупое причем! Пойдем скорее…

– Да допрыгает, мам! Что ты так о нем беспокоишься? Если бы я знала… как все у вас… Не волнуйся, он же сам затягивал узел на ногах, значит, сразу и распутал, как мы ушли… И до туалета дошел, не переживай. Ну надо же…

Я посмотрела на разволновавшуюся Машу:

– Ты ведь пошутила насчет выкупа? Ты похитила его в воспитательных целях?

Она еще сильнее вспыхнула:

– Ничего подобного! Просто пусть пожалеет, что бросил тебя!

– Если ему придется выложить такую сумму, то он точно пожалеет! – Я прикусила язык, но было поздно.

Маша свернулась личинкой и привычно спряталась в ракушку, откуда ее можно вытаскивать несколько дней. Маша будет очень контактна, социальна, весела. И абсолютно недоступна для настоящего общения. Это – наследственность. Дурная, непреодолимая наследственность.

Вот права я была столько лет или не права, что ничего ей не говорила – ни целиком, ни по частям? Ведь после достаточно свободного изложения истории нашей любви и расставания Маша, судя по всему, временно потеряла ощущение реальности. Еще бы – разрушился целый пласт семейной и ее собственной мифологии. А если б Маша знала правду поточнее, она, наверно, не сырым мясом предложила покормить папу, а гвоздей бы насыпала и заставила Соломатька съесть. Соломатька… Или меня.

Хотя я-то, по взрослому разумению, понимаю – ну разве кто-то виноват, что разлюбил, а другой продолжал любить? Когда я дохожу до этого места в воспоминаниях, моя мама, Машина бабушка, повторяет:

– Как там он тебе написал в единственном за всю жизнь письме: «Мы были уже на излете отношений…» Романтик хренов! Зачем же он на этом своем излете Машу нашу делал?

– А с другой стороны, что бы мы с тобой делали без нее? – вздыхая, парирую я. И на этом наша обычная беседа о моих чувствах к Йесу, как его звали в молодости, иссякает,

Его звали так почти все. Некоторые даже не догадывались, что это инициалы, сокращение от имени – Игорь Евлампиевич Соломатько. И уж почти никто не знал, что он сам его придумал и очень гордился, видя в этом слове психологический знак своей личности.

Он – человек-позитив. Человек-«да». Он принимает и постигает весь мир, и мир принимает его, непостижимого. Как странно, что ни имя, ни имидж никоим образом не соответствовали сути Йеса. Какой там – «yes»! Шутящий и прячущийся в своих шутках от всех и всего, от правды, от боли, от необходимости принимать решение, искрометный клубок противоречий – вот каким был Игорь Йес. Но прозвище так прилипло к нему, что некоторые даже думали, что это его фамилия. Мало ли чудных фамилий, например у народов Крайнего Севера. И мало ли чухонской или бурятской крови у коренных москвичей.

Но по сути мне ответить Маше было нечего. Я прекрасно помню, как Соломатько зачинал Машу, и, если честно, – да, у меня было тогда подозрение, что он меня не так сильно любит, как я его. Но мне оно, подозрение это, не очень мешало, поскольку преследовало меня почти с первого дня наших отношений. А я преследовала Соломатька требованием честно ответить: «Любишь или не любишь?!»

Йес всегда ловко отпирался, отвирался, отсмеивался на эту тему, как, собственно, и на любую другую. И как-то так выходило само собой, что – естественно, любит. Такое оставалось ощущение от наших разговоров, в которых Соломатько либо нес остроумную ахинею, либо молчал. Но вот что правда, то правда – не клялся, и обещаний не давал, и вечной любви не обещал, и ничего вообще никогда не обещал. Максимум, что можно было из него вытянуть, – это смутные намеки на совместную жизнь. Причем не обязательно под одной крышей, а так, вообще, гипотетически, во времени.

– Пойдем посмотрим, что он там делает, – вовремя прервала Маша мои грустные размышления и поскребла пальцем мое плечо. – А, мам?

***

Когда-то в юности Йес был очень артистичен, участвовал в самодеятельности, даже получал премии на районных конкурсах самодеятельной песни за исполнение трогательных песенок о мужественных геологах и полярных летчиках. И вот сейчас он сидел на полу, игнорируя все нормальные сидячие места, в классической позе узника-страдальца, накинув на плечи свое короткое пальтишко. Обхватив голову обеими руками, он покачивался и негромко стонал. Может, он видел, как мы шли по двору?

– Соломатько, ты как себя чувствуешь? – проговорила Маша, чуть приоткрыв дверь.

