Патрик Андерсон
ЛЮБОВНИЦА ПРЕЗИДЕНТА

1

Работу сейчас! Работу сейчас! Работу сейчас!

Требование множества мужчин и женщин, запрудивших Лафайет-сквер, неслось через Пенсильвания-авеню к окну на верхнем этаже Белого дома, у которого в одиночестве стоял президент Соединенных Штатов.

«Сейчас… Подавай им все непременно сейчас. Работу сейчас. Мир сейчас. Свободу сейчас. Сколько уж лет раздаются эти требования! Людям не понять, что со временем правительство США может сделать почти все, но почти ничего сейчас. Сейчас я не могу даже перейти улицу», – со злостью подумал Чарлз Уитмор.

Вздохнув, он надел очки, на публике он никогда не появлялся в них, потому что кичился своей грубоватой внешностью, и стал вглядываться в толпу, стремясь разглядеть лица, уловить ее настроение, увериться, что поступил правильно, разрешив демонстрацию на Лафайет-сквер. Секретная служба советовала остановить демонстрантов в нескольких кварталах от Белого дома, где-нибудь возле Молла, но Уитмор доверился своему политическому чутью, открыл им площадь и сделал несколько дружелюбных заявлений, надеясь таким образом предотвратить возможные беспорядки. Но поведение толпы предугадать невозможно. В прошлом Уитмор не раз воспламенял толпу и знал, что эмоции ее взрывчаты и непредсказуемы, как у женщины.

Как у женщины. Он повторил это про себя и невесело рассмеялся собственной шутке. В этот прекрасный апрельский день его волновали две проблемы, и люди на Лафайет-сквер, требующие работы, были не главной. К наступлению темноты они разойдутся по домам, может, спокойно, может, и нет, но в любом случае их скоро не будет. Другую проблему создавала женщина, и эта проблема, опасался Уитмор, так легко не решится. Вздохнув снова, он снял очки и отвернулся от окна.

На столе у Эда Мерфи раздался звонок – мимо его кабинета прошел президент. Мерфи оборвал телефонный разговор, выбежал и нагнал Уитмора у входа в Овальный кабинет.

– Эд, зайди, – пригласил Уитмор.

Оба сели на свои обычные места: Уитмор – за большой, аляповатый стол, подарок королевы Виктории Рутерфорду Б. Хейсу, а Эд Мерфи – в простое черное кресло, придвинутое к столу сбоку.

Овальный кабинет редко выглядел более величественно. Едва Уитмор вступил в должность, его супруга, обладавшая на редкость хорошим вкусом, взяла отделку кабинета в свои руки. Теперь яркий отраженный свет лился с белого потолка на светло-желтый ковер и яркую мебель золотистого, зеленого и оранжево-розового цветов. Пиловский портрет Вашингтона по-прежнему висел над камином, но Клэр Уитмор заменила оставшуюся от прежнего владельца вульгарную золотистую драпировку на изысканную зеленую. Кроме того, она поставила там комод в стиле Хэпплуайта, ломберный столик, изготовленный в Сейлеме, штат Массачусетс, примерно в 1810 году, и столь же старомодные изящные напольные часы. Реставрационная деятельность миссис Уитмор снискала одобрение всевозможных исторических обществ, но владелец кабинета остался к ней равнодушен. Уступив настоянию жены добавить к обстановке личные штрихи, он распорядился установить в кабинете бюсты Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Джона Кеннеди. Но, по правде говоря, Чарлз Уитмор с не меньшей охотой мог бы работать и на чердаке Белого дома. Обстановки он не замечал. Он видел только людей и проблемы.

– Как дела на той стороне улицы? – спросил он.

– Могло быть и хуже, – ответил Мерфи. В его устах это было приятное сообщение. – Речи были неплохими. Вам ставят в заслугу законопроект о рабочих местах.

– Что там за публика?

– Разношерстная. Больше всего рабочих. Процентов двадцать негры. Кое-кто с женами и детьми, с едой в пакетах. И, как всегда, не без доброхотов и психопатов.

– Беспорядки будут?

– Не исключено. В толпе есть какая-то подспудная агрессивность. Слухи. Ропот. Поговаривают, что вы бросите на разгон войска.

Уитмор несколько растерялся.

– Черт возьми, Эд, я сделал все, разве что не пригласил их к обеду. Чего им еще надо? – Он выпрямился в кресле и стукнул кулаком по столу. – Черт, пойти бы туда. Поговорить с ними.

– Об этом не может быть и речи, – сказал Мерфи. – Там полно психопатов, а достаточно будет и одного.

Уитмор в досаде ударил кулаком по ладони. Их многочисленные споры на эту тему всегда кончались таким образом. В Америке полно психопатов, и ни один президент не может появляться там, где вздумается.

Оба помолчали. Умение молчать было единственным ключом Эда Мерфи к успеху. Все остальные старались убедить президента в том или другом, а Мерфи выжидал, пока президент сам обратится к нему.

– Знаешь, у меня есть еще одна проблема, – сказал наконец Уитмор.

Мерфи чуть нахмурился.

– Донна?

– Да.

– Вам нужно встретиться?

– Она так считает.

– А как считаете вы?

– Боюсь, это будет очень трудно. Перед окнами демонстрация, а тут еще Клэр заявила, что отказывается ехать на выступление.

– Повидайте Донну завтра или послезавтра.

– Она говорит, что дожидаться не станет. – Уитмор поднялся и стал расхаживать по кабинету, гибкий и яростный, словно тигр, только что загнанный в клетку. – Знаешь, кто я такой? – требовательно спросил он. – Я заключенный в этом проклятом доме.

– Сами хотели этого.

– Хотел, как же. Я что, уже не человек? Разве у меня нет никаких прав?

Эд Мерфи не ответил. Ответ знали они оба. Уитмор был уже не человек. В глазах как врагов, так и друзей он был богом. Он мог бы уничтожить земной шар или послать исследователей на другие планеты. Но определенно не мог – в отличие от богов древней мифологии, располагавших в подобных делах большей свободой, – встретиться с молодой женщиной, не связанной с ним узами брака.

Уитмор перестал ходить и прислонился к столу.

– Я подумывал жениться на ней. Не говорил я тебе? Эд Мерфи, не отвечая, смотрел на своего босса.

– Иной раз думаю – к чертовой матери! Эта должность еще не все. Может быть, лучше провести здесь четыре года, а не восемь. Уйти непобежденным. К концу одного срока мне будет всего шесть-десять шесть. Купить бы где-нибудь ферму. У нас с Донной мог бы родиться ребенок. И я зажил бы в свое удовольствие.

– Вы были бы несчастны, – сказал Эд Мерфи. – Впряглись бы в работу на своей ферме, этот кабинет занял бы какой-нибудь идиот, и через месяц вы стали бы никем и ничем.

– Хорошо, хорошо, был бы несчастен, – согласился Уитмор. – Но есть другой вариант. Я мог бы жениться на ней и быть избранным на второй срок.

– И коровы могли бы летать, – сказал Эд Мерфи.

– Это возможно, – настаивал Уитмор.

– Нет, – упрямо возразил Мерфи. – Либо Донна, либо эта должность.

Уитмор сверкнул глазами на своего помощника.

– Черт возьми, ты всегда бываешь прав?

– Стараюсь, – ответил без улыбки Мерфи и поднялся. – Пойду проведаю, как там наши друзья на той стороне улицы.

– Отлично, Эд, иди. Спасибо.

Уитмор смотрел в спину невысокому толстому ирландцу, шедшему к двери. Эд Мерфи, журналист-неудачник, стал сотрудником Уитмора более десяти лет назад, и, как ни странно, Уитмор за все это время почти ничего не узнал о нем. Он не знал его побуждений, стремлений и даже политических взглядов, если таковые имелись. Знал только, что Эд Мерфи – единственный человек на свете, которому он доверял полностью.

Позвонила секретарша, он поднял трубку.

– Сэр, миссис Уитмор желает вас видеть. Он тяжело вздохнул. День выдался скверный, и вряд ли Клэр его улучшит.

– Попроси ее через пять минут спуститься сюда. Президент встал, выглянул в Розовый сад, потом снова поднялся по лестнице к окну, выходящему на Лафайет-сквер. Демонстранты все еще требовали работы, многие напирали на полицейские кордоны, не дающие пересечь Пенсильвания-авеню и пройти по тротуару перед Белым домом. Уитмор подумал, что людей побуждает к этому лишь национальный миф, внушивший, что радуга кончается на Пенсильвания-авеню, 1600, что все их проблемы могут быть решены в этом большом белом особняке. Чарлз Уитмор понимал; он и сам долго верил в это. Теперь он находился здесь и знал истинное положение дел.

«Бедняги, – подумал он. – Вы не можете войти, а я выйти».

Кварталов за десять от Белого дома Бен Нортон только что поднялся с постели в своем джорджтаунском домике. Он выпил кофе, съел тарелку овсяной каши; долго стоял под горячим душем, потом надел широкие брюки, спортивную куртку и вышел на предвечернюю М-стрит. Сознание, что он снова дома, внезапно опьянило его, и он постоял несколько минут на углу. Джорджтаун празднично простирался перед ним. Незнакомая хорошенькая девушка улыбнулась ему, он ответил ей улыбкой и зашагал по М-стрит мимо баров и модных лавок, идущих навстречу студентов и негров, наркоманов и гомосексуалистов, туристов, секретарш, журналистов и всевозможных темных личностей и наконец протиснулся через узкие двери в бар Натана.

– А, мистер Нортон, с возвращением, – приветствовал его из-за стойки Пит. Этот рыжебородый парень уже несколько лет учился в юридическом колледже и добывал средства к жизни работой в баре и торговлей наркотиками. – Когда прилетели?

– Сегодня чуть свет, – ответил Нортон. – Весь день проспал, собрался было к себе в контору, потом передумал, и вот я здесь. Как бы промочить горло?

Пит усмехнулся и налил ему пива.

– Вы пропадали целую вечность. Где? В Лондоне?

– В Париже.

– Как там жизнь?

Нортон был крупным, с виду рассудительным человеком. На минуту он задумался.

– Как жизнь в Париже? Пит, что касается еды и вина, это город номер один. Нумеро уно. В отношении женщин примерно номер три, смотря на чей вкус. Водопровод и отопление вовсе никуда не годятся. В общем, город неплохой, но я предпочитаю Вашингтон.

– Слушайте, вы же были сотрудником Уитмора, так ведь? Теперь станете большой шишкой в Белом доме?

– Нет, приятель. Я занимаюсь частной практикой, и мне это по душе.

– Вот как? – недоверчиво ответил Пит. – На днях тут был один тип, расспрашивал о вас. Кто ваши друзья и все такое. Я решил, что он из ФБР, наводит справки перед вашим назначением на солидный пост.

– Как он выглядел?

– В общем-то странно. Одет с шиком, но во взгляде что-то сумасшедшее. После его ухода я подумал: «Вряд ли этот тип из ФБР, слишком он чудной».

– Их такими воспитывают, – заметил Нортон. – Что ты сказал ему?

– О, что вы крупный торговец наркотиками, содержатель публичных домов и все такое.

– Молодчина, – сказал Нортон. – С такой характеристикой место госсекретаря мне обеспечено.

Пит вяло, как наркоман, усмехнулся и отошел к другим клиентам. Нортон подумал, не проверяет ли его в самом деле Белый дом перед тем, как предложить должность. Это было вполне возможно. Он пожал плечами и взял вашингтонскую газету «Стар», оставленную кем-то на стойке. На первой странице были заметка «Митинг безработных» и большая статья «Сто дней Уитмора», из которой следовало, что за первые три месяца новый президент проявил себя противником группировок. Нортона это не удивило. Он три года сотрудничал с Уитмором в сенате и высоко ценил политические способности своего бывшего босса. Правда, он и ненавидел этого сукина сына, но это, как сказал по другому поводу Джей Гэтсби, было только личным чувством.

Отложив газету, Нортон ощутил, что радость возвращения проходит. Никого из знакомых в баре не было, танцевать не хотелось, и, похоже, вечер предстояло провести в одиночестве. Перебрал в уме девушек, которым мог бы позвонить, и понял, что звонить им не хочется. Потягивая пиво, он вскоре, хотя зарекался не делать этого, начал думать о прошлом, о Донне.

Когда Клэр Уитмор вошла в кабинет мужа, он не встал, а она не села. С этим правилом этикета они уже покончили. Как и со всем прочим. Иногда Уитмор удивлялся, как его угораздило жениться на единственной в мире женщине, совершенно неподвластной его знаменитому обаянию.

– Тебе не пора? – спросил Уитмор.

– Я не поеду, Чарлз.

– О господи, Клэр, – устало сказал он. – Мы стараемся умиротворить демонстрантов. Обычное дело. Если ты отменишь свою речь, сложится впечатление, что мы реагируем слишком сильно.

Клэр была рослой женщиной с грубоватыми чертами лица, которые в одних случаях именуют аристократичными, в других – лошадиными. Светские хроникеры называли ее «статная» или «величественная». Муж считал ее стервозной, неуступчивой и очень редко признавался себе, что в ее стервозности повинен главным образом он сам.

– Чарлз, я просто не могу уехать, когда у дверей тысячная толпа. Могут подумать, будто я спасаюсь бегством.

Уитмор внезапно подумал, что больше никто в мире не называет его Чарлзом. Донна звала его Чак, все остальные – мистер президент, по крайней мере в лицо. Он решил сделать последнюю попытку.

– Клэр, – мягко начал он, – я прошу тебя, пожалуйста, поезжай, выступи. Это принесет пользу. Ослабит впечатление от демонстрации. В речь можно вставить, что ты очень беспокоишься о тех, кто не имеет работы. Выступление представит тебя в выгодном свете.

Она почувствовала, что поддается, что покорена им, как тридцать лет назад, когда он был президентом студенческого общества, а она самой богатой студенткой колледжа. Говорил он очень убедительно – хотя она, как и сейчас, не верила ни единому его слову. Он не нуждался в том, чтобы она выступала с речью, и никогда не собирался представлять ее филантропкой. Она чуть усмехнулась, разглядывая его гордое, умное, непроницаемое лицо. И подумала, что никогда не встречала более интересного мужчины. Он казался ей способным на все, буквально на все.

– На этот вечер у меня четкие планы, Чарлз, – сказала она. – Может, лучше поговорим о твоих планах?

– О моих? – ответил он. – Мои планы – выдержать эту демонстрацию, а потом, возможно, встретиться с экономистами. Тебя это устраивает?

Но говорил он неуверенно. Клэр не имела привычки брать на пушку. Она выжидала удобной минуты, а потом наносила точный удар.

– Чарлз, – жестко сказала она, – у меня есть сведения, что в Вашингтоне находится одна молодая особа…

– Черт побери, Клэр!

– …которая якобы покинула Вашингтон навсегда…

– Неужели ты и вправду думаешь…

– …и если ты увидишься с ней, если ты будешь говорить с ней, если ты хотя бы произнесешь ее имя в моем присутствии…

Уитмор плюхнулся в кресло и закурил сигару. Этим мужским жестом он пытался сохранить в поражении хоть немного достоинства.

– …я соберу вещи и уеду!

Уитмор откинулся на спинку кресла и уставился в потолок, затем выпустил вверх три дымовых колечка. Ему было показалось, что тишину нарушил выкрик: «Работу сейчас!», но он догадался, что это его воображение, потому что кабинет был непроницаемым для звуков. Но не для жены.