Дверь с нашей стороны, то есть со стороны улицы, была закрыта на цепочку – нововведение Маши, она трудилась над этим целый час. «Чтобы разговаривать можно было, если что», – коротко ответила она на все мои негодующие возражения о заведомой глупости такого занятия. Маша ковыряла тяжелую дубовую дверь под охи и уговоры Соломатько, который объяснял, что нехорошо так поступать с отцом и с дорогушей дверью.

– А, Соломатько? Ты жив там еще? – снова позвала его Маша.

– Доченька, не называй меня так, – попросил живой и не сонный, несмотря на раннее утро, Соломатько, и мне показалось, что в его глазах блеснули слезы. Даже думаю, что настоящие, судя по покрасневшему носу.

У меня защемило сердце. Он так постарел за пятнадцать лет… Естественно, не помолодел же! Я одернула себя и подумала о том, что зря я в свое время не успела или не решилась объяснить Соломатьку, что умная жена одевает своего мужа так, чтобы он не нравился никому, в первую очередь ей самой. Вот и сейчас Соломатько был одет, бедный, так, что незнакомая девушка заговорить с ним могла бы только уж по очень большой нужде.

Серое пальто в облипку, на манер «шинелки» до колен, очень модное в позапрошлом году, пошло бы молодой высокой женщине с хорошей фигурой. А вот не очень высокому, полнеющему Соломатьку… Лыжный белый свитер с пухлыми косичками, синие ботиночки с дырочками по бокам, для проветривания, – изящные ботиночки, любовно начищенные матовым кремом… Да, трудно мне было объяснить Маше, что же привлекло меня в ее папе пятнадцать лет назад. Ну разве что пальто этого у него еще не было. И заботливой жены Татьяны тоже.

***

Когда-то много лет назад, когда я еще гуляла с коляской и кормила Машу своим молоком, я увидела бездомную собаку с отвисшими сосками, которая копалась в куче мусора. Пока я медленно шла мимо, она упорно рыла бумажные пакеты, разгребая пустые пластиковые бутылки, ошметки еды и наконец что-то все-таки нашла, быстро и жадно заглотила и с недоеденным куском в зубах вприпрыжку потрусила прочь. Она бежала так, как бегут обычно домашние собаки, завидев любимого хозяина. Бездомная собака бежала к своим щенкам, чтобы накормить их молоком.

У меня почему-то страшно защемило сердце от этой сцены. Я в тот момент могла как никто понять эту собаку – как же ей было необходимо что-то съесть для того, чтобы кормить детей. И поскорей мчаться к ним, беспомощным, требовательным, нетерпеливым.

Почему именно сейчас, по какой необъяснимой ассоциации, глядя на тоскующего или придуривающегося в углу Соломатька, я вспомнила тот давнишний эпизод? Может быть, потому, что все эти годы часто думала, что, встретив его, скажу ему только одну вещь: «Ты ничего не знаешь о жизни. Ты ничего не знаешь о любви. Ты ничего не знаешь о детях. Что ты тогда знаешь?»

Но, может быть, просто обида затмевала мне разум? Может быть, Соломатько все это знал и знает? Он обычный человек, а не роковой герой, приподнятый над суетой моим собственным воображением. И на самом деле он знает, как просыпаются только что с таким трудом уснувшие дети и больше не хотят спать, и как у них то растут, то выпадают зубки, то растут потом вкривь и вкось, как эти детки страшно дерутся и кусаются в детском саду, как болеют временами без остановки и падают головой вниз прямо у тебя на глазах, как вдруг перестают слушаться и начинают врать… Как выбирают не тех друзей, доверяя им все свои сокровенные тайны… И как они видят в тебе то, чего у тебя никогда и в помине не было, чтобы однажды бесповоротно разочароваться и никогда не простить тебе этого обмана…

Может, он знает и это, и многое другое? Только в его знании нет одного – нет меня и Маши. И нашего с ней мира.

***

Мы удостоверились, что Соломатько жив, здоров, убегать не собирается, отнесли-таки ему горячего кофе с бутербродами и вернулись обратно на веранду. Мне там больше нравилось, потому что идти внутрь дома мне не хотелось категорически. И вообще, меня чем дальше, тем больше раздражал чужой быт и мое в нем присутствие в качестве… лучше не определять – в каком именно.

– По-моему, надо его отпустить и ехать домой, – начала я уже раз в пятый, понимая, что Машу надо убедить, а не силой уволакивать отсюда.

– Так что – все напрасно? – вскинула на меня глаза Маша. – Ты это хочешь сказать? Расписаться в собственной слабости и глупости?

Я лишь покачала головой, услышав свое собственное любимое выражение. Как же прочно Маша его усвоила! А ведь вовсе не надо девочке бояться быть слабой и не самой умной, если только она не собирается прожить всю жизнь одна…

– Мам, на передачу ты все равно не успеешь… не успела бы. Ты позвонила на работу?

– Кстати. Может, ты позвонишь и скажешь, что пошутила?

Маша пододвинула ко мне мой же мобильный, отключенный со вчерашнего дня. Я сама на всякий случай отключила его перед сном – не хватало еще, чтобы позвонила какая-нибудь подружка или моя мама (кстати, надо ей срочно звонить и что-то врать…) или с работы стали бы уточнять, как себя чувствует бедная Маша…

– Звони, мам. Скажи, что я чувствую себя средне.

– Маша, я разберусь.

Я включила телефон и тут же посыпались отложенные сообщения. Моя мама: «Позвони!» «Позвони срочно!» «Немедленно позвони!» Понятно… Подружки не звонили и писем не писали, а вот с работы… Я даже в сердцах выключила телефон. Но тут же включила его снова. Ужас, ужас! Надо сосредоточиться и подумать, что сказать. Не хватало еще работу потерять из-за всей этой истории. Правда, у нас и так должны были быть рождественские каникулы, если не считать сегодняшней передачи… Хорошо еще, гости не очень важные – пара актрис не самых знаменитых и одна художница феминистического толка, которой отводилась роль зачинщицы драки.

По замыслу наших сценаристов она обязательно должна была взвиться до потолка от моего первого вопроса: «Как вы считаете, не стоит ли вообще запретить женщинам брать в руки кисти и краски? Пусть стоят у плиты, вытирают попы и носы детишкам и смиренно ждут указаний от умных и талантливых мужей, всеми силами стараясь им угодить и понравиться?»

Я взглянула на Машу – вряд ли она могла отдавать себе отчет, к чему могла привести вся ее затея… Мыслимое ли дело – сорвать передачу, которую двадцать пять человек готовили неделю и как минимум двадцать пять тысяч ждали! Половина одиннадцатого… А эфир – в одиннадцать двадцать… Нет, не успеть никак Я взяла телефон и вышла с террасы в прихожую. По-прежнему считаю, что врать при детях – лучший способ научить их врать самих. Ну вот, я не врала при Маше (если не считать истории с ее отцом – но она-то этого не знала, вроде как..) – и что? Она так легко и ловко провернула все это мероприятие, по крайней мере самую опасную его часть… Я заглянула на веранду:

– Так что у тебя? Сотрясение мозга?

– Ага, – вздохнула Маша, несчастными глазами глядя на меня. Кажется, она начала понимать, что затея ее оказалась не такой уж безобидной.

Я позвонила директору нашей передачи и, тяжело вздыхая, держа при этом на свободной руке пальцы крестом (ненавижу врать про здоровье – обязательно что-нибудь приключится, стоит только соврать), рассказала, стараясь не вдаваться в подробности, как так вышло, что я не пришла и не позвонила. Директор, зная меня как неисправимую трезвенницу и честную труженицу, вроде бы поверил, посочувствовал и спросил, в какой больнице Маша… Тут я быстро отключилась и написала ему сообщение: «Просят выключить телефон, не разрешают пользоваться на территории больницы. На днях обещают выписать».

Всю свою жизнь от вранья испытываю невероятно гадливое чувство – словно я испачкалась в собачьих какашках, причем не только ботинками, а вся целиком. Я вошла на террасу с твердым намерением так и сказать Маше.

– Мам, у тебя такой вид, как будто тебя накормили чем-то отвратительным, – и без моих слов прокомментировала Маша, пододвигая при этом к себе печенье и сахарницу.

– Маша!

– Я поняла, мам. Врать очень плохо. Тебя не выгонят с работы?

– Не знаю. Если посадят сейчас секретаря обзванивать больницы и выяснят, что ни в одной тебя нет, – выгонят обязательно.

– Меня поместили в Частную клинику, где пациенты на всякий случай лежат под чужими фамилиями.

– О господи, Маша… Где же ты научилась так ловко и быстро врать, малышка моя? – Я вздохнула.

Маша тоже вздохнула:

– Не знаю, мам. Наверно, у меня сильнее чувство самосохранения, чем у тебя.

– Надо хотя бы бабушке позвонить, сказать, что мы живы и здоровы.