– Не грози мне, Клэр, – спокойно сказал он, снова входя в свой излюбленный образ пароходного шулера.

– Это не угроза, это факт.

– Уехать будет безумием. Тебе пришлось немало вынести, чтобы попасть сюда.

– Может, именно это и было безумием. Дело в том, что, если я уеду, моя жизнь улучшится во всех отношениях, а твоя, поскольку для тебя жизнь есть и будет политика, значительно осложнится. Подумай об этом, Чарлз, и, может, составишь на этот вечер более разумные планы.

Она улыбнулась и вышла. Уитмор сидел за столом и, прикусив сигару, обдумывал следующий ход. Клэр схватила его за горло – это было ясно им обоим. Ей ничего не стоило уничтожить его, уехав и возбудив дело о разводе, а в том, что она способна на это, он нисколько не сомневался. Однако он улыбнулся и стал смаковать этот вызов. Он думал, что можно как-то выйти из положения, добиться желаемого, как добивался всегда. Главная проблема не Клэр, думал он, она уже сказала свое слово, а Донна, ждущая возможность сказать свое. Всегда давай высказаться людям: и врагам, и друзьям. Уитмор выпустил последнее четкое колечко дыма, усмехнулся безумию всего происходящего и потянулся к телефону.

– Бен, старый мошенник, когда вернулся? Нортон обернулся и увидел Фила Росса, журналиста, несколько лет жившего в Джорджтауне по соседству.

– Только сегодня, – ответил он. – Выпьем?

– Давай, только по-быстрому, – ответил журналист и потребовал мартини с водкой. Филу Россу, нервному, худощавому человеку, было за сорок. Когда Нортон только познакомился с ним, это был веселый, бесшабашный репортер, но, получив рубрику в агентстве печати, он посерьезнел.

– Ты работаешь в юридической фирме Уита Стоуна, так ведь, Бен? – спросил Росс. – И летал в Париж по какому-то международному делу?

– Да, – сказал Нортон. – Дело оказалось не из простых. В нем участвуют пять правительств и семь нефтяных компаний, речь шла о супертанкерах и глубоководных портах. Ты даже не поверишь, Фил, насколько все осложнилось с привлечением этих чертовых арабов.

Журналист механически кивал, однако Нортон заметил, что взгляд его поскучнел. Он напомнил себе, что вернулся в Вашингтон, а здесь никому нет дела до того, что происходит в Париже или где бы то ни было, исключение представляют лишь Белый дом, Капитолий, ЦРУ, Пентагон и госдепартамент. И решил переменить тему.

– Расскажи об Уитморе, Фил, – попросил он. – Меня ведь не было почти целый год. Когда я уезжал, он был еще темной лошадкой. Теперь – президент. Как он в этой роли?

Журналист уставился в свою рюмку водки, словно это был магический кристалл с заключенными внутри тайнами мироздания.

– Трудно ответить, Бен, – сказал он наконец. – Я убежден, что Уитмор мог бы стать одним из великих. Стране нужно руководство, а способности у него, бесспорно, есть. И он мог бы хорошо начать.

– Что же ему мешает?

– Человеческий фактор, – ответил с легкой усмешкой Росс. – Гордость. Неприступность. Высокомерие. Я постоянно слышу о его сумасбродствах. Недавно он безо всякой причины наорал на лидера большинства в конгрессе. Ходят слухи, что он пьет и дурно обращается со служащими.

Как ни странно, Нортону захотелось вступиться за своего бывшего босса.

– У него большая нагрузка, Фил. Вспыльчивость – это выпускной клапан.

– Выходит, ему можно бить людей?

– Кого он бил?

– Забудь, что я сказал об этом. Пусть останется между нами. Но мне неспокойно, Бен. Я содействовал избранию этого человека и теперь жалею. Иногда мне кажется, что власть опьянила его. Нортон рассеянно кивнул. Десять минут политических сплетен – и ему захотелось снова вернуться в игру. Это было у него в крови. Он чувствовал себя мальчишкой, прижавшимся носом к витрине кондитерской.

– Мне нужно идти, – сказал журналист. – Давай как-нибудь пообедаем вместе. Звони. – Он пошел к двери, потом обернулся. – Да, забыл сказать, на днях видел одну из твоих подружек.

– Какую? – спросил Нортон с деланным равнодушием.

– Она работала в пресс-центре Уитмора в Капитолии. Маленькая девочка с прелестными карими глазками. Как ее зовут?

– Донну? Донну Хендрикс?

– Вот-вот. Я думал, она уехала из Вашингтона.

– Я тоже так думал, – сказал Нортон. – Где ты видел ее?

– В нескольких кварталах отсюда. Переходил Висконсин-авеню возле Французского рынка, и проезжавший лимузин чуть меня не сшиб. Я глянул в заднее стекло и увидел ее, она свернулась калачиком на сиденье, будто ребенок. И знаешь, кто ехал с ней?

Нортон равнодушно глядел на него.

– Твой старый приятель Эд Мерфи.

Нортон стиснул обеими руками пивную кружку.

– Ты не обознался? Журналист улыбнулся.

– Разве его или ее с кем-то спутаешь?

– Верно, – пробормотал Нортон, когда журналист помахал рукой и ушел. Потом уставился в пустую кружку. На душе у него было тоскливо.

Донна ответила, едва зазвонил телефон.

– Это я, – сказал Уитмор. – Извини, что заставил ждать. День сегодня выдался скверный.

Говоря, он улыбнулся. Когда он последний раз произносил это слово? Президенту не положено извиняться.

– Очень скверный? – спросила она.

– Хуже быть не может, – ответил Уитмор. – И в довершение всего Клэр не поехала на выступление. Как удрать от нее, не представляю. Почти невозможно.

– Вот это скверно, – мягко сказала Донна.

Уитмору было бы легче, если бы она кричала или ругалась, а не говорила так спокойно. Он чувствовал, что она от него отдаляется. И кроме того, беспокоила мысль, что их разговор подслушивают. Секретная служба уверяла, что это самый надежный телефон на свете – каждый день проверяют, нет ли подслушивающих устройств, каждую неделю меняют провода. Но можно ли верить секретной службе? Можно ли верить хоть кому-то? Даже Донне?

– Если бы ты могла подождать денек-другой.

– Нет, Чак. Ты просил меня приехать, я приехала, но ждать не буду. Не хочу сидеть в этом доме одна. Завтра я улетаю. Сегодня или никогда.

Ее решительный тон испугал Уитмора.

– Может, еще как-то удастся удрать, – сказал он. – Постараюсь найти выход.

Донна почувствовала, что вот-вот расплачется.

– Чак, Чак, может, расстанемся с этой иллюзией? Все кончено, и если мы не признаем этого, то будем мучиться. Смотри – мы всего в миле друг от друга, но ни ты не можешь приехать ко мне, ни я к тебе. Это нелепо, это сводит меня с ума, и я просто не могу дальше так жить.

Уитмор понял, что ей больно, и на миг возненавидел себя.

– Донна, я хочу видеть тебя, обнять, поговорить, как в прошлый раз. Хочу больше всего на свете. И что-нибудь придумаю. Я понимаю, тебе тяжело, но подожди немного, я найду какой-нибудь выход. Мы встретимся, и все будет хорошо. Прошу тебя.

Донна зажмурилась, чтобы сдержать слезы. У него был такой прекрасный голос. Он мог говорить перед десятитысячной аудиторией и дать каждому почувствовать, что обращается именно к нему. А когда он обращался к ней одной, это было почти невыносимо; появлялось ощущение, что она парит в небе, что вся вселенная принадлежит им двоим. Донна вспомнила ночь, когда они лежали в постели до зари, он рассказывал о своей юности, о работе на нефтепромыслах, о том, как объездил на попутных машинах весь Запад, о драках, женщинах и свихнувшихся типах, и, когда наконец умолк, она заплакала.

– Какой у тебя голос, – сказала она тогда. – Жаль, что ты не актер.

– Я актер, – ответил он и сочно рассмеялся собственному признанию.

Но теперь Донна совладала с собой и приняла решение.

– Позвоню, как только смогу, – пообещал Уитмор.

– Чак, сидеть и ждать, когда зазвонит телефон, мне надоело, – сказала она. – Меня может не оказаться. Я, наверно, пойду пройдусь.

– Пройдешься? Куда?

– Просто погулять. Как нормальные люди в хорошую погоду, понимаешь? Теперь я нормальная женщина, Чак. Чего и добивалась все эти месяцы.

– Ты всегда была нормальной, – сказал он. – Потому я тебя и любил.

«Любил»… Прошедшее время потрясло их обоих.

– Возможно, дойду до Лафайет-сквер и устрою демонстрацию против тебя, – сказала она. – С большим плакатом, как у тех, кто предвещает близкий конец света. «Уитмор несправедлив к трудящейся женщине. Он обидел меня. Соблазнил и бросил».

– Донна, это не смешно.

– Я и не собиралась тебя смешить. Снова наступило молчание. Уитмор почувствовал, что теряет инициативу, а это его страшило больше всего на свете.

– Донна, привезла ты свой… свою рукопись? – спросил он наконец. – Свою книгу? Как ты ее озаглавила?

– Да-да, привезла. Господи, ты придаешь ей такое значение! Я жалею, что упомянула о ней.

Тут Уитмор стал сдержанным, покровительственным, многоопытным.

– Донна, нельзя выкладывать на бумагу все, что вздумается. Нужно быть осторожной.

Ей захотелось закричать. Она прекрасно знала, как он обрабатывает людей, льстит, подшучивает, запугивает, идет на все, лишь бы добиться своего.

– Чак, я веду тихую жизнь в калифорнийском городке, иногда записываю несколько мыслишек и тешу себя надеждой, что пишу роман. Это моя единственная иллюзия, и, будь добр, не касайся ее.

Уитмор остался непреклонен. Его пугала мысль, что Донна пишет книгу, роман или что бы там ни было. О чем она могла писать? Только о нем. Сейчас книги строчит всякая шушера – помощники президента, парикмахеры президента, дворецкие президента, – и вряд ли он будет первым, о ком пишет любовница.

– Донна, нужно тщательно думать, о чем пишешь.

– Я пишу только о своей жизни. О своей сумасшедшей, беспорядочной жизни.

– Да, но я часть твоей жизни. Те письма, что я писал тебе…

– Забудь о письмах! – выкрикнула она. – Забудь обо всем. Я не хочу больше говорить. Этот разговор ни к чему хорошему не ведет.

– Я еще позвоню, – сказал он. – Будешь ты дома в восемь?

– Постараюсь, – ответила она. Ей не хотелось идти у него на поводу. Она могла позволить себе эту маленькую победу.

Уитмор попрощался и положил трубку, словно это была бомба, готовая взорваться. Донна с минуту посидела, глядя в окно. Кизил был в полном цвету. Она злобно выругалась по адресу Чарлза Уитмора. И отправилась на прогулку.

Положив трубку, Уитмор выругался тоже и, поскольку ничего больше не пришло ему в голову, вызвал звонком Эда Мерфи. Вскоре Мерфи вошел в кабинет, за ним Ник Гальяно – невысокий мускулистый человек сорока с лишним лет с маленькими блестящими глазами, сломанным носом и короткой стрижкой, какую в Америке уже почти никто не носил. На нем были мятый костюм из синтетики и расстегнутая у горла клетчатая спортивная рубашка. Вошел он с усмешкой, но, едва увидел лицо президента, усмешка исчезла. О них говорили: «Порань Уитмора, и Гальяно обольется кровью».

– Тяжелый день, босс? – спросил он.

– Ужасный, Ник. Смешай себе коктейль и садись.

Настроение Уитмора немного улучшилось, когда Гальяно подмигнул и вперевалку зашагал к бару. Джон Кеннеди сказал когда-то, что Белый дом – не то место, где следует заводить новых друзей, поэтому нужно держаться старых. Уитмор считал так же, а Гальяно был очень старым другом.

– И тебе, босс?

Уитмор немного поколебался.

– Да, только некрепкий. – И повернулся к Эду Мерфи, занявшему свое обычное место сбоку стола. – Что делается на той стороне улицы?

– Я только что оттуда, – ответил Мерфи. – Атмосфера напряженная. Могут начаться беспорядки.

– Во что это выльется?

– Смутьянов схватят, едва они сделают первый шаг. Наши люди там. Им хотелось бы арестовать подстрекателей заранее.

Уитмор покачал головой.

– Повременим.

Гальяно подал Уитмору сильно разбавленное виски.

– Это не крепко, босс?

– Спасибо, Ник.

Гальяно отошел, сел на диван возле камина и, мрачно глядя на стену, стал потягивать коктейль.

– Эд, я разговаривал с Донной, – сказал Уитмор. Мерфи промолчал.

– Она заявила: сегодня или никогда. Дела складываются так, что, видимо, никогда.

Уитмор встал и принялся расхаживать по кабинету. Эд Мерфи выжидал. Ник Гальяно на диване уронил голову на грудь, словно собирался вздремнуть.

– Я спросил Донну о ее треклятой рукописи, – сказал Уитмор. – Она говорит, что рукопись у нее при себе, что это ее рукопись и что мне не может быть до нее дела. Черт возьми, Эд, я не знаю, что у Донны на уме. Может, она собралась написать обо мне бестселлер. От женщин можно ждать чего угодно. Они недовольны, когда ты приходишь, недовольны, когда уходишь, и недовольны, когда не двигаешься с места. Черт возьми, как мне быть? Перед входом у меня толпа, экономика на грани развала, готовы начаться шестнадцать войн, где-то до сих пор ходит по рукам досье Гувера, а тут еще Донна пишет книгу! Это уж слишком!

Он перестал ходить и допил коктейль. Гальяно подскочил, взял пустой, бокал и стал наполнять его снова.

– Я ей доверял, а теперь она готова подвести меня, и мы должны что-то предпринять, – продолжал Уитмор. – Не знаю что, но должны! Эта сумасбродка может меня погубить!

Лицо Эда Мерфи было суровым. Ник Гальяно подал президенту второй коктейль, чуть покрепче первого, и Уитмор сел. Руки его дрожали. Через минуту Эд Мерфи поднялся и вышел.

Донна шла куда глаза глядят, радуясь солнцу, цветам, воспоминаниям. И только миновав театр «Биограф», осознала, что идет к Лафайет-сквер. Раньше, когда она работала в Корпусе мира, там был ее парк. Туда выходили окна ее отдела, и в погожие дни она спускалась съесть ленч на своей скамейке, накормить своих белок, посмотреть на своих стариков, играющих в шашки. Но то было в далеком прошлом, и теперь парк стал уже чужим. Толпившиеся там люди выкрикивали: «Работу сейчас?», как когда-то она с подругами выкрикивала «Мир сейчас!», но теперь атмосфера была иной, какой-то зловещей, это испугало ее, и через несколько минут она пошла обратно. Близился вечер, тянуло холодком, и путь в Джорджтаун показался ей более долгим.

На углу Тридцать первой и М-стрит она зашла в винную лавку. В глубине ее на пыльной полке она нашла то, что искала, – бутылку сливовицы. Чак любил этот напиток, бутылка будет ему сюрпризом, если он приедет. Гнев Донны уже утих. При виде демонстрации в парке ей стало жаль Уитмора – у него столько забот, а тут еще она.

Продавцом в лавке был нескладный прыщавый парень с липким взглядом; отсчитывая сдачу, он краснел и заикался.

– Вы дали мне слишком много денег, – сказала ему Донна.