– Я догадалась позвонить, пока ты выходила, – кивнула Маша. – И я не сказала ей, что у меня сотрясение мозга, не переживай. Сказала, что плохая связь, и еще, чтобы она ни с кем о нас не разговаривала, что так надо.

– Она успокоилась?

– Вроде бы…

Маша поудобнее устроилась в кресле и серьезно посмотрела на меня. Я поняла, что сейчас ее волнует что-то гораздо более глобальное, чем наше алиби или бабушкины нервные вопросы. И я оказалась права.

– Мам, а ты веришь в любовь? – спросила Маша, выключая и свой телефон тоже.

– Подходящее место и время для подобных разговоров.

– Не увиливай, пожалуйста. А что нам с тобой здесь еще делать?

– А что делают герои боевиков, у которых ты опыта набиралась?

– В карты режутся, или пьют, или тренируются в стрельбе. Или – вот, точно, это тебе понравится больше – заложников пытают.

Я покачала головой:

– Какой толк его пытать? Ты ж сама сказала, что все деньги у него в Цюрихе или где там еще.

Маша засмеялась:

– Вот видишь. Так что лучше про любовь.

Я смотрела на нее и думала – как же я скажу ей, что с годами любовь перестала казаться мне ценностью? По крайней мере высшей, какой казалась по юности? Считая этот вопрос практически невозможным для обсуждения с Машей, у которой все еще впереди, я завела разговор издалека:

– Понимаешь, Маша, мужчина, да и вообще просто человек, должен чего-то хотеть и добиваться этого.

– При чем тут это? Я тебя о другом спрашиваю.

– Подожди. Ну вот, а я не давала возможности твоему отцу чего-то хотеть. Потому что я предоставляла ему сразу все, чего он желал. Ему нечего было хотеть, ему стало скучно.

– Вот парадокс, правда, мам? – вздохнула Маша довольно равнодушно.

А я в очередной раз подумала: имею ли я право делиться с дочкой опытом своих разочарований, ведь ей еще предстоит самой и разочаровываться, и очаровываться. «Пусть лучше делом занимается!» – ворчливо подсказал мне мой почти сорокалетний внутренний голос, но в данном случае я попросила его заткнуться.

– Мам, а что, нельзя сделать так, чтобы прожить вместе много лет?

– Ну почему… Бывают же счастливые браки, счастливые семьи. А насчет того, что хорошее дело браком не назовешь, – явно пошутил кто-то, очень сильно обиженный.

Я подумала, что, наверно, рано рассказывать ей правду. Что это сама природа, в лице нашего таинственного и непостижимого Создателя, распорядилась – во имя сохранения и приумножения рода человеческого, – чтобы мужчина носился всю жизнь со своим ведерком, расплескивая его то здесь, то там. Чтобы было больше вариантов, чтобы мы были разные, чтобы нас было много, страдающих и мечтающих белковых организмов, производящих за всю жизнь в среднем двух себе подобных.

К тому же… Дело ведь не только в «ведерке», заставляющем мужчину изменять однажды найденный маршрут и постоянно крутить головой в поисках нового и волнующего. Я вот про себя точно знаю: если бы я не надоела Машиному отцу, он бы скорее всего надоел мне. Я не уверена, что стала бы долго терпеть Соломатькины выкрутасы, резкие смены настроения, хандру, увлечения другими девушками, если бы он был рядом.

А кто на самом деле знает, на какие только компромиссы не пришлось пойти тем счастливым парам, которые прожили двадцать-тридцать лет вместе? Сколько раз они предавали, изменяли? «Ни разу!» – тут же скажет мне чья-то верная жена. Но скажет ведь только за себя. А за то ведерко, что по документам принадлежит навеки ей одной, она все равно поклясться не сможет.

Или как, например, объяснить Маше, что нельзя любить мужчину больше, чем самое себя, и что в любви всегда один отдает, а второй берет. Кстати, кем лучше быть – первым или вторым, я лично так и не поняла.

И, наверно, надо разделить знание о продуманности и взвешенности поступков и об искренности в любви. То есть в один день рассказать, что для сохранения целостности головы нельзя нестись на крыльях любви очертя эту самую голову – можно разбить и ее, и собственную жизнь, как минимум. А в другой день объяснить, что если все продумывать, просчитывать, взвешивать, то никогда не узнаешь разницы между занятиями в тренажерном зале и близостью с мужчиной.

А может, лучше совсем ничего не говорить, чтобы росла моя Маша, как трава, и сама выбирала, где и когда разбивать голову, и чью, собственно?..