– Что? – Парень побледнел, руки его задрожали, словно она обвинила его в каком-то ужасном преступлении. – Хорошо, леди, я пересчитаю еще раз. У меня и в мыслях не было ничего дурного.

– Нельзя быть таким щедрым, – сказала она. Во взгляде парня мелькнул страх, и, чтобы успокоить его, она коснулась его руки и улыбнулась.

– Славная вы, – сказал парень. – И красивая. Донна улыбнулась снова, чуть печально, взяла сдачу и торопливо вышла. Этот разговор почему-то причинил ей боль. Она устала от того, что мужчины в нее влюбляются, устала отдавать, отдавать, отдавать и так мало получать взамен. Она твердила себе, что, если хочешь выжить в этом мире, нужно быть эгоистичной, твердой, как железо. И все равно продолжала отдавать.

Пройдя шагов десять, она посмотрела на другую сторону М-стрит и увидела человека, которого меньше всего хотела видеть.

Из бара Натана вышел Бен Нортон. Все такой же, каким она его помнила, – рослый, крепко сбитый, с торчащими во все стороны светлыми волосами, он шел неторопливо, с загадочной улыбкой на лице, держа руки в карманах. «У него все сразу же бросается в глаза, – подумала Донна, – любезность, юмор, порядочность – все, кроме ума и твердости, которые обнаруживаются не сразу». Он показался ей очень одиноким, и ей захотелось, чтобы с ним была девушка, какая-нибудь птичка, как он называл их, но птички редко ценили Бена. «Правда, я и сама не ценила», – с горечью подумала Донна. У нее возникло желание перебежать улицу, обнять его и перенестись на два года назад, когда в ее жизни еще не было всех этих невероятных осложнений. Но пути назад не существовало. Они прошли через слезы, ссоры, извинения и теперь могли идти только каждый своим путем. Бен и она были самыми близкими друг другу людьми, но теперь уже не перейти улицу, не заговорить с ним. Поздно. Донна со слезами на глазах провожала его взглядом, пока он не скрылся из виду, а потом торопливо пошла к дому на Вольтаплейс ждать звонка от Чака Уитмора.

По американским понятиям это был вовсе не бунт; волнение, очевидно, более уместное слово. С обеих сторон раздавались гневные выкрики, вспыхивали стычки, мелькали полицейские дубинки, несколько голов было окровавлено, несколько человек арестовано, демонстранты, отступая, разбили несколько окон – и только. Почти в любой другой части мира эти события прошли бы незамеченными. Но напротив Белого дома они имели политическое значение. Наутро, читая за завтраком газетные отчеты, люди возмущенно затрясут головами. Окровавленный полицейский крупным планом на экранах телевизоров будет выглядеть зловеще, как сотня раненых. Чарлз Уитмор вел игру и проиграл, сам он сознавал это лучше всех остальных.

– Вспышка была не стихийной! – кричал он Эду Мерфи. – Кто-то подстрекал демонстрантов. Это заговор, и мы должны узнать, кто его направлял.

– Вряд ли заговор, – возразил Эд Мерфи. – Секретная служба и ФБР устроили организаторам проверку, у них все чисто. Они хотели провести мирную демонстрацию. Взрыв мог произойти и сам собой.

– Какой там черт сам собой! – выкрикнул Уитмор. – Кто-то спровоцировал бунт, и мы должны узнать, кто. Если секретная служба и ФБР не смогут докопаться, найди того, кто сможет.

– Докопаемся, – пообещал Мерфи.

Уитмор налил себе еще виски. Он, как выразился бы сам, расслаблялся после демонстрации. Эд Мерфи не пил и, насколько всем было известно, никогда не расслаблялся.

– Черт возьми, дело не так уж скверно, – сказал, помолчав, Уитмор. – Даже если бы я заранее знал, чем это кончится, то все равно допустил бы их в парк. Что такое несколько разбитых голов? Я видел драки в барах, где пострадавших было больше, чем сегодня. Все хорошо, Эд. Безупречным быть нельзя. Если ты безупречен, тебя все ненавидят. Поэтому время от времени мы спотыкаемся. Даем работу профессиональным критиканам. Теперь «Пост», «Тайме», Крафт, Ивенс, Новак и прочие гении от политики примутся строчить статейки о том, как Большой Чак проиграл битву на Лафайетсквер. Одни писаки найдут, что я был слишком мягок, что не нужно было допускать в парк эту толпу, возглавляемую красными. Другие – что я был слишком неуступчив, что мне нужно было пойти туда, обнять и расцеловать своих безработных братьев и сестер. Конечно, мне могли бы снести там голову, но зато все эти гении много месяцев писали бы о том, как был прекрасен мой труп и каким многообещающим был новый президент.

Уитмор откинулся на спинку кресла и громко захохотал.

– Эд, нагородил же я вздору, а? – сказал он. – Слышал ты когда-нибудь подобную ахинею?

Эд Мерфи улыбнулся, и оба немного успокоились. Уитмор обладал талантом, создав напряженную атмосферу, разрядить ее смехом или шуткой. Многие политические деятели умели только создавать напряжение, а помощники их отличались лишь распутством и пьянством, но Уитмор умел посмеяться, и в этом крылась одна из причин того, что он был окружен людьми, готовыми за него умереть.

– Вы примете экономистов? – спросил Мерфи.

– О господи, – застонал Уитмор. – Они до сих пор здесь?

– Да, сэр.

– Пусть едут по домам. Сегодня я не могу слушать их болтовню.

Эд Мерфи поднял трубку телефона, и несколько минут спустя пять ведущих экономистов страны, несколько часов игравших в кункен[1], понуро вышли в сумерки.

Когда Мерфи положил трубку, настроение у президента упало снова. Он мрачно мотрел в окно на тени в Розовом саду.

– Я звонил ей, Эд, – сказал он минуту спустя. – Но ее не было. Никто не ответил.

– Может, это и к лучшему.

– Нет, не к лучшему. Нам нужно уладить много дел, не только вопрос с книгой. Нужно решить, как быть дальше, либо так, либо иначе. А мне и без того нет покоя.

– Позвоните еще.

– По телефону ничего не решишь. Я должен видеть ее. Это единственный выход. Слушай, Эд, ведь можно как-то вырваться. Скажем, поехать туда в твоей машине.

– Слишком рискованно, – сказал Мерфи. – Клэр у себя, а город после бунта кишит репортерами и полицией. Кто-нибудь может увидеть вас, а мы не сможем объяснить, куда вы направляетесь.

– Черт возьми, осточертело выслушивать, что можно и чего нельзя! – загремел Уитмор. – Раз мне нужно увидеть ее, я ее увижу!

Но остался в своем большом кожаном кресле, удерживаемый нерешительностью, словно Гулливер нитями, злобно размышляя о том, что можно и чего нельзя могущественнейшему человеку на свете, а Эд Мерфи молча смотрел на него и ждал.

2

– Она мертва, сержант, не сомневайтесь, – взволнованно сказал молодой полицейский в неглаженых брюках. – Я это увидел сразу, как только вошел.

Кравиц не ответил. Он стоял на коленях возле трупа женщины, пытаясь разглядеть все сразу: синяки на лице, положение тела, украшения, одежду, ногти, под которыми могли оказаться волосы или лоскутки содранной кожи, тысячу и одну деталь, на которые научился обращать внимание.

– Может, ее изнасиловали? – сказал молодой полицейский. – Девочка симпатичная.

Кравиц обернулся и поглядел на него. Полицейский был невысоким – опять понизили требования к росту, скоро начнут брать в полицию карликов, – невзрачный, говорил с западновиргинским акцентом. На его опознавательной табличке было написано «Уотсон».

– Сомневаюсь, Уотсон, – сказал Кравиц. – Она полностью одета, так что вряд ли. Может, выйдешь, поговоришь с мальчишкой? Только, ради бога, ни к чему не притрагивайся.

– Слушаюсь, сержант, – ответил полицейский и, глубоко засунув руки в карманы неглаженых брюк, вышел через застекленную дверь на веранду, где оцепенело сидел на стуле разносчик газет.

Кравиц снова повернулся к трупу. Еще несколько минут, пока не приедут дактилоскопист, врач и прочие эксперты, дело будет полностью в его руках. Сознавать это было приятно. Мертвая не вызывала у него особых эмоций. Он повидал немало убитых женщин. Смерть Кравиц не воспринимал как трагедию. Для него покойница представляла собой задачу, требующую решения, и еще возможность продвижения по службе. Он встал, закурил сигарету и стал осматривать дом.

На первый взгляд это был более или менее типичный джорджтаунский особняк, добротно выстроенный, с крохотной «дамской туалетной» у передней двери и крохотным садиком сзади, комнаты были набиты книгами, картинами, дорогой мебелью, однако Кравицу показалось, что здесь что-то не так, чего-то недостает, а потом понял – дом выглядит нежилым. Мебель полированная, безликая, картины современные и, во всяком случае для Кравица, загадочные. В углу новенький, как на журнальной фотографии, переносной бар. В нем – обычный набор бутылок. «Джин энд Би», шотландские виски, джин «Бифетер», довольно нетрадиционно выглядела лишь непочатая бутылка сливовицы.

Кравиц обратил внимание на книги, располагавшиеся вдоль стены гостиной. В основном это были популярные романы и книги о политике – серия «Как становятся президентами», «Лучший и ярчайший», «Как продают президентов», «Вся президентская рать». Большинство этих книг Кравиц читал. Козни президентов и кандидатов в президенты захватывали его. Президентом Кравиц быть не собирался, но очень хотел стать начальником сыскной полиции и уже думал о том, как это расследование отразится на политических интригах вокруг его назначения. Дело будет серьезным – в воображении он уже видел газетные заголовки. И они помогут ему получить желанную должность. В начале службы Кравиц презирал политиканов, но со временем понял, что политика – не просто пожимание рук и погоня за властью, политикой было все. Даже расследование убийства могло оказаться политикой.

На других полках были книги кинокритиков, фамилии их – Кейл, Саймон, Саррис, Эйджи – ничего не говорили Кравицу, и сценарии фильмов, которых Кравиц не видел, хотя и слышал о них: «Полдень», «Африканская королева», «Голубой ангел», «Место под солнцем», «Гражданин Кейн», «Последний фильм».

Кравиц задумался. Возможно, покойная была актрисой. Красавица. Он снова поглядел на лежащую между софой и кофейным столиком женщину, подумал, куда же запропастился врач-эксперт, и поднялся по крутым ступеням на второй этаж.

Ночевала женщина в передней спальне. Большая кровать с пологом была аккуратно застелена, но туалетный столик завален косметикой, на ночном столике размещались электрический будильник, поставленный на семь часов, желтый кнопочный телефон, чистый блокнот и книга «Дневник Анаис Нин», в бумажной обложке. Кравиц полистал книгу, ища подчеркнутые места, но там их не оказалось. Потом порылся в комоде, надеясь отыскать документы, письма или дневники, но там были только мягкие дорогие свитеры, яркие блузки, аккуратные стопки белья и шкатулка с драгоценностями. На дне стенного шкафа Кравиц обнаружил то, что искал, – сумочку, в ней был обычный набор бумажных носовых платков, косметика, шариковая авторучка и тому подобное, но ни бумажника, ни документов. Кравиц выругался и осмотрел платья в шкафу. Они были шестого размера и подходили лежащей внизу женщине, покупали их в Нью-Йорке, Вашингтоне и Биверли-Хиллз. Записав названия магазинов, он вышел из спальни и по узкому коридору направился к задней двери второго этажа. Комната напоминала кабинет. У окна, выходящего на дворик, стоял антикварный стол с электрической пишущей машинкой. Кравиц выглянул в окно и увидел полицейского и мальчишку-газетчика, греющихся на утреннем солнце. Кроме машинки, на столе находились белая кофейная кружка со свежеочиненными карандашами, стопка белой писчей бумаги и словарь. Но ни одной исписанной или отпечатанной страницы, указывающей, что за столом работали, не было. Кравиц вспомнил о сценариях внизу и подумал, что покойная, наверное, была не актрисой, а сценаристкой.

На третьем этаже не удалось обнаружить ничего. Обе ванные оказались безупречно чистыми, обе спальни прибранными, но ими явно никто не пользовался.

Кравиц услышал, как у входа хлопнула дверца машины. Он спустился и поздоровался с Крейном, врачом-экспертом, полным, угрюмым стариком в очках, который свое участие в расследовании убийств именовал «вызовами на дом».

Крейн буркнул приветствие и присел возле покойной.

– Кто она?

– Пока не установлено.

– Странно, – сказал Крейн и стал ощупывать короткими пальцами голову покойной.

– Я буду на веранде, – сказал Кравиц. Они с Крейном недолюбливали друг друга вот уже десять лет, с тех пор, как громкий процесс об убийстве завершился оправданием, потому что, как считал Кравиц, врач-эксперт в самой ответственной части своих показаний нес что-то непонятное.

Кравиц вышел на веранду, где сидели мальчишка и полицейский-неряха. Симпатичному, с правильными чертами лица мальчишке было лет пятнадцать. Он сказал, что зовут его Джим Дентон и что отец его врач.

– Она мертвая? – спросил он, когда Кравиц сел напротив. Кравиц кивнул, и мальчишка заплакал. Кравиц сидел молча, с наслаждением подставляя лицо солнцу, пока плач не прекратился.

– Джим, ты поможешь нам, если расскажешь все, что знаешь о ней.

Мальчишка заморгал и кивнул.

– Постараюсь. Только знаю я очень мало.

– Фамилию знаешь?

– Нет, сэр.

– Разве ты не знаешь людей на своем участке?

– Знаю, сэр. Только в этом доме обычно никто не живет. Но иногда люди останавливаются здесь, и если я вижу машину или свет в окнах, то стучу в дверь и спрашиваю, не нужна ли газета «Пост». Обычно они не отказываются, а уезжая, дают хорошие чаевые.

– Что это за люди?

– Трудно сказать. Один мужчина, кажется, снимается в кино. Как-то он дал мне десять долларов, чтобы я съездил в центр и купил ему журнал «Вэйрайети». Несколько раз, когда я обходил участок, здесь еще продолжались вечеринки. И я видел машины с номерами конгресса. Но большую часть времени здесь никого не бывает. Кажется, раз в неделю приходит уборщица – я видел, как однажды днем отсюда выходила негритянка.

Кравиц задумался о машинах с номерами конгресса. Возможно, покойная была проституткой. Если да, то очень дорогой, раз позволяла себе снимать такой дом.

– Не помнишь, когда она приходила? Я говорю об уборщице.

– Нет, сэр.

– А что знаешь об этой женщине?

– Впервые я увидел ее примерно неделю назад. Я ходил по домам, увидел свет, постучал, и вышла она.

– Опиши ее.

– Невысокая, пониже меня. Каштановые волосы, большие карие глаза. Такая… добрая, любезно держится, разговаривает. Я спросил, нужна ли газета, она ответила, что да. Пригласила войти, угостила кока-колой. Сказала, что давно, еще в школе, встречалась с парнем, который разносил газеты, вылезала еще затемно из окна и ходила с ним по участку, а потом опять влезала в окно и ни разу не попалась родителям.

– Не говорила, где? В каком городе?

– Нет, сэр, кажется, нет. В общем, я с неделю приносил ей газету, а вчера днем, когда собирал деньги, она сказала, что хочет расплатиться со мной, потому что утром уезжает. То есть хотела уехать сегодня. Только наличных у нее не оказалось, и она попросила зайти сегодня утром, сказала, что сходит в город и получит деньги по чеку.

– Ну и ты зашел?

– Да, сэр, по пути в школу. Она сказала, что можно, потому что встает рано. Я постучал, она не ответила, я решил, что, может, она во дворе, подошел к забору и заглянул. Увидел сразу же, что дверь на веранду открыта. Крикнул, но никто не ответил. Вряд ли она могла уйти, бросив дверь открытой, в этом-то районе. Я перелез через забор и заглянул в дверь. Смотрю – кто-то лежит на полу. Я закричал, перелез обратно через забор и бежал по улице, пока не увидел вот этого полицейского в соседнем квартале, он выписывал штраф, и вернулся вместе с ним.

– Ты не входил в комнату?

– Нет, сэр.

– Эту дверь не трогал?

– Кажется, нет. Хотя, может, и дотронулся. Кравиц услышал, как перед домом хлопнула дверца машины, и поднялся.

– Джим, нам нужно будет побеседовать еще.

– Я уже опоздал в школу.

– На сегодня о школе забудь. Этот полицейский отвезет тебя домой. Во второй половине дня я или другой сотрудник заглянем к тебе. Идет?

– Раз так нужно.

– Молодчина.

Он пожал руку рослому подростку и проводил его взглядом. Мальчишка производил хорошее впечатление. Но он был достаточно взрослым, чтобы увлечься приветливой красивой женщиной на своем участке, и вполне мог начать неуклюжие ухаживания, затем схватиться с ней, сбить с ног и убежать, а потом сделать попытку обелить себя, «обнаружив» ее наутро. Нужно будет его проверить. Есть ли приводы? Не подглядывает ли в окна? Из числа подозреваемых Кравиц не исключал никого.

Крейн закончил осмотр.

– Пока что, – сказал он сержанту Кравицу, – могу сделать вывод, что кто-то ударил ее кулаком справа, она упала навзничь и стукнулась головой об угол кофейного столика. Когда? Двенадцать часов назад плюс-минус час. Примерно между десятью и полуночью. Изнасилована? Сомнительно. Есть ли что-нибудь под ногтями? Кажется, нет, точно установим в лаборатории. Позвоните завтра, мы приготовим полный отчет.

– Благодарю, – сказал Кравиц, и старый врач поплелся к черному «меркьюри», поставленному напротив пожарного гидранта. Когда он отъехал, появились дактилоскопист и фотограф. Кравиц постоял с ними на крыльце, выкурил сигарету и объяснил, что от них требуется. В соседних домах пока все было тихо, спокойно, никто ни о чем не догадывался. Когда приедут репортеры с кинооператорами и санитарная машина, все преобразится. Соседи столпятся на другой стороне улицы, станут глазеть, сплетничать, обмениваться слухами. И при этом Кравиц будет наблюдать за ними из верхнего окна, потому что среди них вполне может оказаться убийца, и в любом случае он вскоре начнет допрашивать всех этих людей. Но пока что в чопорных, богатых домах все было тихо. Кравиц пожал плечами и снова вошел в дом.

После того как дактилоскопист осмотрел телефон, Кравиц позвонил в управление молодому сотруднику, который наводил для него справки.

– Кажется, этот дом принадлежит женщине по фамилии Колдуэлл, но мы не можем найти ее, – сказал молодой сотрудник, переведенный на кабинетную должность, потому что его вырвало при осмотре багажника машины, где обнаружили двух задушенных медсестер.

– Свяжись с жилищными агентами Джорджтауна, – сказал Кравиц. – Узнай, кто платит налоги. А что говорят в телефонной компании?

– Тут странное дело. Документы исчезли.

– Как это, черт возьми, исчезли?

– Этот тип проверил и сказал, что их нет на месте. Он ничего не может понять.

– Поезжай туда, заставь его объяснить, – повысил голос Кравиц. – Живо!

Он бросил трубку, вздохнул и услышал на улице голоса. Выглянув, он увидел двух знакомых репортеров уголовной хроники, они спорили с полицейским, которого он поставил охранять вход.

Через минуту полицейский вошел.

– Сержант, репортеры говорят, что предельный срок уже кончился.

– Скажи, что сейчас выйду.

Кравиц хотел подождать, пока подъедут остальные репортеры, чтобы не повторять одно и то же дважды или трижды. Кроме того, ему требовалось подумать – от того, что он скажет, зависело многое. Загадочное убийство в Джорджтауне – газеты набросятся на него, и, когда Кравиц найдет убийцу, болваны из муниципалитета должны будут сделать его начальником сыскной полиции.

Им это было бы совсем нетрудно, мешало только, что начальником сыскной полиции никогда не был негр, а черные в муниципалитете отчаянно требовали своего, у них даже был кандидат, лодырь по фамилии Колмен, будь он белым, его давно турнули бы из полиции за некомпетентность. Но Кравиц все же считал, что если поведет дело как надо, то может получить эту должность. Молодой репортер уголовной хроники из газеты «Пост» обещал поместить в воскресном приложении материал о Кравице, если только найдет для этого повод. Ну так вот, это дело будет поводом для его статьи и еще многих статей. А подобная реклама производит впечатление в Вашингтоне, подобная реклама делает конгрессменов сенаторами, сенаторов – президентами и может сделать Джо Кравица начальником сыскной полиции.

Перед домом хлопнули дверцы еще нескольких автомобилей, и наконец Джо Кравиц, специалист по расследованию убийств и знаток политических интриг, погасил сигарету, смахнул нитку с рукава, поправил галстук и уверенно вышел на встречу с прессой.

3

Бен Нортон проснулся в девять с тяжелой головой. Накануне вечером он вернулся домой рано, но просидел до глубокой ночи, потягивая бурбонское виски и ломая голову над рассказом Фила Росса о Донне с Эдом Мерфи. Скорее всего Донна решила вернуться в Вашингтон и работать в администрации. Если так, он скоро об этом узнает. Однако у него были более неотложные заботы, например доложить в фирму «Коггинс, Копленд и Стоун» о своем возвращении. Он поднялся, сварил кофе и позвонил секретарше Уита Стоуна, женщине такой же грозной, как и ее босс, взявшей себе за правило каждые несколько лет сживать со свету какого-нибудь молодого юриста, чтобы уцелевшие лебезили перед ней. Что они и делали.

– Эвелин? Это Бен Нортон, вернулся с фронта.

– Твоего звонка мы ждали вчера, – ответила Эвелин, совершенно равнодушная к мальчишескому обаянию Нортона.

– Я валился с ног из-за смены часовых поясов, – солгал он. – И проспал весь день. Теперь готов приступить к работе.

– Уит ждет тебя к ленчу в половине первого, – сказала Эвелин. – Не опаздывай.

Нортон не опоздал, но Уитни Стоун задерживался, молодой юрист сидел в приемной своего босса, лениво перелистывал старый номер журнала «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт», и его беспокойство все усиливалось. Он недолюбливал Уита Стоуна, не доверял ему и не совсем понимал, почему работает у него в фирме. Разумеется, он уважал его как очень удачливого вашингтонского адвоката, дающего своим клиентам то, что им нужно, но в Уите Стоуне и его фирме была какая-то холодность, с которой он так и не свыкся. Иногда он думал, что ему было бы лучше в какой-нибудь старой, меньше связанной с политикой фирме, например «Ковингтон и Берлинг», но год назад, когда он решил бросить работу в штате сенатора Уитмора, времени на поиски у него не было, а Уит Стоун сделал ему самое лучшее и самое удачное предложение, включая командировку в Париж. Нортону же в то время больше всего хотелось уехать из Вашингтона как можно дальше. И, разумеется, это была хорошая фирма; у нее были важные клиенты, в ней Нортону платили хорошее жалованье. Неприятен был только сам Уит Стоун.

Об Уите Стоуне среди Младших сотрудников в течение многих лет из уст в уста шепотком передавалась легенда. В ней рассказывалось, как Стоун в сравнительно молодом возрасте стал совладельцем фирмы. Основал фирму в 1942 году Джон Коггинс, адвокат времен «нового курса», он (как гласило предание) подкупил врача, чтобы тот признал его непригодным к военной службе, потом бросил работу в министерстве юстиции, приносившую в год шесть тысяч долларов, и основал частную юридическую практику, дававшую ему в конце войны четверть миллиона в год. В конце сороковых годов Коггинс понял, что ему нужен партнер, и выбрал Мейсона Копленда, рослого проницательного уроженца Среднего Запада, имевшего связь с администрацией Трумэна. Копленд был не только хорошим адвокатом, но и авантюристом, обожавшим интриги и риск, и потому несколько лет спустя, когда незамужняя дочь президента забеременела, когда член Верховного суда был задержан в дешевом отеле с несовершеннолетней, когда пьяная супруга президента разбила вазу о голову пожилого врача, потому что тот пытался утихомирить ее… и в других подобных ситуациях обращались к Мейсону Копленду, а он пускал в ход уговоры, лесть, деньги или угрозы, необходимые для спасения.

В середине пятидесятых годов с Коггинсом случился сердечный приступ, и Копленд, возглавивший фирму, нанял нескольких молодых юристов, имевших связь с администрацией Эйзенхауэра; того, кто окажется лучшим, он собирался взять в партнеры. Одним из них был аристократ Уитни Стоун, он окончил Гарвард и успел поработать в министерстве юстиции. У Стоуна были жена, богатая и красивая, двое малышей и тот род честолюбия, который именуется неуемным.

Мейсон Копленд уважал Стоуна, поглядывал на его жену и весной 1960 года отправил его в Техас вести важные переговоры об аренде нефтеносного участка. Однако переговоры сорвались, Уит Стоун вернулся на два дня раньше, чем ожидалось, и застал Копленда в постели со своей женой. Жена, боясь побоев, нагишом убежала в ванную и заперлась, но ей был неведом юридический склад ума, и пока она дрожала на краю ванны, ее муж и любовник – последний обернул простыней, словно тогой, свои потные плечи – быстро завершили переговоры, приведшие к тому, что фирма стала называться «Коггинс, Копленд и Стоун».

Предание гласило, что, когда переговоры были окончены, старый юрист поглядел на будущего молодого партнера и сказал: «Один вопрос, Уит. Ты подстроил это?»

И, если верить преданию, Уит Стоун ехидно улыбнулся и ответил: «Ты не узнаешь этого, Мейсон. Никогда не узнаешь…»

– Бен, очень рад тебя видеть, – сказал, открыв дверь, Уитни Стоун. – Входи. Я бы не заставил тебя ждать, но, едва ты приехал, позвонил министр юстиции.

Нортон отбросил журнал, поднялся с кресла и поздоровался за руку со своим боссом. Рука Уитни Стоуна была маленькой, хрупкой, холодной, касаясь ее, Нортон всегда содрогался, даже в тех случаях, когда, как и теперь, Стоун был само обаяние.

– Входи, Бен, – сказал он. – Немного шерри? Отлично. Садись. Они сели на противоположные края софы в дальнем углу большого кабинета. Стоун сам налил два стакана и, подняв свой, сказал:

– За тебя, Бен. Ты прекрасно поработал для нас в Париже. Нортон улыбнулся, пригубил шерри и тоже ответил любезностью:

– Видимо, здесь есть и твоя заслуга, Уит. Когда соглашение готово было расстроиться, арабы вдруг полностью изменили свою позицию. Я решил, что ты здесь нажал кой-какие кнопки.

– Вот как? – В полуприкрытых глазах Стоуна промелькнуло любопытство. Видимо, подумал он, Нортон более проницателен, чем казалось. Нужно будет иметь это в виду.

– В общем, едва арабы изменили курс, люди из ЦРУ или те, кого мы принимали за них, исчезли. Со своей стороны мы не предпринимали ничего, поэтому я решил, что, видимо, тут постарался deux ex mashina[2]. Ты казался вероятной кандидатурой.

Стоун усмехнулся; он добился в Вашингтоне такого влияния, что к нему, как и к определенным выборным лидерам, обращались, беря в расчет не только его интересы, но и его представление о самом себе, а роль deux ex mashina ему очень нравилась.

– Я поговорил кое с кем, – довольно сказал он. – В конце концов эта сделка важна не только в экономическом, но и в политическом смысле. Она явится фактором стабильности на Ближнем Востоке. А здесь есть люди с далеко идущими в этом направлении планами.

Стоун выразился неопределенно, создав впечатление, что его тайные связи с ЦРУ обеспечили успех делу, над которым Нортон и еще десять юристов бились около года.

– Ладно, Бен, хватит о Париже. Я хотел бы получить от тебя полный письменный отчет, но сейчас давай подумаем о будущем. Ты вернулся, твой приятель Уитмор стал президентом, и тебя ждут успехи. Пойдем поедим?

Они прошли футов десять по коридору к столовой фирмы, которая, будь она открыта для публики, котировалась бы на одном уровне с лучшими французскими ресторанами Вашингтона. Она экономила время сотрудников, производила впечатление на клиентов, а расходы на ее содержание, около двухсот тысяч долларов в год, разумеется, списывались в счет налога.

Негр в белой куртке подал им вино и черепаховый суп, и Стоун перевел разговор на Белый дом.

– Скажи, Бен, говорил ты после возвращения с президентом или с мистером Мерфи?

Нортон подавил улыбку.

– Нет еще, Уит.

– Это обходительность, пренебрегать ею не стоит. Им будет интересно узнать, что ты снова в Вашингтоне. Тут Нортон позволил себе улыбнуться.

– Сомневаюсь, Уит, чтобы мое возвращение их очень интересовало.

– Не скромничай, мой мальчик. Они о тебе высокого мнения. И ясно дали мне это понять, когда ты поступил в фирму. Я не удивлюсь, если они попытаются переманить тебя к себе. В любом случае ты, несомненно, будешь иметь с ними дела по вопросам, интересующим наших клиентов.

В этом, разумеется, и была причина теплого приема. Нортон решил переменить тему.

– Уит, что ты скажешь об Уитморе? В Париже я слышал противоречивые мнения.

– Он проницательный человек, – ответил Стоун, и в голосе его звучало почтение. – Некоторые его… э… популистские наклонности насторожили кое-кого из наших клиентов, но он прекрасно поработал для укрепления своей популярности в обществе. Интересный человек.

Официант унес суповые тарелки и подал второе – креветки для Нортона, морского окуня для Стоуна.

– Ну вот что, Бен, раз ты вернулся, нужно будет поручить тебе работу.

– Чем больше, тем лучше.

– Молодчина. У нас появились новый клиент, фирма «Бакстер коммуникейшн», и проблема, в которой ты можешь помочь.

– Харви Бакстер, – сказал Нортон, радуясь, что наконец они перешли к делу. – Несколько газет в Техасе. Хочет баллотироваться в губернаторы.

– Точно. И еще собирается купить несколько радиостанций в маленьких городах, но, видимо, не имеет ни малейшего представления о том, как отнесется к этому глава антитрестовского отдела.

– Гай Тиммонс, – сказал Нортон. – Я прочел о его назначении.

– Твой знакомый?

– Мы встречались в Капитолии. Тиммонс готовил для Уитмора кое-какие справки. По-моему, это единственный профессор, сумевший произвести впечатление на Эда Мерфи.

– Сможешь ты поговорить с ним о предполагаемом приобретении Бакстера? Само собой, неофициально.

– Я думаю, это будет крайней мерой. В министерстве юстиции у меня есть более близкие знакомые, они могут помочь.

– Отлично, – сказал Стоун. – Постарайся сделать что-нибудь к будущей неделе. Бакстер приедет повидать меня.

– Какую позицию занимали его газеты во время выборов?