Вообще-то насчет искренности и откровенности в отношениях с мужчинами я бы и хотела рассказать дочке одну поучительную историю – да не могу она все-таки мала еще. К тому же я всегда трусливо надеюсь, что с подобными историями Машу ознакомит кто-нибудь другой.

А история такова. Один из первых мужей моей лучшей подружки Ляльки, Гаврюша, понравился ей своей наивностью и простотой, показавшейся Ляле искренностью и неиспорченностью. Уже на свадьбе он подвел Лялю: выпив лишнего и рыдая, рассказал всем интересующимся, как и за что била его в детстве злая мама, а затем первая жена. Перебравшись жить к Ляле, Гаврюша ежедневно за завтраком пытался обсуждать проблемы своего пищеварения. Лялька, как могла, отсмеивалась и останавливала его откровенности. Но когда молодой муж, укладываясь спать, стал регулярно махать одеялом, чтобы проветрить уютное гнездышко, трогательно сообщая Ляльке: «Ой, я пукнул…» и ожидая, что она умилится, подружка моя поняла, что, вероятно, ошиблась в своем выборе. И все-таки месяца два после свадьбы она терпела, потому что была влюблена. Когда же острота чувств прошла, она попросила Гаврюшу делать это в отдельных, специально отведенных местах.

Гаврюша не обиделся, лишь объяснил ей: «Понимаешь, Ляля, я хочу, чтобы мы знали друг о друге все. Ты же мне теперь родной человек, правда? А с родным человеком надо быть во всем искренним, запомни!» Гаврюша, который ничего в жизни не умел, кроме как тщательно пережевывать пищу с закрытым ртом, был изгнан с хохотом жестокой Лялькой через четыре месяца после свадьбы. Сама же она, отдохнув пару неделек, влюбилась в известного адвоката, человека обаятельного, но сдержанного и закрытого.

Так что мне сказать Маше насчет искренности с мужчинами? «Маша, вот смотри. Я во всем следовала велению сердца, и в результате воспитываю тебя одна. Но зато я смело могу сказать, что была когда-то по-настоящему счастлива в любви». Пустые и ничего не значащие слова. А вот наша тетя Ляля, к примеру, говорит: «Чтобы мужья не изменяли, их надо менять хотя бы раз в пять лет». И она при этом тоже искренна, следует велению сердца, была счастлива в любви, и не раз.

К тому же с появлением Маши я узнала, что та бесконечная любовь, которую я испытывала когда-то к ее папаше, считая пределом своих возможностей на эту тему, на самом деле не предел. Только там – в перечеркнутой жизни с ее отцом – я чаще всего хотела умереть от любви.

В новой жизни с крохотной Машей мое сердце тоже разрывалось от любви и нежности, но я хотела – жить! Первые годы после ее рождения, уложив ее спать, я часто проваливалась в тревожный и чуткий сон вслед за ней, а потом просыпалась и все думала о том, как глупо, как необъяснимо коротка жизнь. И как она прекрасна и бесценна. Потому что в ней есть Маша.

Я хотела жить и быть здоровой, полной сил, потому что я была нужна моей маленькой дочке с ее светлым нравом, веселыми шоколадными глазками и золотистыми волосиками, которые пахли молочком и медом. И все самое лучшее было еще впереди. Что, кстати, оказалось правдой.

Конечно, мой опыт спорен и однобок. Ведь сколько найдется счастливых или, как бы сказала Лялька, удовлетворенных женщин, которые счастливы как раз тем, что сумели как-то обойтись без сильных чувств и никогда ни о ком не страдали. А значит, так безумно и не любили. Ну и что? А зачем любить – вот так? С прогулками по парапету моста в моменты отчаяния, со всеми прочими экстремальными атрибутами сумасшедшей любви? Теперь уже я очень сомневаюсь, что такая любовь и есть наивысшее счастье – забыв себя, потеряться в любви на год-другой, а потом всю жизнь вспоминать об этом и еще гордиться своей исключительностью: «Вот, я любила, а вы все – нет!»

Все-таки, наверно, к сорока годам, по секрету от Маши, я примкну к удовлетворенным, а ей скажу: счастье как раз в том, чтобы никогда не реветь ночами в пустой квартире, никогда не потерять ощущение ценности своей коротенькой жизни, никогда не замкнуться в глухом одиночестве собственного страдания и не прийти к выводу о ненужности любви вообще. Особенно большой любви, с полной потерей головы. Любви, от которой родилась моя Маша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.