– Не поддерживали ни того кандидата, ни другого.

– Денежные взносы?

– Он и его семья выложили по десять тысяч каждому из кандидатов.

Нортон рассмеялся.

– Это не поможет.

– Возможно, теперь его газеты будут поддерживать президента.

– Это не повредит.

– Я поговорю с ним, – сказал Стоун. Он помешал ложечкой кофе, и тема была закрыта. Когда ленч окончился, Стоун как-то странно поглядел на Нортона.

– Еще одно, Бен, вопрос, может быть, щекотливый, но ходили кое-какие слухи… Ты слышал что-нибудь о связи Уитмора с одной молодой женщиной?

Нортон допил последний глоток кофе и постарался солгать как можно непринужденнее.

– Нет. А что?

Стоун недовольно поджал губы.

– Наверно, слухи были неточными, – сказал он. – Сам знаешь, сколько ходит сплетен. Я думал, что если бы мы обнаружили их причину, скажем, какое-то недоразумение, то оказали бы президенту услугу. Это так, случайная мысль.

Он поднялся, Нортон тоже.

– Бен, я очень рад, что ты снова с нами.

Нортон ответил, что тоже рад, они довольно церемонно пожали друг другу руки, и Нортон пошел к себе в кабинет. Он подумал, что ленч прошел неплохо, хотя, как и все встречи с Уитом Стоуном, оставил кисловатый привкус.

Зазвонил телефон, у Нортона временно не было секретарши, и он поднял трубку.

– Бен Нортон? – спросил кто-то незнакомый.

– Да.

– Видел последний выпуск «Стар»?

– Кто говорит?

– Загляни в газету, приятель, – сказал тот, – потому что одна твоя знакомая найдена убитой.

– Что?

Неизвестный повесил трубку. Нортон в раздражении медленно опустил свою. Неужели в Вашингтоне уже не стало покоя от хулиганских звонков? Он пожал плечами и стал читать рекомендованную Стоуном статью в юридическом журнале. Но сосредоточиться не мог: терзала какая-то неясная мысль. Минуту спустя он шел к столу секретарши приемной.

– «Стар» уже пришла, Джози?

– Только что, – ответила молодая женщина и подняла с пола один из двух ежедневно доставляемых посыльным экземпляров.

Нортон бегло просмотрел первую страницу и обнаружил внизу то самое сообщение, заголовок гласил: «Молодая женщина найдена убитой в Джорджтауне».

Он стал читать:

«Полиция округа в настоящее время расследует убийство молодой женщины, тело ее было обнаружено в частном доме на Вольтаплейс в Джорджтауне. Сержант Кравиц сообщил, что в полдень женщина была еще не опознана, и неизвестно, кому принадлежит дорогой особняк, где был обнаружен труп. По словам Кравица, женщину ударили в лицо, и, видимо, она скончалась от сотрясения мозга, упав и ударившись головой о кофейный столик. Кравиц сказал, что изнасилована женщина не была. По его описанию, ей около тридцати лет, рост пять футов два дюйма, вес сто десять фунтов, у нее длинные каштановые волосы и карие глаза».

Нортон с нарастающим беспокойством дважды перечитал сообщение. Потом вспомнил, что Фил Росс видел Донну в Джорджтауне. Описание внешности полностью подходило ей.

– О господи, – прошептал он. – Господи, не может быть. Не помня себя, он выбежал на улицу и стал ловить такси, крича, чтобы ради бога кто-нибудь отвез его в Джорджтаун.

4

Соседи все утро наблюдали из дворов, как подъезжали и отъезжали полицейские машины. Первой к сержанту Кравицу подошла высокая женщина в светло-зеленом брючном костюме. Она перешла улицу и взглядом дала понять, что хочет поговорить с ним; Кравиц спустился с крыльца и вошел вслед за ней во дворик.

– Я миссис Картер Флеминг, – сказала женщина. – Живу там. – Кивком головы она указала на роскошный дом напротив. – Вы полицейский?

– Я сержант Кравиц из отдела расследования убийств.

– Убийств? Значит, кто-то погиб?

– Вы знаете, чей это дом, миссис Флеминг?

– Сержант, может, сперва вы ответите на мой вопрос? Похоже, что мы, соседи, все узнаем последними.

Кравиц попытался вспомнить, кто ее муж. Адвокат? Журналист? Конгрессмен? Она бы охотно просветила его, но спрашивать не следовало. Кравиц знал, как держать себя с джорджтаунскими матронами.

– Сегодня утром здесь обнаружена мертвая женщина, – сказал он. – Около тридцати лет, рост пять футов два дюйма, каштановые волосы, симпатичная. Вы знаете, кто она?

– Нет, не думаю.

– Не хотите ли взглянуть на тело, может опознаете? Женщина внимательно смотрела на него. Она была лет сорока семи – сорока восьми, высокой, загорелой, холеной. Кравиц решил, что она хороша в постели. Но для него это значения не имело. С клиентками могут развлекаться телевизионные мастера, а полицейские нет.

– Пожалуй, взгляну, – сказала она. – Раз это может помочь. Кравиц вошел с ней в дом и открыл тело покойной. Миссис Флеминг воззрилась на него с любопытством, но без малейших эмоций. Кравицу показалось, что, если бы всех привлекательных тридцатилетних женщин тихо убрали со сцены, она ничего не имела бы против.

– Кажется, я ни разу не видела ее, – сказала наконец миссис Флемин. – Ее изнасиловали?

– Видимо, нет.

: – Интересно, – сказала она. – По-моему, если привлекательную женщину изнасиловали и убили, это одно дело, а если просто убили, то совсем другое.

– Проницательное замечание, – сказал Кравиц. Хотя оно вовсе не было проницательным. Оно было вполне логичным, а преступления, совершаемые по страсти, редко бывают логичными. Например, нелогично мужу насиловать жену до или после убийства, но Кравиц с этим сталкивался добрый десяток раз.

– Вернемся к моему первому вопросу, миссис Флеминг. Вы знаете, кому принадлежит этот дом?

– Он принадлежал Рут Колдуэлл. Может, выйдем отсюда?

– Конечно.

На крыльце он закурил сигарету и предложил собеседнице. Миссис Флеминг отказалась.

– Рут Колдуэлл, – сказала она, – вдова Гаррисона Колдуэлла. Он был банкиром. После его смерти Рут уехала к дочери в Финикс. Не знаю, продала она дом или сдает жильцам. Иногда в нем бывают люди, а иногда он кажется пустым.

– Что за люди?

– Два раза я видела здесь одного молодого актера. Фамилии не помню, но он хорошо известен.

– Видели вы здесь кого-нибудь за последние несколько дней?

– Свет бывал включен. И как-то вечером несколько дней назад я видела, что со двора выезжал лимузин. Дрм не очень хорош. Но стоянка не на улице. Жаль, что у меня не так.

– Вы не обратили внимания, кто был в лимузине?

– Нет, даже в голову не пришло. Лимузин в этом районе не такая уж редкость, сержант. Прошу прощения, мне становится дурно.

– Я хотел бы поговорить с вами еще. Вы будете сегодня дома?

– Вряд ли я рискну высунуть нос, пока улицы кишат убийцами.

Долго же тебе придется не высовывать носа, подумал Кравиц, но вежливо попрощался с ней и стал следить, войдет ли она в тот дом, который назвала своим.

Едва женщина скрылась в своем доме, подъехало и резко затормозило такси, рослый белокурый пассажир бросил водителю деньги и неуклюже вылез. Кравиц решил, что ему под сорок, он держал в руке скрученную газету, был хорошо одет и бледен, как полотно. Сейчас последует признание в убийстве, подумал Кравиц.

– Меня зовут Бен Нортон, – сказал приехавший. – Убийство произошло здесь?

– Здесь. Я сержант Кравиц.

– Описание в газете… похоже, это моя знакомая. Ее… покойную… уже опознали?

– Можно мне взглянуть? – спросил Кравиц. Нортон недоуменно заморгал, глянул на свою руку и протянул Кравицу газету. Сержант пробежал глазами сообщение, с удовлетворением отметив, что поместили его на первой полосе. Пока что все шло хорошо. Он вернул газету Нортону.

– Нет, опознания не проводилось. Хотите взглянуть на тело? Нортон безучастно кивнул и пошел за Кравицем в дом. Когда Кравиц снял с тела покрывало, Нортон вскрикнул и опустился на колени. Коснулся лица женщины и онемел от холода ее кожи, от реальности смерти. Он стоял подле нее на коленях, бледный, со слезами на глазах и что-то шептал, возможно, ее имя.

Кравиц профессионально наблюдал. Подобные сцены он видел тысячу раз. Видел истерики, смех, потерю сознания, шок, гнев, сердечные приступы и кое-какие малозаметные признаки – слишком сильные или слабые эмоции, нервозность, плохо скрытую радость, – которыми убийцы выдавали себя. Горе этого человека, Нортона, казалось вполне искренним. Что совершенно ничего не означало. Когда Нортон поднялся, сержант снова прикрыл тело и предложил выйти на веранду. Там Нортон опустился на стул и закрыл лицо руками.

– Минутку, пожалуйста, – попросил он.

– Не спешите, мистер Нортон, – ответил Кравиц, закурил и стал ждать.

– Это Донна Хендрикс, – сказал Нортон, когда к нему вернулся дар речи. – Она родом из Цинциннати, в Вашингтон приехала шесть или семь лет назад. До последнего времени работала в штате сенатора Уитмора. Полную ее биографию можете узнать в отделе кадров сената. Я тоже работал в штате Уитмора, одно время мы с ней были близки, потом расстались, и я уехал в Париж по делам. Насколько мне известно, она уезжала из Вашингтона и жила в Калифорнии.

– Вы не знали, что она вернулась в Вашингтон?

– Нет.

Ответив, Нортон спохватился, что это не совсем так. Он не знал, что Донна в Вашингтоне, но слышал от Фила Росса, что тот недавно видел ее с Эдом Мерфи. Правда, это были сведения из вторых рук, и, кроме того, Росс мог обознаться. Но все же Нортон не поправился и не упомянул о рассказе журналиста. Не потому, что был близок к шоку, скорее оттого, что и в таком состоянии политическое чутье руководило им. Нельзя было так легко приплетать Эда Мерфи, а может, и самого президента к наверняка заурядному делу об убийстве. Нортон прекрасно знал о возможных последствиях – слухах, сплетнях, газетных заголовках, клеветнических кампаниях оппозиции, и все это могло оказаться совершенно неоправданным. Он решил поговорить с Мерфи. Узнать побольше о его встрече с Донной и о том, что она делала в Вашингтоне. Но отправлять к нему этого полицейского он не собирался.

– Вы не знаете, почему мисс Хендрикс уехала из Вашингтона? – спросил Кравиц.

Нортон снова заколебался. Эти вопросы раздражали его, как резкие прямые левой в боксе. Он не мог сказать сержанту и о причине отъезда Донны.

– По-моему, Вашингтон ей надоел, – ответил он. Это было правдой. – Донна решила, что это город для мужчин, и устала с ним сражаться. Она писала мне из Калифорнии, что хочет пожить в одиночестве, подумать о своем будущем, заняться литературной работой.

– Письмо у вас сохранилось?

– Наверно, – уклончиво ответил Нортон. Он прекрасно знал, что письмо цело.

– Я бы хотел ознакомиться с ним.

– Это необходимо?

– Мистер Нортон, поймите, мы расследуем убийство. Возможно, мисс Хендрикс убил грабитель, мы обнаружим его отпечатки пальцев и завтра же арестуем. Но дело может оказаться и гораздо сложнее. Нам нужно знать как можно больше о мисс Хендрикс, чтобы разобраться во всем.

– Таким образом вы ничего не добьетесь. Ни один человек в здравом уме не стал бы убивать Донну. Она была очень доброй, очень милой…

Нортон опустил голову, потом снова взял себя в руки. Кравиц бесстрастно наблюдал за ним. Он решил, что Нортон что-то скрывает. Пока он не знал, что, но не сомневался, что в конце концов выяснит.

– Кто были ее друзья, мистер Нортон? Нортон недовольно нахмурился.

– У нее было много друзей.

– Назовите несколько фамилий.

– Любой из сотрудников Уитмора, мы все были друзьями. И Гвен Бауэре, она, пожалуй, была самой близкой подругой Донны.

– Гвен Бауэре, – повторил Кравиц. – Она… выступает по телевидению, так ведь?

– Да, Гвен теперь знаменитость, – сказал Нортон. – Но с Донной они были подругами детства. Жили когда-то в одном доме.

– Были враги у мисс Хендрикс?

– Нет, ни единого.

– У красивых женщин бывают враги. Негодующие женщины, оскорбленные в своих чувствах мужчины.

– Я пытаюсь втолковать вам, что Донна была не такой, – сказал раздраженно Нортон. – Ее все любили.

– Вы не знаете, были у нее какие-нибудь романтические осложнения в прошлом году?

– Нет, откуда мне знать.

– Были у нее друзья в мире кино?

– В мире кино? Возможно.

– Не знаете, чей это дом?

– Нет.

– Бывали здесь раньше?

– Нет.

– Не знаете, почему она остановилась здесь?

– Нет, – ответил он, уже не скрывая раздражения. Сперва Нортон не замечал ни внешности Кравица, ни его тона, но тут пригляделся, увидел маленькие, буравящие его синевато-серые глаза, уловил за вопросами враждебность и ощутил неприязнь к этому полному, лысеющему полицейскому, курящему сигарету за сигаретой.

– Что вы делали вчера вечером, мистер Нортон?

– Утром я прилетел из Парижа, весь день проспал, к вечеру поднялся и зашел в бар Натана выпить пива – у меня дом на Двадцать восьмой стрит. Там случайно встретил Фила Росса, журналиста, немного поболтал с ним. Но я был усталым и ушел домой рано, часов в восемь.

– Вы живете один?

– Да.

Кравиц закурил снова и задал давно назревший вопрос, настолько очевидный, что, казалось, Нортон, не дожидаясь его, сам предложит ответ.

– Давайте разберемся, мистер Нортон. Вы не видели мисс Хендрикс целый год, считали, что она живет в Калифорнии, но, прочтя в газете об убитой в Джорджтауне молодой женщине, бросаете все и мчитесь сюда на такси в полной уверенности, что это она. Я вас правильно понял?

Нортон нахмурился и неловко заерзал на стуле.

– Нет, – ответил он. – Я не сказал вам об одном странном событии.

– Каком?

– Сегодня сразу же после ленча мне позвонили. Какой-то человек, удостоверившись, что это я, посоветовал заглянуть в газету, потому что убита одна моя знакомая. Тогда я прочел сообщение в газете, увидел, что описание соответствует внешности Донны, и приехал сюда.

– Тот человек не назвался?

– Нет.

– Не представляете, кто он?

– Нет.

– Заметили какую-нибудь особенность голоса? Негритянский акцент? Иностранный? Южный?

– Звонил, по-моему, белый. Голос неприятный. Без акцента. Нортон задумался. – Единственное, что характерно, этот человек назвал меня «приятель». В этакой развязной манере. Сказал он примерно вот что: «Загляни-ка в газету, приятель, потому что твоя подружка убита».

– Может, ваша секретарша что-нибудь заметила? – настаивал Кравиц.

– Нет, трубку поднял я сам.

Кравиц изучал лицо своего собеседника, словно ученый, глядящий в микроскоп.

– Я сам ломал над этим голову, – продолжал Нортон. – Кто мог звонить и зачем? Кто знал, что она убита? Насколько я понимаю, знали ваши люди, полиция. И те, кто заглядывал в газету. Но мало кто знал, что я вернулся.

Он умолк и в недоумении потряс головой.

– Вы забываете кое-что, мистер Нортон, – спокойно сказал Кравиц. – Мы не знали, кто она. В газетном сообщении фамилии нет. Что убитая – Донна Хендрикс, знал только тот, кто ее убил. И тот, кому убийца мог рассказать о преступлении. Но все равно это не объясняет звонка вам.

– Может, хотели ее опознания? – сказал Нортон.

– Может, – согласился Кравиц. – Но позвонить в управление полиции или в редакции газет и назвать ее фамилию было бы проще, чем втягивать вас.

Втягивать вас. Эти слова продолжали звучать в ушах у Нортона, когда он через несколько минут покинул дом на Вольта-плейс, согласившись в ближайшие дни дать Кравицу официальные показания.

Лишь под конец разговора Нортон стал понимать, что он для Кравица подозреваемый. И подумал, что сержант не поверил в историю с телефонным звонком, счел ее выдумкой, объясняющей непременное, как принято считать, возвращение преступника на место преступления. Это было нелепо, однако Нортон сознавал, что с точки зрения сержанта тут есть смысл: брошенный любовник встречает свою бывшую подружку, ссорится с ней и убивает. До него стало доходить, в каком сложном положении он оказался. Он был непричастен к смерти Донны, но причастен к тому, чего не мог рассказать о ней полицейским, и этого было достаточно, чтобы не на шутку осложнить его жизнь. Он был «втянут» в это дело, хотя не в том смысле, какой имел в виду Кравиц.

Он был «втянут», потому что с каждой секундой все больше и больше преисполнялся решимостью самому отыскать убийцу Донны. Проходя по Вольта-плейс, он не замечал соседей, глядящих на него, не обратил внимания даже на репортера, который спросил у него фамилию и шел за ним до угла. Кравиц мог сомневаться, что ему кто-то звонил. Кравиц мог считать, что Донну убил Нортон или грабитель. Нортон же знал, что не убивал ее и что грабители не звонят юристам, объявляя о своем преступлении. Вокруг этого дела творилось что-то странное. Нортон не мог взять в толк, что именно, но сознание, что Донна убита, жгло его, как огонь, и он дал себе слово раскрыть эту тайну. Он хотел знать правду, но не только; подобно королю Лиру, он еще хотел и мести, столь ужасной, что ей не нашлось бы названия. Пусть полиция ищет грабителей, отпечатки пальцев и волоски. Для Нортона существовали другие направления поиска, например выяснить, что Донна делала в Вашингтоне, почему ехала в лимузине с Эдом Мерфи и кому принадлежит этот дом на Вольта-плейс.

Нортон внезапно обнаружил, что он у себя дома, подошел к телефону и стал звонить. Сперва Гвен Бауэре, потом в Белый дом.

5

Идя к дому Гвен по дорожке, пересекающей широкий газон, Нортон увидел, как в вечернем небе сверкнула падающая звезда; она напомнила ему о Донне.

Гвен ждала его в дверях и плакала. Нортон обнял ее, удивившись, какая она хрупкая, и подумал, что раньше ни разу не видел ее в слезах. Даже в тот вечер, когда был убит Роберт Кеннеди. Тогда они вшестером или восьмером сидели на полу квартиры на Капитолийском холме, где в то время она жила вместе с Донной. Гвен напилась, отпускала мрачные шутки, но не пролила ни слезинки.

– Извини, – сказала она минуту спустя. – Я хотела выплакаться до твоего прихода. Входи. Промочим горло.

– Я хочу поговорить, Гвен. Мне надо кое-что узнать.

– Поговорим, – пообещала она и повела его по длинному коридору. На ней были брюки и свитер, светлые волосы спадали на плечи.

– Потрясающий дом, – сказал Нортон.

– Возмездие за грех, мой друг. Мне предлагали за него четверть миллиона на той неделе.

Не так уж давно Гвен с Донной были начинающими журналистками и лезли из кожи вон, чтобы расплачиваться за квартиру, но Гвен не любила лезть из кожи; ее сжигал азарт, гораздо более свойственный молодым вашингтонцам, чем вашингтонкам, и она быстро добилась успеха примечательным, быть может, единственным в своем роде способом. Сперва она удивила всех, выйдя замуж за очень богатого старика конгрессмена. Ее подруги не воспринимали этот брак всерьез и предсказывали, что он продлится примерно год. Но продлился он всего четыре месяца, по истечении которых конгрессмен очень кстати скончался от сердечного приступа. («Это было умышленное убийство, – сообщила Гвен Нортону сценическим шепотом на вечеринке через три недели после похорон. – Я загоняла его до смерти».)

За смертью конгрессмена последовали юридические осложнения с его взрослыми детьми, но Гвен вышла из них, заполучив особняк в Спринг Вэлли и, что, возможно, еще более важно, впервые вкусила известность. Вкус ее пришелся Гвен по душе, в погоне за дальнейшей известностью она написала для «Космо» несколько злоречивых статеек о сексе в Вашингтоне, и это открыло ей двери в таинственный круг людей, которые выступают по телевидению, потому что они знамениты, а знамениты потому, что выступают по телевидению. При всем при том Гвен находила время для «романтической», как деликатно выражаются светские хроникеры, связи со знаменитым (и женатым) молодым сенатором, с одним из наиболее известных космонавтов и тремя или четырьмя бейсболистами команды «Вашингтонские краснокожие». Гвен была знаменитостью и упивалась этим. Отношение Нортона к ней было двойственным. Он считал ее правдивой, но не доверял ей. Он знал, что они с Донной подруги, и часто думал, что она дурно влияет на Донну. Но главное, по осведомленности в Вашингтоне мало кто мог сравниться с Гвен, падкой на сплетни, как некоторые женщины на драгоценности, и Нортон надеялся, что она расскажет ему о Донне то, что вряд ли мог знать кто-то другой.

Гвен привела его в громадную, с темными стенами библиотеку, там горел камин. Нортон был здесь однажды, тогда над каминной доской висел портрет матери конгрессмена. Теперь его сменила картина Ларри Риверса с изображением мусорной кучи.

– Налей нам выпить, – сказала Гвен, указав на бар в углу. – Хочешь посмотреть новости?

– Нет, – ответил он, налил в два стакана шотландского виски и подсел к ней на длинный зеленый диван. Взяв стакан, Гвек чокнулась с Нортоном.

– Больше плакать не буду, – пообещала она. – Никаких орхидей для мисс Блендиш. Никаких слез по мисс Хендрикс. Она была крепкой, Бен, крепче, чем ты думал. Крепкой и славной. Быть крепкой и стервой легко. Но крепкой и славной – почти невозможно. Ладно, она мертва, но знаешь что? Донна прожила за последние пять лет больше, чем многие женщины за всю жизнь. Большинство женщин рождается мертвыми. Они вырастают куколками снаружи и бездушными внутри. Донна разгадала их мелкую грязную игру и отвергла ее. Встала на свои маленькие ножки и заявила: «Мир, ну тебя к черту. Я это я, и мы будем играть по моим правилам». Так и вышло. Покойся с миром, дорогая, покойся с миром, и пошли все к черту.

Гвен снова заплакала, глядя на Нортона в упор, словно запрещая ему усомниться, в том что она любила Донну не меньше, чем он. Из-за Донны между ними всегда было скрытое соперничество. Такой уж была Донна; люди относились к ней по-собственнически, и конечно же она неизменно восставала против этого.

– Помню вечер, когда мы только прилетели в этот проклятый город, – продолжала Гвен. – Ни я, ни она не бывали здесь раньше. Я, едва став совершеннолетней, выскочила из кливлендского отделения ЮПИ, отправилась завоевывать Вашингтон и сманила ее с собой – она не рассказывала тебе об этом? – так как знала, что иначе она выйдет замуж за какого-нибудь идиота и всю жизнь провозится с пеленками. Едва самолет взлетел, мы немного выпили и тут же уснули, но над Вашингтоном проснулись. Никогда не забуду, как я глянула вниз и увидела ночной город, машины на Мемориальном мосту, эти проклятые прекрасные памятники, купол Капитолия вдали. И заплакала. Мне так хотелось туда, так хотелось, чтобы весь этот проклятый город был у моих ног. Один актер как-то сказал мне, что ощутил то же самое, когда впервые въехал на голливудские холмы и увидел огни Лос-Анджелеса. Наверно, такое испытывают все, когда молоды и уверены, что могут добиться всего. Самолет снижался, я плакала, а Донна не поняла почему. Она решила, что от страха, взяла меня за руку и сказала, чтобы я не пугалась, что как-нибудь не пропадем. Господи, какой доброй она была. Или я уже говорила это?

Нортон понимал, что говорит Гвен от чистого сердца, но все же какое-то время ощущал к ней одну только ненависть за то, что она притащила Донну в этот жестокий город, за то, что она жива, а Донна убита.

– Что ж, ты добилась своего, не так ли? – негромко сказал он. – Весь мир у твоих ног.

– Ерунда, – огрызнулась Гвен. – Я известна, ты это имеешь в виду? Плевать на знаменитостей и болтовню с ними по телевидению. Велика важность. Ты знаешь, я пишу мемуары. Один идиот-издатель выдал мне сто тысяч аванса.

Гвен провела рукой по волосам, засмеялась и допила виски. Нортону показалось, что она слегка опьянела; ему это было на руку, так он мог выведать у нее побольше.

– Ладно, – сказала она. – Хватит о приятных материях. Ты приехал поговорить. Давай поговорим.

– Отлично, – сказал Нортон. – Вот в чем дело, Гвен. Вернулся я вчера утром. Я считал, что Донна в Калифорнии. Но прошлой ночью она была в одном доме на Вольта-плейс, и кто-то ее убил. Это все, что мне известно. Я хочу узнать, чей это дом, что она делала в Вашингтоне и как жила, пока меня не было.

– Насчет дома я могу тебе сказать, – ответила Гвен. – Только помалкивай, что узнал от меня. Это дом Джеффа Филдса. В начале января он арендовал его. Теперь уже, может, и купил.

– Актер? Для чего ему дом в Вашингтоне? И как Донна могла оказаться там?

– Джефф любит покупать дома. Может, он считал, что будет много времени проводить в Вашингтоне. В избирательную кампанию он очень подружился с Уитмором. Или так ему показалось.

– Подружился с Уитмором?

– Джефф добыл им кучу денег; через него Уитмор был связан с типами из зрелищного бизнеса. Но когда Уитмор пробился в Белый дом, ему стали не нужны шикарные голливудские типы. Так что теперь Джеффа не приглашают на официальные обеды, как он ожидал.

– Почему он включился в избирательную кампанию?

– Кое-кому кажется, что он идеалист и хочет помочь в строительстве лучшей Америки. Большинство из нас считает, что ему была нужна реклама.

– Как только выяснится, что тот дом принадлежит ему, рекламы у него будет хоть отбавляй. Но как там оказалась Донна? У них был роман?

Гвен покачала головой.

– Донна была не пара Джеффу. Или наоборот. Джефф увлекается сексом, как твой друг Уитмор политикой. Ушел в него с головой. Изучает это искусство. Донна не стала бы играть в те игры, что он и его друзья. Познакомилась она с ним во время предварительных выборов. Джефф ездил с ней к некоторым основателям избирательного фонда, но просто повеселиться. Однако если он знал, что Донна собирается в Вашингтон, то вполне мог предложить ей остановиться в своем доме.

– Как мне найти Филдса?

– В Палм-Спрингсе у него есть контора – «Филдс продакшнз», там всегда знают, где он. Он даже может оказаться в Палм-Спрингсе – у него там маленький дом развлечений.

– Выпьем еще? – спросил Нортон.

– Конечно. Может, хочешь гашиша?

– Сегодня не хочу. – Он наполнил стаканы и снова подсел к ней. – Слушай, Гвен, давай перейдем к главному. Как тут шли дела у Донны с ее дружком? Для меня это важно, и узнать я могу только у тебя.

– С какой стати? Та история давно уже в прошлом. Нортон заколебался, говорить ли ей. Но она сказала ему о Филдсе, кроме того, он знал, что от Гвен безвозмездно ничего не получишь.

– Во-первых, один человек сказал мне, что недавно Донну видели в Джорджтауне с Эдом Мерфи. Так что насчет «давно в прошлом» я сомневаюсь.

Гвен пристально оглядела Нортона, в глазах у нее мерцали холодные искры, и ему стало интересно, что она в глубине души думает о нем. На одной из вечеринок она обозвала его тупым южанином, недостойным коснуться подола Донны, и, похоже, искренне.

– А как обстояли дела, когда ты уезжал во Францию? – спросила Гвен. – Тут все очень сложно.

Нортон решил, что она хитрит, пытаясь выведать, что известно ему, но не отвечать было нельзя.

– Все дошло до точки накануне предпрошедшего рождества, – сказал он. – Я хотел жениться на ней. Мы жили вместе месяцев пять или шесть, и я считал, что наш брак – просто вопрос времени. Думал, что продержимся при Уитморе до конца избирательной кампании, потом поженимся, я займусь частной практикой, разбогатею, и мы заживем счастливо. Но она все отказывалась, говорила, что никак не может решиться. Потом перебралась на свою квартиру. Я ничего не понимал. Спрашивал: «Почему? Зачем?», – а она не могла объяснить. Потом в начале февраля, когда мы собирались в Нью-Хемпшир на предвыборное собрание, призналась во всем. Расплакалась, сказала, что, может, было бы лучше промолчать, но оставить меня, ничего не объяснив, подло, взяла с меня несколько клятв не разглашать тайну, а потом бросила свою бомбочку.

Я чуть с ума не сошел. Мне хотелось тут же убить этого гада. Но, конечно, она меня утихомирила, сказала, что должна довести эту историю до конца, что я должен ее понять, что, может быть, мы сойдемся снова и так далее. Словом, я никого не убил, но и не остался возле нее. Ушел из Капитолия и, как только представился случай, уехал за границу. Мне было очень тяжело; я не хотел быть в одном городе с ними и даже в одной стране. Потом в июле она мне написала, что у них все кончено и она уезжает в Калифорнию, хочет там поразмыслить над жизнью. Я ответил ей, написал, что пусть она едет ко мне в Париж, или я приеду к ней, но ответа не получил. Тогда я сдался. Вот и все, что я знаю, кроме того, что вчера утром я вернулся, а вечером кто-то убил ее.

Пока Нортон говорил, Гвен неотрывно смотрела на него; он внезапно подумал, что она кажется очень опасной женщиной.

– Я не была уверена, что ты знаешь, – сказала она. – Думала, что из-за этого ты и уехал, но точно не знала. Ну, что ж. Она рассказала мне об этом примерно в то же время, что и тебе. То рождество было у нее не особенно веселым. Она сидела там, где сидишь ты, рассказывала мне о нем, о тебе, обо всей истории, а потом целый час плакала. Говорила, что хотела покончить с собой. Разрываться надвое было ей не по силам. Многие женщины на ее месте легко бы вышли из положения. Жених и любовник, последний загул, пока не сгустилась тьма супружеской жизни, – это случается сплошь и рядом. Но Донна была не такой. Ей был нужен один мужчина, а ее угораздило влюбиться сразу в двоих. После она бывала у меня чуть ли не каждую неделю, просто чтобы поговорить с кем-то, как-то разобраться во всем. Когда ты уехал, я решила, что для нее это к лучшему, но тут начались предвыборные собрания, и все осложнилось еще больше.

– Почему? – злобно спросил Нортон. – Они же уезжали вместе, разве не так? Подальше от пристального взгляда Клэр.

– Клэр не была им помехой. Я думаю, что ей было наплевать. Другие женщины для нее – просто шушера. Многие жены сенаторов стали такими. Держатся за мужей лишь в надежде, что в конце радуги окажется большой белый дом. Конечно, во время предвыборных собраний они могли больше бывать вместе, но вокруг было много новых людей. Сенаторы легко находят выход в подобном положении – просто задерживаются в кабинетах или снимают квартиру на Капитолийском холме. Но когда сенатор становится. кандидатом в президенты, то, хочет он того или нет, его охраняет секретная служба и вокруг постоянно вертятся репортеры. Секретная служба, в сущности, не проблема, эти ребята быстро приучаются держать язык за зубами. Но ты знаешь, что репортеры готовы предположить самое худшее, если в штате у сенатора есть красивая незамужняя женщина. Донна как-то сказала, что хотела завести интрижку с кем-нибудь из репортеров и тем сбить их со следа.

– Может, эту функцию выполнял Джефф Филдс?

– Может быть. Во всяком случае, когда предвыборные собрания окончились, они оба сходили с ума. Ему, на мой взгляд, было хуже, чем ей. Чем ближе он был к своей должности, тем больше боялся рисковать. Донна приехала ко мне в июле, перед тем как он уезжал на партийный съезд, сказала, что они решили расстаться, что она бросает службу и едет в Калифорнию.

– Расстаться навсегда или только на время избирательной кампании?

– Донна сказала, что навсегда. Окончательно. После этого она звонила мне несколько раз, и голос у нее был довольный. О нем не упоминала ни разу.

– Как она жила в Калифорнии?

– Сняла домик возле Кармела. Говорила, что понемногу пишет. У нее был щенок. По кличке Динамит. Однажды Донна позвонила, я спросила, чем она занимается, она ответила, что полдня наблюдала, как Динамит гоняется за бабочками.

– Чем зарабатывала на жизнь?

– У нее было кое-что отложено. И ждала гонорар за разработку фильма.

– Что это такое?

– Набросок сценария. Она говорила, что какой-то продюсер заинтересовался ее идеей. Или, может, это было нужно Джеффу. В общем, она писала сценарий.

Нортон встал и помешал кочергой дрова в камине: полетели искры, приятно пахнуло теплом.

– Я не мог представить себе их вместе, – сказал он. – Пытался быть объективным, рассуждать как взрослый человек. Я знаю, что он привлекателен, знаю все о синдроме власти, но не мог представить, чтобы она прельстилась им.

– Ты ребенок, Бен. Ты ничего не понимаешь.

– Тебя я мог бы представить с Уитмором.

– Ха! Мы ненавидим друг друга с первой же встречи. У нас слишком много общего.

– Гвен, многие знали о них?

– Нет. Они сами. Ты, я. Может, еще и Эд Мерфи.

– Мерфи наверняка, – сказал Нортон. – Эд знает все. Вопрос в том, знал ли еще кто из штата. Например, Ник Гальяно.

– Этот болван?

– Он такой болван, что пьет да играет в гольф со своим лучшим дружком и получает за это тридцать пять тысяч в год. Ник знает многое. Нельзя сказать, что известно ему, а что нет.

– Не думаю, чтобы знали многие. Если бы возникла сплетня, я бы ее услышала. Так что, возможно, знаем только мы четверо – ты, я, Уитмор, Мерфи. И, может быть, Ник Гальяно.

– События будут развиваться быстро. Завтра газетчики узнают ее имя и то, что она работала в штате Уитмора. Вскоре они узнают, что тот дом принадлежит Филдсу. Репортеры начнут копаться.

– Конечно, но что они обнаружат? Джефф скажет, что позволил ей пожить в этом доме. А что еще? Не думаю, чтобы кто-то раскрыл историю, которая окончилась несколько месяцев назад и о которой помалкивали.

– Разговоры еще пойдут, – упрямо сказал Нортон.

– Ну и что? Кто станет публиковать слухи о мертвой женщине, которую все любили, и президенте, известном своим почитанием семьи, дома и материнства? Господи, да Кеннеди водил женщин в Белый дом, все об этом знали, но никто не печатал в газетах. Президенту можно иметь любовниц, если он не развлекается с ними в Розовом саду на глазах у туристов. Или не бросает жену ради них.

– Гвен, я разговаривал с сержантом, ведущим дело, это крутой, подозрительный сукин сын. Он задаст нам обоим множество вопросов, отвечая на них, ты будешь под присягой.

– Наплевать! Какой-то наркоман вломился туда, хотел взять стерео, чтобы обменять на дозу наркотика, там оказалась Донна, и он убил ее. Такое случается каждый день. Если бы я могла помочь найти его, то помогла бы. Но рассказывать в полиции старую историю я не стану, это не даст ничего, только имя Донны замарают. И тебе тоже лучше помалкивать.

Нортон понимал, что она права, понимал, что и сам поступит точно так же, как бы ни был велик риск. Не ради Уитмора – черт с ним, – но ради Донны. Осознав это, он уже хотел уходить. Но необходимо было задать еще один вопрос.

– Почему она так поступила, Гвен? Она пыталась объяснить мне, но я так ничего и не понял.

– Почему? Зачем она связалась с Большим Чаком, когда могла выйти за Надежного Бена? За славного голубоглазого юриста, от которого имела бы детей, оплаченные счета и выходные в Акапулько? Да потому, что ей была назначена эта участь. Почему ты не остался в Рингворме, штат Южная Каролина, или откуда там ты приехал, и не завел адвокатскую практику? Потому что хотел опробовать крылья, узнать, как высоко ты мелеешь подняться, верно? Так же поступила и она. Почему Уитмор? А почему бы не Уитмор? Донна была красивой, милой, избалованной, ей все давалось легко. Но кое-что легко не могло даться. Ей нужно было принимать твердые решения, пострадать, повзрослеть. Я хотела помочь ей, но не могла, и никто не мог. Она была независимой, и я гордилась ею. Но тебе это все непонятно, так ведь?

– Да, – ответил он. – Непонятно. И непонятно, почему, приехав в Вашингтон, она не поставила тебя в известность. Или ты знала?

– Нет, – ответила Гвен. – Не знала.

Нортон встал и слегка пошатнулся.

– Мне надо идти.

Гвен поглядела на него.

– Остаться не хочешь?

Нортон засмеялся, но она его оборвала:

– Не ради этого, самодовольный болван. Спать с тобой – все равно что с моим идиотом братом. Я просто не хочу, чтобы ты обнимал телефонный столб.

– Я не пьян, – ответил он.

– Что же ты намерен делать? Я имею в виду эту историю?

– Задавать вопросы, пока не получу ответов.

– Зачем тебе вмешиваться, Бен? Пусть этим занимается полиция.

– Полицию интересует одно, меня – другое. – Он направился к двери, потом кое-что вспомнил. – Ты не знаешь, пила Донна сливовицу? Такой бесцветный напиток, как водка, бутылка стоит двенадцать долларов.

– А в чем дело?

– В доме была такая бутылка. Донна выходила из дома вечером и купила ее.

– Тебе сказал об этом тот сержант?

– Нет, я видел бутылку в баре. Сегодня я обошел несколько винных лавок и нашел парня, который продал Донне эту бутылку. Он запомнил Донну. Может, сержант тоже заглянет к нему.

Гвен встала, подошла к нему и взглянула в упор.

– Послушай, вот что я тебе скажу. Не болтай об этой бутылке по всему городу. Не знаю, многим ли это известно, но Донна говорила мне, и, кажется, я где-то встречала в печати. Сливовица наряду с рубашками Ганта, фильмами Богарта и книгами Марка Твена – истинное пристрастие твоего друга Чака Уитмора. Подумай об этом по пути домой.

Нортон думал об этом до самого дома и почти всю ночь.

Нортон не бывал в Белом доме несколько лет и вновь был поражен его простой величавостью. Не как средоточием власти – власть ощущаешь, идя по длинным, голым коридорам Пентагона, – а красотой здания, его историей. Здесь могли обитать последние сукины дети, как и случалось не раз, но старый особняк становился лишь все безмятежнее, зная, что они уйдут, а он останется.

Такие сентиментальные мысли роились в голове Нортона, когда он вошел в Западное крыло, но, подойдя к кабинету Мерфи, он отогнал их, зная, что входить к Мерфи в сентиментальном настроении нельзя. Мерфи тоже был сукин сын (но наш сукин сын, говорили его защитники), единственной его страстью в жизни было содействие интересам Чарлза Уитмора. Даже попасть к нему в кабинет считалось знаком особого расположения. Нортон позвонил миссис Холл, седовласой, похожей на бабушку секретарше Мерфи, она справилась у Нортона, здоров ли он, не женился ли и тут же назначила время встречи, даже не спросив о сути дела. Все оказалось так легко, что, несмотря на подозрительность, Нортон был польщен.

Миссис Холл приветствовала Нортона, словно сына, которого давно не видала, сказала, что босс немедленно его примет, однако проводила в маленькую приемную. Нортон сел и, взяв свежий номер «Тайм», приготовился ждать первый час без жалоб. Спокойствие – это половина победы. Не прошло и десяти минут, как ворвался Ник Гальяно.

– Бен, черт тебя побери, как жизнь, старина? – зарычал он и так стиснул Нортона в объятиях, что у него перехватило дыхание.

Нортон высвободился и попытался изобразить, что рад встрече. Он всегда ладил с Ником – а находясь в мире Уитмора, ладить с ним следовало, – хотя недолюбливал его и не доверял ему. Трудно сказать отчего, но Ник был там самым приветливым. В политику он не лез и был доволен своим положением придворного шута, партнера в гольфе, собутыльника, а может быть, и тем, что являлся постоянным напоминанием о бурном прошлом Уитмора.

– Как жизнь? – повторил Нортон. – Все в порядке, Ник. Вернее, было в порядке, пока история с Донной не пришибла меня. Простоватое лицо Ника помрачнело.

– Она пришибла нас всех, Бен, – сказал он. – Придавила, будто тонна кирпичей. Я ни разу не видел босса таким потрясенным. Говорит, что если бы он мог добраться до убийцы… – Ник умолк и, казалось, овладел собой. – Ты к Эду?

– К нему.

– Что, собираешься опять работать у босса?

– Нет, нет, Ник, хочу поговорить с Эдом о Донне. Я думал, что, если мы сравним наблюдения, может кое-что проясниться.

Ник подошел вплотную к Нортону и негромко сказал доверительным тоном:

– Знаешь, кто это, а?

Нортон был поражен.

– Нет, не знаю.

– Какой-нибудь черномазый, – злобно сказал Ник. – Ходят по улицам, будто хозяева, высматривают, какой бы дом ограбить. И если ты окажешься дома, тем хуже для тебя. Знаешь, что я хочу сделать?

– Что?

– Буду наблюдать за тем домом. Просто крутиться поблизости. Я уверен, что этот гад должен вернуться. Они всегда возвращаются. А когда явится, я выколочу из него правду.

Такая горячность насторожила Нортона. Он не думал, что решением проблемы окажется Ник Гальяно, избивающий негров на Вольта-плейс. Но слова Ника не всегда следовало принимать всерьез.

– Бен, мистер Мерфи ждет, – объявила с порога миссис Холл. Ник Гальяно внезапно стиснул руку Нортона.

– Давай держаться вместе, дружище, – сказал он. – Идет?

– Конечно, Ник, – ответил Нортон; он не знал, на что соглашается, но знал, что с Ником лучше соглашаться. Потом пошел за миссис Холл к кабинету Мерфи. «Приближаюсь на один шаг к трону», – подумал он.

Мерфи не улыбнулся навстречу, правда, Нортон за все годы знакомства видел его улыбку лишь раз, когда сенатор – соперник Уитмора сломал на лыжне обе ноги.

– Садись, Бен, – сказал Мерфи, в его устах это было сердечным приветствием. – Все еще работаешь в фирме Стоуна?

– Да, – сказал Нортон.

– Хитрющий он тип.

– Фирма у него хорошая, – неуверенно запротестовал Нортон. – Если все пойдет гладко…

– Переходи к нам, – перебил его Мерфи. – Могу подыскать место.

Предложение застигло Нортона врасплох; сразу же вернулись прежние искушения, соблазн власти, почти неодолимое желание подняться на вершину. Что мог предложить ему Мерфи? Должность помощника министра юстиции? Особого советника президента? Мысли его заметались: потрудись хорошенько при первой администрации, и кто знает, какая награда ждет тебя при второй? Может, даже удастся стать членом кабинета?

Нортон спохватился, вспомнил, зачем он здесь, и отбросил фантазии.

– Мне не нужна работа, Эд. Я хотел поговорить с тобой о Донне. Случай совсем непонятный. Я думал, ты сможешь ответить на несколько вопросов.

Мерфи отхлебнул кофе, не сводя с Нортона глаз.

– Случай ужасный, – сказал он. – Босс рвет и мечет. Да и все мы. Я поручил одному парню следить за ходом расследования. Может, тебе поговорить с ним?

Нортон понял, что близится конец разговора. Если не взяться за дело всерьез, Мерфи выставит его через полминуты.

– Минутку, Эд. Кое-что я хочу спросить у тебя.

– Спрашивай.

– Что делала Донна в Вашингтоне? И почему остановилась в доме Филдса?

– Что делала в Вашингтоне, не знаю. А кто говорит, что этот дом принадлежит Филдсу?

– Я узнал из надежного источника, что Филдс либо купил этот дом, либо снимает.

Мерфи нахмурился в подтверждение.

– Мы тоже слышали это. Но зачем она приезжала, я не знаю. Спроси у Филдса.

– Ты не говорил с ним?

– С какой стати? Смазливый актеришка, крутился здесь во время избирательной кампании. Меня не интересует, кому он сдает свои дома.

– Эд, обращалась к тебе Донна насчет работы? Не ради этого она приехала?

– Нет.

– Давно ты видел ее в последний раз?

Мерфи сделал вид, что задумался.

– Она оставила нас перед самым съездом, так? В начале июля? Мы устроили ей прощальную вечеринку. С тех пор я ее не видел. Нортон был ошеломлен не столько ложью, сколько ее легкостью.

– Эд, один человек сказал мне, что на прошлой неделе видел тебя с Донной в Джорджтауне.

– Кто он?

– Неважно.

– Кто бы он ни был, это ложь.

– Это Фил Росс. Зачем ему лгать?

– Он ошибся. Обознался.

Нортон сомневался в этом. Но ему хотелось задать еще один вопрос, пока была такая возможность.

– Эд, а давно он виделся с ней? – Машинально Нортон указал большим пальцем на соседний кабинет.

– Босс? Как и я, на прощальной вечеринке.

– То есть он порвал с ней отношения, и они больше не виделись, так?

– Какие отношения? О чем ты говоришь?

– Эд, у них была связь примерно с рождества и до конца весны. Я знаю. Не нужно водить меня за нос.

– Ничего ты не знаешь, приятель. У тебя слишком живое воображение.

– Эд, я жил с ней. Она сказала мне.

– Значит, у нее было слишком живое воображение.

Нортон вскочил.

– Слушай, ты, гад…

Мерфи тоже вскочил, они сверкали друг на друга глазами через стол.

– Слушай, ты, приятель. Она дала тебе отставку, так? И, может, ей был нужен предлог, чтобы полегче отделаться от тебя. Может, она влюбилась в него и нафантазировала. Но никакой связи у них не было. Господи, человек пробивается в президенты. Думаешь, тут до любовных интрижек?

– Эд, кое-кому Донна говорила то же, что и мне.

– Кому?

– Неважно.

– Ну что ж, Донна дважды рассказала свою выдумку. От этого она не стала правдивей.

– Не верю, Эд. Фил Росс обознался. Донна все выдумала. Один ты говоришь правду.

Эд Мерфи снова сел в кресло и закурил дешевую сигару.

– Садись, Бен. Успокойся. Никаких проблем у нас нет. Ну ладно, предположим, что Донна одно время путалась с боссом, предположим, на прошлой неделе мы говорили с ней о работе или о чем-то еще. Ну и что из того? Она приезжает сюда, живет в доме Филдса, какой-то гад вламывается и убивает ее. Да, это ужасно, но в Вашингтоне такое случается ежедневно. Полиция занимается этим делом вплотную. Убийцу найдут, и он получит свое. Это я тебе обещаю. Так зачем собирать слухи о том, что было или не было давным-давно? Ты лишь создаешь проблемы, которые никому не нужны.

Нортон вспомнил о сливовице. Донна выходила из дома специально за ней. Гвен сказала, что это любимый напиток Уитмора. Разве нельзя предположить, что Донна ждала его в тот вечер, когда была убита? Или хотя бы надеялась, что он приедет? Нортону захотелось спросить, где был в тот вечер Уитмор, но язык не повиновался ему. Он знал, что Мерфи легко опровергнет его догадку. Мало ли людей пьют сливовицу? Может, Донна собиралась послать бутылку в подарок Уитмору? Или, может, он сам морочит себе голову, выдумывает невесть что? Нортон не знал. Он знал только, что блефовать с Эдом Мерфи нельзя, нужно сперва собрать факты, а потом вести игру на равных.

– В этой истории у нас общие интересы, Бен, – сказал Мерфи. – Мы оба хотим, чтобы убийцу нашли. Я знаю, ты был потрясен. Только не надо метаться сразу во все стороны. Я прав?

– Видимо, да, Эд.

– Молодчина, – сказал Мерфи. – Посиди, я познакомлю тебя с одним человеком.

Он нажал кнопку на столе, дверь почти тут же отворилась, и вошел человек примерно одних лет с Нортоном.

– Клэй Макнейр, Бен Нортон, – представил их Мерфи. – Бен работал у нас. Он был другом Донны Хендрикс. Введи его в курс дела.

– Непременно, Эд, – сказал Макнейр, подошел к Нортону, крепко пожал ему руку и по-мальчишески улыбнулся.

Клэй Макнейр был ростом с Нортона, но более подтянутым, спортивным. На нем были костюм в тонкую полоску, голубая рубашка, яркий галстук, черные, блестящие, как зеркало, туфли и перстень студенческого братства с выгравированной золотом на камне эмблемой. Нортону показалось, что он уже где-то встречался с ним, но не мог припомнить где.

– Эд, нам спуститься ко мне? – спросил Макнейр.

– Нет, оставайтесь тут, – сказал Мерфи. – Я ненадолго выйду. Если хотите, идите на воздух.

Мерфи вышел, и Макнейр открыл дверь на веранду, выходящую на южный газон.

– Играл когда-нибудь на кортах Белого дома? – спросил Макнейр.

– Нет еще.

– Позвони как-нибудь мне. Обычно они свободны. Наверное, после игры можно будет приятно отдохнуть. Садись, Бен. Слушай, у меня такое чувство, будто мы давно знакомы, о тебе очень многие говорят и жалеют, что ты не с нами.

Нортон решил, что Макнейр хитрюга, мошенник.

– А ты сам давно здесь?

– Эд взял меня сразу же после вступления президента в должность. Поручил мне предварительное планирование для средств информации. И наваливает кучу особых поручений. – Молодой человек открыто улыбнулся. – Сам знаешь эти дела.

– А чем ты занимался до этого?

– Корпоративное управление, главным образом в торговле. Наша фирма работала на избирательную кампанию, там я и познакомился с Эдом.

– Нравится тебе работать под его началом? Макнейр снова усмехнулся.

– Иногда он бывает крут. Но как я мог отказаться? Я хочу сказать, что работа в Белом доме может оказаться полезной для моего будущего, так ведь?

– Да, конечно, – ответил Нортон. Ему хотелось презирать этого дружелюбного болвана за то, что он использует Белый дом как ступеньку карьеры, но таковы были правила этой игры. Он сам играл в нее.

– Так вот, Эд поручил мне ввести тебя в курс дела, – оживленно сказал Макнейр. – Начну с того, что я почти ежечасно созваниваюсь с полицией округа Колумбия. Им поручено немедленно сообщить мне все, что удалось выяснить.

– Что же они выяснили?

– Пока что очень мало. Нашли лавку, где Донна что-то покупала в тот вечер. Разыскали уборщицу и дворника, сейчас их допрашивают.

– Узнали, кому принадлежит тот дом?

– Тут у них загвоздка, – сказал, нахмурясь, Макнейр. Нортон в изумлении взглянул на него. Эд Мерфи знал, кто владелец дома – он сам только что сказал об этом, – так почему же у полиции «загвоздка»? И решил, что этот энергичный молодой человек знает гораздо меньше Эда. Стало быть, игра ведется на нескольких уровнях.

– Как отпечатки пальцев?

– При первом осмотре ничего не нашли. Сегодня проведут еще один.

– Навели справки в аэропортах, когда она прилетела и откуда?

Макнейр наморщил лоб.

– Об этом не упоминали.

– Может, есть смысл намекнуть им?

– Отличная мысль, – сказал Макнейр и что-то записал в маленький блокнот. – Это все, что можно сказать о расследовании, можно еще добавить, что они бросят на него все силы. Рассказать о погребальных приготовлениях?

– О них я могу узнать сам, – сказал Нортон. Макнейр, казалось, обиделся.

– Послушай, Бен, – сказал он, подавшись вперед, выражение его лица было серьезным. – Я не был знаком с Донной, но, судя по тому, что о ней говорят, она была прекрасной девочкой.

– Приятель, если бы ты назвал ее так, она бы плюнула тебе в глаза.

– Не обижайся. Я имел в виду – прекрасным человеком. Вот почему я так доволен этим поручением. Эд попросил организовать что-нибудь в память о Донне. И, между нами, кажется, это исходит непосредственно от босса. Я собираюсь учредить в ее честь какую-нибудь внутреннюю программу. Например, ежегодно брать из Капитолия пятерых девочек… молодых женщин для работы здесь.

– Для какой работы?

– Ну, это, так сказать, в воздухе.

– Раз это в память о Донне, то работа должна быть хорошей. Не в обслуге.

– Отличная мысль, – сказал Макнейр. – Прямо в точку. Нортону претила эта бессмыслица. Донна погибла, и какой-то приспособленец по указке Эда Мерфи придумывает, как почтить ее память. Этому болвану наплевать на Донну; если бы Эд Мерфи велел ему, он бы устроил артиллерийский залп по любимой канарейке Уитмора.

Мерфи вышел на веранду.

– Вы уже закончили?

– Да, Эд. Бен подал мне прекрасную мысль.

– Держите друг с другом связь, – сказал Мерфи. – Сообщай Бену все, что ему потребуется.

– Ясно, – четким голосом ответил Макнейр. – Еще поговорим, Бен. Не забывай о партии в теннис.

Он торопливо пожал Нортону руку, дружелюбно помахал и ушел.

– Это твой новый подручный? – спросил Нортон.

– Он не так глуп, как кажется, – ответил Мерфи. – Что ты о нем скажешь?

– Напоминает ребят, с которыми я учился в колледже, – сказал Нортон.

– У него много толковых мыслей, – заметил Мерфи. Зазвонил телефон, и они оба вернулись в кабинет.

– Эд, я пойду.

– Подожди. Может, это тебя. – Он взял трубку, немного послушал, потом передал Нортону. Нортон покорно взял ее, внезапно испугавшись, что это президент собирается его утешать. Погладить, как изысканно выражались при одном из президентов.

– Алло?

– Бен, это Фил Росс.

– Да?

– Бен, слушай, я, кажется, ошибся насчет того лимузина. Было похоже, что там Мерфи и Хендрикс, но я видел их лишь мельком.

– Вчера ты был совершенно уверен.

– Сам знаешь, стоит чуть подпить, и становишься уверен во всем. Но теперь я не уверен, что это были они. Ты меня понял?

– Да, конечно, – сказал Нортон и передал трубку Мерфи. – Ты не теряешь времени, Эд.

– Люди могут ошибаться, – сказал Мерфи, пожав плечами. – Бен, мы с тобой союзники, имей это в виду.

– Ладно, Эд. Я пошел. Спасибо, что принял.

– Никаких проблем, Бен. Приму в любое время. И помни, что я сказал о работе.

– Да, конечно, Эд, – ответил Нортон и, ошеломленный, неуверенно вышел из кабинета. Лишь оказавшись снова на Пенсильвания-авеню, снова в реальном мире, он подумал, что Мерфи хитрил с ним.

7

У себя в кабинете Нортон обнаружил записку с просьбой позвонить сержанту Кравицу. Но вместо этого он позвонил на другой конец континента, и женщина с сильным английским выговором ответила:

– «Филдс продакшнз». Доброе утро.

– Это Бен Нортон из Вашингтона, мне нужен мистер Филдс. Мы познакомились в предвыборую кампанию Уитмора.

– Да, конечно, мистер Нортон, – ответила женщина уже не столь бодро. – Нам только что позвонили из… – Она умолкла, и потом в ее голосе опять появился сильный английский выговор. – Вы сказали, что работаете в Белом доме, мистер Нортон?

– Нет, я юрист, занимаюсь частной практикой, – признался он, браня себя за то, что не умеет лгать.

– Можно узнать, в чем суть вашего дела?

– Скажите мистеру Филдсу, что я друг Донны Хендрикс.

– Пожалуйста, не кладите трубку.

Дожидаясь ответа, Нортон просмотрел первую полосу «Тайме»; когда женщина наконец заговорила, голос ее был ледяным.

– Мистер Филдс в отъезде, и в ближайшее время связаться с ним будет невозможно.

– Когда он должен вернуться?

– Понятия не имею, – ответила дама из Палм-Спрингса, и в трубке послышался щелчок. Нортон вздохнул и позвонил Кравицу, тот попросил его приехать в управление полиции для дачи показаний. Нортон ответил, что немедленно едет.

В крохотной передней перед дверью отдела расследования убийств грустно сидели на обшарпанных складных стульях около дюжины унылого вида негров. За дверью в длинной тесной комнате около дюжины унылого вида белых горбились за обшарпанными старыми столами; кто пил кофе, кто курил сигару, кто заполнял бланки или говорил по телефону. Кравиц встретил Нортона у входа, предложил кофе, потом повел в противоположный конец комнаты, где были три одинаковые двери.

– Это камеры для допросов, – сказал Кравиц и ввел Нортона в первую комнатушку площадью десять квадратных футов. Там были старый металлический стол, два стула, зарешеченное окно, пишущая машинка, магнитофон, на стене висели наручники.

– Вы их приготовили не для меня, сержант?

Кравиц не улыбнулся.

– Садитесь, мистер Нортон. Попрошу вас ознакомиться с этим. Он подал Нортону небольшую белую карточку, там излагалось то, что ему было и без того известно о правах свидетеля в уголовном следствии. Перевернув ее, Нортон расписался на обороте. Затем начался допрос.

Час спустя, покидая отдел, Нортон находился под большим впечатлением от сержанта, чем прежде. Кравиц вел допрос спокойно и дружелюбно, но затронул все стороны дела. Нортон не говорил прямой лжи, но сообщил не всю правду, что тоже было наказуемо, хотя трудней поддавалось доказательству. О романе Уитмора с Донной и о рассказе Фила Росса он умолчал не потому, что эти подробности были несущественны – в любом обычном расследовании они оказались бы к месту, он решил, что лучше их пока не касаться, чем выложить слишком поспешно и тем самым навредить президенту, может быть, даже погубить его. Политика, как знал Нортон по опыту, сводилась к выбору между большим и меньшим злом; самым трудным было решить, какое из них меньшее. Он не знал, кому можно доверять в этом ошеломляющем деле, поэтому принял решение доверять только самому себе и задавать вопросы, пока не доищется правды. А выйдя из управления полиции на Пенсильвания-авеню, с рычащими машинами и торчащим слева куполом Капитолия, решил и то, куда прежде всего отправиться на поиски.

Нортон вышел в Палм-Спрингсе из аэропорта в прохладу раннего вечера, когда оранжевое солнце скрывалось за горами. В город он поехал на такси и едва зарегистрировался в отеле «Каньон», как заметил в похожем на каньон вестибюле невысокую девушку с сильным загаром, ярко накрашенными губами, растрепанной прической и почти сразу же вспомнил ее имя.

– Пенни! Помнишь меня?

Девушка взглянула на него, замедлила шаг, остановилась. Глаза ее были широко раскрыты, но ничего не выражали. Она хотела было состроить профессиональную улыбку стюардессы, но узнала его, и на ее лукавом личике появилась настоящая улыбка.

– Тебя зовут… Бен! Славный юрист. Мы вместе ходили на матч «Краснокожих».

Она восторженно засмеялась и, привстав на цыпочки, чмокнула его в щеку. Пенни встречалась с другом Нортона, внештатным фотографом, и они несколько раз бывали вместе. Друг утверждал, что встречаться стоит только со стюардессами, потому что их неограниченные летные привилегии давали им возможность видеться в Париже, Буэнос-Айресе или Стамбуле, куда бы его ни забросили дела.

– Как там в дружелюбных небесах? – спросил Нортон.

– Враждебных, – ответила Пенни и хихикнула. – У моей подруги шляпная булавка почти в два фута длиной, и она клянется, что всадит ее в глаз первому же, кто погладит ее по заду.

Нортон содрогнулся.

– Может, выпьем? – предложил он.

Пенни оттопырила губы и взглянула на часики.

– Время у меня, похоже, есть. Я еду на вечеринку, но до полуночи там ничего особенного не будет. Так что пошли.

Усмехнувшись, она взяла Нортона под руку, он повел ее по длинному вестибюлю, следуя указателям, обещавшим где-то вдалеке бар. Наконец они добрались до него. Бар оказался большим, темным и элегантным, с одной стороны была оркестровая площадка, с другой – окна, выходящие на плавательный бассейн. Ярко накрашенная официантка принесла джин с тоником, и Пенни подалась к Нортону, ее лукавое лицо горело любопытством.

– Я прилетела на вечеринку, – сказала она. – А ты?

– Так, по одному делу, – ответил он в максимально скрытной манере вашингтонских юристов. Возможность ссылаться на секреты была одним из достоинств этой профессии.

– Бывал раньше в Палм-Спрингсе?

– Нет, никогда.

– Нравится он тебе?

– Не знаю, – признался Нортон. – Какой-то невероятный. Небо слишком уж голубое. Горы кажутся ненастоящими. Словно бы попал на самую большую в мире съемочную площадку.

– Он ненастоящий, – сказала Пенни. – Поэтому такой чистый. Люди здесь настолько богаты, что не хотят ничего настоящего.

– Расскажи мне, что у вас будет за вечеринка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Карточная игра.

Вернуться

2

Бог из машины (лат.)

Вернуться